Руководство для сельских пастырей
1903. Т. 3. № 36–52

В свое время мы высказали мысль, что законными и желательными председателями церковно-приходских попечительств могут быть только приходские священники («Церковный Вестник» 1898 г., № 35). Эта мысль встретила сочувственный отзыв. «Один из многих жаждущих правды» высказал, что эта «мысль глубоко верная и симпатичная» («Церк. Вестн.», 1899 г., № 35); но некоторые держатся противоположного взгляда. Так, в «Церковном Вестнике» за 1900 г. (№ 10) говорилось, что было бы преждевременно председательство в церковно-приходских попечительствах предоставить исключительно приходским священникам, при чем кандидатами в председатели попечительств указаны землевладельцы-помещики и вообще наиболее влиятельные и достаточные люди в приходе. В настоящей заметке мы постараемся решить затронутый вопрос на основании жизненных указаний, имея в виду возражения против председателей-священников и мотивы в пользу светских председателей попечительств.

Говорят, что где председатели попечительств священники, там пожертвований в пользу попечительств меньше, а где светские председатели, там пожертвований больше. Отсюда, естественно, выводят, что председатели должны быть не духовные, а светские. – Но большее или меньшее количество пожертвований в пользу попечительств зависит не от звания председателя, из духовных он или из светских, а от взгляда его на свои обязанности и от усердия. Светские лица главною обязанностью считают свою специальность: чиновники – исполнение чиновничьих обязанностей, помещики – заботу о земле, купцы – торговлю, цеховые – заработок; всё, не относящееся к их специальности, считается делом второстепенным. Естественно, что к своим специальным занятиям они относятся усердно, а к второстепенным – так себе, а иногда даже нерадиво. Председательство в приходских попечительствах светскими лицами считается именно делом второстепенным; об усердии их в этом деле говорить не приходится, так как оно весьма редко или же бывает только в первое время. Совершенно иначе относятся к председательству в попечительствах священники. Это объясняется тем, что специальность, так сказать, священника и задачи попечительств имеют между собою тесную связь. По Положению, попечительства обязаны заботиться о построении, ремонте и содержании церквей, церковных строений, о материальном положении причта, о средствах на открытие школ, богаделен и других благотворительных заведений, о помощи бедным и содержании в порядке кладбищ. Заботы обо всём этом, разве кроме аптеки, ставятся и священнику. Потому-то священник смотрит на деятельность в попечительстве, как на прямую свою обязанность; забота его о делах попечительства есть вместе забота об овцах своей паствы. Отсюда понятно и усердие священника в качестве деятеля в приходском попечительстве. Таким образом, мысль, что при светских председателях будет больше пожертвований в пользу попечительств, оказывается каким-то недоразумением, «сладкой мечтой».

Говорят далее, что если священники будут сделаны председателями приходских попечительств, то помещики не пожелают участвовать в попечительствах в качестве второстепенных членов. – На это следует сказать, что времена крепостного права, когда над всем и во всём властвовали помещики, миновали. Ныне мы видим, что помещик и простолюдин сидят рядом при решении земских дел (гласные); видим, что они же сидят рядом и в суде (присяжные). Если закон сравнял бывших господ и крепостных, то что низкого будет в том, когда помещик и в собрании попечительства сядет рядом с простолюдином, как простой член попечительства? Если у помещика есть усердие, то что мешает ему выдвинуться из ряда других членов попечительства материальными пожертвованиями или личными трудами на пользу попечительства? Здесь уместно привести русскую поговорку: «не место красит человека, а человек место». При усердии к службе и на самом последнем месте можно принести очень большую пользу. Укажем для примера на попечителей школ, занимающих совсем не первое место: известно, в какие тесные рамки заключены их права, а ведь они приносят много пользы. Также блюстители по хозяйственной части в духовно-учебных и других заведениях не первое место занимают, а весьма полезны, и начальство не оставляет их усердия без внимания. Почему этого не иметь в виду тем светским деятелям, которые в делах приходских попечительств стремятся быть на первом месте?..

Говорят еще, что священники не приобрели должного авторитета, чтобы быть председателями приходских попечительств. – По нашему мнению, это возражение не имеет под собою решительно никакой почвы. Каждый священник обязан учить своих пасомых словом и делом, совершать для них таинства и руководить ими по пути совершенства. В неуклонном и усердном исполнении этих обязанностей и состоит авторитет священника.

Указывают на молодость, неопытность некоторых священников. Но этим авторитет не роняется: у него имеются советники в лице епархиального архиерея, местного благочинного, а также собратьев-священников.

Указывают на зазорную иногда жизнь духовенства. Не отрицая этого печального явления, скажем, что примеры зазорной жизни духовенства весьма редки, и авторитет пастырства через это не унижается. Если священник ведет себя зазорно, то народ не теряет убеждения, что он всё-таки «приставлен к делу», что его нужно слушаться, пока начальство «не отменит».

Спрашивается: помимо священника обладает ли кто из прихожан таким авторитетом? – Решительно никто. Правда, пользуются авторитетом и помещики. Но авторитет священника и помещика совершенно различны: первый исходит свыше (хиротония) и основывается на «божественном»; второй приобретается через наследство или покупку и основывается всецело на имущественном цензе (земле). Почему прихожане по слову священника несут часто последний грош на храм, богадельню и др. богоугодные заведения? – Потому, единственно, что этим дают взаймы Богу, стараются «для Бога, для своей души». А почему прихожане помещику даром землю пашут, на его поле из своих дворов навоз возят, косят, жнут, правят за него дорожную и мостовую повинности и т. д.? – Делают они это единственно из боязни, что помещик будущим летом не даст им пастбища для скота, и они, за неимением собственного пастбища, должны будут продать и лошадей, и коров, и овец, словом – всю «животину». Крестьянин рассуждает, что хотя и дорого приходится ему господское пастбище, но за то у него будет свое и молоко, и масло, и мясо к празднику, и шерсть, и овчина, и лошадь для работы, и подростки из скотины; очевидно, выбирается меньшее зло.

Таков-то помещичий авторитет. Допустим, что этот авторитет будет действовать в делах приходских попечительств. Что будет зло от этого, сомнения нет, а будет ли добро – сомнительно. Впрочем, примеры говорят яснее слов. Один помещик возымел доброе намерение купить дом для жительства священника, так как в селе через это и священника не было. Дом куплен не особенно далеко, требуется перевезти на место. Помещик предлагает сделать это крестьянам. Последним, конечно, ничего не стоило бы перевезти, но кто-то подал мысль, что перевозка дома – дело небольшое, и если барин не пожалеет денег на покупку дома, то на перевозку и подавно не пожалеет. Помещику в просьбе отказано. Тогда помещик сказал, что если крестьяне не перевезут дома, он не даст им пастбища. Угроза не подействовала. Приходит весна, а за нею и лето. Крестьянская скотина пасется прямо-таки в селе. Помещик, видя трудное положение сельчан, объявляет, что если перевезут купленный дом, то даст им пастбище. Озлобленные крестьяне наотрез отказались. Дело кончилось тем, что помещик на свой счет перевез дом, а на следующий год сам вынужден был сдать крестьянам пастбище. – А вот и другой пример. В собрании церковно-приходского попечительства решается вопрос о средствах на покупку колокола. Один из членов говорит, что следовало бы написать местному помещику; церковный староста поддерживает его, говоря, что помещик «нас пожалеет», то есть даст денег на колокол. «Пожалел он нас на мельнице-то: раньше помолу брали 20 фунтов с четверти, а он уставил 30 ф.», – сказал другой член. Раздался хохот. Деньги решено было собрать с одних прихожан, не обращаясь к помещику за помощью. – Вот и еще пример. В одном селе помещик выстроил здание для церковно-приходской школы стоимостью до пяти тысяч руб. Но крестьянское общество отказалось принять здание, боясь, что им придется заплатить помещику стоимость его. Убеждения священника и угрозы полиции на крестьян не подействовали. – Факт этот многим покажется странным, но на самом деле тут странного ничего нет. В подобных случаях помещики если и не требуют полной уплаты израсходованной суммы, то всё же хотя некоторой части ее, при чем дело ставится так, что крестьяне приходят благодарить помещика (напр., за устройство школы) и обещают сжать или свозить известное число десятин ржи или овса. Образованный помещик дает им на водку. За то же «пожертвование», кроме даровой работы, помещик получает «благодарность» от начальства. Совмещение этих «благодарностей» есть вопиющая несправедливость, роняющая авторитет жертвователей. Крестьяне хорошо понимают, что подобные «жертвователи» имеют в виду не Бога, не свою душу, а корыстные расчеты. Отсюда происходит неуважение к ним и даже отвращение. Естественно, что назначение подобных «жертвователей» председателями церковно-приходских попечительств нанесет делу последних сильный ущерб.

Таким образом, вопрос о председательстве в приходских попечительствах, на основании опыта и жизненных указаний, должен быть решен в том смысле, что председателями попечительств естественнее, полезнее для дела и лучше всего быть именно приходским священникам.

Свящ. А. Артоболевский

(Практические заметки)

V.

Помещение для постоянной училищной дачи. Его постройка; службы при даче. Средства для постройки. Внутреннее убранство дачи; мебель, посуда, двор для игр. Замечание о практических при даче занятиях ремеслами.

Дача училищная должна находиться в пределах своей епархии. Нахождение дачи в пределах чужой епархии неудобно потому, что через это дачники входят в область другого епархиального начальства, и, в случае каких-либо недоразумений, дело значительно осложнится. Нахождение же в своей епархии облегчает, сверх всего, и благоприятное решение вопроса об участке земли: легко устроить, что земля будет причтова и будет уступлена местным причтом бесплатно с согласия епархиального начальства. Так и было сделано при устройстве дачи Александро-Невского духовного училища: причт уступил до 400 сажен хорошей причтовой земли, лучшее местечко в селе, подле церкви. Земля эта через консисторию утверждена за правлением на всё время, пока будет существовать дача; только в случае прекращения дачи, по усмотрению училищного с соизволения епархиального начальства, земля должна возвратиться к причту.

Но на постройку дачи необходимы средства; откуда их взять? У нас чуть что-либо новое устраивается, прежде всего взоры обращаются на благотворителей. Этот источник для устройства дач не желателен. Дарственные суммы могут быть находимы не легко в потребном количестве, да и прибегать к ним, без согласия духовенства, неудобно. При устройстве дачи Александро-Невского училища было поступлено так. В докладе на имя Его Высокопреосвященства училищное правление, согласно предложению смотрителя училища, о средствах излагало: что касается средств на постройку, дачи, то изыскать их можно трояким путем: а) путем устройства какого-либо благотворительного при училище общества, б) путем единовременного обращения к благотворителям или в) путем испрошения особого кредита от духовенства на этот предмет. Устройство благотворительно-вспомогательного учреждения не практично: дело сначала вызовет приток средств, но потом этот приток ослабнет и преемникам учредителей с обществом будут только хлопоты и заботы. Проще единовременно обратиться за помощью к жертвователям. Но сделать этого без съезда духовенства невозможно. Дети – духовенства, духовенство их и содержит, и мы, для улучшения их быта, не можем обратиться к частным источникам, не испросив на это согласия съезда. Но духовенство не настолько бедно, чтобы отказать в этой нужде и допустить обращение с просьбами, так унизительными и тяжелыми. Поэтому, по вопросу о средствах на постройку своего дачного дома следует обратиться к ближайшему съезду духовенства. В сентябре 1902 года съезд состоялся. Выслушав личный доклад смотрителя училища, съезд духовенства оказался на высоте своего призвания. За неимением средств, оставив до следующего раза удовлетворение таких нужд училища, как устройство электричества и ремонт лазарета, он на устройство дачи ассигновал единовременно четыре тысячи рублей, ту самую сумму, какую и испрашивало училищное правление. Факт знаменательный, особенно если принять во внимание, что тогда было еще предложение и преемников о. Алексия Колоколова по управлению основанных им благотворительных учреждений – брать учеников летом и впредь на остров о. Алексия в его имение; и это предложение осталось не принятым. Столичное духовенство, понимая пользу дачи, живо откликнулось на просьбу училища. Несомненно, и духовенство других епархий не отнесется безучастно к этому делу и поможет своими средствами устроить дачное помещение. В других же городах это легче и сделать: и стоить будет дешевле, и учеников меньше. А если устраивать дачу при монастыре, то расходов будет тогда еще меньше.

При постройке дачи или приспособлении готового здания в отношении помещений нужно иметь в виду следующее. Необходима большая комната, которая бы служила ученикам и занятною и столовою. Если здание строится вновь, то нужно, принимая во внимание склонность детей побегать и повозиться, под каждою балкою ставить по одному-двум стульям (подпоры, столбики в толщину дерева). Необходима комнатка для надзирателя и начальства вообще, а также маленькая зала, где бы можно было принять, в случае посещения, кого-либо из родственников или переговорить по делу с священником и т. п.; наконец, необходима, разумеется, кухня. Спальные удобнее делать наверху. При даче необходимы: ледник, сарай для дров, яма, если река не близко – колодезь, баня (вместе и прачечная), кладовка. Дачу с постройками полезно обнести глухим забором с замыкающимися воротами и калиткою. Около нее – садик и огородец, место для игры в крокет, городки, мяч и для гигантских шагов и трапеций. В устройстве внутренности здания, в целях сбережения тепла зимою и весною, хорошо делать вход через сени в столовую и из всех других комнат, кроме кухни, которая должна иметь два входа – в столовую и черный ход (в ту же столовую). Если спальные в верхнем этаже, оттуда необходимо иметь два особые хода на улицу через общие с нижним этажом крыльца. Это нужно на случай пожара. Само собою понятно, здание и всё находящееся в нем имущество страхуется в соответствующей сумме. Вопрос об охране здания в отсутствие учеников решается сообразно с местными в каждом отдельном случае особыми условиями. Убранство дачи имеет важное значение. Семейный характер дачной обстановки благотворно действует на детей. Живя не раз уже с детьми на даче, мы видели, как их трогает домовитость. Поэтому, всё надобно устраивать поуютнее; в каждой комнате должна быть икона с киотом и лампадкою, которую нужно теплить, по крайней мере, хотя накануне и в самые праздники и воскресные дни. Окна следует украшать шторами, стены – портретами Их Императорских Величеств, местного преосвященного и др. т. п. Лампы должны быть чистые и соответствующие комнатному объему. Мебель – простая, такие же столы и скамейки. Для одежды и белья – особые шкафы, для грязного белья – особый ларь на чердаке. Посуда – простая, но приличная: для чая – чашки, а не казенные кружки; тарелки и прочая посуда – также приличная, хотя и не дорогая. Клозеты необходимо устраивать в капитальных стенах, недалеко от них и умывальники.

Что касается того, не полезно ли при дачах завести ремесла: токарное, переплетное, столярное и т. п., то мы держимся безусловно отрицательного взгляда. Не говоря уже о необходимости на это затрат, следует иметь в виду и то, будет ли учитель ремесла, или нет. Если будет, труд будет подневольный для детей и отравит минуты отдыха; если учителя не будет, пользы будет мало от этих занятий. В всяком случае, эти занятия отнимали бы время у детей от прогулок на свежем воздухе, а много практической пользы не принесли бы. Еще непрактичнее при дачах устраивать ремесленные отделения для уволенных из училища питомцев. Такие классы могут быть устраиваемы отдельно где-либо, а не подле дачи: присутствие этих детей и юношей свело бы к отрицательным результатам все задачи воспитательные, какие только имелись в виду при устройстве дачи. Нельзя сочувствовать и мысли о заведении при даче своего хозяйства: лошадей, коров, овец и т. п. Всё это покажется практичным, но только на первый взгляд. При более внимательном изучении дела окажется, что всё это будет стоить дороже, чем когда пользоваться услугами соседних крестьян. Ведь пришлось бы при заведении хозяйства держать и постоянную прислугу для ухода за скотом, а как наша прислуга заботится о хозяйстве без постоянного призора хозяев, известно каждому семьянину; необходимы были бы также хозяйственные постройки, достаточные запасы сена, овса и т. д., обработка земли, в свою очередь, потребовала бы расходов. Довольно, если при даче будет небольшой огородец. А погрести сена, повозить, поскладывать снопов, покопать овощей – всё это дети могут, помогал по хозяйству, когда будет расположение, и на селе, а всего ближе у местного священника.

Оканчивая речь о школьно-дачной постройке, мы, для иллюстрации, опишем план первой такой постройки – дачи Александро-Невского СПб. духовного училища, которая устроена уже теперь в Феофиловой пустыни. Главное здание – в два этажа. В нижнем: комнаты: столовая-занятная (объем ее 3×4½ с. при высоте 4½ аршина), снаружи – терраса. В эту комнату ведут пять дверей: входные, из залы, из кухни, из надзирательской и из комнаты для смотрителя. Двери из внутренних комнат расположены симметрично. В комнате шесть окон, по три с каждой боковой стороны. На окнах шторы. В простенках портреты: Их Императорских Величеств, Высокопреосвященнейшего Митрополита Антония, преосв. еп. Константина, протоиереев: о. Иоанна Кронштадтского, о. Алексея Колоколова и нек. др. и часы. В большом углу образ Покрова Божией Матери, вверху и внизу: св. Благов. вел. князя Александра Невского, преп. Феофила, Омучского чудотворца и среди них – св. Павла Исповедника, патриарха Цареградского (храмовой училищный святой), под большим зеркальным стеклом в киоте и с массивною лампадою. Перед образом аналойчик для чтения утренних и вечерних молитв. Лампада горит неугасаемо во всё время пребывания учеников. На средине стены художественная картина явления ангела пр. Пахомию. Двери из боковых комнат открываются внутрь их, а не в столовую. Столовая-занятная из мебели имеет только столы и скамейки. В залу, освещаемую одним венецианским окном, вход из столовой, слева от входа в столовую. В этой комнате объем равен 2 с. Х 1 ½ с. при общей высоте, ранее указанной. В этой, как и в прочих комнатах – образ и портреты. Диван, круглый стол и стулья. На окне, как и везде в комнатах, штора. Влево от входа, вдоль глухой стены, вплотную к ней, во всю длину комнаты устроены шкафы с отделениями на 40 человек, по 5 отделений в высоту и по 8 в длину. В этих отделениях дети держат книги и мелочи. Замков нет, а только задвижки. Дверцы шкафов лакированные, и шкафы нисколько не портят вида комнаты. Направо от входа в столовую и против зала две одинаковые комнаты – для надзирателей и смотрителя. В комнате надзирателя – особый шкаф, где хранится особая ученическая для чтения библиотечка. В обеих комнатах в углах небольшие шкафики (в форме треугольников, причем две стороны – стены) для платья и полотенца. В кухне шкаф с посудою, а для спанья прислуги – антресоли. Плита и русская печь для печения хлеба – во флигеле, где есть еще 3 запасных комнаты. В комнатах начальства два простеньких письменных столика с двумя ящиками самого простого устройства. Для верхнего платья в сенях, налево от входа, вверху вешалки. На втором этаже спальные – числом три и надзирательская спальная со шкафами у одной стены для белья и всего прочего, устроенными по образцу нижних шкафов. Клозеты в рубленых стенах, причем вверху умывальник для детей, налево от клозета, устроенный так, что вода стекает в клозет же. То же и внизу (под лестницею для прислуги). Клозеты простого обычно-школьного устройства, без воды. На чердаке кладовка. Подле дома: помойная яма, ледник, сарай для дров, колодец и две будки в углах для собак. Все строения обнесены глухим забором вышиною более сажени. Ворота и калитка запираются на ночь. Предполагается к разбивке садик, и весь участок обносится лесною лентою. Баня пока наемная особо, на берегу речки.

VI.

Средства содержания учеников на даче. Сроки пребывания учеников на даче. Отъезд из училища. Постановка экономической части дачной жизни. Руководственные на сей случай правила.

На даче воспитанники проводят: рождественские, пасхальные и летние вакации, а когда и где возможно, то и масленую и первую неделю Великого поста. Правда, § училищного устава требует говения в училищной церкви, но с устройством дач, быть может, будет найдено возможным этот § изменить с допущением разрешения отпуска при наличности дачи. Средним счетом воспитанники будут проводить на даче летом два месяца, три недели почти о Рождестве и день о Пасхе; итого, свыше трех месяцев. Содержание воспитанников пищею с чаем, сахаром и булками, и помещением: отоплением, освещением, водою, банею, уничтожением нечистот, не дороже будет стоить, чем в училище. Новой статьей расхода будут только разъезды. На этот предмет духовенство не откажется дать особую ассигновку. В больших же училищах эти расходы покроются обычными училищными суммами. Так, в Александро-Невском училище все дачные расходы покрываются сполна и менее, чем в год: через дачу в 1902 г. получено сбережение не менее 1500–2500 р. Образуется такая экономия через сокращение расходов по отоплению зданий и сокращение, за отсутствием учеников, топки бани, сокращение расходов за воду, освещение, а также через уборку снега посредством прислуги, без найма особого подрядчика, сокращение числа прислуги и т. п. Таким образом, за средствами остановки не может быть. Важное значение имеет постановка дела отправки учеников из училища, которая должна быть обставлена прилично. За время отсутствия учеников училищ Родители воспитанников должны заблаговременно каждый год при начале учения заявить начальству училища: будут или нет – и почему – брать детей к себе на праздники и на какие именно.

Заблаговременно составляется список едущих на дачу каждый раз. По этому списку заготовляется платье, обувь и белье (последнее в количестве не менее 3 пар), и составляется, по соображению с местными дачными условиями, расписание стола ученикам на даче, количество потребного расхода, определяется сумма дорожных расходов. При этом порции учеников для стола берутся в удвоенном против обычного размере. Посты на даче строго соблюдаются.

Отправляются воспитанники на дачу на пароходе, по железной дороге, на лошадях, ни в каком случае не пешком, равно на лошадях и до вокзала. Никаких вещей с воспитанниками, кроме пальто, не допускается в пути, вещи отправляются особо на пароходе и железной дороге багажом, а если едут на лошадях, то на особой подводе.

На пароходе дети не должны выходить на палубу без разрешения начальства и далее указанного для них места; на площадки между вагонами ни под каким видом ученикам, когда едут по железной дороге, не дозволяется выходить. На станции прибытия выходить, а на станции отправления входить до разрешения начальства ученики не могут. Равно во время пути не могут сходить ни разу без разрешения. Разрешение же дается только в случаях крайней необходимости. Во время езды не дозволяются: песни, пение вообще, громкие разговоры, шалости, хождения в буфет, игра на гармонике, которая и вообще не дозволяется для учеников.

За неделю до поездки училищное начальство отправляет на станцию, откуда имеют ехать, отношение на имя начальника станции следующего содержания: «Правления …..-го духовного училища имеет честь просить Вас о предоставлении с поездом, идущим с Вашей станции …-го … месяца, в …. часов …. мест … для воспитанников, отправляющихся с … сопровождающими до станции ….. на дачу в колонию ….. Узаконенное по тарифу № 31 свидетельство будет представлено пред отъездом».

Потребное свидетельство по образцу, напечатанному в Церковных Ведомостях за 1902 г., предъявляется кассиру при отъезде.

Также делается и при отъезде с дачи.

Во время пребывания на даче экономическая часть лежит на ответственности наблюдающего за учениками надзирателя, но поступает он во всём сообразно подробным данным ему указанием.

Счета приобщаются к прочим документам хозяйственного характера, оплату же их производит или заведующий на даче хозяйственною частью из выданных ему денег, или правление само, когда и как будет найдено более удобным.

Время обеда, ужина, завтрака, чаепития на даче определяется смотрителем училища или его помощником применительно к училищному распорядку. Применительно к общеучилищному составляется и расписание стола, при чем здесь дается место и местным блюдам и печеньям.

Мытье ученического белья во время дачной жизни производится на месте наиболее удобным способом, меняется же оно не менее одного раза в неделю; то же и постельное, а платки меняются не менее двух раз в неделю; то же и носки. Зимою вместо сапог на время прогулок и игр предоставляется ученикам носить валенки (катанки). Летом, вместо училищных курточек, дети могут ходить в нарочито сшитых для сего темных рубашках.

VII.

Воспитательский надзор за воспитанниками на даче. Кого посылать для надзора за ними. Общий строй дачной ученической жизни. Игры и развлечения, дозволяемые и недозволяемые для учащихся на даче. Распорядок дачного дня.

Успеху дела дачно-школьного много может или содействовать, или вредить то обстоятельство, как будет поставлено дело надзора за учениками на даче. Если надзор будет хороший, дело пойдет отлично, если недостаточный – наоборот. Конечно, лучше, когда с учениками будет жить сам смотритель или его помощник, но требовать этого от них, как обязательного, невозможно, в особенности, если они – люди семейные; другое дело, если кто-либо из них монашествующий; тогда грешно ему не быть с теми детьми, которые ему вверены. Что касается зимнего пребывания учеников на даче, то довольно, если с ними будет хороший надзиратель. Летом же с ними, кроме надзирателя, могут постоянно жить смотритель или помощник или оба поочередно. Спб. Александро-Невская училищная дача и строилась с тем расчетом, чтобы флигель летом мог быть занимаем семейным помощником смотрителя, когда он будет жить с учениками. Для смотрителя же (монашествующего) есть особая маленькая комнатка в нижнем этаже. При посылке с воспитанниками надзирателей могут быть два способа употреблены в дело: или послать одного на всё время, или поочередно каждого. То и другое хорошо в том случае, когда уместно. Постоянное пребывание одного надзирателя хорошо только при следующих условиях: а) когда надзиратель – человек солидный по характеру, положительный, опытный в деле воспитания, и когда он любит детей, и они его уважают, любят и беспрекословно слушают; б) когда он трезвого поведения и чужд увлечения игрою в карты, не склонен к ухаживанию за дамским обществом, не склонен к слабости в употреблении вина.

Посылать одного молодого надзирателя с учениками рискованно. Имея опыт нескольких лет по летней даче у о. Алексея Колоколова и нескольких поездок на свою новую дачу, и сами проводя с учениками целые месяцы и наблюдая и за воспитателями, мы не раз бывали свидетелями таких явлений, в предупреждение каковых и высказали несколько откровенно вышеприведенное. За это время мы имели наблюдения более, чем за сорока молодыми людьми – юными воспитателями. И говорим не в осуждение. Молодость, недостаток выдержки в семинарии, свойственное юношескому возрасту несерьезное отношение к долгу, надежда: авось сойдет, – всё это служит, конечно, извинением молодым людям, потому что те же юноши, побывав в твердых руках начальства и своевременно наставленные, становятся отличными воспитателями и заслуживают полного доверия к себе. Не маловажно и то, когда воспитатель сам знает пение и может организовать из учеников хор. Устройство такого ученического хора весьма полезно для села, где дача. Мы, устраивая дачу в Феофиловой пустыни, несколько раз брали с собою одного подобного воспитателя г. К-ва, который так прекрасно устроил хор, что далеко по окрестностям идет добрая слава об ученическом хоре. В своей деятельности надзиратель руководится инструкциями воспитанникам и надзирателям училища и частными распоряжениями начальства касательно дачи. К общим училищным правилам необходимо прибавить немногое, в частности: ежедневно учащиеся ходят утром, и прикладывались, молятся у раки святого или у другой местной святыни.

Из игр дозволяются прогулки с ведома или под непосредственным наблюдением надзирателя в лес за грибами и ягодами, ужение рыбы (но не сетями и бродцем, а удочками), катанье на коньках и с горы, игра в крокет, городки, кружок, прятки, работа в огороде, полевые работы, катанье на лодке, игра на фисгармонии, скрипке и другие игры – новые с особого каждый раз предварительного разрешения начальства.

Для чтения учеников заводится особая библиотека, берутся книги из училищной библиотеки. Игра на гармонике, игра «в мнения» и все грубые игры строго воспрещаются.

Наказания, какие за проступки могли бы налагать надзиратели, определяются в каждом отдельном случае смотрителем училища или его помощником.

Мы в своей дачной практике находим полную возможность обходиться без строгих наказаний и допускаем только словесные замечания, в весьма редких случаях – лишение чая и обеда, но последние случаи единичные. Вообще, мы держимся того мнения, что при правильной постановке дела не трудно обходиться и без всяких наказаний. Во время пребывания на даче необходимо стараться о следующем: отношения начальства к ученикам должны быть сердечно-родственно-семейные. Но с добротою неразлучна должна быть деловитость и строгое исполнение всех требований училищной дисциплины. Цель – переродить сирот, дать им замену родительского крова, чтобы дети измлада приучались к домовитости, уютности в помещении, кротости, взаимной услужливости, трудолюбию и благородству во всех отношениях. Что касается распорядка ученической жизни на даче, то придерживаться следует общеучилищного порядка в распределении стола, развлечений, игр и занятий в рождественские вакации и пасхальные, а летом – по требованию места и времени. Касательно лета необходимо иметь в виду, чтобы дети разумно чередовали развлечения с трудом и не бросали чтения книг.

О празднике Рождества Христова на даче следует устраивать елку, но без танцев; равно ни в каком случае не следует разрешать маскироваться и ходить на посиделки. Возможно и полезно иногда устраивать прогулки на лошадях в зимний звездный вечер по лесной дороге и где-либо по дороге (по ранее сделанному соглашению) устраивать чаепитие. Звездное голубовато-дымчатое небо, усеянное звездами, точно далекими-далекими, манящими в небесное отечество, огоньками, молчаливый, одетый белым покровом лес с чудными узорами, вырисованными морозом, скрип снега под полозьями и уходящая вдаль, подобно ленточке, дорога, избушки с мерцанием огонька, дым, высоко поднимающийся беловатою струею, тепло дома после езды в холод – всё это произведет благотворное и неизгладимое впечатление на чуткую детскую душу. Самые праздники в деревне глубже будут действовать на детское сердце в эти годы. Светлое Христово Воскресение, текущие ручейки, яркое солнце и тепло, катанье яичек, звон колоколов не раз порадуют детей. Звонить на колокольне в Святую седмицу не надобно возбранять. А Страстная седмица с ее величаво-скорбными длинными службами, благоговейно приступающие к святой чаше и ветхие старцы и старицы и малые крестьянские дети в самых разнообразных костюмах заставят не раз задуматься самого легкомысленного мальчика, заставить его крепко полюбить эту бедную, убогую, но великую в своем смирении деревню русскую и ее обитателей…

VIII.

Отношение между обитателями училищной дачи и местным причтом. Основы взаимных отношений. Нежелательные стороны в этих отношениях. Средства к их предотвращению. Заключение.

В нашей речи об устройстве дач был бы пробел, если бы мы не выяснили основ взаимных отношений между обитателями дач и местным причтом. Волей-неволей, но какие-либо отношения будут же между ними. Когда устраивается где-либо дача, училищное правление доводит об этом до сведения ближайшего исправника, и если не выйдет никаких случаев, требующих вмешательства полиции, как, например, внезапная смерть кого-либо из прислуги училищной, находящейся на даче (а из таковой необходимо, кроме повара и пекаря, брать еще и служителей, сколько нужно), никаких сношений с полициею не предвидится.

Другое дело – местный причт и прежде всего священник. Место, где по необходимости дачники и причт приходят в соприкосновение, есть храм Божий. Если бы дачники были только богомольцами, то всё дело ограничилось бы указанием для учеников места для стояния их в церкви. Но на деле этим ограничиться нельзя. Ученики – будущие пастыри и служители Церкви, и они, и находясь на даче, должны принимать участие в чтении и пении за богослужением. Следовательно, необходимо им разделять труды местного причта в богослужении, а причту давать им долю участия. Но «привычка – вторая природа». Очень легко может случиться две крайности: или дачники вообразят себя полноправными хозяевами в приходской церкви, или причт будет смотреть на них, как на законных своих подчиненных помощников. Отсюда может произойти немало неудобств. Конечно, если приходской священник явится человеком опытным и выдержанным, он сумеет дать делу нормальное течение. Но на это рассчитывать нельзя: чаще можно встретить священника, который сначала отнесется к даче – или с любовью и, сделав всё возможное с своей стороны для устройства дела, постепенно привыкнет видеть учеников в церкви поющими и читающими, а потом, когда те почему-либо не придут, станет сначала просить и затем – требовать; или такого, который, в предупреждение всяких случайностей, сразу установит далекие отношения. У первого священника легко может возникнуть притязательность и мысль о неблагодарности к нему со стороны дачников, если они не будут заменять его приходских немудрых певцов. Между тем, такая подневольность дачников вовсе не желательна. Ученики являются не в помощь и в замену причта, а для деятельности, свободно содействующей причту в целях и личного подготовления к пастырству и для увеличения благолепия в богослужении местного храма. У второго же священника дачники и чувствовать себя в церкви будут неловко, как лишние. Поэтому-то, и необходимо наперед ясно и точно определить взаимные отношения. Эти отношения могут быть выражены в следующих положениях.

Во время пребывания на даче ученики за богослужением присутствуют в местном приходском храме в воскресные, праздничные и царские дни: вечером за всенощною, утром за литургиею.

В богослужении они принимают участие в чтении и пении на клиросе. Порядок чтения и отделы чтения определяются находящимся с учениками начальством по соглашению с местным священником. Одновременно с этим уясняется и то, будет ли хор ученический, и что и когда он будет петь, не уничтожая своим появлением местный хор, но и не сливаясь с ним в одно; а содействуя благолепию богослужения совместным и очередным исполнениям молитвословий. Читают ученики в стихарях, испрашивая перед чтением и после него благословение служащего; стихари привозят с собою, равно и книги, по которым читают. Ни в каких требах и крестохождениях по деревням ни ученики, ни их священствующее начальство участия принимать не имеют права. Ни священник в дела дачи, ни училищное начальство и воспитатели в приходские дела не имеют права вмешиваться. Если же будет что не так делаемо которою-либо стороною – считающая себя неудовлетворенною доносит о том преосвященному. Равно и священствующее начальство училища равноправно с местным священником, участвуя в совершении богослужения, тем не менее, в случае замеченных каких-либо недоразумений, само никаких мер не должно принимать к их устранению. Как учреждения, дачи должны быть рассматриваемы, как вспомогательное, подобно лазарету, училищное учреждение. И вышеизложенные правила не будут ни жестки, ни обременятельны: они только сразу поставят в норму отношения причта и новой отрасли той же церковно-приходской жизни.

Умный, добрый священник поймет нормальность их и со своей стороны найдет возможность сделать много добра юным собратьям своим. Для боязливого рассеются его страхи, для склонного пользоваться бесплатно чужим трудом – препона, и твердый и благородный начальник и воспитатель про таких правилах сумеют сразу же установить границу между должным и произвольным. Редкий пример тактичного и глубоко-благородного отношения к ученикам являл блаженной памяти дивный старец о. Алексей Колоколов. Делавший всё детям и для них ничего не жалевший, старец-протоиерей всегда был рад, когда дети приходили и помогали в пении и чтении. Но если когда они не приходили почему-либо, никогда не спрашивал о причине и никогда не позволял себе попросить их к услуге. Высокоблагородный старец понимал, что подобная просьба есть уже нравственное требование. В самые ученические помещения он никогда не входил, предварительно не осведомившись о том, можно ли войти, и не получив утвердительного ответа. Сам он встречал детей по приезде, сам, отправляя обратно, служил напутственный молебен и, прощаясь, дарил каждому по три рубля, «на гостинчик». Другой священник – о. В. С-в, служивший при домовой церкви о. Алексея, также являл пример, достойный подражания в отношении к дачникам, в постоянной своей сердечности в отношении к детям и готовности оказать посильную братскую услугу, чуждую всякого ласкательства. Подобное отношение духовенства к дачникам – вот желательный идеал в этом отношении.

Этим мы и закончим нашу речь об устройстве и организации постоянных школьных дач при мужских духовных училищах. Само собою понятно, что такие дачи необходимы и для женских епархиальных училищ с некоторыми видоизменениями в постановке дела. Подобные дачи много внесут света и любви в грустную долю наших сироток. Правда, с устройством дач будут пустовать училища и общежития. Но зато ключом забьет живая, детская – веселая жизнь во многих деревушках, огласятся безмолвия древних пустынь. Не древние иноки встанут из могил, ни нынешние будут возделывать здесь землю, – будут тут будущие священники, наставники детей и святители, всякой доли честные труженики – проводить годы своего сиротства. Много забытых святынь воскреснет в памяти народной через детей, много запустелых обителей будут призваны к новой жизни.

Испытав любовь и ласку в детстве своем сиротливом, будущие пастыри и сами будут отзывчивее к чужому горю. В лице первых насельников дач мы создадим и будущих о них радетелей и попечителей. Материальное будущее этих дач обеспечивается. А сколько потом, по примеру этих дач, может быть создано приютов по селам для сельских сирот-школьников бывшими питомцами училищ – дачниками в годы юности и сиротства! Для юного поколения будут дороги и священны могилы тех, кто создавал своими трудами величие России и освящал ее, святую Русь, своими слезами о ее грехах и молитвами за нее и ее сынов.

В заключение мы позволим себе взять один маленький пример из жизни первой такой дачи… Вечер; только что окончилась всенощная в Феофиловой пустыни. Морозно в воздухе, но тепло в часовенке-пещерке под храмом. Здесь, под голубым балдахином, в меленькой часовенке, стены которой окрашены масленою голубою краскою, под спудом почивают мощи преп. Феофила, Омучского чудотворца. Над мощами художественная рака с массивным в серебряной ризе образом преподобного на ее поверхности. Тихо мерцает ряд лампадок, висящих около раки и настенного образа Божией Матери в серебряной ризе; серебро при свете лампадок еще выразительнее оттеняет кроткий лик Богоматери. Идет молебен преп. Феофилу, звонко выносятся детские голоса на свежий воздух, и далеко слышен умилительный припев, слыша который селянин набожно снимает шапку и благоговейно крестится, и вторит сам: преподобне отче наш Феофиле, моли Бога о нас! А дети один за другим делают земные поклоны и прикладываются к раке. И как только замирают последние звуки преподобнического величания собеседника ангелов, дети выходят из пещеры, где гаснут лампадки одна за другою. Тихо, вдумчиво движется юная братия к своей даче, а над ними горит небосклон мириадами звезд и звездочек; млечный путь невольно переносит мысль к тому небесному отечеству от этой юдоли горя и невзгод, где царит Единая Вечная Божественная Любовь.

Архимандрит Никодим

(Продолжение следует).

IV.

В светлые дни Пасхи хождение по домам с св. иконами было печальное. Не заметно было у прихожан: ни радости о том, что радость церковная вносится к ним в дома, ни особенного усердия к молитве и благоговения, ни возбуждения религиозно-нравственного чувства от внесения в их дома св. икон. Всё совершалось холодно, по заведенному обычаю; принимая иконы, они как бы отбывали какую повинность. Икононосцы же положительно упивались. Еще постом они приходили к священнику и изъявили свое усердие, в силу, якобы, данного обета, поносить св. иконы на Пасху, а иные – и так походить за св. иконами. В первый раз я поверил и их усердию, и их обетам, но тотчас же и разочаровался и порешил вовсе не иметь иконосцев на весь приход. Для этого я говорил старосте того общества, по домам которого предстояло ходить в известный день, чтобы он прислал скромных девушек из своего общества для поднятия и ношения икон. Я же, отправляясь служить молебны, брал с собою человек пять мальчиков, которые бы пели, особенно, если кто пожелает прочесть акафист Воскресению Христову, весьма содержательный и умилительный, который был отпечатан в «Страннике» за 1860 г., и с которым я заблаговременно ознакомлял прихожан, служа молебен после литургии в воскресные дни. Первоначально желавших служить молебен с акафистом было очень мало, а в большей половине деревень года два–три и вовсе не читался. Но когда ознакомились с содержанием акафиста и с пением за ним, то все стали просить, чтобы у них был отслужен молебен с акафистом. К пению я приучал и икононосиц-девушек. Первоначально оне стеснялись, но потом начали петь смело и хорошо; им стали подпевать и ходившие за иконами мужчины и женщины, стоявшие в доме и в сенях. Образовывался хор человек в 40–50; народ всё больше и больше увлекался пением, с любовью встречал иконы и принимал, – выходило нечто торжественное и умилительное! В настоящее время почти в каждом доме читается акафист, а в иных – и по два. Носившие иконы, по обхождении деревни, относили их в другую деревню, в сопровождении народа; там набирались другие икононосицы. Пьянства никакого не было, разве иной член причта отставал, и… оказывался в состоянии невменяемости; но с этим, при известном положении, по необходимости пришлось мириться.

Пришлось отменять служение молебнов и панихид, заказывавшихся после литургии по воскресным и праздничным дням отдельно для каждого. Каждый заказывавший желал, чтобы ему раньше другого было отслужено, и, не получая удовлетворения, обижался; причт, не желая задерживать долго просителей, по необходимости исполнял их слишком спешно, нисколько не влияя подобным служением на душу молящихся и не приучая их к разумной и богоугодной молитве. Чтобы сколько-нибудь влиять служением на религиозное чувство молящегося и устранить всякое недовольство, никак не совместное с молитвою, я, вместо служения молебна отдельно для каждого, служил в раз для всех один общий. Когда подходили к животворящему кресту, рядом со мною стоял диакон, к которому я и отсылал просителей, а он вписывал в заведенную книжку: кому и какому святому желает тот или другой служить молебен. Когда прикладывание ко кресту кончалось, и просьбы всех о молебнах были вписаны, я просил желавших служить молебен молиться, начинал молебен и исполнял его по образцу Канона молебнаго ко Пресвятей Богородице, поемаго во всякой скорби душевной и обстоянии. По Благословен Бог наш, иногда по числу молящихся, говорилась ектения; за нею Бог Господь, и пелись тропари всем тем святым, которые вписаны были в книжке; по них канон из припевов им; по шестой песни евангелие одно, от Мф. зач. 20; по евангелии: – слава… Молитвами святых (поминались святые, которым служился молебен), Милостиве очисти; и ныне:… Молитвами Богородицы…, Помилуй мя Боже и Не ввери мя человеческому предстательству; так как всегда кто-либо служил молебен Богородице, то читалась молитва: Спаси Боже люди твоя… и снова канон. По нем ектения положенная, к которой я присоединял прошение, заимствованное мною в Троице-Сергиевой Лавре: Еще молимся о рабех Божиих, зде предстоящих, и всех сродницех их: о еже умножити им лета живота их, даровати им здравие душевное и телесное, простити им всякое согрешение вольное и невольное; в сердце сокрушенном рцем вси Господеви услыши и помилуй, и затем говорился отпуст с поименованием всех тех святых, которым служился молебен. Такой молебен, неспешно совершавшийся, продолжался иногда долго; но этим не только не обижались, а, напротив, оставались довольны, и служение молебнов раз от разу увеличивалось, что явно свидетельствовало о том благом влиянии, какое оказывало подобное служение на религиозный дух народа. То же самое должен сказать и о панихидах. Когда после молебна молебники подходили к кресту, диакон вписывал в ту же книжку имена тех, о которых заказывались панихиды. После записи и отобрания поминаний, вместо спешного служения для каждого литий, служилась для всех общая панихида большая, во время которой я прочитывал вслух поминания; на ектениях же поминались только те, которые записаны были в книгу, и при провозглашении им вечной памяти мною опять прочитывались поминания².

Такое служение молебнов и панихид устраняло спешность заказов, потому что знали, что никто раньше не выйдет из храма, а все вместе, и усугубляло молитвенный дух, так как богослужение нашей Церкви, неспешно и благоговейно совершаемое, не может не влиять умиленно на дух молящегося.

Заштатный священник П. Малинин

(Продолжение следует).

Мы живем в эпоху реклам. Реклама, как паразит, пролезает в самые сокровенные места и для достижения своих целей наживы ничем не брезгает. Так в светских и духовных периодических изданиях неоднократно публиковалось объявление какого-то иноверца, по имени кажется Эдмунда, в Петербурге, о продаже печатей для просфор от 3 р. до 5 р. пальмового дерева, а бронзовые от 3 р. 50 к. до 12 р. У меня как раз испортилась просфорническая печать; местные мастера пробовали несколько раз скрепить ее клеем и всякий раз неудачно, а купить новую печать негде. «Дай-ка, думаю, выпишу новую печать из Питера, пальмового дерева, на 3 руб.». Через 2–3 недели пришла повестка на получение ценной в 3 руб. посылки с наложенным платежом в 50 коп. Ну, думаю, хоть 3 с полтиной будет стоить печать, за то, вероятно, изящная и прочная. Каково же было мое удивление по вскрытии деревянного ящика, когда я увидел деревянный в 3 сантиметра кубик, к которому слабо прикреплена кругленькая полированная ручка, которая сейчас же отвалилась. На этом кубике вырезано славянскими литерами Иис-Хрс + нi-ка, и только, – а для богородичных просфор нужна другая печать. Итак, купивши за 3 руб. 50 коп. одну печать для просфор, я должен позаботиться и о другой.

У нас имеется в К. братская ремесленная школа, в которой, между прочим, обучают и столярному ремеслу. Хорошо бы было, если бы эта школа могла изготовлять печати для просфор (Подол. еп. вед. 1903 г., № 34).

Священник С. Д.

Кому не известны необеспеченность православного духовенства, его нищенское существование и нужда? Кому не известны тяжелое положение и неприглядная жизнь многосемейного священника, который, для прокормления семьи и воспитания детей, бьется, как рыба об лед, прибегая ко всевозможным средствам для этой цели?

Должно правду сказать, что в старину жилось лучше. Прихожане относились к духовному сословию сердечнее, отзывчивее, жизнь и воспитание детей стоили гораздо дешевле. Теперь не то. В настоящее время для того, чтобы существовать священнику, воспитывающему 3–4 детей в губернском городе, нужно обладать такими средствами, какие дает редкий из сельских приходов. И если духовенство кое-как прозябает и воспитывает детей, то только благодаря непрерывным займам, которые погашаются потом уже, по окончании воспитания детей.

А между тем, сколько завистников у православного духовенства! Сколько есть таких, которые говорят, что теперь только и жить духовенству: оно-де получает жалованье, пользуется доходами и землею. Что сказать на это?

Горько и больно выслушивать подобного рода изветы!.. Действительно, духовенство получает жалованье, – но везде ли? А если и получает, то в какой сумме? Триста рублей – самый высший оклад, получаемый сельским священником; но из этих 300 рублей ежегодно вычитается не менее 50 рублей – то на пенсию, то на эмеритуру, то на содержание духовно-учебных заведений и т. п., причем требования и нужды с каждым годом увеличиваются, так что получаемого жалованья не хватает на воспитание даже одного ребенка. Доходы от прихожан с каждым годом падают, так как и сам народ, дающий средства содержания духовенству, с каждым годом беднеет и не может уделять того, что уделял прежде. Этот копеечный, отживший свое время, способ содержания духовенства, нисколько не улучшающий его материального положения, дает только повод для всевозможного рода издевательств и недружелюбного отношения паствы к своим пастырям. Остается земля, служащая более или менее основательным, но в то же время и условным способом содержания духовенства. Прежде всего, земля не везде одного качества и достоинства. В одном месте она отличается значительным плодородием и представляет много удобств к занятию земледелием; в другом та же земля, вследствие плохого своего качества, не может служить источником содержания причта, хотя и относится к числу этих источников. К этому нужно прибавить, что не всякий способен заниматься сельским хозяйством, вследствие чего в одних руках земля дает хороший доход, а в других – в половину меньший; вообще же нужно сказать, что занятие земледелием в последнее время является делом весьма затруднительным по причине частых неурожаев и дороговизны рабочих рук, так что многие священники предпочитают сдавать землю в аренду. Хотя такой способ, быть может, дает меньше дохода, но зато он способствует большей свободе действий приходского пастыря, которому нужно же и почитать, а иному что-либо и написать, пользуясь наблюдениями над окружающею его жизнью и опытом многолетней пастырской практики.

Таковы источники содержания приходского духовенства, и хотя в общем они далеко не достаточны, но с ними поневоле приходится мириться, пока жив глава семейства. Но положение семьи священника, диакона или псаломщика становится почти безвыходным, когда умирает кто-либо из них. Вследствие нищенского содержания, у большинства из духовенства сбережений «про черный день» нет никаких, и осиротелая семья обыкновенно обречена влачить самое жалкое существование. Уже при одной мысли о вдовстве, «воображению вдов, – говорит Е.М. Крыжановский – предстает горе во всей своей наготе и неумолимости; они видят всегдашнее скитальчество по чужим домам с малолетними детьми, постоянную зависимость от чужих желаний, горькую жизнь из чужой милости; мысль их не находит ни одного светлого уголка в этой темной, тяжелой среде, не видит выхода из нее к жизни самостоятельной, не лишенной средств к содержанию, не дает ответа на вопрос о причинах такой безвыходности, и не раз преждевременно потоскуют они о горе, которое может обойти и постигнуть их, помимо их воли и мольбы. Действительно, в многоскорбной жизни вдовы сельского священника трудно найти какую-либо светлую сторону. Посмотрите на это изнуренное, грустно-задумчивое лицо вдовы, вникните в эту упругую безнадежность, безответность ее пред каждой потребностью жизни, недоверчивость к возможности лучшей для нее участи, в эту непостижимую для нее самой любовь к мыслям о своем сиротстве и горе, это как бы наслаждение горем, и скажите, может ли вдова других сословий быть жальче вдовы сельского священника? – Как незаметно провела она недолгий век супружеской жизни, довольна была своими небольшими средствами; своим положением, не завидовала женщине светской, не рвалась сердцем к удовольствиям последней! Но как будто это ограниченное и спокойное самодовольство ее было преступлением, как будто за это она лишилась своего скромного Эдема и должна лишь горевать о невозвратимой утрате его. Смерть супруга отняла у нее все средства содержания, лишила ее приюта и того значения, которое она имела при жизни супруга, и навсегда завещала ей только горький чернорабочий труд… В тот день, как зарыт гроб ее мужа, отняты у нее все источники содержания; нивы, усадьба, дом, каждый шаг земли, – всё, с чем она связала свою жизнь, отныне не принадлежит ей… Отец и мать приютили бы ее, возвратили бы ей тихие годы девичества, но они давно сошли в могилу. Родные?.. Но у нее дети! Ни отец и мать, ни муж не могли приобрести для нее усадьбы и дома в собственность»³, и она, без всяких средств к жизни не имеет где главы подклонити… Тяжелое, удручающее положение!..

Но если таково положение вдовы сельского священника, то нисколько не лучше, если не хуже, положение вдов и сирот диаконов и причетников. То же горе, та же безысходная нужда и нищета ждут их после смерти их кормильца. А это побуждает наше духовное сословие подумать об обеспечении своих осиротевших семейств.

Пока для этой цели существуют в духовном ведомстве два учреждения: пенсионный капитал и эмеритальные кассы. Но для получения пособия из того или другого учреждения нужна более или менее продолжительная служба главы семейства, а смерть не ждет и во всякое время может лишить семью куска насущного хлеба. Для защиты от нужды, и бедственного положения обыкновенно образуются общества и товарищества, поставляющие своею целью оказывать материальную помощь вдовам и сиротам тотчас же после смерти мужей и отцов. А как важно оказать на первых порах нравственную и материальную поддержку убитому горем и нуждой, об этом и говорить нечего.

А потому, и духовенству нашему необходимо было бы серьезно подумать о коллективном обеспечении своих семейств на случай смерти главы семейства. Это – столь необходимое и неотложное дело, что оно громко вопиет о себе. Что же может сделать само духовенство для обеспечения своих вдов и сирот?

Для того, чтобы наши вдовы могли легче вздохнуть и иметь более светлый взгляд на будущее; для того, чтобы и сироты духовного звания меньше увеличивали собою штат пролетариата, – необходимо проявление особой братской любви и взаимопомощи. Всякие личные виды, выгоды и соображения, эгоизм и черствость должны отойти в этом деле на задний план. Если кого одарил Бог средствами, пусть не говорит: «зачем мне разного рода кассы и благотворительные общества? – я в них не нуждаюсь», а должен, по мере дарованных средств, прийти на помощь своему ближнему, хотя бы сам и не нуждался в ней, памятуя, что «кому много дано, с того больше и взыщется». Только при общем сочувствии и участии в деле взаимопомощи можно достигнуть тех благих результатов, какие желательны и лежат в основе всякого доброго дела. Давно пора нашему духовенству потеснее сплотиться и общими силами поддержать тех, кому выпал тяжелый жребий вдовства и сиротства.

Скажут: «для этого существуют благочиннические и епархиальные попечительства: пусть они заботятся о вдовах и сиротах духовного ведомства». Но кто не знаком с этими учреждениями? – Из попечительств получают пособие далеко не все, обращающиеся к ним, и при том получают его в довольно скромных размерах (от 5 до 20 руб. единовременно), так как средства наших епархиальных попечительств в большинстве случаев очень скудны. Могут ли подобного рода пособия иметь большое значение в жизни вдов и сирот?

Поэтому, нашему духовенству прежде всего нужно обратить надлежащее внимание на коренное наше благотворительное учреждение – на епархиальные попечительства о бедных духовного звания. Желая существенным образом прийти на помощь присным по духу и крови нашим вдовам и сиротам, необходимо увеличить средства попечительств. Не достаточно тех копеечных жертв, которые, для успокоения совести и отвода глаз, вписываются нами в предлагаемые благочинными подписные листы, и необходимо жертвовать не нуждою, а волею, приглашая к таким пожертвованиям и известных в приходе своею благотворительностию лиц и располагая церковных старост, чтобы и они вносили посильные пожертвования из церковных сумм на то же дело. Таким сердечным участием и расположением себя и других к доброму и богоугодному делу можно значительно поддержать свое благотворительное епархиальное учреждение, ведающее быт и нужды наших вдов и сирот, и прийти к ним с более значительною помощью, чем та, которую оно оказывает в настоящее время.

Другим более или менее распространенным учреждением взаимопомощи в духовном ведомстве должна служить, по примеру прочих классов и сословий, эмеритальная касса. Важность и значение этого взаимовспомогательного учреждения заключается в том, что пособия из него выдаются всем участникам кассы – и притом не единовременно, а ежегодно. Но в нашем духовном ведомстве и эмеритура не может оказывать своего благодетельного действия по той же причине, что и епархиальные попечительства, т.е., вследствие слишком ничтожных выдач. Если из эмеритуры Подольской епархии, где неприкосновенный капитал возрос до 500 000 руб., выдачи производятся всего лишь по 30 руб. на каждого члена семьи, то о других кассах и говорить нечего: в них выдачи не превосходят 15–20 руб. на душу; к тому же, не везде еще такие кассы функционируют, так как не везде пока они открыты, не везде образовался необходимый для выдачи постоянных пособий капитал. Разумеется, это происходит от незначительности взносов в пользу эмеритальной кассы, а также вследствие отсутствия сторонних пожертвований в пользу ее. Поэтому, наше духовенство должно опять-таки прилагать побольше забот к увеличению сумм кассы, помимо обязательных взносов, привлечением пожертвований из других источников. И прежде всего, в пользу эмеритальной кассы следует делать отчисления из церковных сумм. Если весь состав церковно- и священнослужителей всю жизнь свою работает во славу и для пользы храма, то храм же может – и даже должен – прийти и на помощь своим служителям, поддержать их в беде и несчастье. Так и смотрело на этот вопрос духовенство некоторых епархий и провело этот принцип в жизнь, учреждая свою эмеритуру. Напр., духовенство Подольской епархии положило взносить в свою эмеритальную кассу ежегодно от каждой церкви по 6 р.; духовенство Воронежской епархии ежегодно причисляет к своему эмеритальному капиталу из церковных сумм около 9000 руб.; духовенство Харьковской епархии имеет из того же источника более 8500 руб.; духовенство же Таврической епархии имеет, в виде 3% сбора с церковных доходов, более 13000 руб.⁴.

Для большего увеличения средств эмеритальных касс следует привлекать к участию в них и епархиальные свечные заводы, посредством отчисления в пользу эмеритуры известного процента из выручки заводов. Во многих епархиях дела свечных заводов поставлены настолько хорошо, что ежегодное позаимствование из сумм их 25–30000 р. ничего не составило бы, – а для кассы эта сумма имела бы громадное значение. Ведь недостаточно только открыть какое-либо благотворительное учреждение, а для успешности функций его необходимо еще обеспечить его средствами. Суммы же эмеритальных касс только и можно увеличить побочными мерами и средствами, благодаря чему явится возможность выдавать пособия в увеличенном размере, – а к этому и должна стремиться каждая эмеритальная касса. В других ведомствах, – напр., – в военном, – эмеритура поставлена так хорошо, что она даже превышает пенсию; но там, кроме вычетов 6% из жалованья всех находящихся на действительной службе офицеров (а это одно уже составляет громадные суммы), казна отпускает еще миллионы руб. Эмеритура служащих на Юго-западных железных дорогах пополняется, кроме определенных вычетов из жалованья, то штрафными деньгами, то выручкой за просроченные грузы и разными другими источниками. В других ведомствах и учреждениях усилению эмеритуры способствуют пожертвования благотворителей, выручки от концертов, вечеров и т. п. В нашем же духовном ведомстве основной капитал эмеритальной кассы составляется только лишь из небольших взносов самих участников ее; поэтому, нечего удивляться, если пособия эмеритальных касс духовного ведомства поражают своею незначительностью.

Но на первых порах «лучше что-нибудь, чем ничего»; в каждом деле важен почин и стремление к развитию дела. Духовенство должно быть само заинтересовано в усилении средств своей эмеритальной кассы различными способами, так как большое значение ее заключается в особенности в том, что, помимо выдачи пособия вдовам и сиротам, она страхует и самих участников на случай инвалидности и неспособности к труду⁵. В данном случае эмеритальная касса, средства которой находятся в цветущем состоянии, является в особенности благодетельным учреждением, поддерживая «слабых и обремененных».

Во многих обществах и учреждениях существует особый способ обеспечения вдов и сирот на случай смерти главы семейства – это похоронные кассы, или кассы вспомоществования на случай смерти. Главное преимущество подобного рода касс перед другими способами обеспечения состоит в том, что, в случае смерти участника кассы, в пользу его семьи или тех лиц, которых он укажет в своем заявлении, выдается известная сумма. Сумма эта составляется из обязательных определенных взносов всех участников кассы. Взносы часто бывают нескольких разрядов: большие и меньшие, согласно желанию членов кассы. Если, например, в епархии существует 1000 приходов, то при рублевом взносе с каждого священника в пользу его семьи, на случай смерти, должно поступить 1000 руб. серебром, при взносе в 50 к. – 500 р., а если взнос будет 25 коп., то 250 руб. Пособие это, принимая во внимание полную необеспеченность наших вдов и сирот, должно быть признано весьма значительным. В особенности же оно имеет большую ценность потому, что выдается на первых порах вдовства и сиротства, когда каждая копейка бывает дорога. Поэтому, повсеместное распространение подобного рода касс в духовном ведомстве, при обязательном участии всех наличных членов причтов, весьма желательно. В настоящее время в епархиях Смоленской, Подольской, Полоцкой и некоторых других существуют уже подобного рода похоронные кассы, оказывая великое благодеяние вдовам и сиротам; в большинстве же других епархий это безусловно полезное, гуманное и братское дело прививается очень туго. И что служит тормазом к повсеместному учреждению касс, так это, насколько нам думается, обязательные платежи в пользу кассы. Каждому хотелось бы, чтобы его семья была обеспечена от нужды и горя в случае сиротства, но не хочется пожертвовать десятком-двумя руб. в год для обеспечения его: – это ли любовь христианская? Это ли истинная любовь к своим близким? так ли мы исполняем завет апостола: аще кто о своих, паче же о присных не промышляет, веры отвергся есть и неверного горший есть (1Тим.5:8)? Да не будет этого!.. Если люди светские на других поприщах гораздо в меньшем количестве членов составляют товарищества для обеспечения своих семейств, то нам, духовным, это дело тем более сподручно и необходимо. Поэтому, учреждение похоронных касс для обеспечения наших семейств есть дело первой и неотложной необходимости. А учредить похоронную кассу можно на различных началах: или вносить установленную сумму каждый раз в случае смерти члена ее, или ежегодно, при сдаче годовой отчетности, вносить сумму сообразно количеству смертей на основании статистических данных и т. п. Словом, дело не в способах пополнения похоронной кассы, а в самом существовании ее. При существовании похоронной кассы и других благотворительных и взаимовспомогательных учреждений в каждой епархии священно-церковнослужителям, в особенности же их семьям жилось бы далеко спокойнее, потому что не так страшил бы их грозный призрак бедственного, весьма часто – беспросветного вдовства и сиротства.

Наш очерк об обеспечении вдов и сирот путем взаимопомощи был бы далеко не полон, если бы мы не упомянули еще об одном – самом распространенном и весьма удобном способе обеспечения: страховании на случай смерти или на дожитие. Никто не станет спорить, что получить вдове сейчас же по смерти мужа (или самому страхователю по истечении известного срока) 500–1000 рублей сразу гораздо выгоднее, чем получать по 10–20 руб. ежегодной пенсии. Допустим при страховании жизни духовенства (священников, диаконов и псаломщиков) три разряда страхований: а) в 500 руб., б) в 1000 руб. и в) в 2000 руб., мы получим следующий расчет касательно взноса премии. Пример. Священник, а также диакон или псаломщик, поступает на приход в 25-летнем возрасте и застраховывает свою жизнь с уплатой премий в течение 25 лет, под условием оставить наследникам на случай своей смерти, когда бы она ни последовала (хотя бы даже после взноса первой премии), 1000 руб. По таблице Российского Общества страхования капиталов доходов такой страхователь должен уплачивать ежегодно за 1000 р. – 26 руб. (а за 500 руб. – 13 руб.); а если же он пожелает, чтобы ему самому, по истечении 25 лет, была выдана половина застрахованной суммы (500 или 250 руб.) независимо от того, что вся застрахованная сумма, в случае смерти страхователя должна быть немедленно выдана наследникам его, то в таком случае страхователь должен уплачивать по таблице того же Общества 35 руб. за 1000 руб. По истечении 25 лет всякие взносы со стороны страхователя прекращаются. Другой пример. Лицо 45 лет желает после своей смерти оставить своим наследникам капитал в 1000 руб. В течение 20 лет такому страхователю придется уплачивать премию по таблице упомянутого Общества 44 рубля ежегодно, при желании же страхователя по достижении 65-летнего возраста получить самому половину застрахованной суммы независимо от того, что вся застрахованная сумма должна быть выдана его наследникам, пришлось бы в данном случае уплачивать 54 руб. 90 коп. Еще пример. Лицо 60 лет желает оставить наследникам на случай своей смерти 1000 рублей, внося премии в течение 15 лет; такому страхователю пришлось бы уплачивать по 76 р. 10 к. ежегодно. Застрахованная сумма выдается немедленно в случае смерти страхователя его наследникам⁶. – Разве такие условия для заключения страхования и столь низкие премии обременительны и не выгодны для страхователей?

Если бы этот род обеспечения и себя на старость и своей семьи на случай преждевременной смерти не был выгоден, то он не был бы так сильно распространен и у нас в России, в особенности же за границей, где страхование получило даже общегосударственное значение. Масса страховых обществ с громадными оборотными капиталами служит тому ясным и наглядным доказательством.

Насколько нам известно, весьма многие из священно-церковнослужителей застрахованы в частных обществах, так как иным образом, при том скудном содержании, какое получает наше духовенство, трудно собрать необходимое обеспечение на старость и для семьи на случай смерти. Но вместо того, чтобы наполнять карманы частных предпринимателей, не целесообразнее ли было бы учредить свое страховое общество в духовном ведомстве? Если принять во внимание, что страховые общества не мало тратят денег по содержанию своих агентов, по найму дорогих помещений на лучших городских улицах, на рекламы и проч., что для духовенства совершенно лишнее; а также если принять во внимание, что страховые общества дают своим страхователям довольно большой дивиденд (не менее 12%): то 26 и 35 рублевая премия у нас уменьшится процентов на 25, и ежегодный взнос страхователя будет равняться – в первом случае 20 руб. за 1000, а во втором 25 р. за ту же сумму. Обидно сознание, что своими трудовыми грошами и рублями страхователи-священноцерковнослужители содействуют развитию дел общества чуждого, постороннего! А как хорошо было бы, если бы духовенство, учредив свое страховое общество, все премии и дивиденды употребляло в пользу своих нуждающихся! И цифровые данные подтверждают наши мысли. В самом деле, если бы каждый священник епархии застраховался в среднюю сумму 3000 р., то, считая, напр., священников 1300 человек, получим общую сумму страхований 3900000 руб., на которую страховой премии взималось бы, считая по 90 руб. с каждого страхователя, 117000 руб. Допустим теперь, что, на основании статистических данных, на такое количество может умереть в среднем 35 священников, вследствие чего пришлось бы выплачивать (35×3000) – 105000 руб., – и в страховой кассе духовенства оставалось бы ежегодно 12000 руб., да наросшие за год проценты (тысячи 3–4), каковые деньги шли бы на усиление резервного фонда общего страхового предприятия на случай увеличения процента смертности застрахованных⁷.

Одним словом, страхование жизни является для нас самым верным, надежным и наивыгоднейшим способом обеспечения. Единовременное получение более или менее крупной суммы, относительная незначительность и необременительность платежей – всё говорит в пользу учреждения своего страхового общества. Ведь сколько лет частные заводчики набивали карманы от свечных операций, пока, наконец, учреждены были свои епархиальные свечные заводы! Не пора ли, наконец, учредить нам и свое страховое общество, чем мы решим великую задачу обеспечения наших вдов и сирот? – Так как и в данном случае многих могут устрашать платежи, то можно делать самую широкую раскладку их, не обременительную даже для совершенно недостаточных страхователей: ведь наше дело – не искание прибылей, барышей, а братская взаимопомощь; поэтому, во взносах платежей могут быть допущены самые широкие льготы.

При обсуждении настоящего проекта могут быть возражения, что некоторые из духовенства уже застрахованы в частных обществах, уплачивая там известные суммы; поэтому, при обязательном участии в своем обществе, явится новое затруднение в платежах. – Подобного рода возражение нельзя признать вполне основательным, так как одно другому не мешает: чем больше средств к обеспечению, тем лучше. Страхование жизни тем и важно, что требует обязательных платежей. Иной за всю жизнь не собрал бы «ломаного гроша», а будучи застрахован, он волею-неволею делает сбережения про черный день и изыщет для этого средства. Для застрахованных в частных обществах можно дозволить страховаться в своем обществе в незначительную сумму, напр. – в 500 руб., для того только, чтобы привлечь всех к участию в страховом деле, так как это необходимо для успешного развития предприятия. А со временем, наверное, все оставят частные общества и перейдут в свое.

Вот главнейшие способы обеспечения как самих священно-церковнослужителей, так в особенности их вдов и сирот путем взаимопомощи. Быть может, в предложенных мерах не найдется ничего нового и оригинального, но это и не входило в задачу настоящей заметки. Наша цель заключалась, главным образом, в том, чтобы сгруппировать различные виды взаимопомощи на случай инвалидности, вдовства и сиротства и обратить внимание собратий на суть дела – именно на правильную постановку всех тех благотворительных учреждений, которые бы могли поддержать как наше личное существование на случай выхода за штат, так в особенности облегчать положение наших вдов и сирот. Если настоящая заметка в этом отношении принесет известную долю пользы, то большего мы и не желаем. Благочиннические собрания и епархиальные съезды духовенства – наилучшее время для обсуждения подобного рода проектов и проведения их, по мере возможности, в жизнь. В добрый час! Пора, давно пора отнестись к этому делу иначе, чем относились мы к нему до сих пор!

Свящ. С. Брояковский

Не легко было возобновить и привести в благолепный вид крайне запущенный храм, так как совсем не было средств. Прихожане слишком холодно отнеслись к моему предложению относительно ремонта; нужно было изыскивать средства на стороне. Много вообще пришлось перенести на первых порах неприятностей. Но еще тяжелее было иметь дело с причтом, при том неопределенном и бесправном положении, в какое поставлен священник по отношению к низшим членам клира.

Рос я в таком селе, где псаломщиками были старцы: отец лет 65-ти и сын 40-лет. По одному своему внешнему виду, а также и примерному поведению, они заслуживали полного почтения. Трудясь в будние дни и в доме и в поле, они аккуратно являлись в воскресные и праздничные дни к богослужению. Одетые в длинные подрясники, всегда чистые и препоясанные, с длинными волосами, расчесанными на две половины, с прямым пробором, идя ровною, неспешною поступью, они невольно обращали на себя внимание каждого. К священнику они никогда не дозволяли себе являться без нужды, а тем более – в нетрезвом виде, и, явившись, не входили без доклада прислуги. При встрече всегда принимали благословение, приучая своим примером к тому же и прихожан. К обязанностям своего служения относились с усердием. Идя за ключами к священнику, чтобы отпереть церковь для совершения службы, они читали псалом 50-й, продолжая читать его и за благовестом, каковой начинали не иначе, как предварительно осенив себя крестным знамением; тем более не входили в церковь, не осенив себя крестным знамением, без которого не приступали ни к одному делу в храме. Они в школе совсем не обучались, но с детства родители воспитали их в строго-религиозном духе, и к богослужению они всегда относились с глубоким благоговением. Чтение их было неспешное, раздельное, ясное, внятное; пение – умилительное, располагавшее к молитве. Знакомые хорошо с нотою церковною, они знали и распевы разные: знаменный, греческий, болгарский. У них для каждого богослужения был свой напев. Слыша чтение Апостола, тотчас же, бывало, определяли, по интонации, что служба – заупокойная: для такой службы у них был свой напев, особый херувимский, «милость мира» и запричастны; для будничной – иные. В праздничный же день, слушая их пение, особенно канонов в двунадесятые праздники, славословия Киевского, прокимнов, антифонов, херувимской и проч., невольно, бывало, умиляешься и чувствуешь высокий религиозный подъем духа. Не даром старинные псаломщики назывались сладкопевцами. И было чему нам, молодым людям, поучиться у них в этом отношении… Сладко они певали не в храме только, а и в домах прихожан – при молебнах в праздники. Слушая их пение: «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!» «Радуйся, невесто неневестная!» – разных распевов, видя при этом горячую молитву домохозяев, я невольно убеждался в том благодетельном влиянии, какое оказывало их пение на религиозное чувство народа. Собираясь праздниками друг к другу, старинные псаломщики, «по утешении праздничном», часто хором певали, сидя в доме или выходя на крылечко: «Сей день Господень, радуйтесь людие»… «преукрашенная Божественною славою»… «Всемiрную славу»… «Чертог Твой»… и другие песнопения церковные и пением своим привлекали толпы народа, умилявшегося нередко до слез… Да, они были действительные помощники священнику в возбуждении в народе религиозно-нравственного чувства! Тогда проповеди почти и не слышно было в церкви, а вера в народе укрепилась настолько, что при всех соблазнах и искушениях со стороны недругов Церкви и по сию пору остается твердою и непоколебимою. Излишне говорить, что устав старые псаломщики знали прекрасно, с книгами богослужебными знакомы были основательно и взирали на них, как на книги священные; каждое богослужение ими совершалось истово и толково, без всяких заминок. Книги, утварь церковная и всё подлежавшее их ведению в церкви, содержали они в порядке и безукоризненной чистоте. В книгах были закладки, ризы сложены аккуратно, кадила всегда вычищены, храм выметен тщательно, паутина со стен снята…

К утешению моему, первые девять лет мне пришлось прослужить с названными выше двумя старцами; во втором же селе я встретил псаломщиков нового поколения, своим отношением к делу и всею своею жизнью скорее охлаждавших религиозно-нравственное чувство народа, а не возбуждавших, обновлявших и укреплявших его.

В нашей епархии в самое недавнее еще время определялись в псаломщики всякого звания люди, при чем совсем не обращалось внимание на то, какого они поведения, способны ли к отправлению богослужения, к ведению письмоводства. Одежду носит современный псаломщик такую, что его можно за кого угодно принять, только не за служителя Церкви; иногда даже совестно и стыдно бывает за его одежду, особенно когда он выйдет на середину храма для чтения апостола. Волосы у него всегда подстрижены по моде, или же образуют из себя целую шапку кучерей. Идя в церковь к богослужению, он часто курит дорогою папиросу и бросает ее только у самой уже паперти, вследствие чего не редкость видеть окурки при входных дверях в храм. Для курения дозволяет себе во время богослужения выходить из храма и, возвращаясь на клирос, разносить по пути табачный запах, не находя во всём этом ничего неприличного, соблазнительного и укорительного. Являясь в храм не редко позже священника, входит спешно, без всякого благоговения, не осенив себя даже крестным знамением. С уставом церковным, богослужебными книгами, нотным обиходом совершенно почти не знаком. Читает спешно, неправильно. Придите вы в церковь в праздник, в будни, к заупокойной службе – у него всегда один напев, потому что другого он не знает, да и знать не хочет. Прокимны «Свят Господь», «аллилуйя» он читает или поет все на один четвертый глас. В домах прихожан он только и заботится о том, чтобы поскорее окончить молебен. Считает неприличным и унизительным для себя подать, например, кадило, вынести подсвечник. О чистоте храма он совершенно не заботится: «это, говорит, дело сторожей»; даже наблюсти за сторожем в этом последнем случае отказывается. С богослужебными книгами обращается небрежно; закладок в них не имеет, а находит более легким и удобным для себя загибать углы листов, вследствие чего книга быстро изнашивается и имеет очень непривлекательный вид. Для правильного пения стихир, канонов считает как бы недостаточным тех знаков, какие есть в книге, а размечает еще карандашом по-своему и тем грязнит ее. К священнику непочтителен, а не редко груб и дерзок; под благословение не подходит. –

«Почему ты не принимаешь благословения у своего священника? – спросил одного такого псаломщика благочинный. «Характером не сошелся, – ответил он⁹. Собираясь праздниками один у другого, они тоже поют, но не церковные песни, а светские, или же проводят время за картами.

Не все, конечно, нынешние псаломщики таковы, далеко не все; но что в большинстве они почти совершенно не знают устава церковного, не умеют правильно, не говоря уже о вразумительности, читать, не знакомы с пением и не умеют петь, к обязанностям своим относятся холодно и неохотно исполняют их – это горькая действительность, о которой свидетельствуют многие священники.

И удивляться надо тому, что в настоящее время усиленно заботятся о поднятии религиозно-нравственного чувства народа, об ослаблении раскола и подавлении сектантства, а на места псаломщиков определяют лиц, совершенно не приготовленных и не способных к прохождению этой должности. Между тем, псаломщик, благоговейно относящийся к своему делу, основательно знающий церковный устав, разумный чтец и сладкопевец, трезвый, является лучшим помощником священнику в удержании прихожан в православии и в возбуждении в них религиозного духа. Только благоговейным служением можно привлечь простой народ к церкви и удержать в ней; наоборот, небрежным служением легко оттолкнуть и потерять. И если псаломщик, при указанных выше недостатках, да будет еще вести нетрезвый образ жизни, то служение священника, поистине будет служением мученика. Священник, как известно, за всё в ответе: за содержание храма и утвари в порядке и чистоте, за благоговейное уставное богослужение, за верность и своевременность письмоводства, даже за благоповедение причта; а между тем, власти ни единыя не имеет он над теми, которые даются ему в помощники и находятся у него только на словах в подчинении. Он не может ни устранить нетрезвого псаломщика от богослужения, если тот твердо на ногах стоит, хотя на возглас: «Твоя от Твоих…» поет: «Отче наш¹⁰»; ни указать ему на его нетрезвость из опасения получить дерзость: «вы сами пьяны», или: «вы, что ли, меня напоили?..» ни на неправильность его чтения и отправления богослужения, потому что он может сказать: «вы – ученые, вам и книги в руки» – и уйти из храма, а прихожан оповестить, что его «поп прогнал с клироса»; ни принудить содержать в чистоте храм, потому что он от этого освобожден; ни понудить своевременно вести различные записи и т. п. Остается священнику пользоваться предоставленным ему правом – доносить. Но на это не всякий священник, уважающий себя, дорожащий своим спокойствием, охраняющий свой авторитет, решится, – с одной стороны, потому, что имеет в виду семейство такого нетрезвенника; с другой – хорошо зная недовольство консистории на доносителей, увеличивающих ее дела и труд; а самое главное – потому, что не пользуется полным доверием епархиального начальства. Когда в других ведомствах, по донесению ближайшего начальника, виновный или штрафуется, или даже увольняется со службы, у нас – донеси и докажи, для чего назначается следствие. А доказать бывает иногда очень трудно, потому 1) что грубости и дерзости учиняются наедине – без свидетелей; 2) если бы наш народ вполне сознавал важность акта присяги и уважал присягу, именно как акт религиозный, тогда можно было бы безбоязненно доносить и с пользою; а так как он не сознаёт этого, то на следствии и будет говорить, руководясь не принятою присягою, а своими соображениями и взглядами. Склонный сам к виновности и находя как бы оправдание себе в этом в винопитии членов причта, он, естественно, снисходительно смотрит на пьющих и упивающихся членов причта, и потому скорее при следствии станет на сторону того, который находится с ним в более близком и тесном общении, разделяет с ним праздничную и брачную трапезы, и всегда своими показаниями постарается защитить и оградить его от неприятности. В полной при том уверенности, что, защищая его, совершает доброе дело, тогда как священник-де, как исправный, не нуждается в его защите и помощи. И смотришь, – ты же останешься виновным и получишь указ быть снисходительнее и миролюбивее, – а это уже будет торжественная победа виновного над невинным. Потому-то – повторяю – не всякий священник, дорожащий своим значением в приходе, решается на донесение, тем более, что обвиняемый в показаниях своих непременно постарается припомнить и указать и на ошибки священника – вольные и невольные, от которых ни один смертный не свободен, – и тогда может возникнуть еще новое следствие о ни в чем неповинном священнике, которое, хотя окончится и в пользу священника, тем не менее не может не лишить его душевного мира и спокойствия, не ослабить его значения, не умалить его авторитета среди прихожан и не парализовать влияния его на них¹¹.

Из всего сказанного вывод тот, что 1) священник опасается доносить на члена причта нетрезвенника и, скрепя сердце, терпит его неблагоповедение; 2) следствие не всегда достигает своей цели; 3) тайна беззакония, совершаемая в жизни духовенства, далеко не вся известна епархиальному начальству, и 4) зло живет и растет и приносит свой плод горький. Серьезно настроенный религиозный человек, жаждущий религиозных утешений, не получающий таковых от жизни и служения своего причта, оставляет Православную Церковь и переходит или в раскол, или в штунду.

В нашей епархии в прошлом году состоялось собрание из всех благочинных и миссионеров для изыскания мер к ослаблению раскола и противодействию сектантству. Не знаю, обращено ли и будет ли обращено внимание на псаломщиков и неопределенное положение по отношению к ним священников; а непременно следовало бы обратить серьезное внимание на эту важную сторону в жизни духовенства. Ведь если раскольники не всякого допускают в уставщики; если единоверческая община только по строгом испытании в знании устава и умении петь и читать принимает в состав своего клира: то тем более в православных церквах должны быть псаломщики трезвые, благоговейные, хорошо умеющие петь и читать и совершать службу Божию, в назидание верующих¹². В этом отношении незабвенным пребудет, как администратор, для духовенства К-ой епархии высокопреосвященнейший Григорий II, 30 лет управлявший епархиею и мудро устроивший ее, благодарным воспоминанием о котором я и закончу свои воспоминания.

Заштатный священник П. Малинин

I.

Не замечали ли вы, читатель, одной особенности, свойственной нашим публицистам и светским и духовным – при обсуждении любого вопроса – «заговариваться»: вдаваться в односторонности, преувеличения, беспочвенные, не обоснованные на фактах, рассуждения и предъявлять к жизни сразу невыполнимые, идеальные требования. Результатом такого отношения к вопросам иногда первостепенной важности бывает то, что дело затемняется в конец, и действительность представляется в совершенно извращенном виде. Так у нас бывало и бывает со многими общественными вопросами; так, думается, обстоит теперь дело и с одним вопросом из области нашей пастырской деятельности – с вопросом о современном проповедничестве.

Вопрос этот в нашей печати поднят уже давно, больше десятка лет тому назад; о проповедничестве за это время и светскими и духовными публицистами наговорено столько и такого, что трудно было бы во всём этом разобраться, а тем более – составить близкое к правде понятие о действительном состоянии нашего церковного учительства. Особенно в данном случае прискорбно то, что из образовавшегося публицистического «чаромутия» невольно составляется, хотя и смутное, но самое безотрадное представление о современном проповедничестве. У нас уже таков обычай: в своих суждениях о себе потачки не давать, отчего и договариваются до крайностей, взводя на себя, или признавая за собой не существующие вины, представляя жизнь и окружающую нас действительность в совершенно безотрадном положении… Нечто подобное случилось, кажется, и с толками о современном состоянии у нас церковного учительства. Послушать только: «живой проповеди», самостоятельного учительства совершенно нет, за редкими исключениями; готовые проповеди, по лености, не произносятся, ⁹⁄₁₀ священников безмолвствуют¹³; по нерадению нашему тысячи христиан живут и сходят в могилу, не зная Христа, а только св. Николая и Казанскую, Смоленскую, Троеручицу; храмы посещаются народом лениво, начинают пустовать, и в праздники священнику одному приходится петь: «хвалите, рабы Господа», а рабов-то и не бывает¹⁴… Поистине, печальная и мрачная картина, и если бы она соответствовала действительности, то за наше нерадение и окаянство не крест, а жернов осельский подобало бы «обесить на выи наши!» И, что особенно жалко и прискорбно, – мы сами как будто хотим подписаться под таким не правым приговором, не находя силы и смелости опровергнуть его фактами, взятыми из действительной жизни. Признавая за настоящую правду беспочвенные, односторонние представления о современном положении проповедничества, сложившиеся в печати, мы только робко решаемся оправдываться во взводимых обвинениях, слагая вину на неблагоприятные условия, препятствующие успеху нашего дела¹⁵.

Однако не пора ли, взамен теоретических толков и суждений, обратиться к живой действительности и посмотреть: так ли уж безотрадно-неутешительно обстоит у нас дело церковного учительства, как мы привыкли представлять. В этих именно видах и хотелось бы пишущему сии строки поделиться с читателем личными наблюдениями по занимающему нас вопросу, вынесенными из пятнадцатилетнего служения сельским священником в нескольких приходах В-ской епархии. Это – одна из северо-восточных епархий; и она не выделяется из других какими-либо резкими особенностями ни по составу населения, ни по составу духовенства, а потому и порядки и уровень церковно-приходской жизни и самая деятельность духовенства должны быть, в общем, сходны с таковыми же большинства местностей нашей коренной Руси. Отсюда – пусть круг наших наблюдений не широк, но, принимая во внимание вышесказанное, можно и по ним составить близкое к истине, а не фантастическое, понятие о современном состоянии у нас церковного учительства. Попытаемся беспристрастно, единственно для пользы дела, представить в нижеследующем наблюдения над народною церковно-приходскою жизнью и церковным проповедничеством.

II.

Сначала, по посвящении, привело мне служить в двухпричтном приходе с русским православным населением; село Г. отстояло от губернского города В. на 45 верст, но эта сравнительная близость к городу мало влияла на умственную и экономическую жизнь прихожан, – народ был самый простой, что называется, серый, жил бедно, почему и приход считался одним из захудалых. На первых же порах ознакомился я с состоянием и постановкой пастырского дела вообще и проповедничества – в частности. К моему утешению и радости, оказалось то и другое не в упадке, особенно – проповедничество, так что мне, как новичку, представлялась легкая возможность прилагать неискушенные еще опытом силы уже к готовому, правильно поставленному делу.

Мой предшественник, переместившийся на другой приход, молодой еще человек из студентов семинарии, после своего трехлетнего служения здесь, оставил в прихожанах по себе добрую память именно истовой службой и усердным проповедничеством. За время своего пребывания в с. Г. он каждый праздник и воскресный день вел беседу после утрени и говорил поучение за литургией. – «Уж так-то просто и хорошо поучал он нас, – отзывались об нем прихожане: – словно вот тут тебе к сердцу и положит! И любили же мы его слушать!» Чтобы оставить по себе такую память и заслужить подобные отзывы, очевидно, надобно было священнику потрудиться и потрудиться не вотще. Другой священник, которого я застал в с. Г. и с которым пришлось мне служить, был из пожилых и некончивших курса, – из словесности; но и он не отставал от своего товарища в деле учительства. На своей чреде читал после утрени беседы, за обедней произносил проповеди; так продолжал вести свое дело этот достойный священник и при мне. И надо было отдать ему в этом случае честь и справедливость: относился он к учительству вполне добросовестно, не ради выполнения одной формальности. Это было заметно на тщательном, умелом подборе готовых, конечно, проповедей и бесед, в произнесении которых сказывалась также умелость и опытность. Правда, его проповедь не так увлекала народ, как напр., проповедь моего предшественника, но и он вносил значительное оживление в дело, сопровождая беседы устными пояснениями, вставками от себя. Кстати сказать, – явный формализм, холодность в деле проповедничества, поскольку приходилось наблюдать мне, среди священников – явление редкое, исключительное; чаще в отношении к нему можно замечать сознание его важности, полезности и обязательности…

О том, как прихожане относились к проповеди, – было уже сказано; народ всегда слушал внимательно наши беседы и поучения, и надо думать, они служили не маловажным средством для привлечения его к праздничным богослужениям. Церковь в с. Г. довольно вместительная, и всегда бывала полна молящимися в праздники и воскресные дни: петь «хвалите имя Господне, раби Господа!» без рабов Господних – в пустом храме – нам с товарищем не приводилось. При подобных порядках, – когда приход уже привык к постоянной проповеди, – если бы даже и явилось желание полениться – оставить народ без назидания, то исполнить его удержало бы простое чувство стыда и неловкости пред жаждущими и алчущими пития и хлеба духовного. Поэтому, дело церковного учительства, так поставленное, шло без перерывов и упущений и, как обычное, не представлялось для нас особенно обременительным. Не был ли, однако, только что описанный способ церковного учительства единичным фактом, и Г-ий приход – счастливым исключением?…

Нет и нет! По мере того, как я ближе присматривался к жизни и порядкам соседних приходов, знакомился с товарищами-священниками, становилось для меня всё более несомненным, что в деле проповедничества почти во всех десяти селах нашего благочиния существовали те же порядки. И проповедовали и собеседовали священники по мере сил и умения, и никому из нас не приходило в голову гордиться своим скромным деланием, потому что каждый считал это своей святой и прямой обязанностью. Дело велось скромно и без шума, может быть и потому, что тогда меньше обращалось на него внимания со стороны, меньше раздавалось в печати громких, но наполовину суетных, толков о «живом слове», импровизации, об устарелости прежних приемов проповедничества. Особенно в наших довольно-таки глухих уголках подобные теоретические вопросы имели мало значения и занимали нас несравненно меньше, чем само дело. Да так, кажется, и всегда бывает: где много толков и разговоров, там – мало настоящего дела, а за делом обыкновенно – не до лишних разговоров!..

Одно следует сказать, – новых приемов, оригинальной постановки церковного учительства не придумывалось никем из нас; довольствовались обычными, до нас выработанными, приемами, применяя готовое к требованиям среды и обстоятельств. Не было еще погони за оригинальностью, стремления во чтобы ни стало прослыть «имировизатором». Прибегали мы большею частью в деле учительства к помощи готовых, печатных проповеднических сборников, но это не мешало опытным и более талантливым проповедникам говорить без книги, от себя, что последние однако не старались выставлять на вид к уничижению прочих… Вспоминаются мне и теперь наши братские беседы – разговоры о проповедях и проповедничестве, когда приводилось собираться в кружок нескольким знакомым священникам, или быть вместе на благочиннических съездах. Обыкновенно и в таких случаях теоретическим мечтаниям предавались мало, за неимением в то время еще подходящих образцов в печати; разговор чаще всего принимал практическое направление: делились мнениями о пригодности и приложимости к делу тех или других новых печатных проповеднических трудов, о сравнительном достоинстве пастырских журналов… Всеми молча подразумевалось и признавалось, что без готового материала в деле учительства не обойтись, а потому при каждой церкви заботились о покупке и выписке подходящих книг и журналов, и последние не лежали напрасно. Не было излишней, мечтательной самоуверенности, но не было равно и другой крайности в мнениях: никто не решался утверждать, что «живое слово», «имировизация» – удел лишь избранников. Отчего же? – Всякий может при известных обстоятельствах и случаях сказать и свое простое задушевное слово в назидание и вразумление прихожан, – не безсловесные же все! Так среди нас думали в простоте душевной, не превозносясь и не унижаясь друг перед другом.

Нужно ли здесь прибавлять в виде оговорки, что представленная выше проповедническая деятельность духовенства целого благочиннического округа далека была во многих отношениях от идеального совершенства: это подразумевается само собою, и пятнадцать лет прошли с тех пор не безплодно, конечно, для успеха проповеди… Но нам важен и дорог факт почти поголовного участия каждого священника из десяти окружных приходов в живом деле церковного учительства, факт, явно опровергающий обидное и голословное утверждение о «безмолвии ⁹/₁₀ нашего духовенства»! Продолжение очерка покажет нам еще яснее неосновательность подобного утверждения.

III.

Через пять лет служения в приходе села Г. состоялся перевод меня на другой приход, другого отдаленного У-кого уезда, находящийся в противоположном конце нашей обширной епархии. С тех пор не приходилось бывать в с. Г., или расспросить кого-либо, как теперь обстоит там и вообще в том благочинническом округе дело учительства церковного, но почему-то верится и думается, что духовенство и поднесь там не безмолвствует, а продолжает, преспевая, проповедовать также неленостно в назидание церкви Божией. Иначе быть не должно и не может! Но что меня ожидало на новом месте службы, в отдаленном селе Т.? – Опять почти тождественная с описанной выше постановка проповеднического дела, что объяснять счастливой случайностью было бы странно; вернее, – это свидетельствовало о почти одинаковом состоянии церковного учительства в большинстве приходов В. епархии. На новое место, в село Т., поступил я после смерти старожила-священника, прослужившего здесь более двадцати пяти лет и несшего в последние годы обязанности благочинного. Село было тоже двухпричтное, и за время службы умершего успело перемениться до десяти священников-товарищей из-за скудости содержания; только он не колеблясь оставался, что уже почти свидетельствовало в пользу его личных качеств. И в самом деле, о. И. был любимым и учительным пастырем, сумевшим привязать к себе сердца прихожан.

Покойный предшественник мой, оказалось, с первых же годов служения здесь показал особенную заботливость о просвещении прихожан. Приход был тогда еще новым и находился в периоде, так сказать, внешнего созидания, почему первый священник села Т. за устроением храма и другими внешними хлопотами мало обращал внимания на духовную сторону жизни прихожан. И вот за духовное просвещение прихода энергично взялся тотчас по поступлении сюда мой предшественник, и работа ему предстояла не легкая: народ коснел еще тогда в страшной грубости и религиозном невежестве. Такое состояние населения было и естественно, потому что, до открытия здесь села, оно, по отдаленности от церкви, в самой слабой степени пользовалось ее благотворным влиянием, редко посещая ее и еще реже слыша там живое слово пастырей. Прежде всего о. И. у предстояло приучить еще прихожан к посещению храма и приохотить к слушанию проповеди, и он успел в том и другом. Достойный пастырь сумел твердо поставить дело церковного учительства, неопустительно произнося литургийные поучения, а между утреней и литургией предлагая народу религиозные чтения, объясняя истины веры и обучая молитвам. Не ограничиваясь всем этим, он в последние годы ввел еще общее пение в церкви, обучал этому прихожан при участии псаломщиков. И это начинание его привилось как нельзя лучше; народ полюбил пение и еще охотнее стал посещать церковь Божию. Но что замечательно в данном случае, так это то, что мой предшественник по приходу села Т. достиг успехов в деле проповедничества и привлек к себе любовь прихожан, не будучи ни импровизатором, ни искусным даже чтецом готовых поучений; и то и другое заменяли в нем пастырская ревность и искренняя преданность делу!

Таким образом, и здесь нашел я, так сказать, возделанную почву для своей скромной деятельности: и радостно и утешительно было трудиться, видя возрастающий успех и замечая пользу от своего духовного делания. Прежняя подготовленность прихода и развитая в народе потребность в слушании слова Божия, дали возможность вынести проповедь и за пределы храма, – предлагать прихожанам беседы в деревнях при удобных случаях, напр., в праздники, при напольных молебнах. И здесь, как в первом месте моего служения, село Т. не было исключением по постановке проповедничества среди других сел благочиния, – в них также посильно возвещалось слово истины. Были, правда, 3–4 прихода, где внебогослужебных бесед не велось и проповеди сказывались не всегда; но на это были свои причины. Приходы эти были инородческие, и среди инородцев-черемис, при слабом знании духовенством их языка, организовать дело церковного учительства было весьма трудно, тем более, что инородцы неохотно, в малом числе и посещали церковь… Вообще же, состояние проповедничества и в этой местности, где проучил я более восьми лет, было не в упадке, и среди священников соседних сел было несколько лиц, выдающихся по успешности в деле проповеди и беззаветной преданности своему служению.

Упомяну еще о третьем месте – приходе села Ш., где служил последние годы. Село Ш. ранее было заводом с тысячным населением и теперь представляет собою довольно оживленное и населенное местечко: находится оно более, чем в стоверстном расстоянии от прежних мест служения. Здесь проповедническая деятельность духовенства развита еще шире, чем там, особенно внебогослужебные беседы. Православное население прихода издавна привыкло к этому и любит проповедь, особенно устную, живую импровизацию, которая, когда служил я там, практиковалась весьма часто. Как на особенность в организации проповедничества в с. Ш. можно указать на тот факт, что здесь не только священники, но и «низшие благовествуют». В с. Ш. к делу церковного учительства привлечен и низший причт: по воскресным и праздничным дням псаломщики и диакон командируются священниками в селения прихода для обучения прихожан молитвам, пению и для чтения избранных бесед и других религиозных сочинений.

Думается, приведенные фактические данные о состоянии церковного проповедничества, взятые из отдаленных друг от друга местностей, могут в значительной мере ослабить мрачный, безотрадный взгляд на дело церковного учительства и снять огульное обвинение с бедных пастырей в поголовном молчании и нерадении…

Скажем еще, в заключение, несколько слов об одностороннем и ложном мнении относительно полного невежества народа в религиозных истинах. Что и ныне тысячи православных простых людей изживают век, не зная основных истин веры, не слыхав о И. Христе, и сходят в могилу со смутным представлением о Николае Угоднике, Смоленской и Троеручице, – такое утверждение не только несправедливо, но прямо-таки обидно для нашего простого народа.

Боже мой! Какой же это должен быть, в самом деле, непроходимо-бестолковый и глупый народ: слышит он в церкви, а иногда и сам повторяет простейшие слова символа веры, внимает Евангелию, объясняют ему священники в проповедях значение веры, излагают учение Христово, беседуют о земной жизни Господа, – а он хоть бы что усвоил и запомнил из всего слышанного и повторенного тысячи раз… К счастью и утешению нашему – подобное утверждение ложь и неправда. Оно, просто, держится и передается, так сказать, по инерции, – раз сложившись, – давно уже, – на основании поверхностных наблюдений над народом… Здесь вводит в заблуждение грубость обиходных выражений простолюдина, касающаяся некоторых сторон веры и его неумение выразить, формулировать на словах то, что он знает и во что сознательно верует.

Долговременное служение простому народу и близкое общение с ним дают нам право утверждать, что нет среди него таких круглых «невегласов» в деле веры, как любят утверждать некоторые; большинство православного народа достаточно осведомлено в учении Христовом и верует и чтет истинного Бога сознательно!… Нет, не всуе трудились и трудятся пастыри-проповедники; не безотрадно положение у нас дела церковного учительства, как видно из предложенного нами очерка!..

Свящ. А. В-ий

В № 8-м «Церковных Ведомостей» за текущий 1903 год, по поводу положений А.А. Панкова о приходском возрождении, сказано, что «редакции Русского Вестника и Руководства для сельских пастырей обратились к своим подписчикам с просьбой высказать свои замечания о проекте приходского управления и доставить их редакциям для дальнейшей разработки вопроса. И эти голоса людей опыта, конечно, могут иметь значение для уяснения дела, но пока еще голосов этих не слышно».

Мы не удивляемся тому, что этих голосов пока еще не слышно; может быть, мы их и совсем не услышим, потому что предлагаемые проекты о возрождении прихода и всесословной волости духовенство, особенно сельское, считает для себя по многим причинам не подходящими при современных условиях своей жизни. Духовенство, если бы даже и пожелало, не может войти в состав всесословной волости, так как оно, по каноническим правилам, во-первых, не имеет права занимать никаких других сторонних должностей, кроме своих, и, во-вторых, всегда было и будет подчинено суду своего местного епископа и св. Синода.

При всесословной волости и возрожденном приходе священник будет только требоисправителем. Все сельские власти – старшины, судьи и другие – будут действовать заодно. Все они будут связаны то родственными отношениями, то одним «гнездом», то положением, как подчиненные. Одно духовенство будет стоять отдельно; не имея возможности примкнуть ни к какой из сторон и лишенное какого бы то ни было значения в жизни прихода, оно потеряет всякий авторитет в глазах народа. Уж если в настоящее время земские начальники, члены управы ухитряются строить в деревнях школы помимо согласия священника, часто совсем не приглашая его даже для обсуждения вопроса относительно места для школы, то тогда, когда священник будет законом устранен от церковного хозяйства, школ и пр. подобных дел, его будут прямо презирать. А потому, напрасно газеты успокаивают нас, говоря, что введение положений о возрожденном приходе не клонится к уменьшению авторитета священника. Никогда и нигде авторитет кого бы то ни было не возвышался уменьшением района его деятельности; напротив, он возвышается только увеличением района и дарованием большей власти… А раз священники не будут иметь никакого значения в глазах народа, то тотчас же являтся различные новые секты, всевозможные потрясатели основ…

Представим, что прихожане в церковном хозяйстве действуют автономно, без всякого влияния со стороны «не интеллигентных» священников, и посмотрим, каково будет тогда церковное хозяйство?

За решением этого вопроса обратимся к фактам недавнего времени, имевшим место до введения новой Инструкции церковным старостам. В то время были некоторые священники, совсем не входившие в церковное хозяйство, предоставлявшие его во всём своем объеме приходу. К числу таких священников относился и мой умерший уже предшественник. В его служение прихожане самовольно взяли из церкви 500 руб., на которые устроили школьное здание и отдали его в ведение земской управы; самовольно отвели кладбище на церковной земле и огородили его оградой. Между тем, храм их представлял из себя печальнейшее зрелище! Штукатурка обвалилась; краски облезли; угловые камни колокольни и правый угол трапезной церкви вывалились; ход в церковь внутри колокольни не был ничем загорожен; ветер в пролетах до того всегда был силен, что нередко подымал одежду на головы проходящих; пролеты во втором ярусе колокольни тоже не были ничем загорожены, вследствие чего во время дождя вода прямо лилась внутрь колокольни, и полы, лестницы и все деревянные части в ней оказались гнилыми; над алтарем в крыше было большое отверстие; своды в трапезной церкви треснули, и в них были сквозные щели. Не лучше обстояло дело и внутри храма. Печи дымили, коптили и нисколько не грели; полы представляли из себя какую-то темную неровную поверхность; один из иконостасов был не позолочен совсем, а другой – загорожен досками, оклеенными золоченой бумагой (он около ста лет стоял не освященным); в церкви не было ни подсвечника, ни кадила порядочного и ни одной лампадки.

И вот, при таком печальном состоянии храма, прихожане решились взять из церкви последние 500 руб. и устроили на них земскую школу!.. Когда я поступил на место, то застал следующее: церковный староста после обедни набирал в карманы своего пиджака церковных денег и вместе с прихожанами отправлялся в кабак пьянствовать, а представители жарили яичницу из яиц, приносимых крестьянами для церкви вместо денег… Большого труда стоило мне удалить упомянутых старосту и представителей, так как приход вступился за них очень горячо и подал прошение архиерею о том, что больше никого не желает иметь старостой и представителями, как только тех лиц. Прихожане при этом старосте все церковные дела устраивали сами: рядили подрядчиков, осматривали работы, принимали их, покупали, что нужно, и нанимали церковных сторожей, которые, как нанятые прихожанами, не считали нужным слушаться священника. Когда я однажды захотел сменить сторожа, то прихожане, собравшись у церкви, кричали старому сторожу: «Оставайся, служи: мы тебе прибавим жалованья!» При найме сторожа и при отдаче какой-либо работы подрядчику, а также при приеме ее прихожане выговаривали всегда ведро-два водки. Вот образчик автономного ведения церковного хозяйства приходом! Таким же способом прихожане сделали и пристройку к училищному зданию. Получив из управы 500 руб., они устроили такое здание, что через год управа просила закрыть училище.

Видя печальное положение своего храма, я решил уничтожить главную причину всего этого, т.е. удалить прихожан от управления церковными делами. И только благодаря тому, что я изъял церковное хозяйство из рук прихожан, мой храм в настоящее время имеет приличный вид; что же касается 500 руб., взятых прихожанами из церкви на школу, то они так и погибли… Из этого последнего факта можно заключить, что прихожане не очень-то дорожат церковными деньгами, когда они им необходимы на их же собственные нужды.

К этому нельзя не добавить еще и того, что прихожане дальше своих местных интересов вообще ничего не видят и ничего не признаю́т. Так, они не признают ни сборов с церквей на духовно-учебные заведения, ни сборов по кружкам, существующим в церквах, ни сборов на построение храмов в отдаленнейших местностях России, ни расходов на покупку книг и т. п. Всё это, по их мнению, излишне. Они нисколько не сочувствуют церковным кружкам для сбора в недели Православия, Ваий, Крестопоклонную и др. Поэтому, есть некоторые церкви, где старосты церковные не собирают по кружкам ничего, а просто отчисляют из кошельковой суммы известное, ежегодно одинаковое, количество денег. Такой свой образ действий они оправдывают следующими доводами и соображениями. Представим, что крестьянин пришел в неделю Ваий с десятью копейками. На эти деньги он хотел купить в три копейки свечку, а семь копеек подать старосте на блюдо, когда последний будет собирать кошельковый сбор на литургии. Между тем оказывается, что после шестопсалмия на утрени был сбор на Палестинское Общество, – крестьянин подал 2 к.; потом оказалось, что на литургии, после евангелия, опять сбор на Палестинское Общество, – он подал 3 коп.: купил свечку в 2 коп., – и уж старосте в кошелек попало только 3 коп. Таким образом, все сборы в церкви в кружки некоторым образом рассчитаны на кошельковую сумму и обратно пропорциональны ей, следовательно, самое лучшее – не собирать ни в какие кружки, а отчислять из кошельковой суммы известное количество денег…

Итак, допустить прихожан к автономному хозяиничанью церковными суммами значит – погубить не только благолепие церковное, но и многие учреждения, связанные с церковным хозяйством. Поэтому, напрасно пишут, что «между крестьянской сходкой и всесословным волостным сходом должен возродиться приход… На церковной работе привыкнет население к самоуправлению и самоуважению» («Нов. Вр.», № 8144, 1902 г.). Не на церковной работе население должно учиться самоуправлению, а на той, которая им уже дана. В церкви христианин должен учиться смирению, чтобы, подобно грешному мытарю, выйти из нее оправданным. Самоуправление же крестьянам давно дано Императором Александром II. Крестьяне имеют право сами выбирать старшину, сельских старост, сотских, десятских, устраивать сельские сходы, решать на них разные дела и раскладывать разные повинности.

Удивительно, что при таких обширных правах, крестьяне всё еще не научились самоуправлению! Очевидно, там, где они должны бы были ему научиться, не очень-то их учили, да и не хотят их самоуправления, а отсылают к церкви и церковным делам. Это – более, чем странно.

Итак, при настоящих условиях жизни сельского населения, не может быть даже и речи о приходском возрождении в том смысле, какой ему придают разные инициаторы воздушных проектов. Единственное, что мы видим хорошего в предлагаемых проектах, и что действительно было бы насущным хлебом для населения, а не камнем. Это – учреждение «судебного приходского совета» под председательством священника. Священник и несколько прихожан, напр. – 12 человек, могли бы в приходе составить судебный совет, где разбирались бы все дела прихода, как гражданские, так и уголовные. Совет этот заменил бы собою волостных судей при правлениях и был бы во всяком случае лучше их. Тогда авторитет священника действительно поднялся бы очень высоко, крестьяне научились бы самоуважению и другим добродетелям. Между тем, о судебной власти священника упоминается в одной только газете – и то с осторожностью и оговорками, признавая ее только в третейском суде, если кто пожелает к нему обратиться, и без писания всяких бумаг и протоколов. На самом же деле судебная власть священника не противоречит ни Священному Писанию (Мф.18:17), ни каноническим правилам, ни древней практике, ни настоящему положению православного Российского государства. В некоторых приходах до последнего дня прихожане сами ходят судиться к священнику, минуя волостные суды и земских начальников. Тем же, которые боятся протоколов и письменных решений суда, советуем прочитать 149 псалом, где царе-пророк говорит о том, что святые будут совершать мщение над народами и производить суд писанный.

Свящ. Николай Иустинов

II. (Духовенство и интеллигенция)

В этот вечер, кроме нас, обычных посетителей достопочтенного о. Алексея Семеновича, был еще у него знакомый всем нам священник соседнего довольно бойкого и людного села N. Отец Н. – человек живого темперамента, интересующийся вопросами современности, несмотря на свой пожилой возраст. Теперь он рассказывал про жизнь духовенства в их селе и жаловался на полную разобщенность между духовными лицами и местной интеллигенцией. Интеллигенция в N – довольно значительный кружок, составившийся из людей, служащих по разным ведомствам. В селе, на противоположном высоком берегу реки, находилась земская больница, двухклассное министерское училище, земская женская школа; кроме того, при селе – квартиры станового пристава и земского начальника. Весь этот интеллигентный кружок сторонился от духовенства, жил своими интересами и группировался около больницы, стоявшей на высоком берегу, на горе. Вследствие этой разобщенности, село N так и подразделялось на «гору» и собственно «село», где жили лица духовные. Между тою и другою частями, по образному выражению о. Н., «пропасть велика утвердися», именно – в смысле разумно-житейских отношений.

– Не поверите: горько и обидно до боли становится видеть это молчаливое третирование нашего брата! – возмущался о. Н. – Там, на «горе» у них, совсем иная жизнь; они и газеты получают, и журналы выписывают, то у того, то у другого – послышишь – собираются. Наверно, и разговоры не наши – умные: есть о чем поговорить, обменяться мыслями, думами. А мы… мы тут же, под «горой», в «селе» сидим каждый в своем углу, а соберемся когда своей «братией», так тоже – не много радости…

– Однако, что же вам препятствует ближе сойтись с ними, раз уж так пленяет вас интеллигентная компания? – вставил свое замечание хозяин на горячую речь гостя.

– В том-то и беда, о. Алексей, что, по пословице, «силой милому не быть»! Раз уже существует эта «пропасть» между нами, дальше внешних, служебных отношений дело не подвинуть… Что толку: видаешься с ними нередко, бывая в больнице, в училищах; все эти интеллигенты – знакомы, и знаешь, что некоторые из них – прекрасные люди. Но вот этой умственной, духовной близости и общения нет; а между тем, думается, почему бы ей и не быть? В существе одной, ведь, родной земле служим, хотя и в разных отношениях, и одному Богу молимся!

– Не знаю, что вам на это сказать: кто тут виноват, кто прав… А всё же, думается, не безупречны и мы в существующей розни и отчужденности. Давно ли было то время, когда наше сословие коснело в полнейшей замкнутости? когда для него, кроме узко-сословных и приходских, материальных интересов, не существовало почти никаких? Да, по правде, и не тянуло нас самих выглянуть из-за нашей сословной стены на мiр Божий – посмотреть, что делается там, за пределами прихода. Понятно, и к нам никто не навязывался на близкое общение. Да и о чем было бы толковать с нами постороннему свежему человеку?.. И оставались мы в стороне от жизни, забытые, третируемые со стороны лиц других сословий, призванных служить с нами же бок о бок; каждый из них, занимая мало-мальски видное положение, был облечен почетным званием «барина», а каждый из нас оставался «попом», только в глаза удостаиваясь полуиронического названия «батюшки». Но, слава Богу, выходит и духовенство из прежней апатии и приниженности, шире и глубже понимает свои задачи, Смелее начинает смотреть на мiр Божий. От нас зависит показать и доказать всем, что и мы – не лишние люди в современной жизни и можем сказать свое слово. Не будет тогда чуждаться нас, как прежде, образованное светское общество – интеллигенция. И напрасно многие из нас, по старой привычке, робеют, чураются этого нового термина, как будто он в самом деле прикрывает собою нечто враждебное, непримиримое…

– Но вот же – пример налицо, – сказал кто-то из нас, указывая на о. Н., – не особенно-то жалует нас пока интеллигенция… Да и в печати нельзя встретить теплого, сочувственного отношения к нам; едва ли скоро дождемся со стороны ее благосклонности.

– Скоро и не изменяются установившиеся чуть не веками отношения: смешно было бы и ждать, чтобы так долго чуждавшиеся нас люди иного общественного положения вдруг раскрыли нам свои объятия. Живуче, друзья мои, предубеждение, воспитанное против нас в обществе, и много еще потребуется от нас усилий, чтобы победить его… Но мне всё-таки думается, что настоящее время – самый благоприятный момент для этого; на то указывает направление современной русской жизни и стремления нашего мыслящего образованного класса. Не напрасно за последнее время полюбили у нас эти клички-термины: «интеллигент», «интеллигенция». Ясно, что под этим названием кроется нечто многозначительное, заманчивое для всякого, и если вникнуть в смысл слова, то иначе и не должно быть. «Интеллигент» по-русски значит: понимающий человек, сознательно, разумно относящийся к жизни в широком смысле слова: можно бы, пожалуй, перевести термин этот одним русским словом: «умник», чему, к сожалению, мешает наша застенчивость. Неловко же, в самом деле, было бы открыто всем величиться «умниками»! Но сущность дела без перевода остается та же: «интеллигентом», «интеллигенцией» прикрывается у нас, очевидно, всеобщее стремление «поумнеть», сознательно, разумно жить и действовать. И этого стремления нельзя не приветствовать, нельзя ему не порадоваться; и притом же, оно не чуждо и нам, духовенству… Что делать? – Прошла пора преклонения перед стихийной простотой, перед культом ученика-«дурака», разъезжающего на печи, так опоэтизированного в наших сказках, – настала пора «взяться за ум», осмыслить свою жизнь, – и в добрый час! Думается, так должна понимать – да так и понимает – свои задачи лучшая часть нашей интеллигенции, не всуе треплющая хорошее имя. С ней легче и скорее может сблизиться духовенство, чем с прежним самодовлеющим барином-чиновником…

Все мы долго и молча слушали полные оптимизма и благодушия речи о. Алексея, но вполне согласиться с ними мешали нам некоторые факты из жизни интеллигенции: непризванное вмешательство в политические вопросы, отрицательное отношение к религии, шатание в делах веры и презрительный взгляд на духовенство и его деятельность… Во всём этом, как известно, многие «передовые» вожди нашей интеллигенции успели заявить себя с невыгодной стороны. Свои сомнения постарались мы поставить на вид нашему слишком, как казалось, благодушному хозяину. Но о. Алексей остался и на этот раз непоколебим в своем оптимизме.

– Не спорю с вами, – повел защиту своего взгляда почтенный о. Алексей: – много пока неприглядного и даже прямо вредного примешивается еще к общерусскому интеллигентному движению, но здесь необходимо отделять главное от случайного, извне принесенного. Существенно-хорошее в этом движении то, что пробудилось в нас, русских людях, общее стремление сознательно взглянуть на свою жизнь, осмыслить, упорядочить ее и с пользой, разумно отдать свои силы на служение родине. И кто же виноват, что тут же присоседились люди злонамеренные, под благородным прикрытием звания «передовых» интеллигентов сеющие смуту в обществе и обделывающие свои темные дела, ничего общего с благом родины не имеющие?.. Поверьте: не на их стороне будущее торжество; как постоянная ядовитая накипь на русской жизни, скоро и бесследно сойдут со сцены подобные непризванные «руководители». А останутся и будут продолжать свое плодотворное дело истинно-русские интеллигенты, пришедшие вовремя на смену нашего сослужившего свою службу сказочного Ивана дурачка. Сохранят они, по-прежнему, и веру православную, и преданность престолу, и горячую любовь к дорогому отечеству. Иначе и быть не может, потому что «жив Бог земли Русской», и жива только Им наша русская душа!.. Да, в сущности, не таковы ли и есть окружающие нас сельские, провинциальные служащие-интеллигенты: большинство из них разве в глубине души не простые, верующие русские люди? Чтобы убедиться в этом, следует только ближе сойтись с нашей служащей интеллигенцией. До всеобщей порчи и религиозного развращения дело еще не дошло – и не дойдет, надо надеяться… Вот здесь-то и драгоценно было бы сближение духовенства с интеллигенцией, благотворно его просветительно-религиозное влияние. А какая польза была бы от подобного общения для дорогого общерусского дела. Правда, это сближение и общение, только еще начинается и по местам достигается не легко, как вот говорил о. Н., но есть примеры и другого рода… Знаете, конечно, или слыхали про село N; далеко оно отсюда, но здешнего же уезда. Так вот там, как на пресловутой «горе» о. Н., тоже значительное скопление интеллигенции. Живут: следователь, становой, земский начальник; дворянин-помещик и, конечно, учебный персонал, – и что же? – у всех самые близкие отношения с местным о. Георгием! Я его давно знаю, знаю, чем и привлек он к себе расположение всей местной интеллигенции. Дружба и братское общение создалось именно благодаря выдающимся пастырским достоинствам и уму о. Георгия. Но натуре он как будто и мало подходит к светскому обществу: не весельчак, не балагур, в карты не играет, вина не пьет. А вот – полюбили человека, и он – всегда желанный гость на их интеллигентных собраниях… Но как быть там, где еще пока с «горы» к нам не спускаются; не подойти ли самим к этой «горе», не теряя достоинства, и показать делом и истиною свою готовность к сближению на благо общего русского православного дела?..

На этом прервал свою беседу благодушный о. Алексей. Рассказ про о. Георгия сильно интересовал нас, и нам хотелось подробнее расспросить про него; но, видя утомление престарелого хозяина, мы отложили это до другого благоприятного случая… Как всегда бывало, с новыми, бодрыми мыслями и думами расходились мы по домам после беседы с о. Алексеем.

Свящ. А. В-ий

В последнее время в духовной печати и практике пастырской началось сильное движение в сторону, так называемого, живого проповеднического слова. Между прочим, было высказано в печати – и не раз – мнение, что только такой способ проповедания есть проповедь в собственном смысле, и что только проповедующий живым словом, а не по тетрадкам и книгам, является учителем, чем и должен быть пастырь.

Нельзя не приветствовать с радостью это новое течение в истории нашего проповедничества, которое может и пастырей-учителей возвысить, и проповедь их сделать более плодотворною, живою и действенною, и, наконец, оказать содействие усилению пастырского влияния в общественной жизни паствы. Но вместе с этою радостью за успех живой проповеди, вместе с пожеланием ей всякого доброго преуспеяния, по пословице: «audiatur et altera pars», нужно принять меры и к тому, чтобы проповедь, как «живое слово», сохранила в себе все черты истинно-церковной христианской проповеди, именно – всю чистоту учения, основательность суждения, вразумительность, назидательность. Большая свобода в проповедании, увлечение живым словом может подать повод иным небрежным проповедникам выступать на кафедру без достаточной подготовки, что даже и теперь иногда замечается, и, таким образом, избегая одной крайности – сухой, отвлеченной, безжизненной проповеди – можно впасть в другую, – и будут последняя горше первых.

Необходимо прежде всего заметить, что самое понятие о проповеди, как о живом только слове, при чем исключается чтение по тетрадям и книгам, неправильное понятие: оно не соответствует церковным правилам и законам о проповеди. Так, Устав Духовных Консисторий, вменяя епархиальному начальству в обязанность «пещись, чтобы духовенство проповедовало Слово Божие в церквах и наставляло при всяком случае православный народ в вере и благочестии, в благонравии и послушании властям», для осуществления этой цели предписывает, чтобы «в церквах при богослужении священнослужители обязательно читали поучения из писаний свв. отцов и из назначенных для того книг, а получившие надлежащее образование произносили и собственные свои поучения, приспособленные к понятию и потребностям местных слушателей», при чем «поучения, сочиняемые самими священнослужителями, предписывается представлять, смотря по возможности, благочинному или цензору, прежде произнесения их; не представленные по каким-либо случаям прежде должны поступать к цензору, по крайней мере, после произнесения их, для рассмотрения» (Уст. Дух. Конс., ст. 8, 9). Даже катехизические поучения – этот род, так сказать, элементарного учительства пастырей, – и то ограждены цензурою, хотя и не предварительною (Уст., ст. 13). Если привести здесь руководящие к проповеди правила св. соборов, то еще очевиднее выступит, выяснится забота Церкви о том, чтобы всецело оградить всю чистоту учительства церковного, или проповеди. Так, известное прав. 19-е VI вселенск. собора, заповедуя предстоятелям церквей «по вся дни, наипаче же во дни воскресныя, поучати весь клир и народ словесам благочестия», предписывает избирать «из Божественного Писания разумения и рассуждения истины, и не преступать положенных уже пределов и предания богоносных отец: и аще будет исследуемое слово Писания, то не инако изъясняют оное, разве как изложили светила и учители Церкви».

При такой заботе о чистоте учения и вообще о том, как бы «не уклониться» в разъяснениях и суждениях «от подобающего», а во всём последовать «богоглаголивому учению отцов и преданию кафолической Церкви» (Кн. прав. догм. VII вс. соб.), Церковь никогда, как это очевидно из приведенных законоположений о проповеди, не исключала способа проповедывания по книгам и тетрадям, а, напротив, считала более приличествующим важности сего учительства. Если справедлив взгляд на проповедь, как на часть, продолжение богослужения, – а порядок богослужения охраняется прямым повелением – ничего из богослужебных слов, молитв, возгласов не произносить без книги, – то вот и новое основание к тому, чтобы и проповедь церковная совершалась, во избежание возможных ошибок, также по книгам или тетрадям. И в позднейших определениях Св. Синода мы встречаем только одно указание относительно наставления народа в вере и благочестии именно живым, без книги и тетради, словом, – но указание, относящееся не к проповеди в собственном смысле слова, а к «собеседованиям», которые предлагаются после богослужения (вечерни) или в храме, или возле него, или в каком-либо здании¹⁶.

Светила Русской Церкви и величайшие проповедники ее, как известно, проповедывали по тетрадям, притом они отличались чрезвычайною заботливостью и осторожностью как в суждениях, так и в выражениях, чтобы не погрешить даже против чистоты и правильности языка. Даже святитель Филарет Московский обыкновенно отдавал свои проповеди на цензуру профессору Ф.А. Голубинскому или А.В. Горскому, требуя строгой с их стороны критики, которую и принимал со смирением, а иногда и защищался против их замечаний. В одном из писем святит. Феофана к священнику, спрашивавшему о том, как ему исполнять долг непрестанного учительства церковного, владыка-затворник ответил, чтобы тот не задумываясь читал в церкви беседы Златоуста, ограничиваясь для краткости последнею правоучительною частью их, или читал бы творения св. Тихона.

Нам кажется, что такой взгляд на проповедь, по которой она может быть произносима и по тетради и по книгам, ещё не исключает возможности для подобного способа проповедания быть «живым словом», равно как и проповедывание без книги и тетради – может не иметь характера жизненности, не быть живым, а сухим, мертвым словом. Дело в том, как относиться к проповедыванию. Одно почтенное и всеми уважаемое лицо (светское) в разговоре с пишущим эти строки возмущалось таким произнесением проповедей по тетради, при котором проповедник действительно является чтецом, читающим что-то, ему совершенно чуждое, незнакомое, так что он и на секунду не может отвести глаз от своей тетради. И действительно, нельзя не возмущаться при виде такого проповедника. Но еще более может возмутить и тот беззастенчивый церковный оратор, который самонадеянно, иногда в самообольщении от своего мнимого красноречия и мнимого проповеднического дара, явится на кафедру с самым ограниченным запасом одних так называемых общих мест. И вот, это, действительно, будет то, что г. Тареев, в своей полемике по вопросу о живом слове в «Богословском Вестнике», назвал хлобыстаньем¹⁷. Этим словом названный писатель обозвал чтение проповеди по книге, но нам кажется, что оно подходит – и даже более – к устной проповеди, состоящей из одних общих, всем известных мыслей и общих фраз. Но ведь можно и по книге не читать, а произносить проповеди и быть не чтецом, а проповедником. Это бывает, когда книжная проповедь выбрана удачно, когда она разучена, продумана самим проповедником и произносится свободною речью¹⁸.

Конечно, это будет почти то же живое слово, хотя верно и то, что если бы такая проповедь произнесена была без книги, то впечатление, успех ее был бы еще сильнее. Отсюда, перейдем к прямому выводу о том, что секрет успеха, жизненности, действенности проповеди, заключается не столько в самом способе произнесения и даже не столько в самом содержании проповеди, сколько в личности и духе говорящего. «Надобно учащему тщательно самому в духовной жизни упражняться, – говорит святитель Филарет Московский: – в ком возбуждена внутренняя жизнь, у того сердце отрыгает удобно слово благое, которое и в других возбуждает внутреннюю духовную жизнь. Советую читать беседы Макария Египетского, где в слове младенца лежат глубины духа («Резолюции», 15 стр.). Вот наставление, которое разрешает секрет действенности проповеди на все случаи, на все времена. В этом лежит объяснение силы, жизненности и действенности проповедничества и знаменитого современного нам Кронштадтского пастыря. Внутренняя жизнь во Христе движет устами его, – и они удобно отрыгают слово благо и в других возбуждают начало духовной жизни. Однако, и о. Иоанн начал свое проповедничество, по собственному его о том признанию, чтением в храме слов митрополита С.-Петербургского Григория, и кто читал проповеди о. Иоанна прежнего времени, не мог, вероятно, не заметить в них этого влияния.

Итак, мы будем считать цель настоящей заметки достигнутою, если читатель, еще не приобретший надлежащей опытности в проповедничестве, узнает, что, во-первых, проповедь, как живое слово, может совершаться и по книге или тетради, если читаемое было предварительно продумано и прочувствовано, обратилось в собственное приобретение, достояние, хотя это возможно только для некоторых выдающихся проповеднических произведений или уже наиболее подходящих к состоянию паствы, и что, во-вторых, главное, единственно прочное основание и движущее начало проповеди, как живого слова, есть собственный внутренний опыт жизни во Христе, упражнение в благочестии и в победной борьбе с страстями своими (Орл. еп. вед., 1903 г., № 27).

С. М. А.

Ставленники высокопреос. Григория и ранее его посвященные, без сомнения, глубоко благодарны ему как за строгую разборчивость и справедливость при определении на места, так и за то доверие, какое он оказывал священникам в их отношениях к псаломщикам, а равно за поддержание их значения и авторитета среди прихожан. Точный канонист, строгий ревнитель закона и правды, глубокий знаток церковного устава и искренний любитель богослужения церковного, он, по завету апостола, «руки скоро не возлагал ни на когоже» (1Тим.5:22). Каждый, желавший поступить на священническое, диаконское или псаломщическое место, предварительно обязан был выдержать экзамен, который владыка производил сам лично. Искавший священнического места должен был выдержать экзамен по церковному уставу, чтению, пению и всем богословским предметам; – диаконского – по церковной истории и Филаретову катихизису; – псаломщического – по церковному уставу, Начаткам, особенно же по чтению и пению. И потому, не всякий из окончивших курс семинарии решался являться к преосвящ. Григорию с прошением о назначении на священническое место, а из не окончивших курса не смел никто и думать проситься во священники. И этим приснопамятный владыка очень высоко держал знамя священника, воспитывая в молодых людях уважение и благоговение к священному сану. Окончившие курс семинарии за особенную честь считали получить этот сан, зная, что его может получить только основательно научно подготовленный, «избранный и достойный, якоже и Аарон». При всём том, недостатка в кандидатах не было; напротив, даже многие лучшие места диаконские были заняты окончившими курс семинарии. Управляя епархией в течение 30 лет, преосвящ. Григорий хорошо ознакомился со всеми ее приходами и потому определял на те или другие места, по личному выбору, вполне достойных. Каждый имел возможность осведомиться о праздном месте и проситься на него, так как оно оставалось праздным целый месяц, по истечении которого старейший и достойнейший и определялся. Получивший место и явившийся к посвящению должен был предварительно целую неделю ходить в собор ко всем службам, петь и читать. И так как владыка ежедневно неопустительно приходил сам к каждому богослужению, то и убеждался лично в способности к служению ищущего посвящения. После посвящения ставленник должен быть ежедневно в течение недели, – а иногда и более, смотря по степени усвоения навыка в служении, – совершать в соборе литургию.

Для обозрения епархии последняя была разделена на три участка. Обозревал села в третий год, владыка, при ревизии, производил вновь экзамен и священнику, и диакону, и псаломщикам. Они должны были отчетливо знать ставленную грамоту, с которой и начинался экзамен; затем предлагались священнику и диакону вопросы по церковному уставу и из Филаретова катехизиса, а псаломщикам – по церковному уставу и Начаткам. После чего они испытывались в чтении и пении. Всем этим владыка поддерживал в причте знание истин веры, своих служебных обязанностей, заботу о твердом усвоении церковного устава и умении отправлять богослужение. И члены причта, действительно, знали свое дело, умело исполняли его и старались не ронять своего достоинства перед прихожанами.

Встречались, разумеется, как и везде, и печальные исключения, глубоко огорчавшие преосв. Григория, желавшего только одного, чтобы священно-церковнослужители «творили дело Божие» и жили «во всяком благочестии и чистоте», не служили бы соблазном для прихожан, избегая всего зазорного. Но, преследуя это, он не увлекался неумолимою строгостью к провинившимся членам причта, не считал снисхождение к ним грехом и не полагал кару единственною исправительною мерою; в отношениях его к провинившимся «милость и истина сретались, правда и мир лобызались». И так как «милость хвалится на суде», и «суд без милости будет несотворившим милости», то владыка являл милость отнюдь не в ущерб правде. Жалуется, напр., священник на псаломщика, выставляет его различные неблаговидные деяния, указывает и меры, какие были употреблены к его исправлению. Владыка, внимательно выслушав жалобу, приказывает прислать виновного к себе и, смотря по вине, делает наедине внушение и вразумление, или же налагает административным порядком наказание; на публичное же позорище деяний его он никогда не являл. На оправдание псаломщика обыкновенно говаривал: «Я с тобою не живу, и не знаю, каков ты; с тобою живет священник, он тебя всегда видит, он мне жалуется на тебя, и я ему не имею оснований не верить. Веди себя и служи так, чтобы он говорил о тебе хорошо, – а я буду думать о тебе, что ты хороший человек». На просьбу псаломщика назначить следствие, замечал: «Знаю, почему и для чего ты просишь следствия: ты сумеешь упросить прихожан, чтобы показали за тебя, и – чего доброго – пожалуй, наложишь даже черное пятно на священника; а я его хорошо знаю, и ему надлежит иметь доброе свидетельство от прихожан, а потому на поругание его не дам. И без того не перестают укорять духовенство в сутяжничестве. Или, иди и вперед не греши, да не горше ти что будет». И уходил псаломщик, с убеждением, что священнику архиерей вполне верит, а потому, надо вести себя исправно, с священником жить мирно и относиться к нему с почтением. Когда поступал на священника или другого какого-либо члена причта официальный от кого-либо донос, и тогда преосв. Григорий не назначал формального следствия, а поручал благочинному или опытному в благочинии священнику произвести негласное дознание, и после дознания делал относительно виновного соответствующее административное распоряжение, нисколько, таким образом, не умаляя значения причта среди прихожан и не ослабляя его авторитета. Насколько он дорожил авторитетом причта и не давал гордости и злобе, недовольству и ненависти торжествовать, можно видеть хотя бы из следующего. Является, напр., крестьянин с жалобою на священника, что тот не венчает его сына и требует за свадьбу слишком уж много, будто бы, денег. Владыка, убедившись, что священник просит нисколько не более того, что заведено платить, возвращал прошение и обыкновенно говорил: «А чем же причту вашему жить-то, если вы не будете платить за труды его? ты, вероятно, в пять раз больше истратишь на вино и угощение, а причту жаль заплатить положенное. Поди и сойдись со священником, – он повенчает; а я в твои отношения с ним не нахожу нужным вмешиваться в этом деле». И уходил такой жалобщик ни с чем, и являлся затем к священнику с повинною.

Правда, преосв. Григорий был и строг, даже очень строг, – но только к тем, на которых никакие отеческие меры не действовали; над такими назначалось и формальное следствие; но – повторяю – это было в крайних и редких случаях.

Так ревностно охранял преосв. Григорий духовенство, покрывал любовью и снисхождением его духовную наготу, врачевал его раны елеем милости и ограждал его значение и авторитет. Да упокоит Господь душу его, «идеже все праведные пребывают», о сем – не сомневаюсь – возносят усердную молитву Господу Богу все служившие при нем.

Заштатный свящ. Петр Малинин

Определением Костромского епархиального начальства, от 9–23 июня 1903 г. за № 2759, постановлено: Объявить духовенству Костромской епархии, через напечатание в Епархиальных Ведомостях: 1) что как раскольники от рождения, так и уклонившиеся в раскол после крещения и брака в православной церкви, затем в продолжение 10 лет и более, до самой смерти, не исполнявшие долга исповеди и св. причастия в церкви православной и не обращавшиеся к церковному причту ни за какими требами, по смерти своей, должны быть погребаемы без участия православных священников и погребение их должно быть передаваемо на обязанность полицейских управлений; 2) относительно места погребения раскольников дать знать, что, на основ. 49 ст. т. XIV уст. о пред. и пресеч. преступл., Свод. зак., изд. 1899 г., для погребения умерших раскольников должны быть отводимы особые места при общих кладбищах и при погребении их дозволяется: а) предношение иконы сопровождаемому на кладбище покойнику и б) творение молитвы, по принятым у раскольников обрядам, с пением, но без употребления церковного облачения (Костр. еп. вед. 1903 г., № 16).

«Вся возможна верующему».

Вера – великая сила, для которой, по словам Господа, нет препятствий ни в области бытия нравственного, ни в мiре физическом: «аще имате веру, и не усумнитеся, не токмо смоковничное сотворите, но аще и горе сей речете: двигнися, и верзися в море, будет» (Мф.21:21).

Простая уверенность в себе и своих силах, как известно, есть необходимое условие успеха во всех сферах деятельности человека. «Вера, по словам одного исследователя, служит основою нашего познания и жизни; она проникает наши идеи, вторгается в мiр наших чувств и управляет нашими действиями»²⁰.

Но христианская вера не то же, что простая уверенность, или вера в общем (психологическом) смысле.

Если уверенность обращена на человека и его волю и на мiр видимый, то христианская вера есть уверенность, обращенная на мiр невидимый и божественный. Эта вера устанавливает связь человека с Богом и мiром духовным. «Ибо невозможно, воистину невозможно, – говорит св. Тихон Задонский, – имеющему светильник веры в сердце горящий к вечным оным благам не стремиться, а так в истинном покаянии не быть и от всякого греха удаляться»²¹.

Для верующего всё духовное, божественное, надземное становится таким же реальным, как реален для него этот видимый мiр. Силою своей веры человек усвояет себе духовное и божественное, делает его достоянием своей души, и живет жизнью божественною, духовною²².

Кто верует, что он есть сын Божий, тот действительно становится сыном Божиим, силою веры приобщается жизни божественной. Верующий уже имеет жизнь вечную (Ин.3:15; 6:40, 47). «В вере всё существо христианского блаженства состоит, яко кто истинную живую веру имеет, тот имеет Божие благословение, правду Христову, святость, избавление, свободу духовную, вечный живот и блаженство»²³.

По словам Климента Александрийского, «вера есть мощь ко спасению и сила в жизнь вечную». Как сила, искренняя и твердая вера свойственна только душе мужественной (Нил Синайский) и «открывается в людях высоких душою» (Исаак Сирин). По такой вере действительно осуществляется в жизни человека желаемое. Такова была вера учеников Христовых, жены хананеянки, слепца Вартимея и всех хромых, сухих, расслабленных, прокаженных, со всех концов притекавших ко Христу и по вере своей получавших желаемое. Такова была вера первых христиан, мучеников и исповедников, победившая мiр и открывшая на земле небесную, божественную жизнь. Для этой веры не было невозможного на земле.

Но прошли века, отделившие нас от времени слепца Вартимея и мучеников за имя Христово. Светоч веры и любви, возженный на земле Сыном Божиим, меркнул; сомнение, неверие и вражда широкою волною разливались по земле, гася небесный огонь веры и любви.

И теперь, спустя 19 веков после Христа, несокрушимая и горячая вера учеников и первых последователей Его так же, как и любовь Христова, кажутся многим невозможным на земле явлением. «Я, – говорит типичный скептик нашего времени, – никогда не мог понять, как можно любить своих ближних… По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо» (Иван Карамазов).

А сказанное о вере, двигающей горами, может вызвать у современного интеллигента лишь… снисходительную улыбку. Те, которые не верят уже ни в себя, ни в собственные слова и силы, конечно, не верят и в возможность такой веры на земле. Люди измельчали, обнищали духом; а вера, искренняя и горячая, свойственна только сильным духом.

Но без веры жить нельзя; без веры не может продолжаться ни жизнь материальная, ни тем более духовная жизнь народа, которая зиждется на вере и питается верою. Народ, потерявший религиозную веру, неспособен к духовной жизни и, следовательно, должен сойти с исторической сцены; этот суровый закон подтверждается всем многовековым опытом исторической жизни; да и на наших глазах совершается очевидное вырождение и духовное умирание народа, зараженного неверием, безбожием и другими, связанными с ними, нравственными недугами. Неужели же и нам, русскому народу, грозит та же печальная, но, увы, неизбежная участь? Этот вопрос невольно встает перед сознанием всякого наблюдателя современной нам жизни, особенно интеллигентного общества.

Благодарение Богу! наш народ в глубине своей, нетронутой еще страшными недугами времени души, хранит крепкую и искреннюю веру в Бога, святую Церковь, в будущую жизнь. При всех своих недостатках, часто пороках, – он всегда сохранял и сохраняет чуткость совести и нравственного сознания, глубоко чувствует всю скверность греха и крепко верует в освящающую силу Церкви и ее святых таинств, в покровительство святых угодников Божиих, чудотворную силу св. икон и мощей. Несмотря на индифферентизм и скептицизм интеллигенции, народная жизнь проникнута религиозным началом, церковным духом; религия – основная стихия нашей народной жизни. Это свойство русского народа – факт, признаваемый всеми, даже тенденциозно и отрицательно настроенными исследователями и наблюдателями народной жизни – русскими и иностранными.

«Русский народ, не признаваемый многими и за христианский, – говорит Леруа-Болье, – один из немногих на самом деле сохранил в своей душе идею святости, теперь мало понятную народам Запада. У русских есть еще грех». – «Русские, по словам Леметра, может быть, единственный народ в Европе, сохранивший еще в своей душе чувство о невидимом, о соединении с Богом и с неземным мiром. У других народов этого уже нет в такой степени. Русский остается и теперь христианином по уму и по сердцу, человеком с религиозным чувством, таким, которому доступны благотворительность, аскетизм, отречение, любовь к бедным; он слушает с особенным вниманием о нравственных правилах христианской религии, и это потому, что всё доброе вытекает у него из веры христианской»²⁴.

Даже враждебно относящийся к Церкви, но знающий Россию и известный в России, берлинский профессор Гарнак признаёт религиозность русского народа. «Как глубоко и твердо отношение у русских между Церковью и народом, – говорит он, – видно не из одной лишь московской печати. Но и из некоторого собственного опыта и наблюдения я могу подтвердить, что, несмотря на поклонение иконам и святым, у русского крестьянина и низшего духовенства есть сила прямого упования на Бога, нежность нравственного чувства и деятельная братская любовь, происходящая из Евангелия, как из своего источника»²⁵.

Наши русские писатели-художники и психологи, вопроизводившие жизнь и умевшие проникнуть в глубину народного духа, невольно преклонялись пред силой веры и глубокой религиозностью нашего народа. Из целой плеяды достаточно вспомнить Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского. Последний – великий психолог и глубокий знаток сокровенных таинств русского духа – устами старца Зосимы заявляет, что народ наш, несмотря на свой грех и увеличивающуюся порочность, неустанно еще верует в правду, Бога призывает, умилительно плачет. «Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его» («Братья Карамазовы»). В этой-то крепкой народной вере, по мысли Достоевского, только и может найти себе исцеление и силу мятущийся и неверующий дух интеллигента (Ивана Карамазова); потому что, по словам другого писателя, «простая, прямая и теплая душа» русского интеллигента «ищет опоры в вере народной; но народней веры для русского человека нет, как наше родное православие во всей его неприкосновенности, чистоте и здравости учения» (Лесков).

Но лучше всего религиозность нашего народа и сила его веры известна и может быть засвидетельствована нашими пастырями, а также всеми стоящими близко к народу и наблюдающими жизнь его. В самом деле, что поддерживает бедный, часто голодающий, народ наш в его непроходимой нужде? – Вера; она дает ему нравственную силу жить в нужде, холоде и голоде. Где ищет простолюдин исцеления от своих телесных недугов, утешения от мук совести, тяжкой тоски, охватывающей его сердце? В горе-несчастье он идет в храм Божий, с горячею верою и слезной молитвой обращается к Богу и милосердной Заступнице. В болезни – он идет за сотни и тысячи верст к святым местам, где у святых мощей и целебных источников ищет исцеления от своих недугов, а у известных своею праведностью пастырей и иноков, которыми никогда не оскудевает русская земля и которые всегда ведомы народу, – ищет духовного утешения и наставления.

Но не только горе или нужда заставляет простолюдина идти в храм или святые места; – он идет туда независимо от этих мотивов: его влечет туда непреодолимая потребность верующего сердца. Посмотрите на эти массы паломников, ежегодно идущих по всем направлениям земли русской в прославленные подвигами святых и проявлением благодатной силы обители: не все же они больные или подавленные горем или нуждою; между ними не мало здоровых, бодрых и, видимо, довольных своею жизнью. Но и они идут… идут, потому что влечет их сердце; потому что и они желают подышать атмосферою святости и благодати, послушать о подвигах святых, поучиться у них правилам жизни, вдохновиться их верою и любовью.

Только что пережитое нами и всею православною Русью великое и радостное событие – торжество прославления преподобного Серафима, Саровского чудотворца, еще раз красноречиво показало глубокую веру русского народа, мощь его духа, воспитанного Церковью.

Это новое чудо милости Божией к православной Церкви и русскому народу было торжеством Церкви и истинным народным праздником; потому что вера народная давно сделала преп. Серафима предстателем и молитвенником пред престолом Божиим за русский народ. – Волна веры и религиозного воодушевления высоко поднялась из глубины души русского народа и прокатилась по необъятной шири земли русской. Тысячи и сотни тысяч людей поднялись, захваченные горячим порывом веры, и потянулись нескончаемой вереницей, от востока и запада, севера и юга, к вновь прославленному угоднику Божию. А эти тысячи несли в своих сердцах не менее горячую веру миллионов русских людей, оставшихся в родных селах и деревнях и напутствовавших их горячими просьбами помолиться св. угоднику и за них и поставить ему трудовую свечку, символ их пламенной веры. Ни дальность расстояния, ни трудности пути, ни палящие лучи солнца, ни страдная рабочая пора не могли удержать саровских паломников, потому что их влекло то, что сильнее и зноя, и холода, и всех материальных потребностей жизни: – это пламенная и всеобъедающая вера народная.

Годы, иногда долгие годы ждет народ чуда милости Божией, откровения с небес – и этою надеждой живет, ею поддерживал себя в непосильной борьбе с нуждою, скрывавшая свою серую, монотонную жизнь. И вот, наконец, это напряженное ожидание, страстная жажда откровений с небес, эта вечная тоска души по небесном и святом разрешилась…

В глухих саровских лесах Господь воздвиг новый светильник веры и любви, и этот светильник возжег такую веру в сердцах народа, для которой, по слову Господа, нет невозможного. Трудно себе представить, не только измерить ту силу веры, тот религиозный подъем, который вызвало новое чудо милости Божией. «Это громкий взрыв благоговейного изумления, восторга пред совершающимся. Это могучий подъем и неудержимое, шумное проявление сильного и здорового духа благочестия, которым дышит и живет святая православная Русь». Как будто течение времени остановилось, и мы снова возвратились к первым дням христианства. «Хромые ходят. Слепые видят. Немые заговорили. И блажен есть, иже аще не соблазнится о сем»²⁶.

Эти дивные исцеления, проявления благодатной силы, происходившие на глазах всех, совершались по горячим молитвам и крепкой вере народа, которая всегда жила и живет в глубине его сердца, и в этот торжественный момент церковно-народной жизни проявилась наглядно для всех.

«Блажен, чье сердце не осталось незатронутым в самых глубоких тайниках своих всем чудным», совершившимся в Сарове в светлые дни прославления преп. Серафима.

«В многолюдном, но единомысленном и единосердечном собрании богомольцев у святых мощей преподобного выразился исконный, основной смысл жизни русского народа, который знает свое отечество и свою историю по подвижникам веры и правды, любви и добра; потому, конечно, что вера и основанные на ней правда и любовь составляет смысл и цель его жизни. В саровском событии снова дано знаменательное указание всем призванным и особенно непризванным руководителям народной жизни, которые хотят оторвать народ от Церкви, вывести его на «новые пути». Сами без веры, без огня любви, они хотели бы сокрушить веру народа, исполнить сердце его вражды. Но ведь ни социальная борьба, которую они искусственно разжигают, ни театры, куда насильно теперь тащат народ, ни другие блестящие мишурным блеском приманки, которыми хотят подменить религию, не удовлетворят духа народа, не ответят на те вопросы, которыми живет его сердце»²⁷.

В горе, душевной тоске, – куда обратится он, к кому пойдет с муками совести – и кто разрешит их?

Рано или поздно тлеющая под наносным пеплом искра веры снова вспыхнет ярким пламенем, снова возгорится в душе жажда святого, небесного, которая никогда не умирает и не может умереть в сердце человека.

«Дух человеческий, исполненный страдания,

К искомой истине какой пойдет тропой?

Пойдет ли он за духом отрицания,

Или за верой пламенной, живой?»

А. Платонов

Конечно, уж не в театр пойдет человек со своим горем и своей тоской, и не к этим самозванным вождям, призывающим его на новый путь, обратится он с муками совести. Они сами полны сомнений, сами не верят в то, к чему призывают народ,

Без Христа и Церкви Его не устроятся; без веры и любви Христовой не смогут жить. «Без Мене, – сказал Господь, – не можете творити ничесоже. Веруяй в Сына имать живот вечный; а иже не верует в Сына, не узрит живота» (Ин.15:5; Ин.3:36).

«Вера, – говорит св. Златоуст, – есть глава и корень; если ты сохранишь ее, то хотя бы ты всё потерял, опять всё приобретешь с большею славою» (Беседа на Ев. Мф.33:2). Эту-то веру неизменно от дней древних хранит народ наш в сердце своем. В этой же вере, составляющей основу и главный смысл народной жизни, должны искать исцеления от тяжких недугов, сомнений, неверия, умственной и нравственной расшатанности, все, оторвавшиеся от народной почвы и блуждающие по путям иным. В единении с народом и Церковью они найдут утраченную ими гармонию духа, получат силы к новой жизни, полной глубокого смысла и содержания.

Но еще больше, конечно, сила веры, так дивно проявившаяся при открытии мощей преп. Серафима, послужит к ободрению и укреплению пастырей православной Церкви, живущих одною жизнью с народом, на тернистом пути пастырского служения. Те, которые изнемогли в непосильном труде на ниве пастырского делания и, подобно пророку Илии, готовы воскликнуть к Богу: «Господи! остались мы одни, но и нас гонят», – увидев многие тысячи православно-русских людей, преклонившихся пред гробницею угодника Божия, падут и поклонятся Богу, дивному в делах Своих. – Народ наш составляет одно с Церковью; «народ верует по нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Народ встретит атеиста и поборет его»²⁸.

Как бы высоко ни поднимались волны моря житейского, волны неверия, вражды, они разобьются о твердыню народной веры, воспитанной Церковью.

В религиозном подъеме, пережитом вместе с народом пастырями Церкви, последние найдут новые силы и новый импульс к ревностной деятельности на ниве пастырства. Их святой долг – поддерживать и возгревать ту силу веры, которая составляет источник нравственной мощи русского народа, ведет его к жизни вечной, небесной, устрояет царство Божие на земле. Они призваны быть полными руководителями народной жизни и воспитателями духа народа.

«Отцы и учители! берегите веру народа: в тишине воспитайте его!»

А. М-в

Под таким заглавием в 15 и 16 № «Р. д. С. П.» за текущий год помещена статья, трактующая о некоторых духовных сторонах жизни приходского духовенства. В статье этой много правды, заимствованной непосредственно из жизни. И хотя больно выслушивать горькую правду, но она необходима, необходима для того, чтобы, так сказать, побудить наше пастырство оглянуться назад, осмотреться вокруг да около, вникнуть в свои действия и поступки, которые при других условиях могли бы остаться не замеченными; если же они указываются другими, то невольно побуждают более внимательно отнестись к ним, настойчиво требуя усовершенствования и исправления. Поэтому, удовлетворяя вполне резонному желанию автора названной статьи, «чтобы и другие лица высказались по затронутому вопросу», мы намерены высказать несколько посильных замечаний, предупреждая читателей, да не покажутся наши слова для кого-либо упреком и осуждением своих собратов: пишутся они лишь в дополнение к высказанному раньше другими, с тою же целью желания добра и преуспеяния на пастырском поприще.

Несомненно, что успех пастырского служения во многом зависит от того, если пастырь будет поучать вверенные ему души не только словом, но и делом. Жизнь пастыря на виду у всех. Все его действия и поступки не могут скрыться от глаз прихожан и всегда толкуются ими в хорошую, а еще более – в дурную сторону. Поэтому, если пастырь, поучая в храме, сам не делает того же дома, всегда может услышать от своих пасомых вполне основательное замечание: «врачу, исцелися сам». Жизнь пастыря должна быть по возможности безупречна, такая жизнь, которая бы не подавала поводов к суждениям в дурную сторону. Поэтому в высшей степени отрадно слышать благоприятные отзывы и суждения о жизни той части духовенства, которая не только со своими присными, но, по возможности, со всеми живет в мире, любви и согласии.

Но в жизни приходского духовенства приходится наблюдать много фактов далеко не утешительного свойства. Надо откровенно сознаться, что ни в одном, кажется, сословии нет столько раздоров, несогласия, вражды, зависти и недоброжелательства, сколько в духовном сословии. Всё это вопиющие пороки и невольно побуждают говорить о себе. Но из-за чего они возникают? Что служит причиною раздоров и несогласий?

По большей части к вражде между духовенством служат поводы не важные, а между тем имеющие весьма дурное влияние на отправление всех пастырских функций, а в особенности на жизнь народа и на уклонение от идеала, начертанного Основателем нашей религии Христом Спасителем для всех последователей Его, Который заповедал: «мир имейте между собою» (Мк.9:50), «чтобы не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были во едином духе» (1Кор.1:10); «старайтесь иметь мир со всеми» (Евр.12:14) и «только нечестивым нет мира», говорит Господь (Ис.48:22). Поэтому и священнослужителям заповедуется благословлять благословением мира: «скажи Аарону и сынам его: так благословляйте сынов Израилевых, говоря им: да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!» (Чис.7:23–26). «Входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему. И если дом будет достоин, то мир ваш приидет на него» (Мф.10:12–13). «Если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш; а если нет, то к вам возвратится» (Лк.10:6).

Но этого-то вожделенного мира прежде всего очень мало между представителями православной религии. И замечено, что наибольше раздоров среди духовенства происходит из-за «прибытков земных», из-за средств к содержанию. Поручная плата за требы прежде всего служит тому причиной. Неравномерное распределение доходов, самая неопределенность их и такая постановка дела, что один получает больше другого, вызывает раздоры и несогласия между членами причта. Для устранения этого нежелательного явления, епархиальное начальство предлагает всевозможные средства и меры, и из них самая распространенная – это кружка, заменяющая поручную плату. Но эта мера не может служить порукою мира и согласия между членами приходского клира. Нам известно, что кружки нисколько не уменьшали тяжб и раздоров среди духовенства, так как учреждение кружек неминуемо способствует уменьшению получаемого духовенством от прихожан содержания. Понять это нетрудно. Если прихожанин предлагает благодарность поручно, то он даст каждому в отдельности больше, чем одному, например, священнику на весь причт. Поэтому, чтобы исполнить распоряжение начальства, некоторые причты установили такую практику. Деньги за требоисправление получает обыкновенно каждый член причта отдельно, а потом опускает их в кружку для дележа месячного. Так делается в приходах, где члены причта сознают всю выгоду такого образа действий, где они находятся в хороших отношениях и где существует между ними полное доверие в добросовестном опущении всей полученной лепты в кружку. Но где нет этой уверенности, там такая практика не имеет места, получает деньги один кто-либо (в большинстве случаев священник), вследствие чего и доходы значительно уменьшаются. Вообще следует заметить, что в тех приходах, где между членами причта существуют добрые отношения, материальное положение и священника и нижних клириков всегда лучше, что вполне понятно. Члены причта, живущие в согласии, невольно заботятся об интересах друг друга, вследствие чего и положение их в приходе значительно улучшается. Но лишь только заведется вражда и ненависть среди духовенства, то вследствие неприязненных отношений положение дел делается невыносимым, и, если между враждующими не может состояться перемирия, то стороне страдательной лучше всего убраться из прихода по добру по здорову.

Вторым поводом к раздорам между лицами духовного звания служит обыкновенно зависть, происходящая вследствие имущественного превосходства и более обеспеченного содержания одних причтов перед другими. Так как духовенство содержится у нас от прихожан, а приходы не равны и в количественном и в качественном отношении, то происходит неравная обеспеченность причтов: одни богаче, а другие беднее, одни с избытком обеспечены, а другие нуждаются в насущном куске хлеба. Вследствие этого зависть и недоброжелательство – качество очень непохвальное в духовном сословии. Это в особенности ясно выражается при замещении приходов. Так, лишь только откроется в епархии хороший приход, как все меры и средства употребляются в дело желающими получить его. А так как из числа многочисленных просителей должен получить хорошее место один только проситель, то для получения преимущества или умаления достоинства выдающегося кандидата пускаются в дело самые подпольные и положительно недостойные носителей духовного сана меры и средства. И инсинуации и ябеднические приемы и многое другое имеет тут место для того, чтобы очернить выдающегося кандидата в глазах епархиального начальства. Вот один из тысячи фактов, иллюстрирующий наши слова.

В N епархии открылся один из лучших приходов. К преосвященному поступила масса прошений. С большими трудностями архипастырем избран был, наконец, кандидат, за которого просили прихожане. Тогда завистниками и недоброжелателями против такого счастливца пущены были в дело самые постыдные меры и средства. Один конкурент писал преосвященному, что получивший приход подкупил прихожан, дав каждому, подписавшемуся на прошении, 1 рубль; другой, что он поднес им 5 ведер водки, третий то́, четвертый – другое. Но всё это оказалось чистейшую ложью и преосвященный, не обратив никакого внимания на все поступившие к нему ябеды, дал приход избранному им кандидату.

О чем всё это свидетельствует, как не о том, что среди духовного сословия завелось немало недостойных носителей этого сана, таких лиц, которые своим непохвальным образом жизни и поведением, унижают всё сословие и подают немало поводов к нареканиям и огульным обвинениям? Могут ли такие лица иметь доброе влияние на народ? Сомнительно. Скорее они и в народе станут прививать те нежелательные стороны, которые в последнее время всё более и более укореняются в нем: раздоры, споры, несогласия и вражда. Вместо того, чтобы вносить в народ мир и согласие, примирять враждующих, духовенство своими враждебными и немиролюбивыми отношениями подает пасомым пагубный пример к подражанию. Поэтому весьма желательно, чтобы эти дурные стороны из жизни духовенства были парализуемы добрыми и надлежащими отношениями, так как завистливые и враждебные отношения нуждающихся к более обеспеченным причтам, значительно усиливают в народе убеждение в жадности духовенства, какая кличка клеймит всё вообще сословие без различия правых и виноватых. Правда, и в данном случае поводом к вражде между духовенством служит необеспеченность его и получение содержания от прихода, но что делать? Нужно смягчать всю ненормальность положения духом пастырской кротости и снисходительности, духом христианской любви и братолюбия. Плетью обуха не перешибешь, а неправильным отношением к делу еще более ухудшишь и без того безотрадное положение приходского духовенства.

Часто поводом к вражде и неудовольствию между настоятелем и причтом служит получение вознаграждения за выдачу метрических выписей, предбрачных свидетельств, удостоверений о говении, разного рода надписей в паспортах, билетах и т. п. – словом мзда за церковное письмоводство. Многие священники сами это дело ведут и берут вознаграждение в свою пользу, ничего не уделяя причту, а только требуя от него подписи. Разумеется, что причетники недовольны за это на своего настоятеля, желая получать следуемую часть дохода. А между тем дело это уладить очень нетрудно. Так как на псаломщике лежит обязанность вести всё церковное письмоводство, то он и обязан написать требуемый прихожанином документ, получая за это от него вознаграждение. А священник за освидетельствование и приложение печати получает отдельное вознаграждение и таким образом никто не будет в обиде.

Причиною недовольства между членами причта служит иногда и такое обстоятельство. В приходе священник старый бессемейный, совершенно не нуждающийся в средствах содержания. Поэтому он на все доходы смотрит сквозь пальцы: дадут хорошо, а не дадут – и так будет, много ли ему нужно? Прихожане сейчас поймут такое отношение священника и начнут давать ему самую ничтожную плату за требы на содержание причта. Но в том же приходе псаломщик многосемейный, нуждающийся, для которого каждая копейка дорога. Понятно, что таким отношением священника к насущному куску хлеба он будет очень недоволен и хотя формально ничего не может сделать, т.е. обжаловать настоятеля перед начальством, но подпольно он может ему всякие неприятности делать, а долго ли до беды? Зло всякому человеку можно сделать, и начнутся ябеды и недоброжелательства, дойдет дело до начальства, начнутся суды да пересуды, разорительно действующие опять-таки на бедствующего псаломщика и благодаря его действиям порочащие всё сословие. Поэтому не о себе одном должен заботиться священник. Пастырский долг и совесть должны внушать ему и о нуждах своего ближайшего сотрудника заботиться. Поэтому не для себя только должен он трудиться и работать, а и для меньшей во Христе братии, по заповеди апостола: «должно немощи немощных носить, а не себе угождать».

К величайшему нашему прискорбию, нужно заметить, что среди пастырской семьи немало есть членов, которые не столько заботятся о преуспеянии на поприще пастырского служения, сколько о предметах, далеко не согласных с духом пастырской кротости и смирения. Что удивляться мiрянину, который допускает какие-либо уклонения от того, что внушает ему христианский долг, если пастыри Церкви Христовой, – «соль земли и свет мiра», – первые подают в этом пример? Раньше мы упоминали, если какой-либо пастырь находится на хорошем приходе, то сколько у него является завистников и недоброжелателей из среды его же собратов? А если какой-либо «честный иерей», глубоко проникнутый идеей своего служения, задастся целью выполнять надлежащим образом свои обязанности, то сколько у него найдется собратов, готовых истолковать его действия и поступки непременно в дурную сторону? Такого иерея обязательно обзовут «выскочкой», желающим обратить на себя внимание начальства и вообще выдаться чем-либо из ряда других сослуживцев. Почему это так кажется многим из наших соработников на ниве Христовой? Потому, главным образом, что наше пастырство в своем поступательном развитии далеко ушло от того идеала пастыря, который начертан Самим Господом Иисусом Христом. Многие пастыри вместо того, чтобы быть для своих пасомых образцом в слове, житии, любви, духе, вере, чистоте (1Тим.4:14), сами позаимствовали от них многое такое, что совершено не согласно с духом пастырского служения. Поэтому нет ничего удивительного, если дурную оценку о деятельности «пастыря доброго» нередко можно услышать из уст иереев почтенных и убеленных сединами. Тяжело и больно признаться в этом, но «шила в мешке не утаишь», и если мы указываем на это, то нисколько не в осуждение своих собратов, а с единственной целью выставить на вид выдающуюся несообразность в поведении некоторых из носителей духовного сана.

Еще большим подтверждением наших слов может служить следующий факт из недавнего прошлого. Некий иерей задался весьма благой целью посредством печати указывать на те ненормальности в пастырской жизни, которые удалось ему подметить. В своих статьях он касался господствующих пороков из современной жизни духовенства и посредством суждений самого общего свойства старался обратить внимание сопастырей на те ненормальности, которые допускаются ими. Намерение его было самое искреннее и доброжелательное, но не так оно было понято и истолковано нашими соработниками на ниве Христовой. Во своя прииде и свои его не прияша. Его сразу же обвинили в шпионстве и в желании выдаться в глазах начальства. Благочинному постарались внушить, что эти статьи направлены исключительно против него, так как его-де прямое дело следить за вверенным ему окружным духовенством и доносить епархиальному начальству о нем… Поэтому, если он отзывается о своем округе хорошо, то является покровителем недостатков и пороков, которые гласно, путем печати, публикуются в журналах. На иерея-писателя стали смотреть весьма недружелюбно и подозрительно, при случае стараясь уколоть какой-либо плоской остротой и т. п.

Не знаем как кому, но нам такое отношение пастырей к своему собрату кажется по меньшей мере странным. Вместо благодарности – он встречает неудовольствие, вместо признательности – недружелюбие. И из-за чего же все это? Единственно из-за того, что начальство может обратить на это внимание, а светские лица будут иметь достаточно основания к осуждению духовенства в неблаговидных поступках. Какое неправильное суждение! Будто начальство настолько близоруко, что не знает о действиях своих подчиненных, а светские лица видеть не видят? Горькое заблуждение! К чему закрывать самим себе глаза в то время, когда все наши действия и поступки открыты для всех? Вместо того, чтобы соединиться воедино и общими усилиями позаботиться об искоренении всего того, что может быть истолковано в дурную сторону для пастырей, наши соработники на ниве Христовой еще восстают против провозвестников истины и поселяют вражду и нестроения в своей семье, которая должна сплотиться в одну общую массу, не забывая того, что «один в поле не воин».

Мы не знаем, когда наше пастырство, совлекши с себя ветхого человека и облекшись в нового, придет, наконец, к сознанию той непреложной истины, что со стороны самих пастырей требуется немало усилий для того, чтобы авторитет пастыря по возможности поднять на подобающую высоту.

Нередко можно услыхать из уст наших соработников на ниве Христовой жалобы и сетования на те нападки, которым зачастую подвергаются провозвестники учения Христова. В большинстве случаев подобного рода инсинуации толкуются в смысле незаслуженных и совершенно напрасных. Но так ли на самом деле? Сопоставив всё высказанное нами раньше, далеко нет. Мы не спорим с тем, что нередко многие священно- церковнослужители подвергаются и вымышленным обвинениям в разного рода неблаговидных поступках; но в то же время бывает немало случаев, когда пастыри и сами подают повод к недобрительным о себе отзывам пасомых. И с уверенностью можно сказать, что наше пастырство до тех пор не смоет с себя той грязи, которою успела очернить его светская пресса и известная часть общества, пока само не позаботится об этом. Пусть пастыри нисколько не жалуются на тех из своих собратов, которые якобы «сами же хулят себя», выставляя с непривлекательной стороны некоторые деяния, несообразные с духовным саном. Эти немногие деятели в вертограде Христовом кроме добра своим присным ничего не желают более, ибо их дело – есть дело всего пастырского сословия и, относясь к общему, как часть к целому, они желают только вызвать соревнование всех пастырей для того, чтобы действовать сообща и идти по пути правому, не влаясь «семо и овамо». Поэтому, вместо озлобленного и недружелюбного отношения к ним, следует проявлять по возможности внимание и сочувствие. Пастыри, заявляющие о недостатках своих присных, совершенно чужды той притязательности, которую желают навязать им собратья. Отличаясь некоторого рода наблюдательностью и не имея возможности каждому в отдельности указать какой-либо недостаток, они заботятся главным образом о том, чтобы путем печати оказать услугу своим собратьям. Поэтому весьма прискорбно слышать то, что многие сослужители наши не только не желают воспользоваться этою услугою, а еще сетуют на «обличителей» своих, каким эпитетом зачастую обзывают пишущих иереев их собратья.

Нам думается, что всё это происходит по одному лишь недоразумению. Гордость, излишнее самолюбие и отсутствие братолюбия тому причиной. Вместо любви и согласия, заводятся споры и несогласия по самому простому поводу и маловажной причине. Эти ссоры и несогласия доходят до суда духовного, а судебная волокита всего более роняет авторитет духовенства и в глазах начальства, и в глазах общества. Нечего обижаться тем, если собрат укажет на господствующий порок в среде нашей, а нужно бояться суда людского и Божеского, который ждет каждого творящего дело Божие с небрежением. Людская молва – это морская волна и глас народа – глас Божий. Будем же всеми силами стремиться к тому, чтобы не подавать никакого повода к этому суду. Псалмопевец говорит: «се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе, а апостол Павел заповедует: братолюбия не забывайте».

Иерей

Совершить великий подвиг можно без всяких усилий воли: под действием минуты бросаются в воду или огонь, жертвуя жизнью для спасения ближних. Но терпеливо и в смирении творить дело – не превозноситься достигнутыми результатами, а весь успех приписывать Богу, и размышлять о еще большем преуспеянии – вот сознательный подвиг. И подобного рода подвижников, проникнутых спасительным духом самоукорения, больше всего найдете среди духовенства. В то время, как посредственный светский чиновник, вступая в должность, заговорит перед подчиненными о своей опытности, справедливости, нелицеприятии и пр., самые знаменитые иерархи – во всеуслышание – признаю́т себя недостойными занимать места своих славных предшественников. Этого смирения и следует, конечно, ожидать от посланников Сына Божия, пришедшего на землю в зраке раба. Но очень часто, особенно среди низкого духовенства, это смирение выходит за положенные пределы, свидетельствуя не об истинно-пастырском настроении, а о загнанности и заботивости духовенства. И в разговорах с иереями множество укорений услышите, и, в журналах духовных нередко найдете – в пастырских молитвенных воздыханиях и размышлениях – названия себя самыми унизительными именами, обвинения в разных прегрешениях и пр. А на основании подобных отзывов духовенства о своей деятельности уже не раз фельетонисты замечали: «Само духовенство сознаётся, что добродетельных между пастырями почти нет. «Оскудел преподобный». Если же они сознаю́тся, что уже на деле есть?» И к многим скорбям духовенства прибавляются лишние, ими же самими накликаные. Вспоминаю, как по случаю недорода в некоторых губерниях России в одном периодическом издании появилась статья «Дайте вы им ясти». С этим призывом обращался автор к духовенству, которое и само – в большей своей половине – подаянием прихожан живет. Из иереев на эту статью никто не отозвался. «Помилуйте, – говорил один из них, – еще в сребролюбии обвинять!» А ведь в большинстве случаев иереи – бессребренники по положению. «Попы с живого и мертвого дерут», – говорят некоторые, а сколько иереев на собранные прихожанами деньги погребены! Вообще много всякого рода грубых или приличием прикрытых клевет сыплется на духовенство. Отвечать ли на них? Следуя буквально некоторым местам Св. Писания, нужно молчать. Но разве Христос Спаситель не оправдывался перед иудеями, обвинявшими Его в сообщничестве с Вельзевулом? Или св. ап. Павел оставлял без внимания сыпавшиеся на него обвинения? Не следует и пастырю теплохладным быть к молве людской. Нечего бояться обвинений в немиролюбии: нужно паче всего блюсти от клевет и унижений высокое звание «ангела Господа Вседержителя». А разве могут запятнать имя священника справедливые укорения его по адресу ругателей?! Такой образ действия будет не нарушением, а осуществлением – по мере сил – идеала доброго пастыря. Последний по отношению к пасомым должен действовать, как отец по отношению к детям своим. И как неразумно поступают те родители, кои заискивают перед детьми, так же опрометчиво поступают пастыри, приспособляющиеся к желаниям пасомых, – действующие по их указке, а не сами указывающие путь к вечности.

Правда, обстоятельства иногда так складываются, что земное благополучие иерея зависит вполне от пасомых. Не назови какого-нибудь кулака-мiроеда по отчеству или протяни ему руку для целования вместо пожатия и… хоть с прихода уходи. Но ведь о подобной зависимости скорбеть надо, а не видеть в ней что-нибудь естественное. Такого рода отношение к пасомым следует назвать не смирением, а смиренством, или хамелеонством, очень выгодным для приобретения земных благ, но в то же время роняющим достоинство пастыря. А отвратительное в каждом человеке подхалимство насколько омерзительным является в пастыре! Мы – пастыри, а не лакеи, которые должны опасаться, что их отпустят, а возьмут других. Чтобы ни говорили про современное неверие, а и теперь без Бога не могут обойтись самые холодные к вере люди при важнейших случаях жизни: наречении имени младенца (крещении), венчании и погребении. Пусть священник отсутствует при этих моментах, и это лишит их прелестной, душу возвышающей – поэзии, – точно снимется царственный венец с главы человека, и он сделается подобным животному. А если Бог нужен людям, так сказать, для внешнего приличия, то от нас – пастырей зависит сделать Его потребностью души человека. Ведь какою мы страшною силою владеем! Закрыты для нас палаты и собрания сильных мiра сего, а открыты их души. Что дороже?! Конечно при прямом образе действия хвалить нас не будут, а зачем это нам? Творящий дело Божие разве нуждается в человеческой похвале? Мне кажется, что самая похвала – при опошлении языка человеческого – даже уменьшает в собственных глазах великое дело. Не даром древние отцы и учители Церкви бежали славы человеческой. Мы – служители Бога, и Он один только может достойно наградить добрых делателей на ниве Своей!

С. А. Н.

«Не вы учители народа, а мы. Вот у меня в распоряжении читальня. Через чтение книг, имеющихся в ней, и распространяется в народе свет просвещения, а не через ваши проповеди. И не торжествуйте по поводу данного вам права следить за деятельностью заведуемой мною читальни. Вот по каталогу значится сочинений Л. Н. Толстого, разрешенных к выдаче из читальни, 11 томов, а у меня есть и другие сочинения этого автора. Буду выдавать их обращающимся в библиотеку за чтением, а вы поймите меня», – так подгулявший на свадьбе богатого крестьянина говорил местному священнику-старцу учитель земской школы и заведующий открытою при ней читальнею.

Священник благоразумно не стал объясняться с пьяным учителем. Но тут выступил на защиту молчавшего священника служащий на одном из близ лежащих стеклянных заводов.

– Вы – молодой человек, г. учитель. И я не понимаю, как без всякого повода вы можете вести такую дерзкую речь. Жаль мне вашей молодости, жаль вас, потому что вы говорите с потемненным сознанием, а то я не задумался бы так или иначе, но довести до сведения вашего начальства о ваших неблаговидных речах.

Священник рассказал этот случай пишущему данную заметку. Указал со скорбию и на другие, тоже неблаговидные действия учителя. Последний, оказывается, выдает книги из библиотеки в воскресные и праздничные дни во время богослужения.

– Указывали вы ему на нежелательность данного явления? – спрашиваю я.

– Указывал.

– Ну и что же?

– Дело продолжает идти прежним порядком.

– Чужую беду руками разведу… Но поставьте себя в положение этого священника. Звон в колокол, созывающий православных отдохнуть душою за праздничным или воскресным богослужением. В то же время открывается дверь школы, предлагающая крестьянину запастись на неделю материалом для чтения. И спешит этот крестьянин в школу, зная, что после обедни учитель отправится в гости, и он останется без желанной книги. Ну как тут быть? Научите, добрые люди! – Помириться с этим явлением? Но ведь это выйдет непротивление злу в духе толстовства. Поговорить с учителем? Но с ним говорено, и не раз. Донести по начальству? Но священник и доносчик – эти два слова звучат как-то несовместимо для нашего уха, хотя бы священник был и тысячу раз прав. Правда, тут встает перед сознанием образ апостола Павла, искавшего суда кесаря, встает даже и образ Христа Спасителя, Своим – «если я говорю худо, докажи, что худо; если хорошо, зачем бьешь меня» – освятившего обращение к праву, к закону. Но в наше время священнику оставлено одно широкое право – на нравственное воздействие, а там, где оно не приносит плода, другое, еще более широкое право на молчаливое страдание. Научите же, добрые люди, как быть, как поступать?

* * *

В приходе умирают дети в необыкновенном даже для нашей деревни количестве. У крестьянина умер мальчик – его брат на краю гроба. Священник пишет участковому фельдшеру письмо, прося посетить больного и указывая, что у малютки, вероятно, тиф.

Фельдшер приехал и осмотрел больного. Возвращается. Его в погосте встречает матушка, жена священника.

– Ну что, – спрашивает она фельдшера, – опасен мальчик? Что вы нашли у него?!»

– Нашел, – отвечает свирепый эскулап, – что тиф в голове у того, кто писал мне письмо, т.е. у священника.

О, мы знаем, что священнику, проповеднику любви ко врагам, следовало мимо ушей пропустить эту дерзость. Ведь на то он и священник, чтобы терпеливо сносить оскорбления. Но вот грех. В этом приходе, как уже замечено, была эпидемическая болезнь на детей. Крестьяне несут своих малюток на погост, и в то же время жалуются священнику, что фельдшер не посещает больных. Опять, как быть тут, научите, добрые люди! Итак, пусть дети умирают вследствие отсутствия надлежащей медицинской помощи, а священник пусть отпевает их. Он видит, что дети могли бы и не умирать, если бы человек, поставленный лечить их, делал свое дело. У него в руках и средство заставить фельдшера делать то, что он должен, – это сообщить о его нерадении земской управе. Но ведь это будет доносом. Как быть? И детей ведь, с другой стороны, тоже жалко; жалко и эту сельскую бедноту, которая тоже ведь имеет сердце и умеет плакать над преждевременною смертию своей плоти и крови, своих деток, которых они баюкали, отказывая себе во сне, и не после дневного бездействия, а после утомительного крестьянского труда, когда человек приходит домой с мыслию об отдыхе и об одном только отдыхе…

И священник, о котором речь, наблюдая поражающую детскую смертность, поступил так. Он взял и написал в управу, но написал не о нерадении фельдшера, а о том, что в приходе у него детская эпидемия. – Управа предписала фельдшеру объехать деревни, где, по указанию священника, наблюдается смертность детей. И вот является сей радетель блага народного в дом священника.

– Батько дома? – кричит он, останавливаясь у дома священника и видя в открытое окно лицо барышни, дочери священника.

Молчание.

– Поп дома? – слышится новый возглас его…

Опять молчание.

– Батюшка дома?

– Дома, – отвечает дочь священника, – но он отдыхает.

– Разбудите его, я вам приказываю.

Открывают двери, и в квартиру священника входит сердитый фельдшер.

– Вы, батюшка, укажите мне в каких деревнях у вас есть больные скарлатиною.

Священник берет метрику и перечисляет деревни, где наблюдалась необычная смертность детей.

– Кто же ставил диагноз – начинается строгий допрос батюшки фельдшером.

– Мы свидетельства докторского с определением болезни не получаем, и потому сами вписывает в метрику болезнь, – отвечает священник.

– Ну, ваш диагноз имеет грошовую цену. Это раз. Второе. Вы пишите в управу, что у вас детская эпидемия. Укажите же, в каких деревнях!

– Я перечислил вам деревни, где наблюдается не обычная детская смертность».

– Но ведь те дети умерли. Вы укажите мне болеющих, а не мертвых, которые только по вашему мнению умерли от скарлатины.

– Я дал вам нужные указания, и считаю свое дело в данном случае исполненным.

– В таком случае на прилагаемом бланке потрудитесь написать, – говорит фельдшер, – что вы не можете указать деревень, где наблюдается детская эпидемия.

Фельдшер думал, что поразил батюшку. Батюшка же взял бумагу, отметил в ней по метрике деревни, где дети умирали. А потом, указав на то, что он считает требование фельдшера указать, где теперь болеют дети в приходе, незаконным, еще раз спросил его, желает ли тот настоятельно, чтобы это было сделано священником.

Фельдшер понял свою ошибку и понизил тон… Земский врач, приехавший в приход по командировке управы, нашел в нем эпидемию дифтерита и оставил на месте своего фельдшера.

Вот вторая неприглядная картина. Фельдшер сердится на священника за то, что тот вытребовал медицинскую помощь. Так или иначе, но конечная причина, обнаружившая его нерадение к своему делу, священник. И прав ли был этот последний, когда из жалости к крестьянам поступил так, как написано?

В. Ф.

Первая черта, какая бросается в глаза при изучении современной религиозной жизни русского народа – это недостаток религиозного знания, отсутствие точных, часто даже элементарных сведений о существенных вопросах веры православной. Некоторые не придают этому обстоятельству важного значения, говоря, что народ наш постигает сердцем самую суть евангельского учения; знание в собственном смысле здесь и не требуется. Действительно, Господь приемлет и простых умом людей, и мало знающие в области веры не лишаются надежды на спасение; одно исповедание и мольба о спасении действительно спасли благоразумного разбойника на кресте; Церковь причислила к лику святых и таких мучеников, которые в один день узнали о христианстве и затем кровию своею запечатлели свою веру: однако все эти случаи не умаляют всего значения знания христианского учения. Такое знание есть долг всякого христианина, и научение ему есть главная обязанность пастырей Церкви, получивших вместе с Апостолами завет от Христа – идти и научить вся языки. Только верующий, по слову Спасителя, получит спасение, а веровать человек может только тогда, когда будет знать, чему и как он должен веровать. Религиозное знание, необходимое всегда и во все времена, в наши дни особенно важно в виду широкого развития в наше время различных лжеучений. Итак, первая задача православного пастыря – это религиозное просвещение народа; к исполнению этого долга он имеет много средств и прежде всего – богослужение Православной Церкви.

Богослужение имеет всеобъемлющий характер не только потому, что оно обнимает людей всех званий и состояний, но и потому, что оно имеет в виду всего человека, со всеми способностями его по образу Божию сотворенной души: ум, воля и сердце – всё находит себе в богослужении богатую пищу. Богослужение есть проявление того союза, который благоволил установить Господь Иисус Христос со Своими последователями, сказавши им: идеже еста два, или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреде их. Здесь христианин, как член Церкви, входит в теснейшее общение с Главою Церкви Христом. Вся совокупность богослужения, со всем богатством его содержания, представляет собою богатый источник религиозного научения; храм – это школа или училище, пастырь в нем – учитель, а само богослужение, читаемые на нем священные и богослужебные книги, исполняемые песнопения – средство научения; на богослужении так же, как и на уроках Закона Божия, можно изучать вероучение Православной Церкви. Всякая школа предполагает учителя и учеников: в храме таковыми являются пастырь и пасомые; чем усерднее и деятельнее относится наставник и ученики к своим обязанностям, тем больше пользы принесет школа; чем деятельнее и внимательнее отнесутся пастыри и пасомые к храму и богослужению, тем больше пользы принесет оно в религиозно-нравственном смысле. Что может и должен сделать в этом случае священник?

Путем историческим выработался в нашем народе и ныне замечаемый взгляд на богослужение, который можно назвать механическим: народ иногда ограничивается только одним присутствием в храме, не вникая в то, что читают и поют в нем. При таком отношении к богослужению ясно, что оно мало дает знаний из области веры; если оно и затрагивает, то всего больше сердце, а не ум. И если такое не вполне сознательное отношение к богослужению народа есть явление весьма печальное, то тем печальнее то, что само духовенство содействует и закрепляет в некоторых случаях такое отношение. Только богослужение, совершаемое с надлежащим благоговением и со смыслом, может оказывать благотворное воспитательное воздействие на народ: те мысли, какие содержатся в богослужении, только тогда могут дойти до ума и сердца слушателей, когда они будут выражены ясно и отчетливо. Пойте Богу разумно, призывает псалмопевец, а этой-то разумности иногда и недостает нашим пастырям в их священнослужении: под влиянием механического взгляда нашего народа на богослужение и пастыри нередко ограничиваются только отправлением богослужения, а о том, как оно отправляется, часто совсем не думают. Здесь прежде всего нужно указать на небрежение в исполнении церковного устава относительно отправления богослужения и церковных треб. Несмотря на неоднократные указы Св. Синода и епархиальных властей, всё же в богослужении нашем замечается часто отсутствие единообразия: кто посетил много храмов, особенно в деревнях, тот мог видеть, что в богослужении нашем нет желаемого единообразия: произвольные отступления и сокращения весьма не редкое явление. В городах, особенно в церквах «аристократических», это делается затем, чтобы не утруждать лиц высокопоставленных, имеющих много дел, да и скоро устающих в храме; в селах священника утомляют требы: выисповедать и причастить несколько сот человек, отправить несколько молебнов – для этого нужно время, которое и стараются сберечь на отправлении богослужения. Шестопсалмие из трех псалмов, кафизмы из 3–5 начальных строчек псалма, стихиры из двух строчек – все подобные явления приходится наблюдать в наших храмах не редко. Даже в совершении таинств встречаются нежелательные сокращения и произвольные отступления, например, исповедь по нескольку человек сразу, сокращение молитв при крещении и т. д. Это один недостаток в исполнении богослужения, не только вредящий религиозному просвещению народа, но вместе с тем и опасный в других отношениях. Раскольники не редко делают православным упрек за то, что у них богослужение отправляется не по чину; опасность сокращения пасомых – вот первое, что может вести за собою сокращение богослужения. Затем, было бы несправедливым думать, будто народ наш совсем не знает богослужения и равнодушно относится к тому, как оно совершается; народ наш любит посещать богослужение, бывает не только в своем храме, но и в соседних, так как паломничество – его излюбленный подвиг; естественно возникающее отсюда сравнение богослужения у себя дома и на стороне: свое сокращенное богослужение он отнесет или на счет неведения и неопытности священника, или же на счет его небрежности, – и в том и другом случае неизбежное следствие – подрыв уважения к своему духовному отцу.

Богослужение только тогда будет оказывать свое религиозно-просветительное воздействие на паству, когда оно будет совершаемо истово, а не с поспешностью и нерадением, без надлежащей ясности и отчетливости; жалобы на поспешность и неразборчивость церковного чтения приходится слышать не редко. Вопрос о церковном чтении был затронут в прошлом году в «С.-Петербургских ведомостях», в 22 номере. Здесь автор, подписавшийся «мiрянином», выражает следующие мысли о церковном чтении: «От чтеца, – говорит он, – требуется не декламаторская виртуозность, а лишь чтение внятное, раздельное, с соблюдением логических ударений; что касается истинного вдохновения в чтении, то такое может родить только неподдельное религиозное чувство, которое, впрочем, мало развивает в своих питомцах – будущих служителях Церкви наша духовная школа». Не разделяя крайнего взгляда автора относительно нашей духовной школы, тем не менее нельзя не согласиться с его требованием относительно ясности церковного чтения. «Мiрянин» указывает и несколько целесообразных мер, которые могут содействовать благолепию богослужения, так, он рекомендует читать Апостол и Евангелие, по византийскому древнему обычаю, лицом к народу, вывести дикий диаконский крик, привлекать к участию в богослужении прихожан, желающих потрудиться в храме. Особенного внимания заслуживает последняя мера. Непосредственное участие народа в богослужебном чтении, а особенно в церковном пении, бесспорно привлечет народ к богослужению, заставит его внимательнее относиться к тому, что читают и поют в церкви. Хоровое и общенародное пение не только важны, как просветительное средство; они имеют и миссионерское значение, так как будут отвлекать народ от сектантских собраний, привлекающих народ возможностью непосредственного участия в молениях. Что у нас в храмах часто бывает плохое пение, неразборчивое чтение, это объясняется иногда очень просто: на клиросе не редко стоит один псаломщик; вести одному чтение и пение на клиросе бывает очень трудно, особенно зимою в холодном храме. Привлечение народа к участию в богослужении значительно облегчит труд псаломщика, а вместе оживит церковное богослужение.

В церковном пении у нас, особенно в последнее время, замечается большое оживление: даже в захолустных деревнях трудами духовенства и учителей заводятся хоры любителей, но и в этом деле есть некоторые нежелательные явления – это крайнее иногда увлечение регентов так называемым партесным пением. Вселенский VI собор правилом 75 требует, чтобы поющие в храме «не употребляли бесчинных воплей, не вынуждали из себя неестественного крика и не вводили ничего несообразного и несвойственного Церкви, но с великим вниманием и умилением приносили псалмопения Богу, назирающему сокровенное». Это-то правило довольно часто нарушается в наших храмах так называемым партесным пением. К пению этому прежде всего не приготовлен бывает самый хор, взятый из простых деревенских мальчиков: даже при самом заботливом отношении регента к своему делу – успеха здесь большого ожидать трудно. К этому же пению не приготовлены бывают и сами слушатели, особенно старики, привыкшие к простому пению старинных дьячков. При партесном пении могут страдать религиозно-воспитательные цели; простое пение проще, а потому оно скорее воспринимается слухом; пение партесное, где одни слова повторяются несколько раз, другие исполняются плохо, труднее для восприятия, особенно людям, мало или совсем незнакомым с ним; при таком пении очень трудно замечать и изучать церковные молитвословия, а между тем церковное пение служит весьма важным к тому средством. Оживлению церковного пения и чтения много могут содействовать школы, особенно церковно-приходские, где на это дело обращается особенное внимание.

Вообще же можно сказать, чем истовее, правильнее будет совершаемо богослужение, чем лучше, яснее будет в храме совершаемо чтение и пение, тем больше пользы принесет богослужение для народа в религиозно-просветительном смысле, тем больше храм будет тем, чем есть и должен быть – именно школою благочестия.

Проповедание Христа учения составляет одну из главнейших обязанностей пастырского служения: цель этого служения – приводить людей к истинной вере во Христа; но, спрашивает Апостол, како уверуют, его же не услышаша, како же услышат без проповедающаго? (Рим.10:14). Пример Спасителя и Его апостолов, великих отцов и учителей Церкви и прямая их заповедь призывают священника к этому делу – великому и благоплодному. Уже с первых веков христианства проповедь в храме с церковной кафедры занимала во внимании пастырей Церкви одно из главенствующих мест, и не напрасно: богослужение дает такую обстановку, вызывает такое настроение, которое весьма располагает человека к восприятию того, чему его учат. Нельзя сказать, чтобы дело проповедания Слова Божия в настоящее время стояло совсем плохо: духовенство несомненно трудится в этом деле, хотя нельзя не согласиться и с тем, что проповедь стоит не на той высоте, на какой следовало бы ожидать. Проповедь есть сеяние на ниве сердец и душ человеческих и, как сеяние, она требует следующих условий: здесь необходима почва, на которую упало бы доброе семя, требуется сеятель, искусившийся в подвиге сеяния. Как в жатве, так и здесь обильный плод определяется качеством почвы, зерна, энергией и трудом сеятеля. Всего естественнее начать здесь речь с вопроса о том, что представляет наше общество, с каким настроением оно встречает проповедь, как относится к ней?

Характерная особенность нашего времени – это ослабление интереса к вопросам духовного характера, ослабление забот о том, что только и нужно человеку – о спасении – словом, материализация жизни. Эгоизм, доведенный до крайних пределов, погоня за наслаждениями и средствами – всё это ясно видно всякому, кто беспристрастно относится к нашему времени; и не одни только церковные проповедники ясно сознаю́т это ненормальное направление нашей жизни как, например, почивший недавно архиепископ Харьковский Амвросий; та же мысль ясно выражается и в произведениях светских писателей. Нужна особенная энергия, талант и сила, чтобы пробудить наше общество, «засыпавшее души свои хламом ежедневных забот». Всё, о чем говорят проповедники – всё это слишком далеко от того, чем живет современный человек, чуждо поглотивших его мелких ежедневных интересов. «Что нам даст проповедь, – рассуждают некоторые: – все ее наставления знакомы нам давно и проку в них для жизни мало; она не научит нас, как бороться с жизнью и за жизнь, которая предъявляет свои беспощадные требования». Из такого взгляда и выходит то, что стоит проповеднику показаться на церковной кафедре, как многие из присутствующих оставляют храм. И не только проповедники со средними силами, нет, даже выдающиеся из них встречают небрежное отношение со стороны своих слушателей.

Встречая столь неблагоприятную почву среди слушателей, духовенство не должно закрывать глаза и на то, что и само оно отчасти виновато в неуспешности своей проповеди. К проповеди, как и ко всякому другому делу, требуется со стороны слушателей привычка, и эту привычку возможно выработать только путем систематического проповедания Слова Божия. Необходимой для этого настойчивости нет в современной проповеди: только отдельными тружениками. Слова Божия она ведется исправно, в большинстве же случаев – она дело случая, роскошь, допускаемая в редких случаях. Кажется где, как не в городах должна бы стоять проповедь на подобающей высоте. Здесь есть многочисленные причты, среди них люди с высшим богословским образованием, духовенство материально обеспечено, следовательно, имеет досуг для приготовления проповедей. На самом деле проповедь здесь тоже только роскошь, допускаемая в торжественных случаях при архиерейских службах, в царские дни. Удивительно ли после этого, что наше общество не слушает проповедей: оно к ним не привыкло.

Если такова постановка проповеднического дела в городских храмах, то еще слабее стоит она в деревне, где большею частью один, много два священника: совершение многочисленных треб настолько утомляет священника, что для проповеди у него нет ни времени, ни сил. Крестьяне наши также, как и горожане, мало приготовлены к проповеди. Раз мы сами не исправны в деле проповеди, то и народ привыкает смотреть на нее, как на дело второстепенное и не важное. Иначе дело поставлено на Западе, у инославных христиан как у протестантов, так и у католиков: там проповедь – необходимая принадлежность богослужения. Широким развитием проповедничества в значительной степени объясняется и то влияние, каким пользуется духовенство, несмотря на самое широкое развитие в обществе воззрений враждебных христианству.

Возможно ли поднятие и усиление жизненного значения проповеди у нас на Руси, и что для того требуется? Упадок церковной проповеди некоторые склонны считать явлением вполне нормальным, объясняя его избыточностью проповеднического материала. Может ли быть что-нибудь фальшивее этого положения? Христово учение обладает таким богатым содержанием, которого никогда не исчерпает вполне проповедь. Развитие проповеди возможно, возможно и самое широкое и глубокое ее влияние, и усиление этого влияния зависит много от духовенства. Новая программа для вступающих в академию в число предметов при вступлении назначает; между прочим, написание проповеди; так как академия есть отчасти контролирующая по отношению к семинарскому преподаванию инстанция, то в новом расположении можно видеть ясное указание на то, что в семинариях дело проповедничества поставлено неудовлетворительно; мнения авторитетных профессоров свидетельствуют то же самое. Общий упадок письменных работ в семинариях несомненно оказывает здесь свое влияние, но не только он один. В семинариях обращают главное внимание на теоретическую сторону проповеди; за шестилетний курс семинаристу приходится написать одну, много две проповеди; произносить проповедь разрешают только тому, кто получил высший балл; можно ли считать это достаточной подготовкой? Необходимо, чтобы каждый окончивший курс семинарии произносил не одну, а десять проповедей и не в торжественных только случаях; в городах много приходских церквей, которые совсем не оглашаются проповедью; здесь семинаристы-проповедники были бы желанными людьми; здесь приобретали бы они навык к проповедничеству. Практическая подготовка к проповеди – вот первое необходимое требование от наших проповедников.

Чтобы проповедь оказывала влияние на народ и на общество, необходимо вести ее настойчиво: пусть не в редких только случаях и торжественных, но при каждой службе Божией оглашаются храмы проповедным словом; необходимо духовенству воспитать народ, расположить его к проповеди…

Причину малоуспешности нашей проповеди нужно видеть затем и в нашей неспособности говорить с народом его словами и языком. Общие жалобы всех проповедников – плохое усвоение народом того, чему его учат. По-видимому, мы говорим самым простым языком, слова употребляем самые доступные, а в действительности много из того, чему мы учим, он совершенно не понимает. Те понятия и словесные формы, которыми мы привыкли легко и свободно оперировать в семинарии, для народа совсем непонятны. В проповеди у нас преобладает сочинительство: так как проповедь теперь более или менее искусственное построение, то ее приходится читать, а не говорить: только искусившиеся в слове говорят импровизации, преобладающий же способ – чтение по тетрадке; некоторые даже склонны совсем отрицать импровизацию. Между тем чтение по тетрадке имеет своим неизбежным следствием некоторую монотонность; монотонное чтение убаюкивает, мало говорит сердцу – только человек, привыкший к нему в течение долгих годов, еще может следить за ним. Живая устная речь есть необходимое требование от всякого оратора, который действительно хочет влиять на людей. Могут, пожалуй, возразить, что импровизация – есть дар, не для всех доступный, но возражение это не имеет той силы, какую ему приписывают: говорит же каждый священник с людьми на дому, в частной беседе, десятки лет отвечаем мы уроки без книги. Почему же не может быть того же в храме? Могут при импровизации быть ошибки в словах, даже некоторая непоследовательность, но за то в устном изложении проповедь может быть больше согрета теплотою сердца, искренностию, убеждением, воодушевлением, а в этом главное условие ее успеха. Школьные способы и приемы в построении проповедей, механизм, искусственность и монотонность – всё это часто вредит церковной проповеди. Освободиться от этих недостатков, приучиться говорить с народом возможно только путем самого тесного единения и общения с народом; необходимо некоторое опрощение, в лучшем, конечно, смысле слова, для того, чтобы говорить с народом, доступным для него понятным языком.

Проповедь есть одно из лучших средств религиозного просвещения и назидания: тесное единство догматики и нравоучения есть отличительная черта христианского учения. Оба эти элемента имеют одинаково важное значение, но не в одинаковой степени обращают на них внимание проповедники: если рассмотреть те проповеди, какие пишутся теперь для народа, то сразу можно убедиться, что здесь преобладает нравственно-назидательный элемент, между тем проповеди, которые раскрывали бы догматическое учение – довольно редки. Отсюда и выходит то, что народ наш знает, как нужно жить, но как и чему веровать – он не знает; у него часто отсутствует знание самых элементарных истин христианского учения о вере, чем открывается доступ для разных непризванных учителей. Если простой человек может дать ясный ответ на вопрос о том, как он должен жить, как нужно относиться к ближним, родителям, детям, то в ином положении он оказывается в вопросах христианского вероучения; начитанный сектант может всегда поставить его в тупик самыми простыми вопросами; это может иметь место не только среди простых людей, но даже среди людей, получивших образование.

Итак, какие же в заключение задачи выдвигает наше время относительно церковной проповеди? Слабое религиозное развитие народа требует: а) самого широкого настойчивого проповедания Слова Божия как в городских, так и в сельских храмах; в) большей применимости их к слушателям, к их развитию; с) более широкого развития проповеди догматического содержания. Само собою понятно, что указываемые требования времени не исключают и тех требований, какие должны быть предъявляемы ко всякой проповеди вообще и всем известны из уроков гомилетики.

Свящ. В. Пестряков

(Продолжение будет).

Переведенный в 1874 году в другое село, за упразднением самостоятельного прихода в том, в котором служил, я поразился крайне скудным и бедным религиозно-нравственным развитием моих новых прихожан. Не нашел в них проявления и обнаружения тех благочестивых обычаев, которые внушаются нам, так сказать, самою природою, и которые, потому, содержатся, большею частью верующих. Первая треба, которую мне пришлось совершить в новом приходе, было погребение умершего. Вся забота моих новых прихожан о почивших своих сродниках, как я сразу же заметил и в чем впоследствии окончательно убедился, заключалась в том, чтобы «поднять покойника» и на известном пути отслужить сорок панихид по нем, вручая в руку священника, перед каждою панихидою, копейку; затем, по принесении покойника в церковь, происходило совершение над ним молитвенного погребения по уставу, после чего почивший как бы забывался живыми: литургий почти никто не заказывал; поминания, а тем более просфоры на проскомидию не подавались; не подавались поминания и в так называемые вселенские субботы; синодика не было, редко-редко кто, бывало, закажет панихиду и еще реже – литургию, хотя заупокойные обеды некоторыми и справлялись. Такое холодное отношение живых к умершим их сродникам, такая беспечность их о загробном положении последних не мало озабочивали меня и побуждали внушить прихожанам необходимость с их стороны молитвы об умерших их сродниках. Но как внушить? За литургиею в проповеди можно сказать только раз или два – и то небольшому числу прихожан, приходивших в храм. Для достижения своей цели я воспользовался субботами св. Четыредесятницы, особенно 2-й, 3-й, 4-й недель, когда в храме бывает исповедников 300–400 человек. На утреннем богослужении каждой названной субботы, после первой кафизмы, перед так называемыми непорочными, я выходил из алтаря на солею и, обратившись к народу, говорил приблизительно следующее:

«Братия христиане! мы созданы по образу и по подобию Божию, состоим из тела и души. Тело наше, по разлучении с душою, умирает и погребается в землю, а душа восходит к Богу и получает от него определение своей участи до второго пришествия – или предвкушать вечное блаженство, или предощущать вечное мучение. Ведомая ангелами к Богу по смерти в течение 40 дней, она находится во все время пути в великом страхе и трепете, потому что оспаривается у добрых ангелов злыми демонами, которые, преграждая путь душе к Богу, показывают все ее грехи, словом, делом и помышлением содеянные. Зная это, Православная Церковь, чадолюбивая мать наша, не только при жизни нашей непрестанно возсылает молитвы, моления и прошения о спасении нашем, а и молитвенно напутствует отходящих в жизнь загробную, не оставляет нас без помощи молитвенной и по смерти нашей. Каждодневно и за каждою службою она умоляет Отца Небесного о почивших чадах своих, да вчинит их души Он, милосердый, идеже все праведные пребывают, простив все согрешения их. Не довольствуясь такою постоянною молитвою о них, она в годичном круге времени определила субботы каждой недели на преимущественное моление об усопших; в некоторые же субботы усугубляет свои моления в благочестии о вере скончавшихся Праотец, Отец и братий наших от всякого рода: от рода царей, князей, монашествующих, мiрян, юношей и старцев, даже и всех внезапно умерших и оставшихся без узаконенного погребения (Служб. в суб. мясоп.). Такие субботы называются вселенскими, и их пять. 1) Суббота мясопустная перед сырной неделей, в которую воспоминается второе пришествие Христово и на литургии читается евангелие о страшном суде Христовом, почему св. Церковь в субботу перед этою неделею ходатайственно предстательствует пред праведным Судиею о всех, какою бы смертию кто ни умер, да явит им Он Свою милость в день нелицеприятного всем воздаяния (Синакс. в субб. мяс.). 2) Суббота Троицкая перед великим и спасительным днем сошествия Св. Духа на апостолов. Так как благодать Св. Духа спасительно простирается как на живых, так и на умерших, то св. Церковь находит благовременным, накануне этого праздника, ходатайствовать молитвенно перед Владыкою и Вседержителем о собрании живущих и почивших во едино царство Христово и умоляет Господа Бога об оставлении прегрешений вольных и невольных верою преставившимся человеком и о вечном упокоения их со святыми. Сугубо умоляет Господа о том же и в субботы 2-й, 3-й, 4-й недель св. Четыредесятницы, когда мы подвизаемся в подвигах поста и умоляем Господа о примирении и единении с Ним и всеми святыми.

«Богопреданные и богобоязненные рабы Христовы, исполненные любви и заботы не о себе только, а и о всех ближних своих всегда, по примеру св. Церкви, творят молитву – как домашнюю каждодневно о своих усопших сродниках, так в особенности не забывают молитвы церковной о них с принесением бескровной жертвы, каковую непременно приносят о них в 3-й, 9-й, 20-й, 40-й, полугодовой и годовой день их кончины, а некоторые приносят такую и в течение 40 дней со дня их кончины, когда душа особенно нуждается в молитвенной помощи, проходя 20 воздушных мытарств».

«Но, может быть, кто из вас подумает: да бывает ли какое-либо облегчение душам почивших, когда мы, живые, молимся о них? – Еще в Ветхом Завете богодухновенные писатели заповедовали своим современникам за умерших моление творити, яко да от греха очистятся» (Сир.7:36; 38:23; Тов.4:18; Вар.3:4; Макк.12:39–44). В Новом же Завете, после того как Господь Иисус Христос принес самого себя в жертву за грехи всего мiра, преподал апостолам под видом хлеба и вина Свое пречистое Тело и Свою пречистую Кровь, заповедав верующим творить сие до Его второго пришествия, польза молитвы об умерших еще более стала несомненною, особенно, когда молитва эта соединяется с принесением бескровной жертвы (Мф.13:32; 2Тим.4:3; Откр.1:18; 20:15). Св. ап. Иаков, брат Господень по плоти и первый епископ Иерусалимской Церкви, составив чин божественной литургии, включил в него, как существенную принадлежность, и молитву об усопших, которая начинается так: Господи, Боже духов и всякия плоти, помяни православных, ихже помянухом, и ихже не помянухом, от Авеля праведнаго до дне сего… и упокой их в недрах Авраама, Исаака и Иакова. И милосердный Господь Иисус Христос, по молитвам живых и Церкви, отворяет двери ада и выводит оттуда узников; потому что благодатное царство Христово не ограничивается одною областию живых, но животворная сила искупительных заслуг Спасителя простирается и на царство мертвых, – и здесь победитель ада и смерти может оживлять и спасать, прощать и возвращать к свободе: на сие Бо Он и умре и воскресе и оживе, да и мертвыми и живыми обладает (Рим.14:9). В этом убеждают нас бесчисленные примеры из жизни святых Божиих. Приведу некоторые.

«Один из схимников афонских рассказывал, что причиною поступления его в монашество было такое обстоятельство: «Однажды, – говорит он, – заболел я так тяжко, что пришел в совершенное изнеможение. Вдруг вижу – подходят два ангела и говорят: «Следуй за нами». Я, будто бы, встал и пошел. Мне они показали все мучения грешных и, указывая на одно мучение, сказали: «Вот и ты здесь будешь мучиться, если не раскаешься». При этом один ангел вынул из пламени грешника, черного как уголь, и в оковах. Оковы эти ангелы сняли с него, вымыли и, одев в светлую одежду, отвели его в рай. – «За что ему такая милость?» – спросил я у ангелов. – «Эта грешная душа, – ответили ангелы, – была отлучена от Бога за грехи, и вечно страдала бы в пламени. Но родственники грешника, находящиеся в живых, много служили литургий и панихид по нем, много роздали милостыни; вот ради их-то ходатайства Бог и умилостивился над этою душою и велел освободить ее из ада» («Страни.» 1882 г., май).

«Был в Киевском Печерском монастыре муж, украшенный добродетелями, по имени Онисифор, иерей. У блаженного Онисифора был духовный сын, чернец и друг, который казался постником, смиренным и благочестивым, а тайно ел, пил и веселился. В один день он умер, и никто не мог приблизиться к телу его по причине нестерпимого смрада. На всех напал ужас, никто не решался совершить над ним погребения. Наконец, некоторые решились похоронить его в пещере. Тогда Онисифору явился преп. Антоний и сказал: «зачем ты положил здесь беззаконника? Такого еще не было здесь. Он осквернил святое место». Онисифор начал молиться и говорил: «Господи, зачем Ты сокрыл дела этого человека?» – «Затем, сказал ангел, – чтобы показать всем согрешающим и не кающимся». На другую ночь повелено было выбросить тело инока вон. Но Онисифор начал молиться, – и тело инока перестало издавать смрад» (Чет-Мин., 9-го ноября).

«Две благородные девицы дали клятвенный обет Богу жить в постничестве и молитвах, но при этом не старались удерживать языка своего от зла: осудить, оболгать, укорить, – было обыкновенным делом для постниц. Преп. Венедикт, узнав об этом, нарочно послал к ним ученика своего и отечески советовал удерживать язык; в случае же непослушания, грозил отлучить их от Божественного причащения. Но безумные девицы начали издеваться и над св. Венедиктом. Вскоре обе они умерли и, как великие постницы, были погребены в церкви. Но некоторыми благочестивыми христианами замечено было, что когда диакон возглашал на литургии: елицы оглашеннии изыдите, то две девицы выходили из гробов и из церкви. Это чудное явление продолжалось несколько времени. Наконец, узнал об этом и преп. Венедикт. Он пролил об усопших девицах слезы сокрушения и, послав просфору в ту церковь, велел вынуть часть в жертву Богу о упокоении душ их. С того времени никто уже более не видел девиц выходящими из церкви и все поняли, что злоязычные постницы жертвою и молитвами преп. Венедикта получили от Бога прощение («Училище Благоч.», т. 3, стр. 76).

«Что молитвы наши за умерших действенны, в этом вы можете убедиться и из жизненных наблюдений. Сами вы говорите, что в известную летнюю пору испеченный хлеб как бы плесневеет, но в действительности он цветет, так как это бывает в ту пору, когда и колос в поле начинает цвести. Замечено, что когда виноград начинает расцветать, то виноградное вино, находящееся в бочках, начинает как бы бродить. Если же такое соответствие замечается между неодушевленными предметами, то тем несомненнее существует подобное соответствие между живыми и умершими. И весьма благоразумно поступают те христиане, которые с усердием молитвенно поминают усопших родителей и сродников своих: просят служить за них панихиды, заупокойные литургии, подают за каждою литургиею поминания с просфорою. Прочитывая поминания, священник вынимает из принесенной просфоры частички, кладет их к Агнцу, и, в свое время опуская их в животворящую Кровь, молится так: отмый, Господи, грехи поминавшихся здесь, кровию Твоею честною, молитвами святых Твоих. «Почему и бывает, по словам Кирилла Иерусалимского, – превеликая польза тем душам, о которых моление возносится в то время, когда святая предлежит и страшная жертва. Молитвы за усопших это как бы спасительная вервь, которую в благоприятное время бросает человек утопающему ближнему“ (Филарет, митроп. Моск.). Как утопающему горько бывает видеть своих друзей, стоящих на берегу и не заботящихся о спасении его, и притом тогда, когда им стоило бы только бросить веревку, чтобы спасти его; так тяжко бывает и умершим, если мы не молимся о них. С большим нетерпением, с горячим желанием ожидают они молитв наших о них.

«Молитесь же, братия и вы – молитесь за умерших родных своих, пока Бог принимает молитвы наши, служите по них панихиды, заказывайте заупокойные литургии, подавайте на проскомидию поминания с просфорами и будьте уверены, что за это милосердный Господь простит согрешения их»²⁹.

Когда я после этого вышел на средину храма и стал перед поминальным столиком для возношения заупокойных молений, вижу – некоторые стали класть на столик поминальницы, которые я истово и вслух прочел при произношении ектеней; те же поминальницы подавались и на проскомидию, а не имевшие поминальниц подавали записочки, написанные им между утреней и обедней, и тоже с просфорою. Некоторые тогда же оставили свои поминальницы, прося за каждую литургией св. Четыредесятницы поминать их родных. И чем дальше, тем больше и больше входило в сознание моих новых прихожан убеждение в спасительности и действенности молитв живых за умерших, и уже всякий говеющий считал обязательным подать на проскомидию поминальницу с просфорою, а потом начали подавать и почти за каждую воскресную и праздничную службою. И если прежде, в течение года расходовалось просфор 500, 600, то теперь расходуется их до семи тысяч. Начали заказывать и заупокойные литургии. Но первоначально совершение таковых я относил к воскресному дню, руководясь тем, что в воскресный день бывает в церкви народ, который не может не умилиться заупокойными молениями и прошениями. Я же всегда старался возглашать их не спешно, громко и вразумительно, особенно молитву: Боже духов и всякия плоти… Молитву эту, по уставу, священник должен произносить тайно, во время возглашения диаконом заупокойной ектении; но так как у меня диакона не было, то я, по ектении, произносил ее вслух, руководствуясь также и тем, что участвовавшему в молитве народу старался хотя коротко, но каждый раз внушать необходимость молитвы об умерших. Последствием всего этого стало то, что теперь редкий покойник хоронится без литургии; служатся они по нем в 9-й, 20-й, 40-й, полугодовой и годовой дни. Я же, с своей стороны, разъяснил, почему св. Церковь внушает нам творить молитву об умерших в эти именно дни. Бывают и заказы сорокоустов, – но, по бедности, немногие их заказывают. Есть теперь и синодик, в котором вписаны сотни имен – одни для годичного поминовения, а другие – для вечного. Так Господь помог мне внушить моим прихожанам необходимость молитвенного поминовения усопших их сродников.

Заштатный священник П. Малинин

19 правило лаодикийского собора гласит: «одним только священным лицам дозволяется входить в алтарь и там причащаться». Несмотря на это, в нашей русской Церкви во многих епархиях практикуется обычай –причащать в алтаре и посвящаемых в стихарь. «Во время литургии новопосвящаемый, – говорит ключарь Омского Успенского кафедрального собора К. Скальский, – исполняет одну из обязанностей по указанию ключаря и в алтаре приобщается св. Таин после всех из рук первого священника»³⁰. «В алтаре священник, по словам того же автора, после диаконов приобщает новопосвященного в стихарь и иподиакона, если таковые есть»³¹. По замечанию московского протоиерея Н. Розанова, посвящаемый в стихарь «причащается в алтаре, около престола с левой стороны, по причащении диаконов»³².

Указанный обычай – допускать посвящаемых в стихарь к приобщению св. Таин в алтаре и при том «около престола», несогласный с каноническими правилами, противоречит и обычаям восточной православной и нашей древнерусской Церкви.

«В алтаре епископы и священники, хотя и сослужители, – пишет блаженный Симеон Солунский в главе (99) «о том, что и на земле, как на небесах, по чину, занимают место и приобщаются св. Таин – внутри и вне алтаря, освященные и мiряне», – однако, не приближаются, подобно первенствующему (т.е. архиерею). Другие опять из освященных занимают чин ниже их, не могут произносить того, что произносят те, и после приступают к страшному причащению, как священнослужители, имеющие чин служебный. После этих пред священными дверями (πρὸ τῶν ἱερῶν πυλῶν) – прочие: иподиаконы, и с ними чтецы и певцы, после коих снова приобщаются имеющие монашеский чин, как пользующиеся преимуществом пред народом; а за ними тотчас по порядку мiряне, ибо и они не все равны: одни стоят твердо, другие же суть кающиеся»³³.

В нашей древнерусской богослужебной практики держался тот же обычай. Это ясно можно видеть из описания богослужения в Москве восточных патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского вместе с Иосафом, патриархом московским, апреля 4 дня 1667 года. «Апреля в 4 день, в великий четверток, божественную литургию в соборной церкви служили все три патриарха, говорится в патриарших выходах этого года, в то время великий государь причащался пречистаго Тела и пречистой Крови Христа Бога нашего в олтаре, по прежнему обычаю, у престола от рук вселенских патриархов: пречистое Тело подал ему святейший Паисий, папа и патриарх александрийский, пречистую Кровь Христа Бога нашего подал Макарий, патриарх антиохийский, дору святейший Иоасаф, патриарх московский. И потом великий государь из олтаря вышел и стал на месте, а в олтаре причащались по обычаю архиереи и архимандриты, и игумены, и протопопы, и священницы, и диаконы. Отверзеном бывшим дверем, и по явлении святых Даров в церкви, были причастницы, преже клирицы соборныя и апостольския Церкви в стихарях, от руки святейшего Иоасафа патриарха, а митрополиты подавали дору, стоя подле святейшаго патриарха. Потом причащался царевич Николай Грузинский, да царевич Касимовский Василий, потом государевы бояре и окольничие, и спалники, и столники, и дворяне, и головы, и дьяки»³⁴.

На основании этих данных мы вправе утверждать, что практика тех наших епархий, в которых посвящаемые в стихарь клирики приобщаются в алтаре и при том у престола, не заслуживает одобрения, как неоправдываемая ни канонами, ни обычаями Церквей греческой и нашей древне-русской. Новопосвященные в стихарь, а равно и вообще стихарные клирики должны приобщаться Св. Таин вне алтаря у царских дверей, но прежде мiрян.

Проф. А. Дмитриевский

На основании учения Православной Церкви о бессмертии души и всеобщем воскресении мертвых, верующим вменяется в нравственный долг всячески заботиться о могилах предков и местах их вечного упокоения. Для этого отводятся особые места, или кладбища, и эти места из уважения к праху почивающих на них необходимо содержать в полном порядке и чистоте. А кто больше всего должен следить за этим, как не пастырь стада Христова, который должен быть стражем своего прихода во всех отношениях?

Но вероятно не везде и не в должном порядке находятся православные приходские кладбища, если и епархиальное начальство частенько напоминает об этом, и в периодической не только духовной, но даже в светской печати нередко встречаются статьи и заметки об этом предмете. В настоящий раз мы обратим внимание наших собратьев еще на одно явление, которое следовало бы по возможности устранять для того, чтобы и святость места соблюсти и не быть за свою небрежность притчею во языцех.

Если нас всячески поносят и осуждают за небрежное содержание приходских кладбищ, где погребены вверенные нашему попечению души прихожан, то еще большему осуждению подвержены мы, пастыри, за небрежное содержание церковных погостов и погребенных на них бывших служителей алтаря, их семейств и благотворителей местного приходского храма. А между тем и погосты церковные и могилы, находящиеся на них, редко где поддерживаются в подобающем святыне благоприличии и уважении к праху погребенных на них. Нередко можно встретить и ограду церковную полуразвалившуюся и погосты, заросшие сорными травами, и могилы запавшие, с глубокими зияющими отверстиями, и кресты покосившиеся и ограды вокруг могил в полуразвалившемся состоянии. И это где? На том месте, еже есть свято, вблизи алтаря Господня, где совершается святейшее таинство Тела и Крови Господней. А могила принадлежит нашим же предшественникам, а это, помимо уважения к праху их, побуждает позаботиться о приведении могил их в порядок уже по одному тому, что та же участь может постигнуть и нашу могилу, если только мы не заведем такого порядка, чтобы могилы, находящиеся на погосте церковном, были поддерживаемы в полном порядке и приличном виде. Такая небрежность не должна быть терпима прежде всего из уважения к погосту церковному, а также к праху почивающих в них лиц.

Быть может, спросят: на чей счет это производить? Конечно на церковный, так как вблизи церкви погребаются или служители алтаря, или благотворители храма, внесшие известную лепту за то, что их бренные останки почивают на погосте церковном. Да и много ли на это потребуется?

С. Б.

I.

Св. Иоанн Златоуст говорит нижеследующее о значении свв. угодников в Церкви Христовой: «мучеников достойно называть и столпами, и скалами, и башнями, и светильниками, и вместе тельцами. Как столпы они поддерживают Церковь; как башни ограждают ее; как скалы отражают всякое нападение, доставляя великую тишину находящимся внутри; как светильники, они отогнали тьму нечестия; и как тельцы, они душою и телом с одинаковою ревностью влекли благое иго Христово»³⁵.

Этими словами Иоанн Златоуст выражает, конечно, не свой только взгляд, но воззрение всей древней Церкви на свв. угодников. Становится понятным и естественным, что Церковь, при таком воззрении, из древности почитает и прославляет своих мучеников, как свв. угодников Божиих. Это так естественно, что еще древний церковный историк сказал по поводу почитания их: «такая жизнь (мучеников) по всей справедливости оставляет по себе твердую память и вечную славу». Ибо как самая жизнь мученика отличается смиренномудрием и памятованием Божиих велений, так и кончина его бывает исполнена великодушия и благородного мужества. А потому за нею следуют гимны, псалмы и славословия; за нее воссылается хвала Сердцеведцу всех и в память сих мужей совершается благодарственная жертва, чистая от крови и всякого насилия, жертва, не требующая ни благовония Ливана, ни горящих костров, но довольствующаяся чистым светом, сколько его нужно для освещения молящихся»³⁶.

По замечанию Иоанна Златоуста, почитание святых угодников установилось в Церкви не случайно; оно не было придумано и введено насильственно предстоятелями Церкви, но есть изначала дело Промысла Божия и действия в Церкви Христовой Духа Святого. «Щедрые и честолюбивые учредители пиршеств, – говорил он перед своею паствою в Антиохии, – устрояют частые и непрерывные пиршества для того, чтобы и показать свое богатство и вместе обнаружить свое благорасположение к друзьям». Так и благодать Духа представляет нам доказательство своей силы и, показывая великое благорасположение к друзьям Божиим, предлагает нам постоянно и непрерывно трапезы мучеников. Недавно угощала нас с великим радушием весьма юная и безбрачная мученица Пелагия; сегодня опять возобновил праздник ее блаженный и доблестный Игнатий. Различны лица, но трапеза одна; меняются подвиги, но венец один; разнообразны состязания, но награда таже самая»³⁷.

Итак, почитание свв. угодников так же древне, как и сама Церковь. Будучи делом Промысла Божия, оно и вперед никогда не прекратится в ней. «Память их (т.е. свв. угодников), – говорит Иоанн Златоуст, – юнеет каждый день. Как невозможно погаснуть солнцу, так и памяти мучеников; потому что сам Христос изрек: небо и земля мимо идут, словеса же Моя не мимоидут (Мф.24:35)³⁸» В похвальной беседе на праздник свв. мучеников Иувентина и Максимина Златоуст о том же говорил еще так: «недавно собирал нас здесь блаженный Вавила с тремя отроками: сегодня двоица святых воинов поставила в строй воинство Христово; тогда четверица мучеников, а теперь двоица мучеников. Различен их возраст, но одна вера; не одинаковы подвиги, но то же самое мученичество; те древни по времени, эти юны и недавно убиты. Такова сокровищница Церкви: в ней есть и новые и старые жемчужины; но одна красота у всех. Не увядает цвет их, не пропадает от времени; этот блеск по свойству своему не допускает ржавчины старости. Вещественное богатство проходит и уступает продолжительности времени: и одежды изнашиваются, и домы разрушаются, и золото ржавеет, и всякого рода чувственное богатство истребляется временем и пропадает; в сокровищах же духовных – не так; но всегда и во всём мученики остаются в одинаковом цвете и юности, сияя и блистая славою собственного света. Зная это, и вы не почитайте иначе древних и иначе новых мучеников, но всех их почитайте и принимайте с одинаковым усердием, с одинаковым расположением»³⁹. Этим свидетельством Иоанна Златоуста, во-первых, удостоверяется верование древней Церкви, что почитание свв. угодников никогда не прекратится в ней; во-вторых, когда он упоминает здесь о «древних» и «новых» мучениках, прославляемых Церковью, то стало быть в его время Церковь не ограничивалась прославлением только древнейших, первых мучеников, но от времени до времени сопричисляла к лику святых новоявленных угодников, вводя их во всецерковное почитание наравне с древнейшими. Это подтверждается также фактом сопричисления в Антиохийской Церкви к лику святых Мелетия, Архиепископа Антиохийского. Мелетий скончался в 382 году, а спустя пять лет при Иоанне Златоусте, Антиохийская Церковь уже празднует память его особым церковным торжеством и Иоанн Златоуст говорит за богослужением похвальную беседу в честь его. «Когда кто-нибудь, – говорил он, – потеряет любимого сына или жена – уважаемого мужа, то доколе сохраняет о нем живую память, и скорбь более сильно снедает душу; а когда время, проходя, смягчает скорбь, то вместе с силою скорби угасает и живость воспоминания. С этим же блаженным было напротив: уныние уже совершенно изгнано, а память о нем не исчезла вместе с печалию, но еще больше возросла. И свидетели этому – вы, которые, спустя столько времени (после кончины)⁴⁰, как пчелы сот, окружили тело блаженного Мелетия. Побуждением к тому было не естественное расположение к нему, но здравое суждение ума; поэтому память о нем и не угасла с его смертию, и не ослабела от времени, но увеличивается и более возрастает не только в тех из вас, которые видели его, но и в невидевших»⁴¹. Замечание Златоуста, что празднование памяти Мелетия введено не по «естественному расположению к нему», а по «здравому суждению ума», очевидно означает, что сопричисление к лику святых новоявленных угодников совершалось в древней Церкви не без разбора, а по здравом обсуждении и на бесспорном основании.

Судя по некоторым указаниям Иоанна Златоуста, таким основанием, как увидим ниже, служили чудеса новоявленного угодника, святость жизни его, мученическая кончина, нетленные телесные останки его.

Св. Иоанн Златоуст изъясняет и нравственно-догматическое основание почитания свв. угодников, вытекающее из единства Церкви земной и небесной. Именно он говорит: «они (мученики) страдали, и мы радуемся; они подвизались, и мы веселимся; их – венец и слава – общая, или лучше – слава всей Церкви». Как же, скажешь, это может быть?

Так, что мученики суть наши части и члены, но аще страждет единый уд, с ним страждут вси уди: аще же славится един уд, с ним радуются вси уди (2Кор.22:26). Венчается глава – и остальное тело веселится… «Мы – ноги, а мученики – голова; но не может рещи глава ногам: не треб ми есте (1Кор.22:22)». Прославлены члены; но превосходство славы не отчуждает их от союза с остальными частями: тогда особенно они и славны, когда не отклоняются от союза с нами; так и глаз, будучи светлее всего остального тела, тогда сохраняет свойственную ему славу, когда не отделяется от остального тела. И что я говорю о мучениках? Если Владыка не устыдился быть нашею Главою, то тем более они не стыдятся быть нашими членами, потому что в них вкоренена любовь, а любовь обыкновенно соединяет и связывает разделенное и не слишком разбирает достоинства. Поэтому, как они сострадают в грехах наших, так мы радуемся с ними их подвигам»⁴². Таково было воззрение без сомнения всей древней Церкви. Итак, почитание свв. угодников в древней Церкви несомненно. В чем оно выражалось? По свидетельству Иоанна Златоуста, оно выражалось в постройке храмов в честь свв. мучеников. Так в его время в Антиохии и предместье ее Дафне были храмы: муч. Вавиллы, Евстафия, Юлиана, мученицы Дросиды и других; в одном месте Златоуст говорит о «мученических храмах» вообще, стало быть таких храмов было много⁴³.

Затем древняя Церковь отличала нарочитые «дни памяти мучеников». Таковы дни памяти вышеназванных мучеников, также – св. Мелетия – 12 февр., мученицы Пелагии – 8 окт., муч. Иувентина и Максимина – в конце января, муч. Лукиана – 7 янв., Игнатия Богоносца – 20 дек. и друг. Эти дни были праздничными днями⁴⁴. Память свв. угодников чествовалась торжественными богослужебными собраниями. Канун мученических праздников древние христиане проводили во «всенощном священном бдении», так что они, по выражению Златоуста, «ночь превращали в день». Праздник наполнялся, кроме молитвы, назидательным воспоминанием о страданиях свв. мучеников, чтением свящ. Писания; за богослужением христиане причащались св. Таин⁴⁵. С какою любовью древние христиане относились к памяти мучеников и как торжественно праздновались дни их, об этом можно судить по одной беседе Златоуста, сказанной в честь мучеников за богослужением в Дафне, близ Антиохии. «Праздник мучеников, – говорит он, – празднуется не только по круговороту дней, но и по расположению празднующих… Кто не порадуется сегодня нашему собранию, этому светлому зрелищу, кипучей любви, горячему расположению, неудержимой страсти? Почти весь город переселился сюда, и ни раба не удержал страх пред господином, ни бедного – нужда бедности, ни старца – слабость возраста, ни жену – нежность пола, ни богатого – гордость от изобилия, ни начальника – надменность власти; но любовь к мученикам, устранив всякое подобное неравенство, и слабость природы, и нужду бедности, одною цепью привлекла сюда такое множество и окрылила любовью к мученикам, как будто вы теперь устраиваетесь жить на небе: поправ всякую похоть невоздержания и непотребства, – вы пламенеете любовью к мученикам. Как при восхождении солнца дикие звери разбегаются и скрываются в свои пещеры, так и когда свет мучеников озаряет наши души, все болезни ее погребаются, и возгорается светлый пламень любомудрия. А чтобы нам не только теперь, но и постоянно, и по окончании настоящего духовного зрелища, сохранять этот пламень, возвратимся и домой с тем же самым благоговением, не пускаясь в места пьянства и блудодеяния, в опьянение и пиршества. Вы обратили ночь в день посредством священных всенощных бдений; не обращайте же опять дня в ночь посредством пьянства и блудных песней… Как смешно, после такого собрания, после всенощных бдений, после слушания Священного Писания, после приобщения божественных Таин и после духовного ликования, мужу или жене являться в места пьянства и проводить там целые дни»⁴⁶ и проч.

Ту же ревность древних христиан к памяти свв. угодников Златоуст отметил и при другом случае, – в день св. Мелетия, архиепископа Антиохийского. «Со всех сторон обводя глазами это священное стадо, –говорил он своей пастве, – и видя город весь здесь присутствующим, не знаю, кого мне ублажать прежде, – святого Мелетия, что он и по смерти пользуется такою честью, или вашу любовь, что вы оказываете столько расположения к своим пастырям и после их смерти. Подлинно блажен он, что смог оставить такое очарование любви во всех вас; блаженны и вы, что, приняв залог любви, доныне постоянно сохраняете его неизменным в отношении к тому, кто дал его вам. Уже пятый год прошел с того времени, как он отошел к вожделенному Иисусу, но вы поспешили навстречу ему сегодня с такою кипучею ревностью, как будто виделись с ним вчера или третьего дня… И если бы мы стали молчать, то и одно это празднество и горячее ваше усердие достаточно для того, чтобы громче трубы возгласить о любви святого Мелетия к детям, потому что он воспламенил в душе вашей такую любовь к себе, что вы и имя его одно горячо принимаете и возбуждаетесь при самом его названии»⁴⁷ и т. д.

Судя по примеру Иоанна Златоустого, предстоятели церквей направляли праздничное чествование угодников между прочим к тому, чтобы расположить христиан подражать добродетелям их. «Чествование мучеников, – говорил он, – не только в том, чтобы приходить к ним, но еще прежде этого в том, чтобы соревновать их мужеству»⁴⁸. В этих видах священнослужители в дни памяти их произносили за богослужением назидательные беседы в честь мучеников⁴⁹. Но и помимо этого древние христиане, по свидетельству Иоанна Златоуста, любили проводить праздники в чтении и слушании повествований о страданиях мучеников⁵⁰. «Воспоминания о мучениках, – говорит он, – вооружают душу против ухищрений бесов и научают бороться с ними. Показывая силу подвижников и непреклонную борьбу с. истязаниями, они придают благочестию смелость, представляя в повествованиях о мучениях, как бы на месте подвигов, пройденное каждым мучеником поприще»⁵¹. «Когда ты увидишь, что они (мученики) презирали всю жизнь, то, хотя бы ты был бесчувственнее и нерадивее всех, ты получишь самые возвышенные помыслы, будешь смеяться над роскошью, презирать деньги и пожелаешь тамошней жизни; будешь ли в болезнях, ты получишь величайшее побуждение к терпению в страданиях мучеников; будешь ли угнетен бедностью, или каким-нибудь другим тягчайшим злом, ты, взирая на величие причиненных им мучений, получишь достаточное утешение во всех постигших тебя бедствиях; поэтому я особенно люблю дни памяти мучеников, люблю и приветствую все», – так поучал св. Иоанн Златоуст христиан в день памяти великомученицы Дросиды⁵².

Упомянутые выше «повествования о мучениках» очевидно представляют собою письменные повествования о жизни, подвигах и страданиях мучеников; они составлялись ревностными христианами, может быть, под руководством предстоятелей церквей, для назидания и для увековечения в Церкви памяти свв. мучеников. То обстоятельство, что эти записи ко времени Иоанна Златоуста (IV в.) вошли уже в состав праздничного богослужения в качестве назидательного элемента само говорит за полную их историческую достоверность⁵³. Из этого-то обычая древней Церкви возникла практика и нашего богослужебного устава читать синаксарь по 6-й песни канона.

Из приведенного выше отзыва Златоуста о любви антиохийцев к памяти св. Мелетия открывается новая черта в чествовании древними христианами памяти святых угодников, именно – обычай давать своим детям имя особенно уважаемого святого, «думая через это имя ввести святого в дом свой»⁵⁴. Наречение именем святого считалось украшением родства, утверждением дома и спасением для приемлющего имя. В Антиохии «каждый вносил в свой дом имя блаженного Мелетия, как бы зажигал светильник и как бы приобретал через такое название сокровище бесчисленных благ. Подлинно происходившее тогда было обучением благочестию: по необходимости постоянно вспоминая это имя и содержа в душе самого святого, находили в имени его оружие для отгнания всякой безумной страсти и помысла»⁵⁵. Пример антиохийцев показывает также, что древние христиане по любви к свв. угодникам делали изображения их и имели эти изображения в домах своих. Св. Златоуст говорит об антиохийцах: «Как вы поступали с его (Мелетия) именем, так поступали и с его изображением. Многие начертывали этот святой образ и на перстнях – вместо камней, и на печатях, и на чашах, и на стенах комнат, везде, – чтобы не только слышать святое имя его, но и везде видеть телесный образ его, и иметь двойное утешение в разлуке с ним»⁵⁶.

Празднества в память того или иного святого совершались в древней Церкви не случайно, а постоянно и каждогодно в определенный день. Это видно из свидетельства Иоанна Златоустого о празднике мученицы Пелагии: «беседуя с язычниками, мы хвалимся множеством собирающихся на праздник, пристыжая их и говоря, что одна умершая отроковица каждогодно привлекает к себе целый город и столько народа, и что спустя столь много лет никакое время не прекратило торжества в честь ее»⁵⁷.

Как много свв. угодников прославлялось в древней Церкви ко времени Иоанна Златоуста, об этом можно судить хотя бы по тому, что он в своей «Похвале всем святым, во всем мiре пострадавшим» именует их «ликом мучеников», «ополчением и воинством мучеников, ничем ни уступающим ополчению ангелов»⁵⁸; в частности Златоуст упоминает о «непрерывных празднествах»⁵⁹ в честь мучеников в Антиохийской Церкви. Очевидно в его время количество прославляемых Церковью угодников было большое. Это подтверждается и тем его замечанием, что почитание святых в то время было не местным только в Антиохийской Церкви, но всеобщим во всей Церкви Христовой: «не в Египте только, и не в ближайшей и соседней стране, но и повсюду во вселенной»⁶⁰. Не лишне отметить при этом, что, по свидетельству Иоанна Златоуста, жители сел преуспевали в благочестивой любви к мученикам не менее горожан. «Город и село, – говорит он, – в делах житейских различаются между собою, но в отношении к благочестию обобщаются и имеют единение. В этом отношении и село не хуже города, потому что в главном из благ они равночестны. Для того Бог и насадил мучеников не только в городах, но и в самом селе, чтобы по случаю праздников мы имели необходимый повод к взаимному общению»⁶¹.

По свидетельству Иоанна Златоуста, древние христиане старались соблюдать святость праздника и чтить мученика не в храме только богослужением, но и по выходе из храма благочестивым поведением, не самим только участвовать в празднестве, но и других привлекать к «духовной трапезе». «Прошу и умоляю, – говорил он христианам в день мученицы Пелагии, – всегда иметь в памяти и уме эту святую, не срамить торжества и не терять дерзновения, приобретаемого нами от этого праздника… Будем возвращаться домой с такою благопристойностью, с какою следует возвращаться бывшим вместе с такою мученицей. А кто не так возвращается, тот не только не получил никакой пользы, но еще навлек на себя величайшую опасность. Знаю, что вы свободны от этих болезней; но этого недостаточно для вашего оправдания, а нужно и братий бесчинствующих обращать к величайшему благочинию и в приличный вид. Ты чтил мученицу своим присутствием? Почти же ее и исправлением сочленов твоих. Если ты приобретешь хотя десять человек, хотя трех, хотя двух, хотя только одного, то придешь, получив великую прибыль»⁶².

Так почитать святых мучеников Иоанн Златоуст увещевал своих слушателей и в другие праздники. Насколько празднества в память мучеников оказывали нравственное влияние на христиан, видно из отзыва Златоуста, что «где сохраняется память мучеников, там позор язычников»⁶³.

Свящ. Д. Слюсарев

(Продолжение следует).

В последнее время жизнь с особенною настойчивостью выдвигает внимание духовенства новое средство религиозно-просветительного характера – именно народную церковно-приходскую школу. Дело это, впрочем, не новое для духовенства, уже тысячу лет трудится оно в этой области: в крестьянской избе, в собственном доме, в приходской сторожке, наконец в школьном здании незаметно, без эффектов, вело оно трудное дело религиозного просвещения народа путем школы. Но если прежде занятия в школе были делом частной инициативы, личного усердия, то за последние 20 лет церковно-приходская школа вступила в новую фазу развития: церковно-приходская школа признана не только полезною, но и необходимою; участие духовенства в просвещении народа признано обязательным; на приходские школы израсходовано до настоящего времени не один миллион рублей казенных и народных денег. Против школы этой было множество нападок, всяких укоров и нареканий, иногда даже клеветнического характера, но она всё же продолжает существовать, развиваться количественно и качественно и завоевывать общее расположение особенно со стороны простого народа. В чем же ее задача, чем она может быть полезна как религиозно-просветительное учреждение? Первая ближайшая задача всякой элементарной школы – дать своим ученикам грамотность, открыть им доступ к книге. Грамотность среди русского народа развита в общем слабо, что доказывает и ежедневный опыт, и статистические показания: задача школы устранить этот недостаток, сделать народ грамотным. Даже если понимать задачу школы в этом узком смысле, то и тогда она полезна в религиозно-просветительном смысле, ибо открывает человеку книгу и особенно книгу книг – Библию. Однако такое понимание задачи церковно-приходской школы было бы слишком узко; главная задача народной школы не в том, чтобы наполнить голову учащегося отрывками знаний – это сделает сама жизнь, – а в том, чтобы заложить в него семена веры, любви к Богу и ближнему, религиозное просвещение, утверждение религиозных начал – такова цель церковно-приходской школы. Вот почему преподавание Закона Божия по справедливости занимает в церковной школе главное место. Своих воспитательных целей церковная школа будет достигать тогда, когда разумно будет выполнять программы ей назначенные, т.е. когда даст своим ученикам твердое знание церковных молитв, основных истин христианского вероучения и нравоучения, введет их в тесное общение и единение с церковной жизнью, сделает их сознательными христианами.

Если преподавание всякого вообще предмета требует особого умения, то тем более это нужно сказать о преподавании Закона Божия. Если вдуматься в строй всех вообще наших школ, в постановку в них преподавания, то первое, что здесь бросится в глаза – это формализм, значительно подрывающий воспитательное влияние школы и проходимых в ней предметов; сухость изложения, требование зубрежки. Ничто так не отбивает у детей охоту к учению, как сухость и формализм преподавания. Само собою понятно, что достигнуть того, чтобы ученики не только хорошо знали Закон Божий, но и проникались им можно не внешними какими-нибудь мерами, не строгостью, а любовным отношением к детям, к самому предмету, собственным проникновением законоучителя в то, чему он учит других, искренним воодушевлением, которое не может не передаваться и детям. Живость, искренность и воодушевление в изложении Закона Божия – вот главное требование, какое должно быть предъявляемо к преподаванию этого предмета везде, а особенно в народной школе.

Церковно-приходская школа должна напоить своих учеников животворящей верой Христова учения, дать своим питомцам религиозно-церковное направление, но ограничить свое влияние только школьными стенами она не может: направление, полученное в школе без поддержки и питания может заглохнуть, как юное молодое деревцо засыхает без влаги и солнца. Пусть связь ученика со школой не порывается, а еще более укрепляется; связующим звеном здесь будет служить прежде всего храм с его богослужением. Церковно-приходская школа вводит своих учеников в тесную связь с религиозно-церковною жизнью прихода, привлекая своих учеников к деятельному участию в церковном чтении и пении. Церковно-приходская школа необходимо должна образовать хор, правильно организованное поочередное чтение, и к этому чтению следует привлекать не только учащихся в данное время в школе, но и уже окончивших в ней курс. Это будет иметь воспитывающее значение и для стариков, внушая им уважение к церковной школе, так как плоды ее деятельности в виде хорошего пения и чтения будут налицо.

Польза грамоты в настоящее время в достаточной мере сознаётся нашим народом, но грамотность и знания, приобретенные в школе без поддержки забываются; поэтому школа должна позаботиться и о том, чтобы вынесенные из нее знания не заглохли, но расширялись и освежались, чего можно достигнуть широким развитием церковно-приходских библиотек, читален, устройством повторительных курсов для взрослых. Деревня нуждается в книге, как древний Израиль в пустыне нуждался в манне небесной; растет в народе число грамотных, растет и потребность в книге. Очень многое к удовлетворению этой потребности сделала уже интеллигенция, которая ведет это дело твердо и настойчиво. Каталоги сельских и школьных книг, программы чтений, дешевые книги для народа, картины, начавшие вытеснять лубочные издания – всё это появилось еще так недавно и приняло широкие размеры. Духовенство тоже трудится в деле распространения книги в деревне; интеллигенция удовлетворяет умственным запросам народа, духовенство – религиозным; первая – учит, второе – воспитывает, и насколько воспитание важнее научения, настолько и деятельность духовенства должна быть энергичнее, иначе и народ наш ожидает участь интеллигенции, которая много знает, но мало верует, почему и переживает теперь тяжелый нравственный кризис. Светское общество средоточным пунктом своей просветительной деятельности избрало народную школу, у духовенства таким пунктом является храм, а затем церковно-приходская школа. В недавно изданной книге священника Петрова «К свету» есть интересное сопоставление. По сведениям «Правительственного Вестника» у нас по всей России книжных магазинов, лавок, складов и киосков было 2687; таким образом, одно место книжной торговли приходится на 46 тысяч населения, а одно место винной торговли приходится только на одну тысячу жителей; другими словами на одну книжную лавку у нас приходится 46 кабаков (стр. 86). Библиотеки при церковных школах, можно сказать, только зарождаются и многие из них страдают скудостью материала для чтения. Еще слабее, за недостатком средств, развиваются у нас народные читальни: так как здесь кроме книг требуется еще и помещение и лицо, которое заведовало бы читальней. Деятельного священника, на нравственной обязанности которого лежит организация читальни, вопрос о помещении не затруднит: в летние месяцы таким помещением для читальни может с успехом служить помещение для школы, где оно есть, зимою – церковные сторожки.

Один из весьма важных вопросов, заслуживающих со стороны духовенства самого серьезного внимания, – является вопрос о воспитании светской интеллигентной молодежи в духе Церкви православной. Молодежь – это будущее страны; чем прочнее в ней будут насаждены семена веры и любви христианской, чем лучше она будет воспитана, тем более можно быть покойным за благо и счастье народа. Интеллигентная молодежь тем более заслуживает внимания, что она впоследствии составит передовой, не только в умственном, но и в юридическом смысле, класс: под ее руководством и начальством будут находиться не единицы, а сотни и тысячи простых людей. Вопросы о том, что она понесет с собою в народ, какие ее идеалы, как она воспитана, открываются отсюда во всей своей силе. Никто в настоящее время не станет спорить против пользы образования; каждому юноше уже с ранних лет твердят о том, что он должен быть образованным, должен окончить школу. Для очень многих родителей и детей школьный диплом – всё; знанию, умственному развитию придают значение, но нравственное развитие личности – это нечто неважное. По общеустановившемуся мнению, нравственное развитие implicite заключено в умственном развитии, да и цена ему на рынке жизни не большая. Не подлежит, однако, сомнению, что только воспитание, проникнутое духом веры, основанное на началах, завещанных Христом, может создать идеального гражданина, совершенного человека, насколько возможно вообще совершенство на земле. Можно ли в этом отношении положиться вполне на современную семью? Безусловно нет: религия в нашем образованном обществе стоит не высоко; что же могут дать безрелигиозные родители своим детям в религиозном смысле? Один обратившийся к Церкви интеллигент так характеризует наше общество:

«Наша учащаяся молодежь, учителя и учительницы сельских и городских школ, учителя средних учебных заведений, профессора, писатели, общественные и государственные деятели – весь этот многочисленный и многозначащий класс русских людей стоит вне живого воздействия Церкви, чужд и чуждается ее, вовсе не ведает мудрости ее учения, увлекаясь, по выразительному слову Св. Писания, философией по преданию человеческому, по стихиям мiра, а не по Христу. Вследствие такой настроенности интеллигентного русского человека, общественные должности и – что особенно печально – педагогические очень часто замещаются людьми безрелигиозными. Можно было бы указать целый ряд таких печальных явлений в этой области, но это слишком всем известно»⁶⁵. В современной семье часто царит такая неурядица, которая горьким осадком ложится на впечатлительная детские души, оставляя тяжелый след на всю жизнь.

Заботы родителей о детях в громадном большинстве случаев ограничиваются несколькими правилами общежитейской морали, а затем попечением о материальной стороне детской и юношеской жизни; заботами о приобретении учебников, костюма, о своевременном взносе платы за учение исчерпываются все заботы родителей о детях. Вопрос о том, чему учат детей в школе и как учат, как воспитывают их, родителей нередко занимает очень мало; всего чаще интерес ограничивается табелями с отметками. В средней нашей школе религиозное воспитание стоит не очень высоко: теоретическая сторона сокращена здесь до minimum’a, а самый строй жизни стои́т нередко в полном противоречии с церковными законами и уставами. О религиозно-церковном воспитании в высшей школе и говорить нечего; юноша 16–17 лет, с грехом пополам получивший аттестат зрелости, у нас считает себя полноправным гражданином общества, воспитанным, развитым, призванным в высшую школу не за тем, чтобы воспитать в себе человека, а решать вопросы государственного и общественного порядка. Если и оставались в человеке смена религиозной веры от семьи, то они здесь скоро испортятся от насмешек товарищей, решающих все высшие вопросы. В наших высших учебных заведениях на первых курсах читается богословие, но и тут преобладает на него тот же взгляд, что и в гимназиях на Закон Божий; посещают лекции несколько человек, а экзамен существует нередко только для формы. Самое чтение лекций по богословию в высших учебных заведениях ведется едва ли правильно; здесь почему-то преобладает элемент апологетический; это конечно имеет свое основание, но не следует вдаваться здесь в крайности: познания молодых людей светских учебных заведений в области веры, – разумеем положительные, – очень скудны, какие же из них могут быть апологеты?!… Пространное изложение разных рационалистических воззрений на вопросы веры даже с критическим их обзором при отсутствии положительного знания может вести иногда к весьма нежелательным явлениям; нередко можно встретить человека, который с азартом будет отстаивать мнения Штрауса, Ренана, нашего Толстого, не потому вовсе, чтобы он был знаком с ними по их творениям; нет, всего чаще мнения их повторяются с чужого голоса… Разрешение вопроса о поднятии религиозности среди светской молодежи лежит прежде всего на законоучителях светских учебных заведений; от них в значительной степени зависит дать то или иное направление нашему светскому обществу, содействовать его оздоровлению при посредстве религии.

Что же требуется от законоучителя для поднятия религиозности среди учащейся молодежи? Как и во всяком деле, здесь прежде всего и больше всего значит личный пример. Между тем, религиозная настроенность законоучителя, как показывают наблюдения, не только среди корпорации, но и среди учеников вызывает иногда насмешки, двусмысленные улыбки. Иногда против законоучителя прямо поднимается травля среди сослуживцев, мелкая, но постоянная и упорная; всякие ошибки духовенства вольные и невольные поставляются прежде всего ему на вид; к нему обращаются за разъяснением религиозных недоумений, но всего чаще с затаенною мыслью поставить человека в тупик, позабавиться, что иногда и удается, так как решить богословский вопрос с очевидностью, с какою решаются, например, математические формулы, не всегда возможно. Мы не возводим такого отношения к законоучителю в закон, но оно встречается часто: факты ежедневной жизни говорят об этом. Отсюда не следует однако, что законоучитель должен приспособляться, делать уступки, это было бы изменой своему делу и своему долгу. Горячая вера, искреннее убеждение всегда восторжествуют не только в том смысле, что сохранятся нерушимыми в душе человека, несмотря на все нападки со стороны лиц нерасположенных, но и в том, что они сообщаются и окружающим: мученики первых веков обращали своих мучителей не логическими доводами разума, а искренностью и горячностью своей веры, не боявшейся пыток и костра. У человека вообще, а у русского особенно, есть неискоренимая потребность, которую можно назвать потребностью во святом человеке, в образце, в идеале, а таким будет тот, кто искренно предан делу веры, кто по жизни стоит выше упреков, у кого есть самоотвержение. Пусть же и будет законоучитель для своих учеников таким образцом; детское сердце скорее всего поймет и оценит его высоту и чистоту, доверится ему, а в этом – первое условие для благотворного воздействия на юную душу. В руках законоучителя находится достаточно средств для религиозно-нравственного воспитания юношества в светских учебных заведениях и прежде всего – преподавание Закона Божия. Для того, чтобы это преподавание действительно достигло своей цели, не достаточно только теоретического изучения его; изучить священную историю и катехизис Филарета хотя бы и основательно, но только теоретически, еще недостаточно для воспитания человека; здесь необходимо воздействие на сердце; необходимо выдвигать назидательную сторону в божественных истинах. Только то знание можно считать прочным, которое оставило след не только в уме, но и в сердце человека, а этого возможно достигнуть тогда, когда нравоучительная сторона христианского учения будет тесно связана с догматической, как ее следствие. Язык библейских книг, самый способ их изложения отличаются особенною силою и выразительностью; в высшей степени поэтому желательно, чтобы преподавание Закона Божия велось не столько по руководствам, сколько по Библии – первоисточнику учебников.

Во многих учебных заведениях законоучитель есть вместе с тем и настоятель церкви, находящейся при учебном заведении; это открывает возможность самой тесной духовно-нравственной связи между законоучителем и его духовными чадами. Привлечение воспитанников к усердному посвящению богослужения, к деятельному участию в нем путем чтения и пения – настоящий долг законоучителя, так как это открывает возможность самого широкого его воздействия на учащуюся молодежь. В церквах при учебных заведениях возможно самое широкое развитие церковной проповеди; законоучители, в большинстве получившие высшее богословское образование, получили солидную подготовку для этого; отсутствие церковных треб дает им полную возможность для подготовки; одинаковый в общем уровень детского развития значительно облегчает труд проповедника.

Внеклассные беседы с учениками, чтение рефератов, образовательные экскурсии в последнее время получили самое широкое развитие в наших средних учебных заведениях; всеми этими средствами может с успехом пользоваться и законоучитель. Кто стал бы, например, противодействовать или отрицать полезность развития паломничества среди воспитанников светских учебных заведений? О путешествиях их на выставки, в столицы, в Крым и на Кавказ писалось много, но мало слышно было о путешествиях к церковным святыням.

Поучительную картину по постановке религиозного воспитания в светской школе представляет Америка. Здесь школы и до сих пор носят вероисповедный отпечаток; каждый из главнейших университетов находится в исключительном заведовании той или другой общины; во главе их стоят ректора из членов духовенства той или другой общины. Америка поучительна еще и в другом отношении: она может дать драгоценные указания нашим законоучителям по организации религиозно-нравственных кружков молодежи, как они поставлены в Америке. Так, существующее в Америке «Христианское общество молодых людей» «имеет своею целью улучшение духовного, умственного и общественного состояния молодых людей в городе Нью-Йорке путем организации лекций, бесед, библиотек, читален, общественных собраний и всяких других средств и пособий, какие могут способствовать достижению этой цели. Оно имеет своею целью объединить тех молодых людей, которые, признавая Иисуса Христа своим Богом и Спасителем, желают быть Его учениками в своей вере и в своей жизни. Почему бы у нас на святой Руси не могли иметь места подобные учреждения? У нас на молодежь смотрят как на что-то высшее, перед ней преклоняются, ей рукоплещут; но всё ли благополучно здесь, если присмотреться серьезно? Нечего и говорить о том, что в религиозном отношении наша молодежь отличается полнейшим невежеством, но и в нравственном оставляет желать многого. Зачем закрывать глаза на печальную действительность? Кому же, как не законоучителям светских учебных заведений, всего приличнее поднять голос о спасении молодежи? Соединиться самим в дружный союз, призвать семью, обратиться ко всем лучшим сторонам юношеской души – это их обязанность, за неисполнение ее они понесут тяжкую кару пред Богом. Само собою понятно, что осуществить эти задачи в полной мере законоучители смогут тогда только, когда само общество отзовется на их призыв, отнесется сочувственно к их голосу. Если же общество, а особенно соработники законоучителя, его сослуживцы будут тормозить их дело, окажутся инертными, – тогда, ясно, и законоучители мало успеют. Когда между самими наставниками нет солидарности в деле воспитания, то можно с уверенностью сказать, что школа никогда не достигнет своих воспитательных целей.

Отрицательное отношение к вере православной явление на Руси не новое: оно возникает на первых же порах нашего более близкого знакомства с Европой и ее философскими учениями. В последнее время оно только усилилось. Но вот какая особенность была в составе наших отрицателей прежде и теперь: прежде ряды их наполнялись исключительно мужчинами; в последнее время сюда примыкают всё больше и больше женщины. Под влиянием интеллигентного мужчины, у которого очень часто ничего нет за душей, кроме отрицания, женщина в настоящее время всё больше теряет детскую веру и пополняет ряды отрицателей-прогрессистов. Нужно ли говорить о том, к каким последствиям поведет это в самом недалеком будущем? Как бы ни уклонялась современная женщина от лежащей на ней священной обязанности воспитания детей во имя общественных, научных и всяких других интересов, – всё же окончательно отказаться от нее она не может. Она все же мать, воспитательница, а следовательно и сила; мать же неверующая будет тоже сила, но только, страшная, разрушительная. Этим мы желали сказать, что и наши женские учебные заведения заслуживают со стороны законоучителей не меньшего внимания, чем мужские.

Свящ. В. Пестряков

(Продолжение следует).

Рассказ

I.

Много ли нужно простому, скромному и невзыскательному человеку, чтобы сознавать себя вполне счастливым? – Совсем не много. Довольствуясь малым, считал себя вполне счастливым и молодой псаломщик села Закутипа Владимир Захарыч Бережков.

Не наделенный от природы особыми способностями и честолюбием, Бережков не заносился далеко мечтами и, покончив с духовным училищем, по совету отца-псаломщика с покорностью решил идти по отцовской дороге – поступить в псаломщики. Препятствий к достижению этой скромной цели не было: «повторяясь» в каждом классе, при выходе из училища Бережков имел уже «возраст совершенный» и, не пробыв даже полного года послушником в монастыре, определен был псаломщиком села Закутина.

Молодому холостому псаломщику – жениться надо. И это важнейшее в жизни дело устроилось для Бережкова легко и счастливо. Марья Зотовна, дочь закутинской просфорницы, была как будто нарочно создана для устроения семейного благополучия Владимира Захарыча, который скоро заметил скромную, миловидную девушку с голубыми глазами. Жениться на ней помогла ему местная матушка Зинаида Ивановна. Она с готовностью взяла на себя хлопоты по сватовству; муж ее о. Пётр сочувственно отнесся к планам супруги, у себя же в доме прочитал молодым людям молитву, а потом и повенчал в Закутинской Николаевской церкви.

Устрояя семейную жизнь молодого псаломщика, о. Пётр и Зинаида Ивановна действовали бескорыстно, единственно по чувству благожелательности к исполнительному Владимиру Захарычу, которого успели полюбить и ласково, запросто принимали у себя. Они думали, что не сыскать ему жены лучшей и более подходящей, как Марья Зотовна, выросшая у них на глазах в Закутине. И не ошиблись в своих предположениях. Марья Зотовна оказалась кроткой, любящей женой и примерной деревенской хозяйкой. На первых порах молодые поселились у матери Марьи Зотовны; церковная сторожка, где жил Бережков до свадьбы со старушкой Маврой, ведшей почти даром его холостое хозяйство, оказалась теперь тесной и неудобной. Но Владимир Захарыч решил давно уже купить пустовавший после смерти его одинокого предшественника-псаломщика небольшой дом, который стоял на церковной усадебной земле. Остановка была за деньгами: наследники просили что-то около трехсот рублей, и нужно было их скапливать, как говорится, по копеечкам. В ожидании устройства собственной оседлости, молодые Бережковы часто предавались мечтам, когда-то им удастся приобрести домик, завести, как следует, свое маленькое хозяйство…

– Не много же скопили еще мы с тобой, Маня! – со вздохом говорил Владимир Захарыч, подсчитывая скудные сбережения: – время-то недоходное теперь – лето, да и со свадьбой тоже расход был лишний… Будем ждать осени: браки будут в приходе, сборы, – вот, даст Бог, и поправимся!

– Хотя бы скорее время проходило до осени!.. Может, и на самом деле удастся тогда побольше скопить денег и купить свой дом! А как бы хорошо было, Володя! Подумай только: двор под рукой, хозяйство бы завели понемногу, жили бы одни – сами себе господа! Теперь вот огород за глазами, бегаем через всё село за луковкой, за картошкой. Да и уход какой?. Притом же, что ни говори, и матушку, наверно, стесняем… Ах, кабы помог Господь нам с тобой устроиться поскорее!… с легким вздохом в унисон мужу заканчивала свои скромные мечты Марья Зотовна.

– Будем терпеливы, милая, всё помаленьку устроится, – успокоительно замечал Владимир Захарыч: – жизнь у нас впереди; наше от нас не уйдет. Я говорил уж с наследниками: соглашаются подождать с деньгами. Осенью только полтораста отдать – и в дом можно будет перейти на жизнь; а остальные деньги – в рассрочку на два года. Видишь, как дело-то обертывается!

– Полтораста, полтораста, – с расстановкой, недоверчиво повторяла Марья Зотовна: – да скопим ли мы столько то по осени?

– Скопим, – как не скопить? – с решимостью утверждал Владимир Захарыч, в тайнике души сам сомневался в своей надежде и думая больше о том, как бы обрадовать и успокоить жену.

Между тем, помощь в этих затруднительных обстоятельствах явилась нашим молодым мечтателям совсем неожиданно, и пришла она с той стороны, откуда они совершенно не предполагали. Сидели как-то вечером Бережковы за чайным столом у о. Петра. Зинаида Ивановна радушно подчевала чаем своих гостей и занимала разговорами. В доме о. Петра всегда были рады приходу молодого псаломщика с Марьей Зотовной: всё же они вносили некоторое оживление в монотонную жизнь уже старевшихся бездетных батюшки и матушки. О. Пётр, напившись чаю, ходил взад и вперед по столовой, прислушивался к оживленной беседе и время от времени вставлял свои простодушные замечания. Зашел разговор и о покупке Бережковыми дома у наследников умершего псаломщика… Отец Петр перестал ходить, остановился у стола и долго задумчиво-кротко смотрел на своих гостей.

– Владимир Захарыч! – промолвил он, обращаясь к молодому псаломщику: – слушай-ка, что я придумал… Простой ты, послушный; да и Марья Зотовна у тебя славная, простая. Жаль мне вас: молоды, жить только начинаете, а подняться – нечем. Думаешь вот дом купить; а на что купишь? Долго не собраться, – сразу столько денег при наших доходах не добудешь! Возьми у меня, сколько нужно: двести–триста рублей; потом из доходов выплатишь; торопиться с уплатой не буду… А ты как думаешь, мать? согласна со мной? – обратился о. Пётр к Зинаиде Ивановне.

– Я?.. Я что ж – вполне согласна. Мы же бездетны: поможем им, они нас добром после помянут, – от души согласилась матушка.

Рад был несказанно Владимир Захарыч предложению о. Петра.

– Не знаю, как и благодарить вас, батюшка, за ваше участие! – с чувством целуя руку о. Петра, говорил он: – не заслужили мы с женой такой любви и расположения от вас и от матушки!..

– Ну, ну!.. Не подарил ведь, в долг вам даю, – отклонял благодарность Бережковых о. Пётр: – дай Бог вам только счастливо устроиться, да живите всегда по-хорошему…

Памятен был этот вечер для молодых супругов. Нежданно-негаданно вывел их о. Пётр из великого затруднения… Вскоре осуществилась их заветная мечта: на наличные деньги, данные о. Петром, куплен был дом, и Владимир Захарыч перешел в него с Марьей Зотовной полноправным владельцем-хозяином.

II.

В один год Бережковы, с легкой руки о. Петра, стали на ноги, обзавелись своим хозяйством. Владимир Захарыч купил недорогую, но крепкую рабочую лошадь, так необходимую для разъездов по приходу и для хозяйства; теща-просфорница подарила зятю телку; она же снабдила дочь домашней птицей. С весны закипела у молодых хозяев работа: Марья Зотовна умелой рукой устроила огород, Владимир Захарыч на собственной лошади с помощью нанятого человека пахал и засевал свой участок в поле. Старушка Мавра опять поселилась у Владимира Захарыча, содействуя и с своей стороны процветанию его хозяйства.

Но что особенно скрашивало жизнь Бережковых, так это – мир да лад между супругами. Марья Зотовна любила и уважала мужа за добрый, тихий нрав, за его трезвое поведение и за практическую рассудительность; Владимир Захарыч, казалось, был еще более расположен, к своей молодой миловидной жене и высоко ценил ее хозяйственные таланты и наклонности. Среди мирной жизни одноприходного села не представлялось поводов даже к мимолетной размолвке. Знакомых у Бережковых почти не было. Захаживали они попросту к о. Петру и Зинаиде Ивановне – своим покровителям, да посещали изредка учительницу земской школы, женщину пожилую и неподатливую на знакомства. Одного пока недоставало для полноты семейного счастья – детей; но этого пришлось ждать не долго.

Владимир Захарыч очень любил свою приходскую церковь, небольшую, с низкими сводами старинной кладки, не блиставшую богатым убранством, но содержимую в полной чистоте и опрятности, за которыми следил неопустительно. С любовию и старанием относился молодой псаломщик и к исполнению своих служебных обязанностей. Просмотрев устав накануне праздника, пропев, перечитать про себя положенное – было его правилом, чем отчасти объяснилось и особенное расположение к нему о. Петра, любившего церковное благочиние и порядок…

Как-то раз, в субботу, в послеобеденное время, Владимир Захарыч, не взирая на то, что дома с часу на час ожидалось важное семейное событие, пошел, по заведенному обычаю, в церковь набирать ризницу, подготовиться к службе и подместь алтарь. Сделавши всё, что нужно было, он вышел на паперть.

– А вас здесь Мавра спрашивала, бегом прибегала; сказывала – дома вас нужно, – апатично доложил ему сторож, затворяя наружную выходную дверь: – да я уж того – не потревожил вас, думаю – успеется…

– Ах, что же ты! Экий какой! – успел только крикнуть на ходу сторожу Владимир Захарыч и опрометью побежал к своему домику через всё село, забывая всякую солидность.

А дома, между тем, всё, чему следовало быть, произошло самым благополучным образом в отсутствие хозяина.

– Сынка вам Бог дал! – встретила его повитуха – деревенская женщина, когда он поспешно взбегал по ступеням крыльца: – не испугайте шумом роженицу-то!..

Через минуту, радостно возбужденный, но стараясь вести себя как можно тише, сидел Бережков в небольшой спальне у кровати дорогой роженицы и умиленно глядел на нее. При свете зажженной уже лампы лицо Марьи Зотовны казалось желтым, сильно осунувшимся, с черными кругами около глаз, в которых еще отражались только-что пережитые муки; но для Владимира Захарыча в эти минуты не было милее и краше лица во всём мiре. Осмотрел он с гордостью и новорожденного – крошечное, красное, беспомощное существо, издававшее слабый писк, казавшийся родительскому слуху приятнее музыки.

– Как же назовем мы, Володя, нашего мальчика? – спросила тихо Марья Зотовна мужа, всё еще сидевшего на том же месте и не выпускавшего жениной руки из своей.

– Об этом подумаем, в святцах посмотрим, какие имена близко. А впрочем, Маня, чего нам думать? окрестим Николаем!.. Церковь у нас Никольская, – в храмовой праздник именинником будет; да и не напрасно же святитель Николай именуется скорым помощником и теплым заступником и молитвенником. Он – великий святой у Господа!..

Выбранное имя понравилось и молодой матери и бывшей тут же теще-просфорнице.

– А вы, матушка, согласитесь быть крестной у своего первого внука, – попросил тещу Владимир Захарыч. – Вот крестным – не знаю, согласится ли быть о. Пётр? Ты как думаешь, Маня?.. Попытаюсь попросить… Да наверно согласится! Они, ведь, с матушкой люди простые, не гордые и добрые.

В свое время совершено было крещение первенца Владимира Захарыча в Закутинской церкви; крестил о. Пётр, он же был и восприемником: от предложения своего псаломщика, как тот и ожидал, батюшка не отказался, а согласился с готовностью. После крестин о. Пётр вместе с матушкой посетил домик Владимира Захарыча, и когда после ухода их стали распеленывать Колю, то, к удивлению всех, по полу звонко покатился пятирублевый золотой, очевидно, тайно положенный рукою батюшки или Зинаиды Ивановны.

После описанного радостного семейного события жизнь в домике Бережковых мало-по-малу вошла в обычную колею. Молодая хозяйка оправилась скоро, да и некогда было особенно засиживаться: наступала осень, и предстояло немало работы по уборке овощей. Марья Зотовна всё время проводила теперь на огороде, не взирая ни на какую погоду. Напрасно осторожный Владимир Захарыч предупреждал жену беречь себя; не до того ей было! И вот, однажды, промокнув до костей в холодную, сырую погоду, схватила она серьезную простуду и совсем было слегла. Только молодые силы победили болезнь и помогли снова встать на ноги. Правда, Марья Зотовна начала после того покашливать и заметно худеть; но разве не бывает этого, когда кормят ребенка?..

И опять, по-видимому, благополучие прочно и надолго водворилось в небольшом домике псаломщика…

Свящ. А. В-ий

(Продолжение следует).

1. Для служения молебствий в городах и селениях износятся из монастырей подлинные местно-чтимые иконы, а не копии с оных.

2. На всякое изнесение из монастыря икон Настоятель с старшею братиею должен испрашивать предварительное разрешение Епархиального Начальства, с указанием срока и с приложением письменных ходатайств жителей города или селения, желающих принять к себе святые иконы.

3. По получении разрешения Епархиального Начальства, время и порядок изнесения определяется Настоятелем монастыря по соглашению с подлежащими причтами, для торжественной последними встречи св. икон.

4. Иеромонахи, сопровождающие иконы, должны быть во всех отношениях лица благонадежные и поведения безукоризненного.

5. При переходе своем с иконами в другое село иеромонахи заблаговременно извещают причт этого села относительно времени своего прибытия, для должной встречи икон.

6. В том случае, когда жители сел будут просить иеромонахов внести к ним иконы, они, иеромонахи, должны вносить таковые с согласия приходских священников; в случае же окончания разрешенного срока или при недоразумениях с приходскими священниками должны объявить прихожанам, чтобы они непосредственно сами просили на сие разрешения Епархиального Начальства.

7. Приходские священники не должны отказывать монашествующим в торжественной встрече и проводах икон при входе в село и при выходе из оного и к участию в таковых процессиях, по мере возможности, должны располагать своих прихожан.

8. Приходские священники не должны также отказывать в постановке икон в приходских храмах на ночь или в другое время, смотря по необходимости и требованию обстоятельств.

9. Во всё время хождения с иконами монашествующие подчиняются надзору со стороны местного Благочинного того округа, в котором находятся.

10. Благочинные обязываются, в случае неприличного поведения кого-либо из монашествующих, немедленно доносить о сем Настоятелю монастыря, а смотря по важности поступков – и Епархиальному Начальству.

11. Настоятели монастырей, по получении таковых донесений, немедленно возвращают таковых монашествующих в монастырь, а на их место командируют лиц благонадежных.

12. Во время пребывания икон в храме церковное Богослужение отправляет местный причт, не препятствуя участвовать в нем и монашествующему духовенству. Доходы от Богослужения церковного поступают в пользу причта.

13. Молебны и акафисты пред монастырскими иконами в храме и вне его совершаются монашествующими совместно с приходскими причтами.

14. Пред иконой имеются как монастырские, так и церковные кру́жки, и поступающие в них добровольные пожертвования поступают по принадлежности, а вознаграждение за труды опускаются в общую кружку и делится пополам между монашествующими и приходскими причтами.

15. Свечи для поставления пред монастырскими иконами приобретаются не от монашествующих, которые не должны запасаться оными, а от церквей, в приходы коих принесены иконы, с обращением огарков сих свеч в пользу церквей и монастырей в равных частях (Орл. епарх. вед. 1903 г., № 38).

Среди различных опасностей, которым подвергается священник, как лицо служебное, едва ли не на первом месте следует поставить опасность повенчания юридически и канонически недозволенного брака. И чем дальше идет жизнь, чем больше расшатываются семейные и брачные основы, тем, можно сказать, больше эта опасность. Взамен законной семьи, нередко возникает семья побочная, супруги нередко расходятся, чтобы сойтись с новыми лицами; во многих подобных случаях действующие лица стараются тем или иным, всего чаще не прямым обманным путем, найти для себя поддержку в Церкви, санкцию своему новому недозволенному союзу. Опасность повенчать лиц, уже обвенчанных, состоящих в браке – вот первая опасность для каждого причта, в частности для священника; не менее угрожает священнику опасностью строгой кары и повенчание лиц, находящихся между собою в близком родстве. От этих опасностей, можно сказать, не застрахован ни один священник, но особенно они грозят духовенству городскому и причтам тех мест, где народонаселение, в силу разных социальных и экономических условий, отличается подвижностью, неустойчивостью, меняет часто место жительства; разумеем те места, где развита фабричная и заводская деятельность, отхожие промыслы, где приходится часто венчать лиц неизвестных ни причту, ни местному населению. В более выгодных условиях в данном отношении находятся селения с оседлым земледельческим населением: здесь люди живут десятки лет и умирают никуда не выезжая; здесь каждый знает своих односельчан, причт знает своих прихожан; ошибки здесь при повенчании если возможны, то весьма редко. В иных условиях находится городское духовенство; значительный % наказаний, лишений места, ссылок в монастырь, вызывается именно повенчанием недозволенных браков. Пишущему эти строки недавно пришлось встретить священника, лишенного места и сосланного на 3 месяца в монастырь за то, что по неосторожности повенчал женатого человека. Наказание справедливое, но вместе и строгое, если принять во внимание, что этот священник пользовался всеобщею любовью и уважением прихода, был усердным молитвенником, деятельным пастырем. Простая неосторожность, несоблюдение известных формальностей, и тяжкое наказание сваливается на человека симпатичного и доброго; и, можно сказать, никто не застрахован от такой опасности.

Единственным средством, которое может предохранить священника от повенчания лиц, не имеющих права вступить в брак, является соблюдение так называемых предбрачных предосторожностей, – строгое наблюдение за тем, чтобы лица, желающие вступить в брак, представляли все необходимые документы. Таких документов (метрические выписи о рождении, разрешение для некоторых лиц от начальства, паспорта и т. д.) требуется немало и они всем известны. Из этих документов по своей важности особенного внимания заслуживают паспорт и предбрачное свидетельство. Паспорт важен в том отношении, что он удостоверяет звание, имя, отчество и фамилию лица, желающего вступить в брак; в особом пункте паспорта говорится и о том, состоит ли данное лицо в браке или нет. Относительно того, можно ли венчать по одному паспорту, практика бывает различная. Несмотря на положительное синодальное распоряжение – не венчать без оглашения, т.е. по одному паспорту лиц неизвестных, чужеприходных, некоторые священники, на собственный страх, венчают по одним паспортам, не желая затруднять вступающих в брак доставкою предбрачных свидетельств и вместе желая избавить их от излишних расходов. Получить предбрачные свидетельства особенно трудно городским жителям, а потому к городским священникам всего чаще и обращаются с просьбою о повенчании без предбрачных свидетельств. Редкий священник решится на это, но всё же отдельные лица встречаются; обычно в том или другом районе найдется один–другой священник, который не стесняется формальностями и венчает, как говорится, направо и налево по одним паспортам. Мы знаем одного священника, занимающего плохой в материальном отношении приход, но имеющий то большое удобство, что находится он возле города. По брачным делам это своего рода специалист; все, кто почему-либо не может повенчаться в городе за отсутствием документов, обращается к чему; вот почему в приходе этого священника каждый год бывает не меньше 100–200 браков; на всё заведена своя такса: по одним паспортам брак стоит 25 рублей; с метрическими выписями – 20; с оглашениями – 15 руб. И вот замечательное явление: причт, повенчавший лет за 5 до тысячи браков, без соблюдения всех формальностей, доселе ни разу не попал в беду. Приходилось и нам говорить с лицами, повенчавшимися в указанном приходе; отзыв неизменно один: «дорогонько батюшка взял, но спасибо ему – выручил нас, не придирался к мелочам». Таков господствующий взгляд на требование духовенством предбрачных документов – это придирка, излишняя строгость со стороны духовенства, а отдельные лица из духовенства, не исполняющие предбрачных осторожностей, только закрепляют такой взгляд. Естественно, что простой человек, незнакомый с законом и его строгостью, объясняет это излишней строгостью, придирчивостью священника-законника.

На первый взгляд, кажется вполне достаточно одних паспортов для того, чтобы повенчать известных лиц; на самом деле тут возможны весьма крупные ошибки. Подделка паспорта в настоящее время, как показывает уголовная хроника, дело не трудное; еще так недавно в газетах сообщали о субъекте, который по подложным паспортам повенчался 5 или 6 раз. Паспорту безусловно доверять нельзя, так как он не дает, часто и не может дать всех необходимых для брака сведений. 4-й пункт паспорта: «Состоит ли или состоял ли в браке» – иногда совсем не заполняется за недостатком сведений; в других случаях сведения даются неточные; пишется прямо: «не состоит», но очень возможно, что лицо, о котором это сообщается, – вдовец по третьему браку. Нередко и причты, повенчавши брак, не делают на паспортах лиц повенчанных пометок о их бракосочетании; так что если ограничиваться лишь одними паспортами, то лица повенчанные могут на другой день после брака повенчаться с другими. Паспорт требуется обычно с места родины, от того общества, к которому данное лицо приписано. На Руси, особенно с развитием торговли и отхожих промыслов, есть тысячи лиц, которые не живут на родине, не знают ее, а между тем документы получают оттуда; понятно, что паспорт в таких случаях не может дать точных сведений о переменах в семейном положении данного лица… Итак, можно сказать, что паспорта одного, как предбрачного документа, недостаточно; отсюда открывается вся важность другого документа, так называемого «предбрачного свидетельства». Предбрачным свидетельством называется такой документ, в котором один причт дает другому, в церкви которого состоится венчанье, точные и полные сведения, необходимые для совершения брака, о летах брачующихся, вероисповедании, бытии у исповеди, семейном состоянии (холост или вдов и по какому браку) и о производстве оглашений.

Такой документ, давая все необходимые сведения, настолько важен, что брак может быть совершен и по одному этому документу; но нужно сказать к прискорбию, что такой документ выдается подлежащими причтами с особенною осторожностью в самых редких случаях, в тех случаях, когда причт действительно отлично знает данное лицо; в громадном же большинстве случаев духовенство уклоняется от выдачи такого документа. В самом деле, как причт может поручиться за известного человека, что он холост, каждый год бывает у исповеди, раз такое лицо 10–15 лет не живет в приходе? Взамен предбрачного свидетельства, выдать которое часто бывает очень рискованно, практика создала несколько видов предбрачного документа, в котором опускается самое главное – вопрос о том: холост ли или женат такой-то; на просьбу прихожанина выслать предбрачное свидетельство, некоторые причты, как бы не понимая о чем их просят, высылают только одно метрическое свидетельство о рождении данного лица; другие к метрической выписи делают прибавку, что она выдана на предмет вступления в брак такого-то с такою-то; иногда на метрической выписи делается пометка, что против повенчания записанного в метрике лица с таким-то причт ничего не имеет и т. д. Еще чаще вместо предбрачного свидетельства причтами выдается предбрачное оглашение, – документ совсем неопасный; содержание его самое простое: «по троекратном оглашении о вступлении в брак №№ с девицею такой-то законных препятствий никем никаких не заявлено». По закону, т. Х, ч. І ст. 26, если одно из брачущихся лиц принадлежит к другому приходу, то огласка должна быть произведена и в его церкви, и от причта последней должно быть представлено надлежащее удостоверение. Самая обычная практика следующая: для венчанья ограничиваются только требованием паспорта и предбрачных оглашений от лиц чужеприходных.

Если паспорт не может давать полной гарантии законности брака, то то же можно сказать и об оглашениях. Что могут возразить прихожане против повенчания такого лица, которое в приходе не живет десяток, а может быть и больше лет. Закон требует, чтобы чужеприходные доставляли свидетельства об оглашениях из своих приходов. Многие лица за немного лет переменяют десяток приходов; спрашивается, откуда же, из какой церкви нужно иметь брать оглашение? Думаем, что откуда бы ни было взято оглашение такими лицами, оно всё же не дает прочной гарантии и остается только формальностью.

Из всего сказанного ясно, думаем, видны те трудности, с которыми сопряжено соблюдение предбрачных предосторожностей. Существующие формальные требования при заключении браков прежде всего доставляют массу огорчений и неприятностей народу. Некоторые лица, лишенные постоянного местожительства, живущие временами в разных местах, совершенно лишены возможности добыть себе предбрачное оглашение, а тем более предбрачное свидетельство. Пишущему эти строки приходилось встречать за свою недолгую пастырскую практику пар 5–6 лиц, живущих в незаконном браке, имеющих детей и не вступивших в законный брак только потому, что никто не хотел означенных лиц повенчать. На переписку о высылке оглашения иногда уходить такая масса времени, что не у каждого явится охота выписывать его. Мы знаем такой случай: в Киеве одна, заброшенная судьбой из Тобольска, девушка просила выслать ей с родины оглашение, и оно было получено только через два года?! А сколько духовенству моральных страданий приходится выносить из-за брачных формальностей – их и перечислить нельзя! Не могу забыть одной пары: молодые и видимо славные, добрые люди просят повенчать их только по паспортам, каются, что они сошлись уже и ждут ребенка, хотели бы покрыть грех; но необходимых документов у них не оказалось, и даже в паспорте невесты не было написано – замужняя ли она или девица. Пришлось с грустью отказать, и на мой отказ послышались такие рыдания, каких я никогда не слыхал; не горе, а прямо отчаяние слышалось в них.

Предбрачные документы несимпатичным лицам из духовенства дают повод к злоупотреблениям, к вымогательству; в некоторых приходах меньше как за 5–10 рублей получить предбрачное оглашение невозможно. Бывают случаи, что лицо, желающее вступить в брак, просит у своего приходского священника письменно прислать предбрачное оглашение, прилагает плату за труд, и раз причт признает плату недостаточной, то такому лицу придется ожидать документа по меньшей мере год… Некоторые священники, слишком осторожные, совсем уклоняются от браков, даже в тех случаях, если есть все документы; причина понятна – излишнее опасение как бы не попасть в беду по неосторожности.

Вообще можно сказать, что формальности, которыми обставляется брак, трудности, с которыми можно достать предбрачные документы, вызывают в настоящее время большое недовольство в народе; всюду приходится слышать жалобы, что духовенство при браках слишком строго и придирчиво, что цель всего этого одна – выжать из брачущихся возможно большую плату.

Чего можно пожелать для облегчения предбрачных формальностей?

По нашему крайнему разумению, все предбрачные формальности, выдача предбрачных свидетельств, собирание справок о лицах брачущихся и даже самые оглашения – вовсе не дело духовенства; это дела чисто фискального характера. Оглашение, если вдуматься в него, есть ни больше, ни меньше, как вызов на донос; поэтому всего естественнее было бы передать ведение формальной стороны брака полиции, которая должна представлять в каждом отдельном случае причту разрешение на венчание такого-то с такою-то. Тогда от духовенства требовалось бы одного: совершить самый чин брака, сказать молодым доброе назидательное слово; а у нас, вместо приготовления к этому своему прямому делу, причты занимаются тем, что производят брачный обыск, созывают поручителей, отбирают подписи и т. д. – совсем не пастырское занятие!

Передача предбрачных формальностей ведению полиции, можно сказать, дело настоятельной необходимости; и в настоящее время духовные учреждения в затруднительных случаях обращаются к полиции за необходимыми для брака сведениями. В тех случаях, когда лица брачущиеся почему-либо не могут или затрудняются добыть себе предбрачные оглашения, они могут просить епархиальное начальство разрешить той или другой церкви повенчать их без предбрачных оглашений. Обычно прежде, чем дать такое разрешение, консистория через полицию собирает справки о просителях и тогда уже разрешает повенчать их без брачных оглашений. Не ясное ли это указание на то, кто собственно должен ведать предбрачные формальности? Зачем же излишняя переписка, хлопоты, лишняя работа для консистории, епархиальных начальств и т. д.?

Передача предбрачных формальностей ведению полиции облегчит людям бедным возможность вступления в брак, сократит и без того многочисленные нарекания на духовенство, сократит церковную переписку, отнимет у неблагонамеренных лиц из духовенства лишний повод к вымогательству и т. д. Дай Бог, чтобы наше желание скорее осуществилось в жизни!

Свящ. В. Пестряков

II.

В древней Церкви с почитанием свв. угодников нераздельно было почитание их мощей, вера в чудодейственную силу их, в ходатайство святых пред Богом и молитвенное обращение к ним. Как драгоценны были для христиан св. останки мучеников, это видно из следующих слов Златоуста: «Драгоценны эти тела, потому что они приняли раны за своего Господа, потому что они носят язвы за Христа. И как царский венец, украшенный со всех сторон различными камнями, производит разнообразный блеск, так точно и тела святых мучеников, усеянные язвами за Христа, как бы дорогими камнями, являются драгоценнее и великолепнее всякой царской диадемы»⁶⁷. «Мученики, хотя облечены телом, но бессмертным, или – лучше – еще прежде бессмертия смерть за Христа украшает тела их больше бессмертия… Не так светло небо, украшаемое хором звезд, как тела мучеников, украшаемые светлою кровию ран, так что, умерши, они сделали величайшее приобретение и еще прежде бессмертия восприняли награду, получив от смерти венцы»⁶⁸. Таков без сомнения взгляд на св. останки мучеников и всей древней Церкви. Естественно потому, что христиане заботливо старались собирать их после мученической кончины, иногда даже с опасностью для собственной жизни от гонителей; причем место, где св. останки погребались, было для христиан священным – обычным местом для молитвенных собраний; на том месте строились храмы.

Известно, с каким благоговением христиане подобрали останки св. Игнатия Богоносца, пострадавшего в Риме в 107 г. через растерзание зверями, и перенесли их в Антиохию⁶⁹. Также, когда священномученик Поликарп, епископ Смирнский, был убит и сожжен в 167 г., то христиане «собрали его кости – сокровище драгоценнее других камней и чище золота, и положили их, где следовало»⁷⁰. Иоанн Златоуст передает о мучениках Иувентине и Максимине, что «после блаженной кончины мучеников те, которые, подвергая собственную жизнь опасности, стремятся к приобретению таких останков, унесли этих героев, и сделались сами живыми мучениками. Хотя они и не были обезглавлены, но они, наперед решившись потерять это, устремились на приобретение тел мучеников. Бывшие при этом и удостоившиеся видеть эти новоубиенные тела говорят, что, когда они перед погребением лежали друг подле друга, то на лицах их сияла такая благодать, какая, по словам Луки, была у Стефана, когда он имел защищаться пред иудеями (Деян.6:15)⁷¹.

Св. останки полагались в мученических храмах в особых гробницах и раках; самые эти гробницы были для христиан «славнее царских палат»⁷². С какою любовью древние христиане собирали св. останки, об этом можно судить хотя бы потому множеству мученических гробниц, какое видим в иных мученических храмах. Напр., о храме мученицы Дросиды в Дафне Иоанн Златоуст делает такое замечание: «хотя каждый из мученических храмов доставляет собирающимся не малую пользу, но больше всех этот: как только кто-нибудь войдет в преддверие, тотчас множество гробов со всех сторон попадает на глаза, и куда он ни посмотрит, «везде видит гробницы и памятники и раки отшедших»⁷³, вообще в Дафне был собран целый «хор мучеников»⁷⁴.

Так как были такие страны, которые изобиловали мощами святых, и такие, где мощей не было или их было недостаточно, то первые страны уделяли часть от своих сокровищ вторым; причем перенесение мощей и встречи обставлялись подобающим торжеством; самые города, куда переносились мощи, становились в представлении христиан уделом перенесенного мученика и состояли под его покровительством. Так Иоанн Златоуст свидетельствует о Египте: «Благословен Бог: и из Египта – мученики, из богоборного и безумнейшего Египта, откуда – безбожные уста, откуда – богохульные языки, из Египта – мученики, и не в Египте только, и не в ближайшей и соседней стране, но и повсюду во вселенной! Как при урожае земных произведений жители городов, видя, что плодородие превышает потребности потребителей, отсылают и в иностранные города, чтобы показать и собственное дружелюбие и вместе при избытке в этом легче приобрести себе от них то, в чем сами имеют нужду, – так поступили и египтяне с подвижниками благочестия. Видя, что у них, по благодати Божией, великое изобилие, они не заключили в своем городе этого великого дара Божия, но распространили по всей земле свои благие сокровища, показывая свое братолюбие, прославляя общего всех Владыку, возвышая свой город пред всеми и представляя его митрополиею всей вселенной. В самом деле, если пустые и маловажные случаи и услуги, полезные нам только для настоящей жизни, могли доставить многим городам такую честь, то не более ли всего справедливо, чтобы достиг этого преимущества пред всеми тот город, который наделил других не чем-либо из этого временного и тленного, но мужами, доставляющими и по смерти великую безопасность ставшим их уделом городам? Подлинно тела этих святых ограждают у нас город тверже всякой адамантовой и несокрушимой стены, и, подобно высоким скалам, расположенным со всех сторон, не только отражают нападения этих чувственных и видимых врагов, но и козни невидимых бесов, и всё коварство диавола ниспровергают и разрушают с такою легкостию, с какою сильный муж ниспровергает и бросает вниз игрушки детей. Остальные, употребляемые людьми средства, как-то: стены, рвы, оружие, войска, и всё, что придумывается для безопасности жителей, врагам возможно отбить при помощи других, больших и сильнейших средств, находящихся у них; но когда город ограждается телами святых, тогда враги, хотя бы истощили бесчисленные богатства, не в состоянии будут противопоставить имеющим эти тела городам никакого подобного орудия»⁷⁵. Иоанн Златоуст сообщает случай и временного перенесения мощей мученика из одного места в другое, именно муч. Фоки – из Понта в Константинополь ради благословения мучеником царственного града и поклонения ему. «Блистателен был вчера у нас город, – говорил он по поводу этого события, – блистателен и великолепен не потому, что были в нем колонны, а потому, что был мученик, прибывший к нам из Понта. Он видел ваше гостеприимство, и преисполнил вас благословением; он похвалил ваше усердие и благословил присутствующих. Я назвал блаженными собравшихся и участвовавших в его благоухании, а отсутствовавших я назвал несчастными; но чтобы потеря их не осталась неисправимою, мы прославляем его опять в другой день, чтобы и отсутствовавшие по нерадению усердием удвоили благословение от мученика. Как я часто говорил, так и не перестану говорить: я не наказания требую за грех, но приготовляю врачевство для немощных. Ты отсутствовал вчера? Приди же хотя сегодня, чтобы тебе видеть его уходящим в собственное место. Ты видел его идущим через торжище? Посмотри его и плывущим по морю, чтобы обе стихии (воздух и вода) наполнились его благословением. Никто пусть не уклоняется от этого священного торжества, – ни дева пусть не остается дома, ни жена пусть не задерживается в жилище; оставим город пустым и переселимся ко гробу мученика; ведь и цари ликуют вместе с нами. Такова сила мучеников, что она уловляет не только частных людей, но и носящих диадем… Сделаем же опять море церковью, вышедши туда со светильниками, соединив огонь с водою и воду наполнив огнем»⁷⁶ и т. д. Видно, что пребывание мощей мученика в Константинополе продолжалось не много дней и что это событие возбудило весь город принять участие в священном торжестве. – С какою радостью и торжеством древние христиане встречали идущего к ним мученика, об этом еще лучше можно судить по встрече мощей св. Игнатия Богоносца при перенесении их из Рима в Антиохию и – мученика Вавилы из Дафны тоже в Антиохию. Впечатление первого события, давно минувшего, нужно думать, не изгладилось из памяти ко времени Иоанна Златоуста, и последний передает его следующими словами: «Вы, – обращается он к антиохийцам, – отпустили епископа – и приняли мученика; отпустили с молитвами – и приняли с венцами; и не вы одни только, но и все лежащие на пути города. С какими чувствами, думаете, взирали на эти возвращающиеся останки? Какое они получили удовольствие? Как радовались? Какими похвалами со всех сторон осыпали увенчанного победителя? Как храброго атлета, победившего всех своих противников и с блестящею славою вышедшего с места борьбы, зрители тотчас принимают и не дают ему даже ступить на землю, но несут его домой на руках своих, осыпая бесчисленными похвалами, – так точно и этого святого города, начиная от Рима, преемственно принимали тогда и несли на раменах своих до здешнего города; восхваляя увенчанного победителя, прославляя Судию борьбы, смеясь над диаволом за то, что его хитрость получила противоположное окончание, и что он думал делать против мученика, то становилось в пользу ему»⁷⁷. При перенесении мощей муч. Вавилы, по свидетельству Златоуста, «весь город потек на дорогу; и торжища запустели без мужчин, а домы запустели без женщин, внутренние же покои пусты стали без дев: так всякий возраст и всякий пол устремились из города, как бы для встречи отца, по истечении долгого времени возвращающегося из дальнего путешествия»⁷⁸. Примечательно, что, по сообщению Златоуста, села изобиловали бо́льшим количеством мучеников, чем города: «недостаточному Бог дал более обильную честь; это – немощнейший член, потому он и получил большее врачевание, так как живущие в городах постоянно пользуются учением, а живущие в деревне не участвуют в этом изобилии»⁷⁹.

Свящ. Д. Слюсарев

(Продолжение следует).

В переживаемое нами время в мiросозерцании нашей русской интеллигенции совершается благодетельный перелом в сторону религии, или, как еще осторожно выражаются, метафизики. Мы свидетели возрождения идеализма в духе В.С. Соловьева, наступившего после столь еще недавнего безраздельного господства в нашей литературе атеистического позитивизма. В нашем дневнике, в одном из предшествующих номеров журнала, было указано на это «знаменательное» явление. Постараемся ближе ознакомиться с ним, поставив его предварительно в известное отношение к предшествующим страницам истории нашего общественного сознания.

Когда Божественного Учителя любви спросили о главных заповедях Его закона, Он отвечал: «Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всею мыслию твоею: сия есть первая и большая заповедь. Вторая же подобна ей: возлюбиши искренняго твоего яко сам себе (Мф.22:37–39)».

Мне кажется, трудно указать в Евангелии другое место, которое в сравнении с ясным смыслом так неправильно понималось бы нашим обществом, как только приведенные слова Спасителя. А правильное понимание их необходимо для того, кто желает быть и считает себя последователем нашего Спасителя. Как в области теоретического верования нельзя быть христианином, не признавая Иисуса Христа Богочеловеком, так в области практического настроения души только тот ученик Его, кто понимает и читает данные слова Господа в законном их соотношении.

В последние годы книжки многих богословских и даже светских журналов были заняты вопросом об отношении русской интеллигенции к Церкви. Этою темою Г. Тарнавцев, как известно, начал и так прекрасно – Петербургские религиозно-философские собрания. Нужно признать, что большинство статей, признавая печальный факт отчуждения от Церкви нашего светского общества, не указывали основного пункта этого расхода… А он заключается именно в различном понимании слов Спасителя о главных заповедях.

По церковному сознанию слова Спасителя законнику имеют такой смысл.

Первою и самою большою задачею для христианина является воспитание в себе любви к Богу до полного реального соединения с Ним: говоря языком Церкви, любовь к Богу есть наше спасение, к которому мы должны стремиться в своей жизни. «Зреть Бога» – выражение св. Иоанна Златоуста, – искать живого ощутимого союза с Ним, стать «един дух с Господом» – вот первая и бо́льшая заповедь в законе Христовом. Эта любовь к Богу, моментами лишь в молитве и то несовершенно проявляющаяся в христианине, должна сделаться главным делом его: созданный по образу и подобию Бога – человек только в Нем может найти осуществление своих стремлений. Нам, людям земли, такой высокой мистицизм христианский мало понятен, но он возможен: божественным дыханием бывает проникнута земная жизнь таких лиц, как Преподобный Серафим, Саровский чудотворец…

Любовь к Богу, как известное душевное настроение, заключает в себе, – точнее сказать, есть в одно и то же время любовь к ближнему: последняя – проявление первой. На пути любви к Богу я непременно буду любить ближнего своего, буду любить божественное в человеке, дважды объединенном со мною – в акте творения и в акте искупления.

На фоне церковного понимания слов Спасителя определенно решаются те вопросы, которые в качестве проблем этики волнуют наше общество. В самом деле – вот вопрос об аскетизме, которым так горячо занимались в религиозно-философских собраниях в Петербурге. Аскетизм – учит Церковь – является одним из средств к достижению первой и главной заповеди закона – спасения, как водворения в душе человека Царства Божия, которое есть «правда, мир и радость о Дусе Святе». Не правы, следовательно, те, которые ставят его самодовлеющим делом, – неправы и те, которые отрицают его место в христианстве. Вот вопрос об отношении служения общественному благу к заботе о спасении своей собственной души, считающийся в философской этике своего рода антиномией. Как определенно он решается с точки зрения Церкви! Однако она осуждает тех, которые «почитают совершенно неразумным предпочесть спасение ближних своему собственному («Письма Святогорца»)», как будто христианину нужно делать выбор между теми и другими; – так и тех, которые в заботах об общественном служении забывают устроение своей личной души, что служит «единым на потребу».

В ином, к сожалению, смысле понимают трактуемые слова Спасителя представители нашей интеллигенции. Обратив свое внимание и все свои нравственные симпатии на вторую половину изречения Господа, они заповедь о любви к Богу стали считать нужной лишь настолько, настолько она служит пособницей ко второй, и тем самым религию (а ведь ее существо заключается в первой заповеди) свели на степень одного только средства для нравственных целей: так, по прекрасному выражению одного из деятелей «Нового Пути» (Т. Минского), чудные фрески некоторыми ценятся лишь настолько, насколько они предохраняют стекла от сырости… Делать религию средством для чего-либо значит, по совершенно справедливому выражению другого деятеля «Нового Пути» (Д.С. Мережковского), уничтожать ее. И так, понимающие слова Спасителя скоро и дошли до своих последних выводов: раз можно, продолжим сравнение Т. Минского, предохранить стены от сырости масляными красками, зачем же нужны фрески…

Итак, и существом дела и продолжительной литературой в наших журналах по вопросу об отношении Церкви к интеллигенции основной пункт различия в их мiросозерцании определен ясно. Отсюда неизбежный вывод: возрождение нашего общества к вере возможно только после безусловного принятия церковного понимания слов Спасителя о главных заповедях.

В каком же отношении к этой великой и столь близкой нам пастырям Церкви задаче стоит новейший возродившийся идеализм?

Свящ. К. Аггеев

(Продолжение следует).

Рассказ.

III.

– Однако ты, Маня, кашлять-то всё не перестаешь, – говорил озабоченно по весне Владимир Захарыч, глядя тревожно на сильно похудавшее лицо жены, с которого печально смотрели глубоко впавшие глаза: – шутить этим опасно. Съездим завтра в больницу к доктору.

Съездили. Доктор подробно расспросил, внимательно выслушал больную и велел аккуратно принимать прописанное лекарство. Но кашель не проходил… Чем властнее вступала весна в свои права, тем хуже становилось Марье Зотовне: быстро падали силы, с каждым днем она слабела всё более и более. Неотступная тревожная мысль о близкой роковой развязке, как кошмар давила мозг Владимира Захарыча.

– Не знаю, слышал ли я от кого, или читал где, что счастье, удача во всём бывают с человеком непременно перед бедой. Вот это самое, наверное, должно случиться со мной. Готовит мне Господь испытание – не избежать, видно; своей судьбы! – А я то, неразумный, думал: – не пережить мне своего благополучия. Порой забывал и Бога благодарить, – вот он и вразумляет меня!..

Вслед за подобными размышлениями Владимир Захарыч бежал к о. Петру и просил отслужить в церкви молебен о здравии больной, или один уходил в храм молиться. Молился долго, горячо, с земными поклонами Царице Небесной, Николаю чудотворцу, прося сохранить жизнь жены – не для себя, а для невинного младенца. Но и молитва мало успокаивала душевную тревогу: стоило взглянуть на Марью Зотовну, – и разлетались все надежды. Она тяжело, отрывисто дышала, едва переходила с места на место. Доктор на стороне прямо говорил, что она – не жилица на этом свете.

Однако, все окружавшие больную, – сам Владимир Захарыч, мать Марьи Зотовны, жившая теперь почти постоянно у зятя, и Мавра, – старались в присутствии больной скрывать свою тревогу и казались беспечными, особенно Владимир Захарыч.

– Что это, Володя, с тобой? Какой-то стал ты нынче особенный: всё, словно, развеселить меня хочешь! – чуть слышно, говорила Марья Зотовна: – оставь это, милый, мне неприятно… Подумаем лучше, как ты один с Колей останешься… Не давай его в обиду, жалей. Может, на другой женишься, – мачеха и станет обижать моего мальчика!.. А, ведь, женишься, непременно женишься? Ведь, да?.. Позабудешь свою Маню? – оживляясь на минуту и судорожно схватывая руку мужа своей сухой, горячей рукой, говорила больная порывисто; но тотчас же забывала и прибавляла равнодушно: – впрочем, что же, женись, Господь с тобой! Колю только люби, не давай в обиду мачехе…

– Полно, полно! К чему говоришь обо всём этом? Вот, даст Бог, оправишься, опять счастливо заживем и Колю вырастим… Не тревожь себя, – пытался сквозь подступавшие слезы успокаивать жену Владимир Захарыч; но попытки выходили не особенно-то удачные…

Скоро случилось то, чего все так боялись, но чего никто отвратить не мог: тихо, как свеча, догорела и погасла молодая жизнь…

Одиноким молодым вдовцом с малюткой-сыном на руках остался на белом свете Владимир Захарыч. Только участливое отношение близких людей – о. Петра с матушкой, тещи и Мавры – вывело несчастного вдовца из состояния того странного безразличия и отупения, в какое впал он после похорон Марьи Зотовны. Уже не прежним – жизнерадостным, счастливым человеком выглядел теперь осунувшийся, похудевший Закутинский псаломщик; но всё-таки должен был опять втянуться в обычную жизнь. Ребенок и служба занимали теперь всё время и внимание Владимира Захарыча. Еще сосредоточеннее, еще тщательнее стал он относиться к церковной службе, сделался еще богомольнее. Дома свободное время посвящал он родительским заботам о сыне. Коля, несмотря на сиротство, благодаря уходу бабушки и Мавры, рос крепким, здоровым ребенком и к году ходил довольно хорошо. Со своими белокурыми шелковистыми волосами и голубыми добрыми глазками он был – весь покойница-мать, и это сходство еще более усиливало любовь отца к малютке, хотя, с другой стороны, и мешало, напоминанием о покойнице, заживлению его сердечной раны.

Коля-сиротка рос любимцем не одного отца; жалели и любили его и бабушка и Мавра, нянчившая его день и ночь.

– Горюнь ты наш, сиротка ты малая! – ласково приговаривала добрая старушка, глядя Колю по шелковистой, кудрявой головке: – как-то Бог пособит отцу вырастить тебя? Не привелось бы попасть в руки злой мачехи, как женится отец-то твой… Худое будет житье – Боже упаси! А не жениться ему тоже не стать: молод еще совсем – одному где век изжить.

Мысль о вторичной женитьбе Владимира Захарыча тревожила преданную старушку; приходила она в голову и заботливой матушке Зинаиде Ивановне.

– А ведь надо, рано или поздно, опять женить нашего псаломщика. Ну, какой он жилец без жены – жалость смотреть! – развивала она свою мысль перед о. Петром, как-то раз по уходе от них Владимира Захарыча, который показался ей особенно рассеянным и скучным: – подумать только – ни по дому, ни по хозяйству управиться некому; притом же – ребенок… Ты что бы, отец, сказал про нашу помощницу учительницы Варвару Петровну? Посватать ее разве? Девушка, точно, смирная да и очень уж бедная: думаю – пошла бы с радостью. В городе у отца ее девять человек семьи, – тоже хоть одну с рук долой.

– Делай, как знаешь сама, я не вмешиваюсь в эти дела, – ответил о. Пётр: – только, вместо добра, худа бы не вышло. Твоя Варвара Петровна – городская, ведь, да еще и не духовная, мещанка. Не привыкнуть ей к нашей деревенской жизни, – и пойдет у них всё в разлад… Не стал бы, вместо благодарности, клясть тебя, матушка, Владимир Захарыч за непрошенную услугу!

– Придумаешь тоже! – обидчиво возразила Зинаида Ивановна, почувствовав в последних словах о. Петра тонкий намек на свою слабость к устройству брачных дел: – Вперед разве можно угадать? Что не духовная да горожанка – это еще не беда! Пожалуй, найдутся у нас и духовные невесты хуже зелья горького… Была бы охота да любовь – привыкнет и к сельской жизни. Главное, за вдовца с ребенком не всякая еще и пойдет!..

Так, неведомо пока для самого Владимира Захарыча предрешалась его вдовья участь в доме батюшки.

IV.

В следующее посещение Владимиром Захарычем дома о. Петра матушка искусной беседой со вдовцом подготовила почву, а потом и совсем посвятила его в свои сокровенные планы. С одной стороны, начинавшее прискучивать постоянное одиночество, с другой – убедительность доводов Зинаиды Ивановны и нежелание оскорбить ее отказом сделали то, что Владимир Захарыч изъявил согласие и беспрекословно отдал себя в ее полное распоряжение. Сватовство увенчалось быстрым успехом. Свадьбу отпраздновали в уездном родном городке невесты на средства вдовца-жениха.

Задумалась старушка Мавра, когда уехал в город венчаться ее хозяин и жалостливо ласкала любимца-Коленьку:

– Дорогой ты, болезный мой сиротинка-Коленька! Кончатся скоро, надо быть, твои светлые деньки!.. Уехал твой папа в город за новой мамой: отнимет она его у тебя да и меня-старуху, пожалуй, прогонит. Чует мое старое сердце: не будет у него согласия с молодой женой, не как с покойницей, твоей матерью. Не дал Бог долгой жизни ей, а другой такой уж не сыщешь!..

Полуторагодовый мальчик внимательно слушал причитания своей старой няни, словно понимал каждое ее слово, и чудные голубые глазки ребенка туманились грустью-печалью…

Приехали молодые из города. Новая хозяйка оказалась во всем непохожей на прежнюю. Марья Зотовна была кроткая, тихая, роста невысокого, с белокурыми волосами и голубыми глазками; Варвара Петровна была высокая, сильная брюнетка, бойкая и подвижная – истая горожанка, а в черных глазах ее так и вспыхивал злой огонек, чуть что оказывалось не по ней. Владимир Захарыч выглядел тише и смирнее обыкновенного, казался словно пришибленным. В мирном домике псаломщика началась другая жизнь, пошли другие порядки. Молодая жена в первое время ни на час не давала покоя несчастному мужу – тащила то на прогулку, то в гости в училище, то к Зинаиде Ивановне, так что, под конец, Владимир Захарыч стал не в шутку опасаться, чтоб не надоесть всем своими непрошенными посещениями. Коля был поневоле забыт отцом, хозяйство заброшено. Мавра только укоризненно качала головой и разводила руками.

– Ску-у-чно! – чаще и чаще повторяла нараспев Варвара Петровна, исчерпав скоро все небогатые ресурсы местных развлечений: – съездим, Володя, куда-нибудь, прокатимся. Ну, поедем к родным в город!..

– Некогда мне теперь, милая, – отказывался Владимир Захарыч: – видишь сама – ходим с о. Петром по приходу с напольными молебнами. Поезжай уж одна, если так хочется…

Варвара Петровна не замедлила воспользоваться случайно высказанным позволением, укатила одна в город и осталась гостить у родных. Опять одиноким оказался Владимир Захарыч и с удвоенной нежностью нянчился с заброшенным было мальчиком, чувствуя себя виноватым перед сыном. Виноватым сознавал он себя и перед Маврой, когда встречался с ее укоризненным взглядом, как бы осуждавшим его неосмотрительный жизненный шаг. Мучительно-тяжело становилось на душе Владимира Захарыча. «Что будет дальше? как жить?» – тысячу раз задавал он себе неотвязный вопрос. В первый раз в жизни попробовал он искать утешения в водке; за первым опытом последовал второй, а там – третий… и началось для бедного неудачника постепенное падение в пропасть. О. Пётр с удивлением и искренним сожалением замечал, ходя по приходу, странную перемену в своем прежде безукоризненно трезвом псаломщике. Увещания не помогали; озлобление и ожесточение, видимо, росло в душе Владимира Захарыча.

Между тем, семейное одиночество Владимира Захарыча тянулось без конца; Варвара Петровна как будто совсем позабыла и о муже и о своем новом домашнем очаге. – Только через месяц вернулась она из города в Закутино. Не узнала она, по возвращении, своего кроткого, смирного супруга: столько накипело в сердце его злобы против покинувшей так легкомысленно жены!.. Поправить дело, «начать жить сначала», как говорится, она не умела и не хотела. И вот потянулась для обоих проклятая, несчастная жизнь с вечными попреками, взаимной бранью, без просвета человеческой радости. Бедный Коля, грязный, заброшенный, рос и дичал на кухне, не смея показаться между пьяным отцом и злой мачехой. Одна только Мавра не покидала ребенка и, по жалости к нему, не отходила от несчастной семьи.

Опускаясь всё ниже и ниже, Владимир Захарыч должен был покинуть Закутино. Однажды о. Пётр предложил ему подписаться под бумагой, в которой было написано: «По указу N-ой консистории… псаломщик села Закутина Владимир Бережков переводится в село Бездолино, а на его место…» Но он уже не стал дочитывать, поспешно подписал дрожащей рукой решение своей участи и вымолвил только: «Кончено!..»

Варвара Петровна не поехала с мужем на новое, самое плохое место в епархии.

– Поезжай один! – наотрез отказалась она: – будет с меня, помучилась с тобою, постылым!..

Вскоре Варвара Петровна добилась опять места помощницы в одном земском училище. Владимир Захарыч послужил не больше года в Бездольном и бесследно исчез, будучи уволен за штат. Сиротку Колю взял из жалости один богатый бездетный священник, чтобы воспитать вместо сына.

Прошло после описанных событий более десяти лет. Был конец весны, когда немало разного бродячего люда расходится по весям матушки-Руси. В один из весенних вечеров остановился на ночлег в крайней избушке села Закутина пожилой оборванный прохожий «из духовных». Он с любопытством расспрашивал хозяйку-старушку про о. Петра, про Владимира Захарыча, бывшего когда-то в Закутине псаломщиком.

– Да ты что ж – родственник будешь Владимиру-то Захарычу? – спросила хозяйка.

– Родственник не родственник, но ближе меня никого у него нет… Ведь я-то и есть он самый!..

– Батюшки! – всплеснула руками хозяйка: – ведь вот она жизнь-то: будто и хорошо начнет ее человек, а не знаешь, чем кончит!

Свящ. А. В-ий

Прочитывая в «Епархиальных Ведомостях» отчеты и протоколы епархиальных и окружных съездов представителей духовенства, из года в год выносишь далеко не отрадное впечатление. С понятием съезда обычно соединяется представление о живом обмене мыслей среди членов его, выяснении насущных нужд и указании мер и средств к их удовлетворению, представление о поднятии новых вопросов, вызываемых текущей жизнью, о живой и плодотворной работе членов съезда. Всего этого почти не заметно на съездах духовенства. Каждый раз невольно бросается в глаза прежде всего отсутствие на этих съездах созидательной, живой и самостоятельной работы. Заранее составляется строго-определенная программа занятий съезда и съезд ее точно выполняет: у духовенства просят правления учебных заведений, содержимых всецело или отчасти на средства епархиального или окружного духовенства, денег на то или другое, – представители духовенства дают или отказывают; представляют съезду смету расходов на следующий год, – он утверждает ее или несколько изменяет; съезду делают то или иное предложение, – он принимает предложение или отклоняет его. Роль съездов духовенства в решении подобных вопросов чисто пассивная, работа не живая, а какая-то формальная, канцелярская. Если в чем и проявляют съезды представителей духовенства некоторую активность, то это в изыскании средств на удовлетворение многочисленных нужд главным образом духовно-учебных заведений, да в выборе различных должностных лиц; но так как часто и изыскивать средства бывает затруднительным или невозможным, то в протоколах съездов фраза – «отказать по недостатку средств» делается всё более и более стереотипной.

Прочитаешь протоколы иного особенно бесцветного по результатам съезда представителей духовенства – и невольно возникает вопрос, нужно ли было собираться для этого представителям духовенства с разных концов епархии, отрываться от обычного дела, затрачивать на организацию съезда средства? По крайней мере, работу такого съезда с неменьшим успехом могли бы исполнить три-четыре доверенных от духовенства священника.

Еще более бросается в глаза односторонность вопросов, рассматриваемых на съездах представителей духовенства: это – вопросы почти исключительно материального, имущественного характера. Никто не станет спорить против того, что и надлежащее решение этих вопросов имеет громадное значение в жизни духовно-учебных заведений, содержимых на средства духовенства, и в жизни самого духовенства. Справедливость требует сказать также, что епархиальными и окружными съездами представителей духовенства весьма много сделано для улучшения материального быта духовно-учебных заведений, развития взаимопомощи среди духовенства и обеспечения различных благотворительных учреждений, содержимых или в значительной степени субсидируемых духовенством. Но и в этом отношении работа представителей духовенства часто сводилась к изысканию средств и к обсуждению уже готовых проектов. Как бы то ни было, в этой сфере духовенство в лице своих представителей проявляло и проявляет некоторую, иногда значительную, инициативу и самодеятельность.

Но вопросы материального характера, как бы ни были они важны, далеко не исчерпывают содержания жизнедеятельности духовенства; у него всегда достаточно вопросов гораздо более существенных, чем вопросы материального характера, гораздо более требующих именно совместного обсуждения и решения, – именно вопросы пастырского служения и вопросы религиозно-нравственные. А этих вопросов съезды представителей духовенства касаются весьма редко, можно сказать, в исключительных случаях. Что обсуждение на епархиальных и окружных съездах представителей духовенства вопросов религиозно-нравственных и вопросов пастырского служения могло бы иметь громадное значение для деятельности духовенства, – об этом нет нужды говорить подробно. На съездах могут быть указываемы нравственные болезни общества и народа и соответственные средства и меры к их уврачеванию, меры и средства для борьбы с расколом и сектантством, средства предупреждения и устранения недоразумений между членами причта и членов причта с прихожанами и проч.; – словом, съезды представителей духовенства могли бы служить для пастырей своего рода практической школой, где усилия одного пастыря находили бы поддержку в другом и где, следовательно, каждый священник мог бы находить нравственную поддержку и подкрепление для прохождения своего служения; здесь же, по взаимном обсуждении, могли бы исправляться ошибки и недочеты, возможные во всяком, а тем более многотрудном пастырском служении. Через посредство же съездов и епархиальные архиереи могли бы ближе и всестороннее знакомиться не только с деятельностью подведомственного ему духовенства, но и с состоянием своей многочисленной паствы.

Едва ли можно находить препятствие для такой постановки окружных и епархиальных съездов в синодальных распоряжениях относительно устройства съездов и предметов, подлежащих их рассмотрению. Известно, что вызваны к жизни окружные и епархиальные съезды предоставлением ведению и заботам духовенства содержания духовно-учебных заведений, а вместе с тем и предоставлением права духовенству выбирать из среды своей членов в педагогические собрания семинарского правления, а потому синодальными определениями указаны съездам и соответственные предметы их компетенции. «Сверх сего епархиальные съезды духовенства могут, в случае надобности, собираться, по приглашению епархиального преосвященного и для обсуждения других предметов, касающихся духовно-учебных заведений епархии, как-то: соображений о разграничении училищных округов, учреждения епархиальных женских училищ, избрания членов в совет сих училищ, согласно § 15 уст. оных, изыскания общих мер к усилению средств содержания учебных в епархии заведений, общей со стороны духовенства всей епархии помощи какому-либо училищу в тех особенных случаях, когда по непредвиденным обстоятельствам окружное духовенство не будет иметь возможности, без особого от епархии воспособления, содержать училище своего округа». Таковы же синодальные распоряжения и относительно окружных съездов духовенства с тою разницею, что круг ведения этих съездов ограничен уездом. В этих синодальных определениях, правда, имеющих за собою значительную давность, деятельность съездов ограничена, главным образом, заботами о материальном обеспечении духовно-учебных заведений и прямо указывается, что «епархиальные съезды не должны вдаваться в обсуждение вопросов сторонних, вовсе не относящихся к устройству духовно-учебных заведений, не простирать своих притязаний на дела, подлежащие ведению и решению семинарских правлений, не вторгаться в дела, предоставленные III главою уст. дух. училищ окружным училищным съездам». Но сама жизнь и практика съездов, особенно епархиальных, скоро значительно расширила круг предметов и вопросов, которые стали рассматриваться и решаться на съездах. С разрешения епархиальных архиереев, на съездах стали подвергаться обсуждению не только вопросы о материальных нуждах самого духовенства, но и вопросы религиозно-нравственного и пастырского характера, а также вопросы упорядочения церковно-приходской жизни. В данном случае съезды могли пользоваться тем постановлением синодальным, по которому, «для большей правильности в ходе и порядке совещаний своих, съезды составляют списки тех вопросов, обсуждением которых они намерены заняться, и представляют такой список, через председателя, на усмотрение епархиального преосвященного» (опр. Св. Син. 13–20 дек. 1867 г.). От епархиального архиерея зависит не только утвердить или не утвердить такой список вопросов, представленный ему съездом, но и указать ему новые вопросы, обсуждением которых съезд должен заняться. Как бы то ни было, но история епархиальных съездов показывает, что на них рассматривались и решались с самого начала их существования вопросы далеко не одного материального характера⁸¹. Такое расширение компетенции и прав съездов представителей духовенства не только не встречало преграды со стороны Св. Синода, но находило одобрение, хотя и косвенное. Так обер-прокурор Св. Синода во всеподданнейшем отчете за 1866 год писал: «Епархиальные преосвященные, вполне понимая всю пользу, какой можно ожидать от свободного обсуждения духовенством разнообразных предметов, касающихся материального его быта, так и обязанности пастырского его служения, начали в этих видах всё более и более поощрять учреждение в своих епархиях священнических съездов. Такие съезды разрешены были в епархиях: Орловской, Казанской, Саратовской и Нижегородской. Предметы занятий на съездах: обмен мыслей, сведений и наблюдений по церковной практике, разрешение разных сомнений и недоумений, встречающихся в пастырской деятельности каждого священника, суждение о мерах к удовлетворению нужд церквей и духовенства, к благоустройству приходов, церковно-приходских школ, церковных попечительств, прекращение возникающих между членами причтов неудовольствий общими пастырскими увещаниями… Можно надеяться, что при таком направлении, при постоянном и просвещенном руководстве архипастырей, съезды, сблизив духовенство в интересах пастырского служения, будут со временем весьма важным пособием для епархиальных начальств в их заботах о религиозно-нравственном преуспеянии своих паств. Несмотря на недавность учреждения съездов, они приносят уже добрые плоды⁸². В этих словах обер-прокурорского отчета должная постановка епархиальных и окружных съездов не только находит свое полное одобрение, но в них же указывается приблизительная программа вопросов, могущих подлежать обсуждению съездов, и возможное и действительное их значение.

Однако, с тех пор соответственных распоряжений Св. Синода относительно расширения области вопросов, подлежащих обсуждению и решению съездов представителей духовенства, не было издано, – и доселе такая или иная постановка съездов зависит частью от инициативы членов съезда, которые могут обращаться к епархиальному архиерею с просьбой о разрешении обсуждать те или иные вопросы, главным же образом от самого епархиального архиерея, который может предложить духовенству, собравшемуся на съезд, на его обсуждение вопросы, касающиеся важнейших сторон жизни и деятельности местного духовенства. Конечно, нельзя не пожалеть о том, что съезды представителей духовенства, несмотря на свое более чем тридцатилетнее существование, не получили более обстоятельной регламентации и более широкой и соответствующей запросам жизни духовенства постановки, но, с другой стороны, нужно желать, чтобы епархиальные и окружные съезды и в настоящее время получали возможность и право подвергать обсуждению вопросы не только материального характера, но и вопросы пастырской деятельности, вопросы церковно-приходской жизни и религиозно-нравственные. Пока такая постановка съездов представляет далеко не заурядное явление, а явление почти исключительное, и потому тем сильнее привлекают внимание и интерес те съезды, которые, по своей сравнительно более широкой постановке, могут служить образцом для других. Одним из таких съездов сессии нынешнего года несомненно является съезд представителей духовенства Самарской епархии, по предложению своего архипастыря преосвященного Гурия, коснувшийся некоторых живых и важных вопросов пастырского характера и если не рассмотревший и не решивший их обстоятельно и всесторонне, то наметивший правильный путь к их дальнейшей разработке⁸³. Преосвященным Гурием самарскому съезду предложено было подвергнуть рассмотрению вопросы о мерах к поднятию и улучшению проповедничества и о мерах борьбы с сектантством. Материал для обсуждения представители съезда имели в вопросах, выработавших проповедническими собраниями духовенства 1-го округа Бузулукского уезда и собранием благочинных Новоузенского уезда. Для предварительного рассмотрения этого материала и для извлечения из него главных положений съездом была избрана комиссия, которая представила съезду соответственный доклад, затем подвергшийся обсуждению представителей самарского духовенства. – Кстати заметим, к сожалению, далеко не во всех епархиях существуют проповеднические собрания, занимающиеся обсуждением вопросов о мерах к улучшению проповедничества, и собрания благочинных, вырабатывающие меры для борьбы с сектантством!

Далеко не лишены интереса и те положения, к каким пришла представившая съезду доклад комиссия, и мнения о.о. депутатов съезда. По вопросу о мерах к поднятию и улучшению проповедничества «первою мерою к усилению влияния проповеди комиссией было признано возвышение авторитета священника, как лица, облеченного богодарованною властью вязать и решать, а также честная и незазорная жизнь священника, благоговейное, истовое и уставное совершение богослужений и требоисправлений и исповедь, во время которой священник должен обращать особое внимание на грех осуждения служителя алтаря Христова, на эпитимии и те места молитвы, в коих особенно выражаются духовные права священника и его высокие полномочия». В числе же мер к поднятию авторитета священника комиссией указано и чтение святоотеческих поучений, с упоминанием, какого именно св. отца предлагается поучение. О о. депутаты съезда вполне согласились с мнением комиссии, что поднятие авторитета священника в приходе есть важнейшее условие плодотворности проповеди, так как без должного уважения и доверия к священнику проповеди его будут недействительными. Вместе с тем о.о. депутаты высказали мысль о желательности и полезности братских собраний священников для обмена суждений и недоумений. На собраниях признано желательным предлагать общему обсуждению пастырей чем-либо замечательные статьи журналов, учиться проповедничеству в храмах за нарочитым богослужением, особенно, если собрание будет приурочено к приходскому празднику, как напр. закладка храмов, поднятие крестов и проч. При этом о.о. депутаты заметили, что облекать братские проповеднические собрания в известную уставную форму, придавать им официальный характер – это значит убивать их жизнеспособность и полезность; а потому лучше предоставить эти братские собрания доброму произволению самих священников. Отрадно отметить, что мысль о братских пастырских собраниях⁸⁴ встретила полное сочувствие среди представителей самарского духовенства; будем надеяться, что мысль эта вызовет сочувствие и среди духовенства других епархий, пастырские собрания сделаются обычной формой пастырского взаимообщения, внесут в пастырскую жизнь больше оживления и благотворным образом отразятся на деятельности пастырей. Не совсем понятна мысль о.о. депутатов съезда о том, что «желательно учиться проповедничеству в храмах за нарочитым богослужением». Если это значит, что некоторые богослужения во время закладки храмов, поднятия крестов и проч., когда бывает особенно много народу и молящихся, желательно обращать в школы проповедничества, то с этим едва ли можно согласиться: хороших проповедников можно послушать и у них поучиться и в других случаях и при других обстоятельствах, назначать же нарочитые богослужения для того, чтобы во время этих богослужений проповедник имел в виду учить присутствующих священников проповедничеству, а не народ Слову Божию – неудобно.

Относительно предмета проповеди комиссия высказалась, что таковым ее предметом должны быть пороки, как пьянство, и другие недостатки, о коих священник должен быть осведомлен и пожалуй даже вести для себя записи. При проповеди советуется обращаться к детям, чтобы развить в них сознание чувства церковного единения. О.о. депутаты съезда согласились с этими положениями комиссии, но при этом признали, что предметы проповеди для пастырей Церкви так обширны и разнообразны, что указать и очертить круг их невозможно. Всякий священник, внимательно относящийся к своему делу, всегда найдет предмет для своего поучения.

По поводу заключения комиссии о том, что для улучшения дела проповедничества необходимо более основательное изучение св. Писания, о.о. депутатами было указано затруднение в недостатке пособий и выражено желание о развитии библиотек церковных и благочиннических, как средств к самообразованию и развитию духовенства. Проповедь же живым словом, рекомендованная комиссией, признана съездом весьма желательной. О.о. депутаты по опыту знают, что такая проповедь слушается с большим вниманием, потому что она удобопонятней и ближе к делу и говорится более душевно и проникновенно. Что же касается внешней стороны проповедничества, то комиссией рекомендуется перед произнесением печатных поучений не только прочитывать их, но и делать отметки, где нужно остановиться, понизить или повысить голос. Все эти выработанные комиссией и принятые депутатами самарского епархиального съезда положения относительно меры к поднятию и улучшению проповедничества, не отличались новизной, важны в том отношении, что в них выражается голос значительной группы пастырей и косвенным образом указываются недостатки в современном положении проповедничества.

Более богатым содержанием отличаются суждения и постановления съезда относительно мер борьбы с сектантством. В качестве таких мер были указаны следующие: 1) необходимость возвышения религиозно-нравственной жизни православных прихожан в селах, зараженных сектантством; 2) надлежащая постановка, в целях миссии, законоучительства в школах; 3) устройство попечительств и братств взаимопомощи в приходах с сектантским населением; 4) приискание помощников священнику в миссионерском деле из среды приходского населения; 5) неопустительное ведение внебогослужебных собеседований и 6) необходимость усиленной подготовки воспитанников семинарии к миссионерскому делу.

Наибольший интерес и более обстоятельное обсуждение на съезде вызвал вопрос об устройстве попечительств и братств взаимопомощи среди прихожан. Собранием о.о. депутатов было признано, что если бы возможно было дать надлежащую постановку приходской благотворительности, то тем самым устранилась бы необходимость специальной миссии: видя добрую жизнь и дружелюбное взаимное расположение православных, сектанты мало-помалу стали бы принимать православие. Это положение было подтверждено фактом обращения в православие нескольких раскольников, под влиянием дружеского братства, созданного трезвенниками в Петербурге. Главное препятствие к устройству братств взаимопомощи указано было съездом в затруднительности изыскать достаточные средства для содержания таких братств, так как прихожане охотнее жертвуют на сооружение храма, чем, напр., на устройство богадельни или школы. Мысль об устройстве епархиального братства взаимопомощи, из которого могли бы быть выдаваемы нарочитые субсидии в каждом случае острой нужды, была признана неподходящей вследствие недостаточной жизненности и запаздывания пособий, при неизбежной в таком случае канцелярской переписке, а, главное, вследствие несоответствия подобного учреждения общему характеру христианской благотворительности, состоящей не в выдаче денежных пособий, а в развитии сознания и чувства братской любви, когда каждый знает, помогая другому, что и он в этом другом, в случае нужды, найдет поддержку. По мнению о.о. депутатов съезда, для того, чтобы создать благотворительные братства взаимопомощи, необходимо сначала соединить, под руководством священника, христиански-настроенных прихожан. Только тогда подобная организация получит жизненную силу, когда сплотятся между собою добрые люди прихода; они уже сами придумают средства помочь ближнему. Поэтому прежде развития частной приходской благотворительности и ранее организации братств взаимопомощи надлежит иметь попечение об организации прихода, о развитии приходского самосознания, – сознания связи прихожан между собою, как членов одной религиозной общины, одного прихода. Симпатичная мысль об устройстве приходских братств взаимопомощи, как одного из важных средств борьбы с сектантством, сильным именно своею сплоченностью и единением не только на почве духовных интересов, но и материальной взаимопомощи, и соображения, высказанные на самарском съезде представителей духовенства, имеют большое значение. Разнообразная жизнь прихожан представляет весьма подходящую почву для пропаганды сектантов и борьба с ними их же оружием несомненно дала бы хорошие результаты. Едва ли можно совершенно отрицать существование среди прихожан сознания своей связи, как членов одной приходской общины; нужно только создать институты, в которых это приходское самосознание находило бы должную форму своего проявления. Конечно, в данном отношении, можно сказать, почти все дело зависит от личной энергии и заботливости приходского священника. Ведь сами же о.о. депутаты самарского съезда по вопросу о помощниках священникам из числа прихожан в деле миссии заявили, что почти в каждом приходе есть такие миссионеры-ревнители, что через них приходской священник знакомится с положением сектантства и раскола, от них узнаёт новые течения мысли в среде враждебно настроенных сектантов, они же помогают ему в частных собеседованиях при посещении той или другой деревни. Подобные прихожане могут послужить превосходным зерном братства сначала на почве духовных интересов, а потом и на почве материальной взаимопомощи. Дело это столь важное, что его необходимо осуществить, хотя бы не сразу, а медленно и постепенно.

Интересно еще заявление съезда по вопросу о необходимости возвышения религиозно-нравственной жизни прихожан в селах, зараженных сектантством, что главным препятствием такого воздействия пастыря на прихожан служит недостаток у священников свободного времени. Богослужение, исполнение приходских треб, необходимость готовиться к проповеданию Слова Божия в храме и законоучительство в школах, по заявлению о.о. депутатов, занимает весь день настолько, что нет физической возможности для принятия мер к улучшению духовной жизни паствы. Тут какое-то недоразумение: ведь всё то, чем, по указанию о.о. депутатов, занят день священника, и должно служить мерами к улучшению духовной жизни паствы; сами отцы депутаты указывают еще необходимость устройства обществ трезвости, чтений, собеседований и распространения печатных поучений религиозно-нравственного и противосектантского характера. Нужно надеяться, что у более энергичных пастырей найдется время для осуществления и указанных о.о. депутатами мер к возвышению религиозно-нравственной жизни прихожан.

Грустное впечатление производит заявления о.о. депутатов самарского съезда по вопросу о законоучительстве в школах, что поручить в крайних случаях законоучительство в школах приходским диаконам представляется затруднительным в виду недостаточной подготовки большинства диаконов к законоучительству при слишком низком уровне образования и в виду несоответствия некоторых диаконов (посвященных в этот сан из учителей земских школ) общему направлению церковной школы, так как в деле законоучительства самое главное воспитательное влияние, – развитие в детях христианского настроения. Непонятно, как же такие диаконы могут быть священнослужителями!

Общее постановление самарского епархиального съезда таково по вопросам о борьбе с сектантством. «Для возвышения приходской жизни вообще и для ведения внутренней миссии в особенности, необходимо возможно тесное единение и взаимопомощь духовных деятелей, которое может выразиться: а) в пастырских собраниях для обсуждения мероприятий, касающихся вопросов сектантства: б) в привлечении, под руководством и при душевном участии священников, всех членов клира к церковно-просветительной деятельности (законоучительство, чтения, беседы, распространение книг и брошюр религиозно-нравственного содержания); в) в сближении, под руководством священников, христиански настроенных прихожан для совместной нравственно-воспитательной и благотворительной деятельности в приходах с сектантским населением (устройство благотворительных братств и обществ трезвости); г) в привлечении к делу миссии, под руководством и при участии священников, начетчиков-ревнителей из числа прихожан, и наконец д) в своевременном и возможно серьезном приготовлении будущих пастырей к миссионерскому служению и проповеданию Слова Божия, при опытном руководстве преподавателей, через личное ознакомление воспитанников семинарии с сектантами на беседах при духовной семинарии и в селах, если будут ведены собеседования с известными раскольниками и сектантскими начетчиками»⁸⁵.

Вывод из рассмотрения суждений и постановлений самарского съезда представителей духовенства по вопросам пастырского характера тот, что съезд с должным вниманием и серьезностью отнесся к предложенным на его обсуждение вопросам, и нужно надеяться, что постановления съезда не останутся без влияния на деятельность самарского духовенства. Остается пожелать, чтобы и съездам духовенства других епархий, по примеру Самарской, предоставлена была возможность подвергать обсуждению живые и насущные вопросы пастырской деятельности. Пока же самарский съезд в настоящем году является исключительным.

А. Тр.

Древние христиане любили и почитали св. останки не только по любви к памяти мучеников, но и потому, что считали их дорогими Самому Христу. В этом смысле высказывается Златоуст от лица древней Церкви, когда говорит о теле мученицы Пелагии, что «Ангелы окружали его, и все архангелы почитали, и Христос был при нем. Если господа сопровождают более достойных рабов своих умерших и не стыдятся, – то тем более Христос не постыдился почтить Своим присутствием ту, которая за Него положила свою душу»⁸⁷. Наблюдая нетление св. мощей и получая от них бесчисленные исцеления, древние христиане приписывали это не свойству самих тел, а пребывающей в них силе Божией: «не на то гляди, что лежит пред тобою нагое тело мученика, лишенное душевной деятельности, – говорит Златоуст у мощей мученика Вавилы, – а рассмотри то, что в нем присутствует иная, высшая самой души сила, благодать Святого Духа, которая через свои чудотворения всем говорит в защиту воскресения»⁸⁸. Однако чудотворениями не исчерпывается духовная польза св. мощей. Значение их в религиозно-нравственной жизни христиан Иоанн Златоуст изображает по одному случаю гораздо шире. Именно, Антиохийцы любили в дни мiрских языческих зрелищ выходить в Дафну – предместье города, славившееся садами, обилием источников, вообще богатою природою, и проводили там время в шумных мiрских удовольствиях даже и тогда, когда дни зрелищ совпадали с христианским праздником. Так было один раз и в день памяти мученика Иулиана (21 июня). По этому поводу Златоуст, предостерегая христиан от увлечения и пренебрежения праздником, говорил в храме: «Зачем, скажи мне, спешишь ты в это предместье города! Вот здесь – предместье горнего Иерусалима; вот здесь – Духовная Дафна! Там источники вод, здесь источники мучеников; там кипарисы, бесплодные деревья, здесь останки святых, корни насаждения на земле, и простирающиеся до неба ветви. Хочешь видеть и плод этих ветвей? Открой очи веры, и я тотчас покажу тебе естество этих дивных плодов. Плод этих ветвей не яблоки, не орехи, и не другое что-нибудь тленное и погибающее, но исцеление увечных тел, отпущение грехов, истребление порока, уврачевание душевных болезней, непрестанная молитва, дерзновение пред Богом, всё – духовное и преисполненное небесных благ. Эти плоды, постоянно срываемые, всегда остаются в изобилии, и никогда не бывает в них недостатка у тех, кто их возделывает… всегда они стоят в одинаковом благолепии; не касается их ни тление, ни перемена времен. Так, столь многие с тех пор, как это тело (муч. Иулиана) насаждено на земле, собирали бесчисленные исцеления от этой святой гробницы, и однако плодов не убавилось – жатвы пожинали, а колосья не оскудели; черпали из источника, а потоки не пустели; напротив, происходит некоторый постоянный прилив, никогда не изсякающий, но в замен почерпаемого всегда производящий еще обильнейшее чудо. Впрочем, не только совершаются чудеса, но и преподаются уроки любомудрия»⁸⁹. По обилию благодатных дарований от св. мощей Иоанн Златоуст называет их источниками, корнями, миром: «Почему? потому что каждый из упомянутых предметов не удерживает собственной доброты в себе только, но и распространяет ее на далекое расстояние. Например: источники дают много воды и не удерживают ее в своих недрах, но, производя длинные реки, соединяются с морем, и длиною их как бы берутся за морские воды. Также корень растений скрывается внизу, в недрах земли, но не удерживает всей силы своей в глубине; и особенно таково свойство виноградных лоз, вьющихся по деревьям. Таково свойство и мира: часто он лежит в коморке, но благоухание его распространяется чрез окна на улицы, переулки и площади, и ходящим вне дает знать о скрывающейся внутри доброте ароматов. Если же источник, и корень, и растения и ароматы по природе своей имеют такую силу, то гораздо более тела святых; а что сказанное мною не ложно, – свидетели вы сами. Так тело этого мученика лежит во Фракии; а вы не во Фракии находясь, но стоя далеко от той стороны, ощущаете благоухание на таком расстоянии, – и поэтому и собрались, так что ни дальность пути не воспрепятствовала, ни продолжительность времени не заглушила» (благоухания)⁹⁰. – Из последних слов Златоуста между прочим видно, что в его время были такие угодники, почитание коих не было местных только, не ограничивалось т.е. пределами того округа, где лежали мощи, но память их праздновалась во многих поместных Церквах; память же других угодников без сомнения совершалась и во всей вселенской Церкви⁹¹.

Иоанн Златоуст свидетельствует также, что древняя Церковь почитала св. мощи не только в том случае, когда имелось на лицо целое тело, но также и в том, когда от мученика оставались только части тела, иногда одно только кости или даже прах его, напр. после сожжения. Мы уже видели, что гораздо еще ранее времени Златоуста Церковь почитала мощи св. Игнатия Богоносца, представлявшие «твердейшие части» тела его; также – «кости» муч. Поликарпа Смирнского. Во время Иоанна Златоуста в Антиохии были мощи мученика Вавилы, представлявшие из себя «только кости и прах»; от них совершались чудеса и множество стекалось к ним людей⁹². Великомученица Дросида была сожжена на костре; прах ее почивал в гробнице в Дафне. Св. Иоанн Златоуст одно время говорил о ней с церковной кафедры: «о, чудный костер! Какое сокровище содержал он – этот прах и пепел дорогой более всякого золота, благовоннейший всяких ароматов, драгоценнейший всяких камней! И в самом деле, чего не может сделать богатство и золото, то могут – останки мучеников. Золото никогда ни болезни не исцеляло, ни смерти не прогоняло; а кости мучеников совершали и то и другое, одно при наших предках, другое при нас»⁹³. Этими фактами устраняется неправильный взгляд тех, которые полагают, что под мощами разумеется будто бы только цельное тело, а не и части тела мученика. Очевидно, в древней Церкви св. останки почитались мощами не по количеству и составу их, а по силе благодати св. Духа, действующей в них. «Не говори мне о прахе, – так обращался Златоуст к своим слушателям, – не представляй пепла и истлевших от времени костей, но открой очи веры и посмотри на присущую им силу Божию, на обтекшую их благодать Духа, на окружающую их славу небесного света»⁹⁴.

Присутствием в мощах благодати Духа Святого объясняется то, что не только св. мощи, даже гробницы и раки мученические были для верующих источником благодатных исцелений и благословения. Так, говоря о мощах св. Игнатия Богоносца, Златоуст замечает: «Может, поистине может, приходящий сюда с верою получить великие блага, потому что не только тела, но и самые гробницы святых исполнены духовной благодати. Если при Елисее случилось, что мертвый, прикоснувшись только к гробнице, расторг узы смерти и возвратился к жизни, то гораздо более ныне, когда благодать обильнее, когда действие Духа сильнее, прикасающийся к этой гробнице с верою может получить от нее великую силу». «Будем обнимать их гробницы, – увещевает Златоуст, – потому что и гробницы могут иметь великую силу, равно как и кости мучеников имеют великую силу»⁹⁵. Иоанн Златоуст передает, что древние христиане пользовались ради благодатной помощи также елеем из лампад, висевших у св. мощей, и получали исцеления. «Оставайся, – говорит он, – при гробе мученика, проливай там источники слез, сокрушайся душою, получай благословение от гроба; приобретши ходатайство его в молитвах, проводи всегда время в слушании повествований об его подвигах, обнимай его гробницу, пригвозди себя к его раке, потому что не только кости мучеников, но и гробы их и раки источают великое благословение. Прими святой елей и помажь всё свое тело, язык, уста, шею, глаза, и никогда не впадешь в кораблекрушение пьянства, так как елей своим благоуханием напоминает тебе о подвигах мучеников, обуздывает всякое невоздержание, удерживает в великом терпении и побеждает душевные болезни»⁹⁶.

Бывали случаи чудесных исцелений от св. угодника, когда останки тела почивали еще в земле. Тогда последние износились из недр земли по особому внушению от Бога и полагались в храме для прославления и благоговейного почитания. Так было напр. с мощами мученика Вавилы. По свидетельству Иоанна Златоуста, «после того, как он был погребен, как сам завещал, и прошло уже много времени после его погребения, так что в гробе остались только кости и прах, одному из последующих царей угодно было перенести эту гробницу в это предместье – в Дафну; угодно было потому, что Бог подвинул к тому душу царя»⁹⁷. Этот случай, а равно и другие показывают, что св. мощи, быв положены в гробницы или раки, не предавались уже земле, а ставились в храме ради благоговейного почитания. Замечание же Златоуста, что «Бог подвинул душу царя» открыть св. мощи, означает, что открытие мощей совершалось, как совершается во все времена по воле Божией. Вообще древняя Церковь верила, что явление в ней св. мощей, нетление их и чудеса есть дело Промысла Божия, дарующего нам разные пути и средства ко спасению. Эту веру Церкви Златоуст излагает следующими словами: «Бог, человеколюбивый и дающий нам бесчисленные случаи ко спасению, вместе с прочими путями, проложил нам и этот, достаточно призывающий нас к добродетели, оставив пока у нас мощи святых. И подлинно, после силы слова, второе место занимают гробы святых в деле возбуждения взирающих на них душ к такой же ревности; и когда кто предстанет где-нибудь пред такой гробницей, он тотчас начинает ясно чувствовать ее действие. Вид гробницы, проникая в душу, и поражает ее, и возбуждает, и приводит в такое состояние, как будто сам лежащий в ней молится вместе, стоит пред нами и мы видим его; и таким образом, испытывающий это, исполняется великой ревности и уходит отсюда, сделавшись иным человеком… Часто один взгляд на одежду умерших и одно слово их, пришедшее на ум, возбуждает душу и восстановляет слабеющую о них память. Поэтому Бог и оставил нам мощи святых“.⁹⁸ В другой раз у мощей мученика Юлиана, брошенного в море, Златоуст говорил: «Море взяло его не для того, чтобы умертвить, но чтобы увенчать, и, увенчав, возвратить нам тело мученика, этот святой ковчег; его мы храним до настоящего дня, как сокровищницу бесчисленных благ. Бог разделил с нами мучеников: Сам взяв душу их, тела Он как бы дал нам, чтобы святые кости их были у нас постоянным напоминанием об их добродетели. В самом деле, если тот, кто смотрит на окровавленное оружия бойца, на его щит, копье, латы, тотчас, хотя бы это был ленивейший из всех, вскакивает, горячится, и стремится к войне, видом этого оружия побуждаясь к совершению таких же подвигов, – то мы, взирая не на оружие, а на самое тело святого, удостоившееся быть окровавленным за исповедание Христово, хотя бы мы были боязливее всех, можем ли не возыметь великой ревности, когда это зрелище, как какой огонь, проникает в нашу душу и призывает нас на такой же подвиг? Для того Бог оставил нам тела святых до времени воскресения, чтобы мы имели в них урок величайшего любомудрия“.⁹⁹ Поэтому св. мощи ценились как дар Божий¹⁰⁰. Таково было воззрение древней Церкви на св. мощи.

Что древние христиане верили в молитвенное ходатайство свв. угодников пред Богом за людей и обращались к ним с молитвами, об этом также свидетельствует Иоанн Златоуст. Например, в похвальной беседе о мучениках по случаю перенесения св. мощей из Египта в Константинополь Иоанн Златоуст говорил: «Не только против козней людей и против коварства бесов полезно нам это сокровище, возлюбленный, но если бы прогневался на нас и общий наш Владыка за множество грехов, то, предложив в защиту себя эти тела, мы скоро сможем преклонить Его на милость к городу. Если совершившие великие подвиги, при праотцах наших, предлагая в защиту имена святых мужей и прибегая к наименованию Авраама, Исаака и Иакова, получали некоторые утешения, а от воспоминания этих имен получали великую пользу, то много более мы, предлагая в защиту не имена только, но и самые тела подвизавшиеся, в состоянии будем преклонить Бога на милость, снисхождение и благоволение. А что слова наши не хвастовство, знают многие и из здешних жителей и из пришельцев с других мест; (они знают) какова сила этих святых и подтвердят сказанное, изведав на собственном опыте дерзновение их пред Богом»¹⁰¹. В другой раз, именно в праздник мучениц-дев Верники и Просдоки и матери их Домнины, Златоуст говорил к своим слушателям: «Может быть, велика стала у вас любовь к этим святым: будем же с этим пламенем припадать к их останкам; будем обнимать их гробницы; потому что и гробницы мучеников могут иметь великую силу, равно как и кости мучеников имеют великую силу. И не только в день этого праздника, но и в другие дни будем постоянно при них, будем призывать их, будем просить, чтобы они были нашими предстательницами; они имеют великое дерзновение не только при жизни, но и по смерти, и гораздо более по смерти, потому что ныне они носят язвы Христовы, а показывая эти язвы, они могут о всем умолить Царя»¹⁰². Св. Мелетия Златоуст называет «участником молитвы» нашей к Богу, и, заканчивая беседу о мученице Пелагии, сам испрашивает молитв ее¹⁰³. – Эти свидетельства Иоанна Златоуста ясно удостоверяют веру древней Церкви в ходатайство свв. угодников за людей пред Богом. – При этом Златоуст очень часто напоминает своим слушателям, что для получения помощи как молиться свв. угодникам, так равно прикасаться и к их мощам должно с верою. «С верою прикоснемся к этим гробницам, – говорил он у мощей свв. мучеников, – воспламенимся душою, подымем плач. Много грехов совершено нами, – и великих грехов; поэтому мы имеем нужду в великом врачевании, в крепком исповедании»¹⁰⁴. «Будем же постоянно приходить к ним, прикасаться к гробнице их и с верою обнимать их останки, дабы получить отсюда некоторое благословение. Как воины, указывая на раны, полученные ими от врагов, с дерзновением беседуют с царем, – так и они, неся на руках отсеченные головы свои и выставляя на вид, легко могут получить все, чего ни пожелают, от Царя небесного. Итак, с верою великою, с великим усердием будем приходить туда, чтобы и от вида этих святых памятников, и от мысли о подвигах, и от всего получив много великих сокровищ, могли мы и настоящую жизнь провести согласно с волею Божиею и в ту пристань приплыть с великою прибылью»¹⁰⁵.

Питая такую веру в ходатайство свв. угодников и получая обильные благодатные милости и исцеления у мощей их, древние христиане любили ходить на богомолье в мученические храмы и на поклонение св. мощам в дни памяти мучеников. Этот обычай так и назывался «хождением», или «выходом» к мученикам. Пример усердия подавали сами епископы. Так еп. Флавиан Антиохийский, по свидетельству Златоуста, выводил свою паству в Дафну на поклонение свв. мученикам и их мощам.

При одном таком случае, именно в день памяти великомученицы Дросиды (14 дек.), Златоуст говорил богомольцам беседу о пользе хождения на богомолье¹⁰⁶. Иные из христиан, особенно потерпевшие много в жизни, проявляли столько усердия и преданности свв. угодникам, что оставались навсегда у св. мощей с целью посвятить себя добровольному служению при храме¹⁰⁷.

Какое нравственно-обновляющее влияние на народ имели эти паломничества, видно из следующих слов Златоуста, сказанных по случаю поклонения святым мощам муч. Вавилы: «Как вначале я говорил, так и теперь говорю: каждый пусть не только в настоящий час удивляется мученику, но и отходя домой, пусть ведет с собою этого святого, пусть введет его в свой дом, или лучше – в свое сердце посредством воспоминания о сказанном. Прими его, как выше сказано, и в сердце своем поставь его с простертою рукою, прими увенчаннаго победителя и никогда не попускай ему выйти из ума твоего. Для того мы и привели вас к гробницам святых мучеников, чтобы и от взгляда на них вы получили некоторое побуждение к добродетели и, подготовились к той же ревности… Гроб мучеников есть воинский шатер; и если ты откроешь очи веры, то увидишь здесь лежащую броню правды, щит веры, шлем спасения, обувь благовествования, меч духовный, сонную голову диавола, поверженную на землю. Познай же духовное их всеоружие, и ты отойдешь отсюда, получив величайшую пользу»¹⁰⁸. «Гробницы мучеников, – говорил Златоуст в другой раз, – суть не что иное, как безопасные гавани, источники духовных вод, сокровища, богатства неисчерпаемые. Как гавани, принимая корабли, заливаемые множеством волн, поставляют их в безопасность, так точно и гробницы мучеников, приняв наши души, заливаемые житейскими делами, поставляют их в великую тишину и безопасность. И как источники холодных вод оживляют тела, изнуренные трудом и жаром, так точно и эти гробницы прохлаждают души опаленные неуместными страстями, и погашают при одном на них взгляде и неуместную похоть, и иссушающую зависть, и пламенный гнев, и все другое, что ни тревожило бы нас» и т. д.¹⁰⁹ Судя по примеру Иоанна Златоуста, можно думать, что как он, так и другие предстоятели церквей заботились, чтобы богомольцы возвращались домой, и по пути и дома поведали всем братьям о подвигах, страданиях и чудесах свв. угодников, передавали бы слышанные наставления и прочим, чтобы таким образом и оставшиеся дома насладились той же «духовной трапезы», какой участниками были сами. Так, напутствуя поклонников у св. мощей муч. Пелагии, Иоанн Златоуст говорил им между прочим: «Путь весьма длинен; воспользуемся же длиннотою его для того, чтобы возобновить в памяти сказанное; наполнить многолюдный путь ароматами. Подлинно, не столь прекрасным показался бы этот путь, если бы кто-нибудь, разложив по нему кадильницы, наполнил воздух благовонием, сколь прекрасным покажется он теперь, если все, идущие по нему сегодня, пойдут домой, рассказывая друг другу подвиги мученицы, и каждый сделает язык свой кадильницею… Примите на себя попечение о наших братьях, расположите их припоминать и повторять сказанное, чтобы, занявшись этим во время пути, а также и дома оставшимся и оставленным принести остатки этой трапезы, составить и там светлое пиршество. Таким образом мы и больше насладимся этим праздником, и приобретем себе большее благоволение святой мученицы, почитая ее истинным почитанием. Ей гораздо больше удовольствия доставит, когда мы уйдем отсюда с плодами и некоторою духовною пользою»¹¹⁰.

Заключим следующим увещанием св. Иоанна Златоуста, благопотребным и для христиан нашего времени: «Бог оставил нам мощи святых, желая привести нас к одинаковой с ними ревности и дать нам надежное прибежище и утешение в бедствиях, постоянно постигающих нас. Итак, убеждаю всех вас, находится ли кто в унынии, или в болезнях, или скорбях, или в каком-нибудь другим житейском несчастии, или в глубине грехов, пусть с верою приходит сюда, и он избавится от всего этого, и возвратится с великою радостию, получив облегчение совести от одного созерцания; или лучше – не одним только находящимся в несчастиях необходимо приходить сюда; но хотя бы кто находился в радости, в славе, во власти, или имел великое дерзновение пред Богом, и тот пусть не пренебрегает этою пользою… Таким образом для всех это сокровище полезно, это прибежище благопотребно, – для падших, чтобы им избавиться от искушений, для благоденствующих, чтобы блага их остались прочными, для недужных, чтобы им возвратить себе здоровье, и для здоровых, чтобы им не впасть в болезнь»¹¹¹.

Свящ. Д. Слюсарев

1. Учреждение строительных комитетов и обязанности их по построению и ремонту церквей и церковных зданий.

§ 1) Епархиальное Начальство, по рассмотрении прошения прихожан, или церковного причта со старостою, о построении, или капитальном ремонте церкви и церковных зданий, или дела о постройке церкви и открытии нового прихода, в случае признания нужды просимого построения, или исправления и необходимости учреждения комитета в виду значительности постройки или ремонта, – указом предписывает благочинному образовать строительный комитет для наблюдения за правильным и современным исполнением работ по постройке, перестройке или ремонту церковных зданий и для изыскания средств к производству работы.

§ 2) Если постройка или исправление церкви и церковных зданий предпринимается одним или несколькими известными лицами всецело на их собственный счет, то и наблюдение за постройкою или исправлением представляется тем же лицам, при непременном участии настоятеля церкви и под смотрением местного благочинного и архитектора (если таковой будет приглашен).

§ 3) Общество прихожан, а в том случае, когда прихожане не участвуют определенными пожертвованиями на постройку, то причт со старостою, кому будет предписано, избирают, в присутствии благочинного, членов строительного комитета из лиц благонадежных и усердных к делу церковного строительства и благоукрашения, и о составе комитета, через благочинного, доносят Епархиальному Начальству на утверждение.

Примечание 1-е. Число членов комитета, избираемых прихожанами, должно быть не менее 3 человек и не более состава членов местного причта со старостою.

Примечание 2-е. Если бы кто-либо из членов комитета стал нерадиво относиться к своим обязанностям или нарушать правила настоящей инструкции, то Епархиальное Начальство имеет право устранить такового из состава комитета.

§ 4) Председателем комитета назначается настоятель церкви в том случае, когда постройка производится в селе, и приходский священник, в части которого устраивается церковь, если приход многоклирный и постройка производится в приходе, а все священно-церковнослужители и церковный староста суть непременные члены комитета.

Примечание. Епархиальное Начальство, по особым обстоятельствам, может назначать председателями комитетов и других, кроме указанных в § 4, лиц.

§ 5) Члены комитета распределяют между собою обязанности казначея, делопроизводителя, смотрителя работ и материалов. Причем, если производится постройка в самом селе, то обязанности казначея исполняет церковный староста.

§ 6) Комитет, для обсуждения возникающих по делам постройки вопросов, имеет собрания по назначению своего председателя.

§ 7) Все дела и вопросы, относящиеся к постройке и касающиеся хода работ, решаются комитетом по большинству голосов, а при равенстве их, мнение председателя дает перевес.

Примечание. В важных случаях, при разногласии, комитет доносит, через благочинного, Епархиальному Начальству, которое и разрешает встретившееся недоумение.

§ 8) Заседание комитета считается состоявшимся, когда в нем присутствовал председатель и не менее ⅔ членов.

§ 9) Для записывания своих постановлений комитет имеет особую книгу, за скрепой благочинного, причем постановления подписываются присутствующими на заседании.

§ 10) По получении утвержденного проекта и сметы, комитет входит в рассуждение о том, производить постройку хозяйственным способом, или отдать работу с торгов, а приобретать только материалы хозяйственным способом.

§ 11) Когда комитет признает полезным произвести постройку хозяйственным способом, то доносит об этом Консистории, с изъяснением причин выгодности такого способа постройки, и испрашивает на то разрешение.

§ 12) Если же признано будет более удобным и полезным производить работу через подряд, то предварительные условия с подрядчиком, также с объяснением причин выгодности такого способа постройки, комитет посылает на рассмотрение и утверждение Консистории, через благочинного, и по утверждении их заключает с подрядчиком условие нотариальным порядком.

§ 13) Когда работа сдается с торгов, то комитет объявляет заблаговременно, не позднее как за месяц до дня торгов, через Епархиальные и Губернские Ведомости (в последних троекратно) о времени производства торгов для сведения лиц, занимающихся подрядными работами.

§ 14) Торги должны быть произведены в присутствии всех членов комитета, за исключением находящихся в отлучке.

§ 15) Желающие войти в подряд обязаны обеспечить обязательство свое залогом или закладом, на общем законном основании.

§ 16) При заключении договоров, в число прочих условий контракта должно включать условие, чтобы плата за работу не выдавалась вперед, а смотря по успешности работы и притом так, чтобы ⅕ часть заработанной условленной платы оставалась за комитетом до тех пор, пока работа не принята будет архитектором, если работа производится под его наблюдением, или благочинным, если работа поручена будет его смотрению, и чтобы в случае каких-либо недоразумений подрядчик предъявлял свои претензии не к церкви или причту, а к прихожанам. Иметь также в виду и требование § 30-го настоящей инструкции.

Примечание. Подлинный контракт хранится в комитете, а копия с него выдается взявшему подряд, а другая представляется в Консисторию.

§ 17) Комитет, по заключении контракта, немедленно допускает подрядчика к поставке материалов и к работам, согласно принятым условиям.

§ 18) Комитет наблюдает как за доброкачественностью материалов, так и за правильностью производства работ и их прочностью.

§ 19) По окончании всех работ и осмотре их, согласно § 16, архитектором или благочинным, последний с актом осмотра постройки доносит об окончании ее Консистории.

§ 20) Во всех случаях, непредусмотренных настоящей инструкцией и условиями заключенных с подрядчиком договоров, комитет представляет свои предположения на усмотрение и разрешение Консистории, через благочинного.

2. Счетоводство, отчетность и письмоводство

§ 21) Благочинный, по предписанию Консистории, выдает комитету, за своей скрепой, две книги: одну для записи прихода и расхода денег и вещевых пожертвований в комитет, а другую для записи прихода и расхода материалов. Первую ведет казначей, вторую смотритель материалов, если они к тому способны, а в случае их малограмотности кто-нибудь из членов комитета, не исключая и председателя.

§ 22) Деньги, поступающие в комитет, хранятся в кладовой церковной за ключом старосты и церковной печатью, при чем в отношении количества хранения их наличными должен быть применяем § 30-й Инструкции церковным старостам.

§ 23) На необходимые мелочные расходы, не терпящие отлагательства, казначей может иметь на руках до ста рублей, в коих, по их израсходовании, и отдает отчет комитету и снова получает по надобности, но не свыше указанной суммы.

§ 24) Комитет по полугодно дает отчет благочинному, с представлением книг и оправдательных документов, а последний о движении строительных работ и сумм комитета доносит Консистории особыми (по каждому в его ведении находящемуся комитету) рапортами.

§ 25) Все исходящие бумаги изготовляются от имени комитета и подписываются, при представлении Епархиальному Начальству, всеми членами, а в прочих случаях председателем и делопроизводителем.

§ 26) По окончании постройки и освидетельствования ее архитектором или благочинным, согласно § 16-го, последний проверяет приходорасходные книги и доносит об оказавшемся Консистории, которая закрывает комитет, а книги и документы, по учинении на первых надлежащей надписи, возвращает для хранения в церковном архиве.

§ 27) При донесении об окончании постройки благочинный может представлять вниманию Еп. Начальства тех членов комитета, которые оказали особо-усердное отношение к делу, с указанием фактов.

3. Об архитекторе, вознаграждении его и о составлении проектов и смет на строительные работы

§ 28) Для составления проектов, планов и смет на предполагаемую постройку, или исправление и для наблюдения за исполнением таковых проектов, а равно и для отвода места под церковь и освидетельствования грунта земли, комитет приглашает, когда в том настоит нужда, архитектора, смотря по удобству и выгодности, имеющего о своем звании надлежащий аттестат, и заключает с ним письменное условие, в котором должны быть изъяснены как размер вознаграждения и сроки выдачи оного, так и обязанности его в деле наблюдения за строением, а равно и указано – сколько раз и когда он должен прибыть для осмотра работ; причем в условии должно быть выговорено, что архитектор не должен отказываться от поездки на место работы, если комитет, в случае необходимости, пригласит его, и сверх тех случаев, какие указаны в данном им обязательстве. В этом случае прогонные деньги выдаются ему по Почтовому Дорожнику и суточные на точном основании ст. 161 и 630 т. III Уст. о служ. по опред. от Прав. и 25 руб. вознаграждения за труд по освидетельствованию.

Примечание. 1) По проселочным дорогам прогонные деньги исчисляются по маршруту, засвидетельствованному уездной полицией или волостным правлением. 2) Прогонные деньги выдаются в оба пути и на всякое расстояние: чиновникам первых пяти классов на шесть лошадей; чиновникам шестого, седьмого и восьмого классов (коллеж. советн., надв. советн., коллеж. ассес.) на три; чиновникам обер-офицерского чина (титул. сов., коллеж. секр., губерн. секр.) на две лошади. Суточные деньги производятся чиновникам: третьего и четвертого класса по одному рублю восьмидесяти коп. в день; пятого класса (стат. сов.) по одному рублю 20 коп. в день; штаб-офицерам (коллеж. сов., надв. совет. коллеж. ассес.) по шестидесяти коп. в день; обер-офицерам (титул. сов., кол. секр., губерн. секр.) по сорока пяти коп. в день.

§ 29) Случаи всех недоразумений между комитетом и архитектором представляются на зависящее распоряжение Консистории.

§ 30) Когда вследствие недоразумений между подрядчиком и комитетом является необходимость вызова архитектора, сверх обозначенного в условии с последним количества выездов на место работ, тогда расход должен падать на подрядчика, если заявления комитета были справедливы, а в противном случае на комитет.

§ 31) При представлениях на строительные работы, поступающих на утверждение, должны быть прилагаемы: а) генеральный план участка, с точным показанием на нем места работ, б) акт архитектора по отводу и осмотру им места под постройку церкви, в) планы, фасады и разрезы каждого здания, с показанием на них предполагаемых работ, г) копии с них, д) при капитальных перестройках и ремонтах – акт о необходимости таковых и е) смета.

Примечание. Если предполагается комитетом испрашивать бесплатный отпуск леса из казенных дач, то смета на лесные материалы должна быть составлена по урочному положению, и комитетом должны быть представлены: свидетельство благочинного о бедности прихожан, строящих церковь, и свидетельство местного земского начальника о том, что прихожане на своих надельных землях строевого леса не имеют.

§ 32) При проекте и смете обязательно требуется представление подписки архитектора, в том, что он, принимая на себя надзор и руководство при постройке, обязуется ответствовать за правильность и прочность самой постройки и что о начале и об окончании работ он донесет Строительному Отделению Губернского Правления (Вят. еп. ведом. 1903 г., № 18).

У всех народов выражением уважения к умершему считалось честное погребение. По воззрениям древних греков, душа умершего не может переступить порога ада и успокоиться до тех пор, пока не погребено тело. Отсюда, долг любви по отношению к почившему – погребение его, и боги сильно гневаются за пренебрежение этим долгом. При этом, погребение честное и торжественное, по взгляду греков, считалось высшим счастьем для человека и концом его земных желаний.

Но честь погребения оказывалась не всем, а только достойным; недостойные же люди, запятнавшие себя каким-либо преступлением, лишались этой чести. Так, тела изменников отечеству и тяжких преступников, заслуживших смертную казнь, не предавали земле, а выбрасывались на особое, назначенное для них место. В других случаях умершие, не лишаясь совершенно погребения, получали унизительную форму его. В Афинах, напр., самоубийцам отрубали при погребении правую руку; некоторых преступников хоронили ночью, а не днем; других, по-видимому, наказывали запрещением произносить над ними речь или произнесением речи порицательного характера.

Подобных же взглядов на погребение держались и римляне. По словам Цицерона, погребение умершего есть долг гуманности, а Сенека называет его милосердием. В одном из своих стихотворений Гораций приглашает всякого прохожего, встретившего труп человека на дороге, остановиться и посыпать его землей.

Необходимой и священной считалась обязанность погребения умерших и у народа Божия. Лишение погребения, по воззрению древних евреев, было величайшим позором и величайшим несчастьем. Поэтому, угрожая бедствиями еврейскому народу за его нечестие, пр. Иеремия неоднократно упоминает, как о тягчайшем из них, о лишении погребения. «И народ, – говорит он, – разбросан будет по улицам Иерусалима от голода и меча, и некому будет хоронить их, – они, и жены их, и сыновья их, и дочери их» (Иер.14:16); «и будут трупы народа сего пищею птицам небесным и зверям земным, и некому будет отгонять их» (Иер.7:33). Тот же самый пророк, как величайшим позором, угрожает царю Иоакиму тем, что «труп его будет брошен на зной дневной и на холод ночной» (Иер.36:30); что «ослиным погребением будет он погребен; вытащат его и бросят за ворота Иерусалима» и «не будут оплакивать его: „увы, государь“, и „увы его величие“» (Иер.22:18. Ср. 3Цар.14:11, 13; Пс.78:2).

Кроме полного лишения погребения, древние евреи так же, как и греки, знали еще погребение бесчестное, унизительную форму погребения. Такой формой закон Моисеев признает сожжение трупа, назначая это погребение за тяжкие преступления (Лев.20:14 и 21:9). Затем, малочестным погребением считалось у евреев лишение места в отеческих гробницах (2Пар.21:20; 24:25; 28:27), забрасывание трупа камнями (Нав.7:26; 8:29).

Общее всем людям уважение к умершим и сознание долга относительно погребения их перешло и в христианскую Церковь. Здесь оно получило для себя только новые мотивы. В языческом мiре обязанность погребения умерших основывалась на том убеждении, что душа не может найти покоя до тех пор, пока не погребено тело. В христианстве Ориген, напр., мотивирует эту обязанность нравственным чувством, тем, что тело, как орудие разумной души, достойно почитания и честного погребения. Другие церковные учители указывают, кроме этого, и на то значение тела, что оно является храмом Духа Святого. «Не должны быть, – пишет бл. Августин, – презираемы и отвергаемы тела умерших, в особенности праведных и верных, потому что ими Дух Святой пользовался как органами и орудиями для всяких добрых дел». Соответственно этому воззрению, уже в первые столетия христианской Церкви мы видим заботы о погребении умерших. Из первой половины II в. Аристид Философ свидетельствует о христианах: «когда исходит из мiра один из их бедных и его увидит кто-либо из них, то он принимает на себя погребение сообразно со средствами». Впоследствии эти заботы о погребении умерших возложены были на особых лиц, и погребатели мертвых упоминаются на ряду с остиариями, экзорцистами и псалмопевцами, как состоящие на службе христианской общине.

Местом для погребения на первых порах служили кладбища иудейские и языческие. Постепенно, однако же, христиане приобретают свои места для погребения, а в половине III в. в Риме папа Дионисий уже распределяет кладбища для заведывания между пресвитерами. На этих христианских кладбищах язычников, по-видимому, уже не погребали, за крайне редкими исключениями.

В христианском погребении различались, при этом, элементы двух родов: общечеловеческие, вытекавшие из долга любви к ближнему (каков – траур, сопровождение гроба), и специально христианские. К числу последних принадлежало пение псалмов, молитва, милостыня, евхаристия. Церковное учение придавало значение собственно этим последним частям погребения. В молитве, милостыне и евхаристии, совершаемой в память об умершем, они видели выражение общения живых и умерших, единения их во Христе. А так как общение с Церковью является залогом спасения, то отсюда христианский чин погребения служил для умерших помощью и средством спасительным.

Соответственно такому воззрению, древняя Церковь не совершала своего чина погребения над теми, которые к ней не принадлежали вовсе или же разорвали общение с ней. Не совершалось церковное погребение над иудеями и язычниками. Оглашенным, но не успевшим еще принять крещения, отказывали в некоторых частях погребального чина, напр., в евхаристии и молитве. Другие, однако, считая веру и намерение оглашенных принять крещение взамен полного крещения, признавали за ними право на церковное погребение. С этой же точки зрения, мучеников, не принадлежавших крещения, не только погребали по церковному чину, но и с особенной торжественностью. Что касается погребения некрещеных детей, то практика древней Церкви была в этом случае неодинакова. Это зависело от неустойчивости взгляда на судьбу умерших до крещения детей. На Западе их лишали погребения, так как они не принадлежали к Церкви.

Если относительно лиц, не вступивших в церковное общение, древняя Церковь была снисходительна, то к лицам, разорвавшим это общение, она была особенно строга. По воззрению церковных учителей, для еретиков даже и мученичество, без восстановления единения с Церковью, не может быть спасительным. Соборные правила (Лаод. 6, 33; Ант. 2; Ап. 10) запрещают с еретиками всякое общение в молитве. Это относилось, конечно, и к молитвам погребальным. Папа Геласий в послании к епископам Дордонии и Иллирии указывает на то, что ересь преимущественно перед всеми другими преступлениями заслуживает лишения церковного погребения. «Пусть никто не убеждает вас, – пишет он, – что Ахаций освобожден от вины в нарушении своей обязанности, ибо кто заслужил отлучение от апостольского общения и, пребывая в этом осуждении, умер, то разрешения, которого он при жизни не просил совсем и не заслужил, мертвый уже не может требовать; ибо о том, кто предстоит уже суду божественному, нам нельзя постановить ничего иного, кроме того, в чем его застал последний день». Строгость в отношении к ереси простиралась до того, что даже, если спустя долгое время после смерти умершего в мире с Церковью осуждались его деяния или писания, то общение с ним разрывалось, его имя изглаживалось на диптихах и поминовение его прекращалось. Удерживая ту же точку зрения, еретики, в свою очередь, лишали погребения православных. Так, вандалы-ариане приказывали православным погребать умерших «без торжественных гимнов и в молчании», а донатисты не давали им места на своих кладбищах.

С подобною же строгостью относилась древняя Церковь и к тем, которые отлучены были за преступления против нравственности. Так, в 409 г. Синезий Птолемаидский лишил церковного погребения префекта Андроника, имея в виду его жестокость.

Некоторым отступлением от указанной практики касательно отлученных было то, что в случае внезапной смерти они иногда считались находящимися в церковном общении и до формального принятия; тогда они удостаивались церковного погребения. Карфагенский собор 398 г. (пр. 79) разрешает приношения и молитвы за тех кающихся, которые внезапно умирают, обнаружив тщательное исполнение требований покаянной дисциплины. То же постановление принимает и Вазский собор 442 г.

Эту непоследовательность практики относительно отлученных на Западе устранил Лев Великий, воззрение которого сделалось руководящим на долгое время. Отвечая на вопрос о том, могут ли быть удостоены погребения кающиеся, которые не приняты еще вновь в Церковь, но покаяние которых искренне, папа Лев в письме к епископу Нарбоннскому Рустику говорит: «с кем мы не вступили в общение при жизни, с тем не можем вступить по смерти». То же воззрение высказано Львом II и в другом письме. «Если кто из тех, – пишет он, – за которых мы молимся Господу, по какому-либо препятствию, лишится дара настоящего (земного) разрешения и прежде достижения установленных врачеваний окончит, по положению человеческому, жизнь, – то, чего он не приял, оставаясь в теле, не может получить, лишившись тела».

Кроме отлученных от Церкви, лишались погребения еще самоубийцы, если только самоубийство совершено не в состоянии безумия. Указание на это мы имеем уже из III в., в правилах Тимофея Александрийского (14 пр.).

Переходя от древнего времени к средним векам, мы видим некоторые изменения в церковной практике относительно лишения погребения. Тогда как по воззрению Льва Великого лишение погребения является необходимым следствием церковного отлучения, в средние века оно практиковалось, как особое наказание за отдельные преступления. Лишению подвергались и такие лица, которые находились в единении с Церковью, но совершили какое-либо преступление. Такая практика существовала как на Востоке, так и на Западе. Известные факты средневековой истории показывают, что к числу таких преступлений на Западе относились: воровство, разбой, участие в турнире и на дуэли, ростовщичество, святотатство и самоубийство. При этом, с течением времени строгость представителей католической Церкви усиливалась, и к концу средних веков список преступлений, караемых лишением погребения, был уже очень длинен. Свидетельством о практике греко-восточной Церкви являются, напр., недавно изданные канонические ответы митрополита Родосского Нила и митр. Ефесского Иоасафа. «Что должно делать после смерти какой-либо из прелюбодейц?» – спрашивает Нил. И отвечает: «не быть им погребаемым от священника, если не покаялись и не оставили преступную связь при жизни»¹¹². По словам м. Иоасафа, ни причащения, ни поминовения не достойны – живущие в незаконном сожительстве, берущие проценты, кровосмесники, подверженные постоянному пьянству, богохульники, поругатели веры и креста, а также и самоубийцы¹¹³.

Еще большим ригоризмом отличалась практика католической Церкви относительно отлученных. Последних не только лишали церковного погребения, но удаляли с кладбища даже и в том случае, если их непринадлежность к Церкви открывалась долго спустя после смерти. При этом, лицо, содействовавшее погребению отлученного на церковном кладбище, само подвергалось отлучению. Подобным же образом относилась католическая Церковь к погребению язычников, еретиков и иудеев. Напр., Латеранский собор 1179 г. постановил, чтобы никто из катаров не допускался до церковного погребения, а в 1258 г. папой Александром IV было утверждено, чтобы всякий, сознательно похоронивший по церковному чину еретика, считался отлученным до тех пор, пока собственными руками не выроет тела. Место же погребения еретика, как место оскверненное, признавалось уже не годным для погребения церковного.

В уставах средневековых неоднократно повторяется требование, чтобы кости язычников, еретиков и иудеев, погребенных в церквах, были выброшены, места погребения очищены и самая церковь освящена вновь.

Таким образом, лишение церковного погребения в средние века состояло не только в запрещении молитв, евхаристии, милостыни, но и в недопущении тела на церковные кладбища. Самой тяжкой формой лишения погребения, при этом, было запрещение вообще предавать тело земле. В последнем случае тело предоставлялось действию стихий или, где можно, отдавалось зверям. Почвой для подобных суровых постановлений служило возникшее в средние века воззрение, что освященная земля кладбища сообщает святость и телу, погребенному на нем; и наоборот, лишение этой земли есть лишение одного из средств для спасения.

К сказанному должно добавить, что в средние века запрещение погребения практиковалось весьма часто и в руках пап оно служило могущественным средством для борьбы с непокорными. Известнейший средневековый пример лишения церковного погребения представляет судьба тела германского императора Генриха IV. Генрих, умерший 7 авг. 1106 г., сначала был погребен в соборе в Лютихе, так как он перед смертью приобщился святых Таин. Но собравшиеся в Ахене епископы, оспаривая правильность причащения его, утверждали, что отлучение еще не снято; они потребовали папского решения и принудили Лютихского епископа вырыть тело и удалить из собора. Тело было вырыто и перенесено в другой город, где долго стояло не преданным земле. Потом оно было перенесено в Шпейер и погребено в тамошнем соборе; вскоре, однако, гроб опять был вырыт и поставлен в неосвященной капелле собора, где он стоял до тех пор, пока, наконец, через пять лет по смерти Генриха с него не было снято отлучение. В 1111 г. 7 авг. тело Генриха предано было земле в Шпейерском соборе.

Другой характерный факт лишения погребения мы имеем в истории папы Формоза. В 897 г. Сполетский князь Ламберт и папа Стефан VII вынули из гроба уже лежавшее там 9 месяцев тело Формоза, одели его в папские одежды, посадили на папском троне, произвели суд и, сняв с трупа папские одежды, приказали его выбросить.

Из этих фактов видно, что лишение церковного погребения в средние века на Западе потеряло свой первоначальный смысл и приняло характер чисто мiрской, служа целям, не имеющим ничего общего с религией.

Вл. Р-ий

(Продолжение следует).

Мы живем, говорят люди компетентные, в знаменательную эпоху. Как некогда перед пришествием Спасителя античный мiр, изживший свои принципы, должен был или погибнуть, оставшись при них, или возродиться, приняв новое христианское начало, так и в наше время представители безрелигиозной культуры – разумею искренних умом и сердцем – стоят перед христианством, как единственным выходом из безнадежно-отчаянного состояния духа. «О, зачем человек не бессмертен?» – слышим строки одного из таковых. Зачем мозговые центры и извилины, зачем зрение, речь, самочувствие, гений, если всему этому суждено уйти в почву и в конце концов охладеть вместе с земною корою, а потом миллионы лет без смысла и без цели носиться с землею вокруг солнца?… О куда вы ушли, в каком море утонули зачатки прекрасной чистой «жизни», когда при каждом ударе грома спешил я читать: «Свят, Свят, Свят»¹¹⁴ …

Трагизм современного отрицателя религии усугубляется тем, что данному стону сердца вторит тем же безнадежным отчаянием и ум. В прежнее время можно было ожидать, и действительно ожидали, новых откровений в области философии, новых конечных объяснений безмолвных данных науки. Теперь, по мнению историков философии, надежды этой нет: в будущем возможны лишь оттенками мысли разнящиеся комбинирования доведенных до последних выводов типических философских направлений…

Русскому образованному обществу, оторвавшемуся от веры народной, пришлось особенно сильно, быть может в виду присущей русской души чуткости к этическим вопросам жизни, – испытать и тяжело пережить противоречие антирелигиозных систем.

Пятидесятые и шестидесятые годы в истории русского самосознания характеризуются сильным увлечением положительной наукой, от которой надеялись получить ответы на запросы духа. Подобно тому, как на Западе наука естественнонаучная являлась в виде известной философской доктрины, и в этом своем качестве делалась своего рода религией, и у нас материалистическая философия завладела умами мыслящей интеллигенции того времени. В элементарности точки зрения, позволившей применять ее ко всем сторонам жизни с несравнимой прямолинейностью, замечалась и слабость материализма, скоро открывавшаяся более серьезным нашим интеллигентам. Если в большой публике могли еще говорить об исключительных качествах материалистической доктрины – ясности и обилии научных данных, то философски образованные люди скоро поняли ее неосновательность – ни на чем неоснованное догматическое отрицание всего того, что выходит за сферы опыта, и присвоение вечному бытию чуждой ему активности…¹¹⁵.

На смену материализма в смысле столь же популярной системы явился к нам позитивизм.

Сущность этого и доныне еще в некоторых кругах нашей интеллигенции господствующего мiровоззрения такова.

Философская мысль в последовательном своем развитии различила, с одной стороны, сущность той или другой вещи, того или другого бытия, с другой – ее являемость для нас. Сущность бытия, если она и есть, во всяком случае для нас тайна – говорит позитивизм, и мы вращаемся лишь в сфере явлений, в сфере одного только положительно-данного. Мiр явлений – одним из последних служит человек – в своем начале и продолжении жизни, как нечто данное, подчинен безусловному закону причинности: одно явление в нем неразрывно связано с другим, – предопределено им. Понятно – с этой точки зрения не может быть речи о добре, как нашем долге, свободе человека в достижении какой-либо цели, о творчестве его и т.п. Не трудно видеть, отличие позитивизма от материализма несущественное: философский агностицизм первого привел к отрицанию всей области духовного бытия, – а с этого начал второй…

Если в некоторых заграничных сочинениях позитивная точка зрения проводилась с удивительной спокойной верою в ее правдивость, то русские мыслящие люди не могли всецело удовлетвориться ею и в некоторых характерных поправках-дополнениях высказали жажду иного мiросозерцания…

Человек обладает стремлением к познанию сущего – говорит один влиятельный русский позитивист. – Но вместе с тем он определяет последнее по категории желательного и нежелательного или, что тоже, должного и недолжного, нравственного и безнравственного, и этим определением побуждает себя к известному роду действий. Вполне законно утверждение, что в области человеческой мысли прогресс состоит в последовательном уразумении законов природы и общественных отношений. Точно также законно утверждение, что в области явлений общественной жизни прогресс состоит в ряде изменений по направлению к определённой цели, ставимой самим человеком…

Сам основатель позитивизма Огюст Конт во вторую половину своей жизни сделался, как известно, не только метафизиком, но и религиозно-настроенным человеком, хотя и совершенно своеобразно. Этим, по выражению В.С. Соловьева, он сам разорвал железное кольцо своей системы, которым хотел сковать душу человека. Истинные последователи Конта сочли его психически больным лицом, а в действительности в этой фазе его духовного развития слышался вопль духовной природы человека, которая не может удовлетвориться только тем, что есть, но ищет должного для себя…

То же высказалось и в приведенных выше словах нашего социолога – ученика Конта. Нет нужды долго разъяснять то, что, признавая за человеком способность действовать по поставленной цели, Г. Михайловский также разрывает кольцо позитивизма, за которым видятся совсем иные бесконечно глубокие метафизические и религиозные перспективы. Сказать, что человек свободен, значит признать его способным к творчеству, или, что то же, духом. А эти мысли иного порядка, ничего общего не имеющие с материализмом, да и с позитивизмом.

Перед русским мыслящим обществом стояла в последовательном развитии его мiровоззрения определённая дилемма: остаться на почве натурального позитивизма и оставить всякие речи о чем-либо должном для человека, воля которого детерминирована, как и всякое явление жизни, – или, покинув позитивизм, перейти в область идеалистического мiросозерцания, – признать свободу человека, а отсюда, по выражению Г. Лопатина, в конечном счете понять всю глубину старых слов: «какая польза человеку, если он весь мiр приобретет, душе же своей повредит…»

Трудно сразу излечить от долголетней болезни… И большинство наших мыслителей избрало третий неправильный логически путь: оставаясь позитивистами по своим теоретическим убеждениям, продолжали речь о прогрессе и тех или других обязанностях человека. И только немногие на первых порах нашли в себе благородное мужество свергнуть страх оказавшихся несостоятельными богов и резко повернуть на путь идеализма, по которому довольно одиноко, но стойко шел не так давно незабвенный русский философ Владимир Сергеевич Соловьев. Это благотворное движение русской философской мысли, подготовлявшееся отдельными статьями и книгами, завершилось обширным сборником статей под одним общим заглавием «Проблемы идеализма».

Каков же круг идей этого «новейшего идеализма»?

Свящ. К. Аггеев

(Продолжение следует).

В последнее время светскою периодическою прессою уделяется много места очеркам и рассказам из быта духовенства. Но, просматривая эти произведения, нельзя не заметить, что у большинства светских писателей нет сочувствия к духовному сословию. Поэтому все рассказы из духовного быта имеют иронический тон и авторы их видят в современном духовенстве один только отрицательные стороны.

Не избег того же крупного недостатка и современный весьма популярный беллетрист А.П. Чехов. Его рассказы из духовного быта отличаются уродливостью, тенденциозностью и другими тяжелыми, удручающими и не согласными с действительностью качествами. В рассказах А. Чехова из быта духовенства слишком сквозит предвзятый взгляд на лиц духовного звания: одно из двух – или он не знаком с тем бытом, который описывает, или же нарочито описывает его с отрицательных сторон, желая унизить и подорвать авторитет духовенства у читающей публики. Чтобы не быть голословными, сделаем выдержки из некоторых его рассказов.

Начнем с того, как в большинстве случаев г. Чехов описывает внешний вид духовных лиц. С этой стороны у него и священники и низшие члены причта какие-то карикатурные, безобразные фигуры: всё это народ, по словам г. Чехова, в высшей степени нечистоплотный, грязный, неряшливый и в костюмах и в заботах о своем теле. Вот его подлинные слова: «По обыкновению у него был озабоченный и хмурый вид, борода не чесанная… Полы и шляпа его (о. Якова, в рассказе «Кошмар») была обрызгана грязью… Он был красен и потен… В лице о. Якова было очень много «бабьего»: вздернутый нос, ярко-красные щеки и большие, серо-голубые глаза с жидкими, едва заметными бровями. Длинные, рыжие волосы, сухие и гладкие, спускались на плечи прямыми палками. Усы еще только начинали формироваться в настоящие, мужские усы, а бородка принадлежала к тому сорту никуда негодных бород, который у семинаристов почему-то называется «скоктанием» (?) реденькая, сильно просвечивающая; погладить и почесать ее гребнем нельзя, можно разве только пощипать… Вся эта скудная растительность сидела неравномерно, кустиками, словно о. Яков, вздумав загримироваться священником и начав приклеивать бороду, был прерван на половине дела. На нем была ряска, цвета жидкого цикорного кофе, с большими латками на обоих локтях. «Странный субъект, – подумал Кунин, глядя на его полы, обрызганные грязью. – Приходит в дом первый раз и не может поприличней одеться».

Спрашивается: к чему такие подробности, если не к тому, чтобы начать унижение духовного лица уже с его безобразной и уродливой наружности, едва ли согласной с действительностью? Словом «по обыкновению» г. Чехов хочет указать на то, что таковы в большинстве случаев все священники и по одной уродливой фигуре следует составить общий тип сельского священника безобразного и по наружности и небрежного во внешности. Неужели это так в самом деле? Стремления г. Чехова обрисовать мрачными красками внешний облик духовных лиц сказывается так настойчиво, что низшие члены причта и даже семьи духовных лиц также безобразны и небрежны с внешней стороны. Таков, по его словам, «дьячок Вонмигласов, высокий, коренастый старик, в коричневой рясе и с широким кожаным поясом. Правый глаз с бельмом и полузакрыт, на носу бородавка, похожая издали на большую муху. Секунду дьячок ищет глазами икону и, не найдя таковой, крестится на бутыль с карболовым раствором, потом вынимает из красного платочка просфору и с поклоном кладет ее перед фельдшером»…

Не найдя ничего уродливого в фигуре молодого городского диакона, г. Чехов обратил внимание на карманы его подрясника. Таким образом любимая тема для насмешек светских писателей над карманами духовных лиц пристегнута г. Чеховым не совсем, впрочем, удачно к карманам диакона. Вот его подлинные слова: «Дело не медведь, в лес не уйдет, – говорил дьякон, улыбаясь и засовывая руки в глубочайшие карманы своего белого подрясника». Это такие карманы у молодого, да еще городского диакона, – совершенно неправдоподобно, так как городские диаконы ходят в одежде более или менее модного покроя с умеренными карманами. Нечто подобное можно допустить еще у сельского захолустного дьякона, но ничуть не у городского. Очевидно, тут имелась в виду довольно избитая плоская острота светского человека и желание прокатиться на счет необъятности духовных карманов, только, к сожалению, на этот раз выбрана довольно неудачно мишень для насмешки.

Тѣ же отрицательные и отталкивающие стороны видит г. Чехов не только в представителях духовного сословия, но даже и в их семьях. Так, о семье «поповича» Ширяева г. Чехов так отзывается: «Семья его сидела за столом и ждала, когда он окончит мыть руки, чтобы начать обедать… Ребята Колька, Ванька и Архипка, курносые, запачканные и с давно не стриженными жесткими головами нетерпеливо двигали стульями».

Везде и всюду г. Чехов в духовном сословии видит одну только грязь, неряшливость, неуютность. И в таких непривлекательных чертах рисует он внешний облик всех героев своих рассказов из духовного быта. Замечательно, что нет у него в этом сословии ни одного светлого образа. Неужели так на самом деле? Тогда что же представляет собою духовенство, по изображению г. Чехова? Какое-то уродливое и карикатурное сословие, которого всяк должен чуждаться, как огня и заразы. А между тем, представителей религии Спаситель называет «светом мiру и солью земли», – неужели свет этот померк и соль обуяла? Сохрани Бог. Этот свет светит и теперь во тьме блудящим, те светлые стороны, которые были, есть и будут в духовном сословии, не видны только для людей близоруких, для таких господ, как Чехов, Елеонский, Оренбургский et cetera… Подобного рода писатели поставляют для себя целью писать не картинки с натуры, а карикатуры, не изображать действительность, а изображать несуществующие и непременно отрицательные стороны. Оно, конечно, в семье не без урода: быть может в их рассказах и есть доля правды, но зачем же намеренно сгущать краски, зачем, наконец, обобщать факты, употребляя слова и выражения в роде: «no обыкновению» и т.п.?.. Тут уже и самая незначительная доля правды затемняется сплошною ложью, целым рядом инсинуаций, самых беззастенчивых и парадоксальных…

Это в особенности резко бросается в глаза, когда г. Чехов описывает нищету духовную, неразвитость, грубость нравов и полное умственное убожество духовных лиц. Здесь на первом плане Чехов поставляет полнейшее незнание духовенством светских приличий и невоспитанность. Это с особою рельефностью старается он выставить всё в том же злополучном о. Якове, когда говорит: «Отец Яков кашлянул в кулак, неловко опустился на край кресла и положил ладони на колени. Малорослый, узкогрудый, с потом и краской на лице, он на первых же порах произвел на Кунина самое неприятнейшее впечатление. Ранее Кунин никак не мог думать, что на Руси есть такие несолидные и жалкие на вид священники, а в позе о. Якова, в этом держании ладоней на коленях и в сидении на краешке, ему виделось отсутствие достоинства и даже подхалимство».

Еще более бросается в глаза описание Чеховым полнейшего умственного убожества в духовенстве, доходящего до полнейшей глупости, непонимания речи о самых обыденных вещах, до полного неумения связать пары слов. Вот его подлинные слова: «К моему несчастию, я знаю священников, которые, по своему развитию и нравственным качествам, не годятся в военные писаря, а не то что в священники. А согласитесь, что плохой учитель принесет школе гораздо меньше вреда, чем плохой священник». – Кунин взглянул на о. Якова. Тот сидел согнувшись и о чем-то усердно думал, точно Кунин говорил о таких мудреных вещах, которых о. Яков не понимал, слушал только из деликатности и притом боялся, чтобы его не уличили в непонимании… Только сидит да глазами хлопает…

«Малый, как видно, не из очень умных, – думал Кунин. – Не в меру робок и глуповат… Какой странный, дикий человек! Грязень, неряха, груб, глуп и, наверное, пьяница… Боже мой, и это священник, духовный отец! Это учитель народа! Воображаю, сколько иронии должно быть в голосе диакона, возглашающего ему перед каждой обедней: «Благослови, владыко!» Хорош владыко! Владыко, не имеющий ни капли достоинства, невоспитанный, прячущий сухари в карманы, как школьник… Фи! Господи, в каком месте были глаза у архиерея, когда он посвящал этого человека? За кого они народ считают, если дают ему таких учителей? Тут нужны люди, которые»... И Кунин задумался о том, кого должны изображать из себя русские священники… «Будь, например, я попом… Образованный и любящий свое дело поп много может сделать… У меня давно бы уже была открыта школа. А проповедь? Если поп искренен и вдохновлен любовью к своему делу, то какие чудные зажигательные проповеди он может говорить!» Кунин закрыл глаза и стал мысленно слагать проповедь. Немного погодя, он сидел за столом и быстро записывал… – «Дам тому рыжему, пусть прочтет в церкви»… думал он».

Есть ли в этих словах хоть доля правды? Где теперь необразованные священники? Возможно ли в самом деле допустить, чтобы священник, человек молодой, окончивший курс среднего учебного заведения, не понимал, когда говорят о таких предметах, как постановка учебного дела в церковно-приходских школах, или чтобы он не мог составить проповеди? Да что это в самом деле г. Чехов!

А если настолько, по мнению г. Чехова, тупы и неразвиты даже молодые священники, что не в силах пары слов связать, то о низших членах и говорить нечего. Они даже не могут говорить обыкновенным человеческим языком, а кстати и некстати пересыпают свою речь текстами св. Писания и славянскими оборотами речи. «С воскресным днем вас, Сергей Кузьмич… говорит дьячок Вонмигласов в рассказе «Хирургия». – «К вашей милости… Истинно и праведно в псалтыри сказано, извините: «Питие мое с плачем растворях… Согрешихом и беззаконновахом… Студными бо окалях душу грехми и в лености житие мое иждих… Косноязычен ты, Ефим, и гугнив стал и т. п.». Влагая в уста духовных лиц такую разговорную речь, некоторые писатели полагают в этом всю комическую сторону своих рассказов из духовного быта. Но разве так говорят современные псаломщики? Бесспорно, что в речи низших членов клира встречаются славянские обороты речи, но не в столь сильной степени, как в рассказе г. Чехова «Хирургия». Так говорят только в фарсах и водевилях пономари и дьячки, где имеется в виду возбудить смех у некоторой невзыскательной части публики, но не пристало этому подражать героям рассказов таких писателей, как г. Чехов. Неужели и он в своих рассказах хочет «комедь» ломать?

Очевидно, что у г. Чехова составилось какое-то ложное понятие о духовенстве и враждебное отношение к нему. Среди этого сословия он видит одно только уродство и мрачные стороны. По его словам, помимо умственного убожества, и нравственные понятия в духовенстве слишком невысокого качества. Пьянство, грубость нравов, кулачная расправа с прихожанами, алчность и жадность, доходящая до присвоения чужой собственности – обычное явление среди духовного сословия. Так, об о. Якове («Кошмар»), дьячке Вонмигласове («Хирургия») и других своих героях г. Чехов отзывается как о пьяницах и этим только объясняет их внешнее и внутреннее убожество; об одном протоиерее говорит, что «он так же, как и отец его, был прихожан палкой по голове», а из о. Якова он устроил положительно уродливую фигуру в нравственном отношении. Жадность, вследствие голодовки, доходит у него до колоссальных размеров. Он находит удовольствие только в удовлетворении своему волчьему аппетиту и следствием этой алчности являются совершенно несвойственные и даже невероятные черты. Для иллюстрации довольно этих слов: «Отец Яков весь погрузился в чаепитие… По некрасивому лицу его от уха до уха разливалось выражение удовольствия и самого обыденного, прозаического аппетита. Он пил и смаковал каждый глоток. Выпив всё до последней капли, он поставил стакан на стол, потом взял назад этот стакан, оглядел его дно и опять поставил… Выражение удовольствия сползло с лица… Далее Кунин видел, как его гость взял из сухарницы один кренделек, откусил от него кусочек, потом повертел в руках и быстро сунул к себе в карман.

«Ну, уж это совсем не по-иерейски!» – подумал Кунин, брезгливо пожимая плечами. – Что это: «поповская жадность», или ребячество?»

Если бы г. Чехов описывал такой волчий аппетит, замеченный им у какого-нибудь проголодавшегося коренастого мужика, мы еще могли бы поверить его словам, но если он обнаруживает подобного ряда непристойную жадность у захудалого, блаженного, маленького и тщедушного о. Якова, мы относимся с полным недоверием к словам беллетриста, а приписывание ему Чеховым воровства крендельков чем-то положительно немыслимым, если не предположить со стороны писателя только намерения самым беспощадным образом поиздеваться над лицом, облеченным в духовный сан, столь уважаемым простым народом. Выставлять на вид столь крупный и притом весьма сомнительный недостаток в священнике (если разумеется не допускать, что он одержим клептоманией) по меньшей мере цинично и не тактично со стороны столь выдающегося писателя, как г. Чехов. А слова его, что «гость взял из сухарницы один кренделек, откусил от него кусочек, потом повертел в руках и быстро сунул к себе в карман» – это уж нечто похожее на народное изречение: «не любо, не слушай». Да и что̀, собственно говоря, хотел выразить г. Чехов, обнаруживая такой недостаток в герое своего рассказа? Жадность? Тогда к чему доводить ее в нем до таких геркулесовских столбов. Ребячество? Но едва ли оно допустимо и уместно в служителе алтаря. Бедность? Правда, наше духовенство не богато средствами, но неужели оно ведет уже столь нищенское существование, что не видит в своем доме чая и с жадностью набрасывается на предложенный ему в гостях стакан чая, а к кренделькам питает такую слабость, что не только уплетает их вовсю, но даже не прочь их и прикарманить? Слишком же г. Чехов низкого мнения о нашем духовенстве, и самая бедность его уж чересчур преувеличена, если доходить до того, что в доме о. Якова не находится стакана чая, чтобы угостить им Кунина. Эта материальная необеспеченность духовенства, по словам г. Чехова, столь велика, что для поддержания его существования он определяет приходских священников в экономические писаря…

Вот как издеваются над убожеством и нищенским содержанием духовенства светские писатели! Мало средств к существованию у священника, пусть идет к помещику в писаря. А ведь о. Яков сам друг с женой, а куда бы определял его г. Чехов, если бы у него было сам 6–10 душ семьи? Пожалуй, для усиления «дивидентов» заставил бы исполнять обязанности кучера или лакея в дом предводителя Кунина… Какое жалкое приниженное положение! – Как только писательская рука поднимается к таким насмешкам и как всё это и тому подобное воочию говорит о необходимости обеспечить наше духовенство средствами, очистить его от той грязи, которою стараются забрызгать это сословие и тем заградить уста подобного рода издевательствам, так как недостаток средств лишает возможности иметь священнику сносную одежду («Кошмар» стр. 18), чай и сахар (стр. 27), приличную обстановку (стр. 22), ездить на лошадях, а не ходить пешком за 7 верст (стр. 29), и побуждает занимать места писарей (стр. 26), тащить крендельки по карманам (стр. 20) и многое другое, отвратительное и мерзкое, заключающееся в рассказах А. Чехова из быта духовенства. Недостатком средств г. Чехов и старается объяснить многие уродливые стороны в духовенстве. Это служит, по его мнению, главною побудительною причиною, что наше духовенство грубо, невежественно, забрызгано грязью, жадно и завистливо. Это же обстоятельство дает повод светским писателям избирать духовное сословие объектом насмешек и свои издевательства доводить до крайней преувеличенности, до забвения этим сословием прямых его обязанностей, до неуменья и шагу ступить не только в доме предводителя, но даже в храме при совершении обедни…

«Деревянная церковь, к которой подъехал Кунин, – пишет г. Чехов, – была ветха и сера; колонки у паперти, когда-то выкрашенные в белую краску, теперь совершенно облупились и походили на две некрасивые оглобли. Образ над дверью глядел сплошным, темным пятном. Но эта бедность тронула и умилила Кунина. Скромно опустив глаза, он вошел в церковь и остановился у двери. Служба еще только началась. Старый, в дугу сгорбившийся диакон глухим, неразборчивым тенором читал часы. Отец Яков, служивший без дьякона, ходил по церкви и кадил. Если бы не смирение, каким проникся Кунин, входя в нищую церковь, то при виде отца Якова он непременно бы улыбнулся. На малорослом иерее была помятая и длинная предлинная риза из какой-то потертой желтой материи. Нижний край ризы волочился по земле.

– Кто чист душою, тому хорошо здесь молиться… – думал Кунин. – Как в Риме у св. Петра поражает величие, так здесь трогают эти смирение и простота».

«Но молитвенное настроение его рассеялось в дым, когда отец Яков вошел в алтарь и начал обедню. По молодости лет, попав в священники прямо с семинарской скамьи, отец Яков не успел еще усвоить себе определенную манеру служить. Читая, он как будто выбирал, на каком голосе ему остановиться, на высоком теноре, или жидком басе; кланялся он неумело, ходил быстро, царские врата открывал и закрывал порывисто… Старый дьячок, очевидно больной и глухой, плохо слышал его возгласы, отчего не обходилось без маленьких недоразумений. Не успеет отец Яков прочесть, что нужно, а уж дьячок поет свое, или же отец Яков давно уже кончил, а старик тянется ухом в сторону алтаря, прислушивается и молчит, пока его не дернут за полу. У старика был глухой, болезненный голос, с одышкой, дрожащий и шепелявый… В довершение неблаголепия, дьячку подтягивал очень маленький мальчик, голова которого едва виднелась из-за перил клироса. Мальчик пел высоким визгливым дискантом и словно старался не попадать в тон. Кунин постоял немного, послушал и вышел покурить. Он был уже разочарован и почти с неприязнью глядел на серую церковь.

– Жалуются на падение в народе религиозного чувства…– вздохнул он. – Еще бы! Они бы еще больше понасажали таких попов!

И здесь, как и во всём высказанном раньше, нарисована г. Чеховым полнейшая карикатура, сквозит намерение зло насмеяться над бедным приниженным и беззащитным духовенством и его высоким служением, стараясь унизить его до крайности, подорвать авторитет его до последней степени и тьмы, разумеется, окончательно повлиять «на падение в народе религиозного чувства». Какое деморализующее и разлагающее влияние может оказать на народ выведенный г. Чеховым в его рассказе «Кошмар» внешний, умственный, нравственный и общественный облик пастыря! Впечатление получается самое удручающее. Если допустить, что таково «по обыкновению» наше духовенство, то страшно становится и за наше пастырство и за то великое дело, которое вручено ему. Но благодарение Богу, что это не снимок с натуры, а только карикатура, что это не действительный тип, а вымышленный досужей фантазией беллетриста… Одно только обидно, что столь популярный и талантливый писатель, сочинения которого, благодаря тому, что приложены к одному из самых распространенных журналов, читаются почти всеми, допускает столь резкие погрешности и несправедливое отношение к делу. Не думаю, чтобы это было плодом плохой наблюдательности… Нет! Мы уверены, что при написании подобного рода очерков из быта духовенства, имелась в виду только одна цель – посредством изображения духовных лиц в неблагоприятном свете унизить всё духовное сословие и забрызгать его грязью. По словам одного нашего публициста, «это резкая и беспощадная, полная ненависти и высокомерия и в то же время совершенно беззаботная на счет правды и справедливости критика деятельности духовенства и не только деятельности его настоящей, современной, но и прошлой, исторической»¹¹⁶.

Потому-то на обязанности нашего пастырства лежит долг стоять на высоте своего призвания, поддержать свою репутацию и смыть ту грязь, которою стараются очернить его, тогда, быть может, совесть побудит светских писателей проявлять больше сочувствия, искренности и правдивости к тем лицам, из духовного сословия, которых они берутся изображать в своих очерках и рассказах.

Свящ. С. Брояковский

Воззрение протестантства на лишение церковного погребения в различное время было неодинаково. Сам Лютер в одном из своих писем говорит по этому вопросу так: «обычай нашей церкви таков, что с упорно презревшим общение с нами при жизни мы не вступаем в общение и по смерти, т.е. мы предоставляем хоронить его, кто и где хочет, вне или внутри кладбища. Но мы с нашими учениками не идем за ним, не отпеваем его, предоставляем вопиять тем, которые его погребают, согласно с словами: оставьте мертвым погребать мертвецов. Так как погребальные песни поют об отходящем во Христе, то без лжи и соблазна совести – прямо без кощунства, мы не можем воспевать их над умершим в нечестии и богохульстве». Здесь, очевидно, устанавливается тот взгляд на церковное погребение, что оно есть выражение общения живых и умерших во Христе, и потому совершение его над людьми, отрекшимися от Христа, не имеет смысла. Но в других местах своих сочинений Лютер, по-видимому, становится на иную, средневековую точку зрения и рассматривает лишение погребения, как средство устрашения живых и наказания умерших, как средство лишения мiрской чести. В суждении относительно того, кого должно лишать погребения, Лютер мягче папы Льва. Он, напр., считал достойными погребения оглашенных, умерших до крещения, а также детей, умерших не крещенными.

После Лютера вопрос о лишении церковного погребения затрагивался в различных протестантских уставах XVI века. Под лишением погребения здесь разумеется не только отказ в погребении торжественном, но и прямо недопущение на кладбище или предоставление на кладбище удаленного, менее почетного места. В «Витенбергских мнениях» 1588 г. устанавливается относительно отлученных, что они не должны быть погребаемы с священными песнями или с церемониями, местом же погребения для них назначается не общее кладбище, а поля… Достойными лишения погребения при этом в уставах признаются не только отлученные от церкви формально, но и те, которые, принадлежа к церкви, умерли без покаяния в публичных грехах. К последним причислялись презрители таинств, прелюбодеи, ростовщики, занимающиеся колдовством, и даже те, которые без ведома пастора вступали в брак с лицом из другого прихода. В некоторых уставах настойчиво запрещается, кроме того, погребать папистов, особенно католических монахов и духовенство. В одном уставе 1531 г. признаются достойными лишения погребения еще те, которые отдают своих детей в монастыри и этим способствуют «не христианской жизни»; эти лица трактуются даже как не принадлежащие к христианству. Принципом, лежащим в основе указанных запрещений, был взгляд на церковное погребение как на свидетельство о вере умершего: где нет веры, там не может иметь места и церковное погребение. Этот взгляд изменен был в период протестантской ортодоксии в XVII и XVIII вв. В канонической литературе этого времени церковное погребение рассматривается как оказание со стороны церкви чести умершему и прямо называется beneficium ecclesiæ. Отсюда лишение погребения являлось уже лишением чести. При этом не ограничивались запрещением только церковных торжеств, как звона колоколов и речи, но присоединяли и нечто прямо направлявшееся к обесчещению умершего. Например, труп казненного зарывался под виселицей; труп отцеубийцы зарывался вместе с мертвой кошкой; виновный в оскорблении величества четвертовался и части тела его разбрасывались на улице. Здесь, очевидно, церковное покаяние превратилось уже в чисто мiрское, хотя им и ведала церковь. Эти строгости смягчены были в эпоху «просвещения», в конце XVIII и в XIX вв., и в настоящее время практика протестантства относительно лишения церковного погребения такова.

Прежде всего, имперским законом 13 мая 1873 г. установлено, чтобы церковь пользовалась только теми дисциплинарными средствами, которые принадлежат чисто религиозной области и не направляются против тела, имущества, свободы или гражданской чести. В законе, при этом, поясняется, что объявление церковных наказаний и дисциплинарных мер не должно происходить в оскорбительной форме. По силе этого закона, евангелическая церковь, при запрещении погребения, в настоящее время уже не допускает ничего, что могло бы бесчестить тело умершего: она не знает отказа в погребении вообще, то есть в предании тела земле, а также практикуемого в католичестве погребения у ограды или в углу кладбища. Лишение церковного погребение понимается в евангелической церкви, как запрещение известных чисто церковных торжеств, и она не только часто практикует такое запрещение, но и обнаруживает тенденцию провести его в законодательном порядке. По церковным законам герцогства Ангальтского, изданным 27 января 1889 г., «во всяком церковном содействии духовенства должно быть отказано при погребении таких членов общины, которые 1) должны быть признаны потерявшими право принять св. причащение, если они умерли без исповеди и прощения; 2) которые через упорное пренебрежение своими церковными обязанностями, в связи с возбуждающими злобу речами или действиями до самой смерти обнаруживали себя, как презрители слова Божия и основанного на нем церковного порядка; 3) которые через преступный или продолжительно соблазнительный образ жизни обнаружили открытую злобу, не искупленную покаянием; 4) которые сами себя в сознательном свободном состоянии лишили жизни».

В сомнительных случаях, когда пастор, несмотря на добросовестное исследование всех обстоятельств, не может достигнуть полной уверенности в наличности оснований для запрещения погребения, закон предписывает ему обратиться за разрешением к Общецерковному Совету. Самое лишение погребения, по § 4-му Ангальтских законов, состоит в том, что «пастор уполномочен запретить звон церковных колоколов и отклонить сопровождение тела на кладбище в священнической одежде и церковное содействие при погребении ограничить домашней молитвой в траурном доме или молитвой при гробе»; § 5-й того же закона разрешает пастору также «предложить нуждающимся в утешении благословение божественного слова и общей молитвы»; при этом предписывается только «избегать всего, что может придать действию характер печального торжества, стоящего в непосредственной связи с погребением».

Подобные же воззрения проведены и в постановлениях Церковного Совета в великом герцогстве Саксен-Веймарском от 20 мар. 1895 г. По этим постановлениям, «умершему, который до самой своей смерти принадлежал к евангелической церкви, в церковном погребении в простейшей форме (молитве, чтении „Отче наш“ и благословении, произносимом в священнической одежде), если пожелают родственники, ни в каком случае не может быть отказано». Может быть отказано только в дальнейших торжествах, как надгробная речь или проповедь, сопровождение погребальной процессии священником, школой и церковным хором, музыкой и звоном колоколов. Достойными лишения этих торжеств опять признаются противники церкви и ее уставов или люди, ведшие долгое время соблазнительную жизнь. В Дрезденских правилах 1854 г. к ним присоединяются еще «пребывавшие до конца жизни в нехристианском или сектантском заблуждении», а также умирающие во время совершения преступного дела.

К сказанному должно добавить, что решение вопроса о погребении в Германии предоставляется или пастору (в Нассау, Кургессене, Виртемберге, Ангальте) или же Общецерковному Совету (в Веймаре, в Мейнингене). Мотивом же для запрещения погребения в протестантстве служит желание охранить честь церкви – ее святость и авторитет.

Что касается современной католической практики по рассматриваемому нами вопросу, то она основывается на Rituale Romanum Павла V. Здесь о лишении церковного погребения мы читаем следующее: «отказывается в церковном погребении язычникам, иудеям и всем неверующим, еретикам и покровителям их; отступникам от христианской веры; схизматикам и всенародно отлученным великим отлучением; находящимся под личным запрещением и тем, которые живут в месте, подвергнутом интердикту, во время действия его; убивающим себя в состоянии отчаяния или гнева (но не в безумии), если они пред смертью не дадут знаков покаяния; умирающим на дуэли, хотя бы пред смертью они дали знаки покаяния; явным и публичным грешникам, которые погибли без покаяния; тем, о которых публично известно, что они ни разу в году не принимали таинств покаяния и причащения и умерли без всякого знака сожаления; детям, умершим без крещения». Лишение погребения при этом рассматривается как наказание, когда, например, относительно самоубийц оно мотивируется тем, что последние ушли от всякого другого наказания. Вместе с этим лишению погребения придается и значение бесчестья. Формой же лишения погребения является не только отказ в церковном чине, но и назначение лишенным непочетного места на кладбище. В этом случае католическая церковь в Германии обходит упомянутые выше майские законы, запрещающие церкви наказания светского характера, ссылкой на то, что освященная земля кладбища, место и порядок гробов на нем принадлежит к области чисто религиозной.

У нас на Руси, как и везде, погребение умерших считалось священным долгом живых. Выражая, очевидно, распространенное воззрение своего времени, епископ новгородский Нифонт в своих ответах Кирику, между прочим, говорит: «оже кости мертвии валяются иде, то велика человеку тому мьзда, оже погребут их». Обычной формой церковного погребения, при этом, было у нас предание тела земле с пением известных песнопений и молитв. Но и в Русской Церкви издавна практиковалось лишение церковного погребения в различных формах. Тот же еп. Нифонт сообщает Кирику, что умерших без покаяния он приказывает иногда отпевать без риз, и делает это для того, чтобы другие «видя сие убоялись». В правилах м. Георгия запрещается совершенно отправление церковного чина над самоубийцами. «Если человек», читаем мы здесь, «не будучи вне ума, лишит себя жизни, то не петь над ним, но поврещи». Вообще, по словам проф. Е.Е. Голубинского, у нас на Руси в домонгольский период погребали особенным образом удавленников, утопленников и всех, умерших несчастною и внезапною смертью. Их не отпевали и не клали на кладбищах при церквах, но отвозили в так называемые убогие дома, иначе божедомы или божедомки и скудельницы, которые находились вне городов, на вспольях. Эти «божедомы» представляли собою большие и глубокие ямы, над которыми иногда устраивались «молитвенные храмы», или, попросту, сараи. В эти ямы и бросали тела внезапно умерших, при чем их оставляли не засыпанными землею до 7-го четверга по Пасхе или до «семика». В этот же день священники отпевали над ними общую панихиду, а народ, собравшийся «провожать скудельницы», засыпал яму и выкапывал новую¹¹⁸. Уравнение в отношении погребения людей, умерших внезапною смертью, с самоубийцами основывалось, вероятно, на том, распространенном в древнее время в Греции и у нас мнении, что внезапная смерть есть наказание Божие за грехи, и для умерших ею бесполезно церковное погребение. Указанный обычай погребения в божедомах существовал у нас до XVIII в., когда в 1771 г. скудельницы были уничтожены. Впрочем, как видно, он не всегда строго соблюдался. Из приведенных выше слов еп. Нифонта о погребении костей, найденных по дороге, можно заключить, что в среде Русской Церкви в более раннее время были мнения, не согласные с установившимся обычаем – не предавать земле утопленников и удавленников. Равным образом, из известного обличения еп. Владимирским Серапионом вырывания уже погребенных утопленников следует, что они не всегда лишались церковного погребения.

В более позднее время, в XIV–XVI ст., свидетельства о церковной практике по рассматриваемому вопросу мы встречаем в посланиях митрополитов. Из этих свидетельств видно, что лишением погребения в XIV–XVI ст. наказывались разные преступления против веры и благочестия. В послании к новгородцам Фотий пишет¹¹⁹: «блудник, обаятель, мятежник, чародей, скоморох, узолник, смывая человека, в птичь грай веруясь, баснем сказатель, в стречю веруя, в птицы и гады загадывая, также на лета отлучается… аще не покаются, ино таковых священнику в церковь не пускать, ни приноса от них не имати, ни в дом к ним ни ходить». Тот же митр. Фотий в поучении к псковскому духовенству (1411) запрещает церковное погребение утопленников и удавленников: «ни над ними пети, ни поминати, но в пусте месте в яму вложити и закопати». В рукописи¹²⁰ «вопросов и ответов о разных случаях» предписывается хоронить «опричь Божия Церкви» и без пения и молитв воров, убитых на месте преступления, и умерших некрещенных детей. Митрополиты Петр и Фотий строго запрещают также погребать убитых «на поли» или на дуэли: «а (кто) будет убит на поли, – говорит м. Петр в своем окружном послании, – ино его псом поврещи, а не проводити его, а который поп проводит, тот поп поповства лишен»¹²¹.

Кроме названных преступников против уставов веры и благочестия, церковного погребения не удостаивались в рассматриваемый период иноверцы и еретики. Иностранец Петрей сообщает, что даже любимец Бориса шведский принц Густав, умерший в Москве, был погребен за городом в березовой роще¹²². Что касается еретиков, то с XVI в. они не только лишались церковного погребения, а и подвергались, кроме того, казням, – как, напр., были сожжены некоторые из жидовствующих по постановлению Собора 1504 года.

Вообще в XVI–XVIII вв. у нас не только практикуется лишение церковного погребения, но и присоединяется к нему обесчещение умершего, подобно тому, как это было в то время и на Западе. Напр., чародеев и еретиков, включая сюда и раскольников, в этот период не только не погребали по церковному чину, но и предавали сожжению. Такое наказание назначается чародеям и волшебникам в указе царя Феодора Алексеевича от 1682 г. Равным образом, в артикулах воинского устава Петра Великого определяется, что «ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижник, ружья заговоритель, суеверный и богохульный чародей, оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутенов наказан или весьма сожжен имеет быть»¹²³. По статье Уложения наказывались сожжением и виновные в богохульстве, а со второй половины XVII в. эта статья прилагалась и к раскольникам.

Такое же усиление строгости заметно в данный период и в отношении к другим преступлениям. Напр., по Инструкции поповским старостам, составленной патр. Адрианом, людей, умерших внезапной смертью, повелевается хоронить уже не в убогих домах, как прежде, а в лесу или на поле. «А который человек, – читаем мы здесь, – или зарежется или, купаясь и похваляясь и играя утонет, или вина опьется, или с качели убьется или иную какую смерть сам над собой своими руками учинит, или на разбое и на воровстве каком будет, и тех умерших тел у Церкви Божией не погребать, и над ними отпевать не велеть, а велеть их класть в лесу, или на поле, кроме кладбища и убогих домов»¹²⁴. В «убогих домах» Инструкцией патр. Адриана разрешается погребать без отпевания только воров и разбойников, успевших приобщиться пред смертью, а также казненных смертною казнью. В воинском Уставе Петра Великого унизительная форма погребения назначается самоубийцам. «Ежели кто сам себя убьет, то надлежит палачу тело его в бесчестное место отволочь и закопать, волоча прежде по улицам или обозу»¹²⁵. Эта унизительная форма погребения назначается, впрочем, только совершившим самоубийство в состоянии здравия. В случае же, «ежели кто учинит самоубийство в беспамятстве, болезни, меланхолии», устав предписывает «оное тело в особом, но не бесчестном месте похоронить». С течением времени эти строгости постепенно ослаблялись. В сороковых годах прошлого столетия этот вопрос, по почину военного Ведомства, поднят был вновь и подвергся обстоятельному рассмотрению со стороны митр. московского Филарета. Московский святитель склонялся в пользу более строгого отношения к умершим иноверцам, в виду соборных правил, запрещающих молитвенное общение с еретиками (Апост. 10, Ант. 2, Лаод.6:33). «Вера и молитва веры, – рассуждал м. Филарет, – способствует спасению. Если бы сии люди поверили благодати и молитве Православной Церкви, то присоединились бы к ней. Если же не присоединились, то это признак, что не имели такой веры. Без веры не полезна молитва». Особенно мало смысла имеет, по мнению м. Филарета, молитва за умерших лютеран и реформатов. «Они, – говорит святитель, – по догматам своих вероисповеданий, не верят молитвам за усопших. Не странно ли было бы навязывать им духовную помощь, которой они не требуют и которой они и существования не признают. Какую цель могут иметь молитвы о таких усопших, – разве глумление лютеранских реформатских догматиков?» Митр. Филарет считал возможным только в исключительных случаях поминовение умерших лютеран на проскомидии и панихиды по ним в доме, признавая неудобным эти исключительные случаи обращать в общее правило. Соответственно мнению м. Филарета, св. Синод определил – при погребении военных чинов римско-католического, лютеранского и реформатского исповеданий руководиться указом 24 авг. 1727 г., подтвердив запрещение отпевать иноверцев по православному чину, вносить их в храм, а также и совершать по ним панихиды на домах¹²⁶.

Что касается настоящего времени, то теперь лишение церковного погребения распространяется у нас на лиц, отлученных от Церкви, окончивших жизнь самоубийством (если последнее не было результатом душевной болезни), на преступников, казненных по определению суда или погибших во время совершения преступления, на умерших от опьянения, на презрителей таинств и умерших до крещения детей¹²⁷. Как известно, на практике постановления о лишении церковного погребения в настоящее время применяются весьма редко. Имеющаяся в православном чине погребения разрешительная молитва служит основанием для снисходительности нашей Церкви в деле применения названных постановлений. Самый же принцип, полагаемый современною нашею Церковью в основу запрещения для некоторых лиц православно-христианского погребения, ясно выражен в известном письме митр. Антония к гр. Толстой. Из этого письма видно, что таким принципом служит охранение святости таинств и обрядов. В названном письме мы читаем: «Для членов своих Церковь благословляет именем Божиим все значительнейшие моменты человеческой жизни – рождений, браков, смертей, горестей и радостей людских, но никогда не делает она этого и не может делать для неверующих, для язычников, для хулящих имя Божие, для отрекшихся от нее и не желающих получать ни молитв, ни благословений». В запрещении церковного погребения того или иного лица, по словам высокопреосвященнаго автора письма, «никому никакой угрозы нет»; но погребение запрещается потому, что совершаемое над неверующим «оно было бы профанацией священного обряда» и даже насилием над личностью умершего.

Мы представили краткий очерк истории лишения церковного погребения. Из этого очерка видно, что лишение погребения практиковалось в христианстве с древнейших времен и удерживается доселе в той или иной форме во всех христианских исповеданиях. В настоящее время, однако, раздаются возражения против рассматриваемой нами церковной практики. Одним – лишение погребения кажется не имеющим смысла, так как умерший не может чувствовать ни наказаний, ни угроз, а окружающие его близкие их не заслуживают. Другие считают лишение церковного погребения не совместимым с той христианской любовью, которая должна лежать в основе жизни и деятельности Церкви. «Я никогда бы, – говорит один протестантский писатель, – не отклонил просьбы скорбящих людей, которые предложили бы мне помолиться при гробе близкого им и почитать слово Божие; я не знаю, на каком основании священник может отказаться от исполнения такого желания. Мы не господа веры и не судьи живых и умерших. И даже, если бы мы должны были опасаться того, что нас приглашают только, как статистов, ради одежды, то всё-таки мы должны были бы отвергнуться себя и идти. Если мы будем исполнять свой долг достойным образом… то, при благодати Божией, мы и вызовем серьезное настроение у насмехающихся, и воспламеним равнодушных. А если бы этого не произошло, то всё же мы исполнили свой долг, допустили господство любви, которая всему верует, на всё надеется и всё терпит».

Что касается первого из указанных возражений, то ответом на него могут служить сделанные выше замечания о мотивах лишения церковного погребения. Как угроза и наказание, лишение церковного погребения было бы, действительно, непонятно. Оно было бы прямо бессмысленным, если бы практиковалось в старинной форме обесчещения умершего. Но оно имеет полный смысл, когда смотреть на него, как на средство ограждения от профанации церковных обрядов; а в настоящее время и Православная Церковь и лютеранство так, именно, и смотрят на лишение погребения. С указанной точки зрения ясен ответ и на другое приведенное выше возражение против лишения церковного погребения. Любовь христианская, носительницей которой является Церковь, действительно, всё терпит. Но и христианской любви должны быть положены известные границы, чтобы она не превратилась в полное безразличие ко всему. Священник, по долгу христианской любви, может пожертвовать собою, но не святостью церковных таинств и обрядов. А когда его приглашают в качестве статистиста, ради одного облачения, – там, именно, от него требуется пожертвование святостью обряда, на каковую жертву он не имеет права. В указанном возражении только одно справедливо, – что во имя любви христианской иногда возможно отступление от формальных определений о лишении погребения, во внимание к особенностям того или иного случая. Но любовь христианская не требует устранения церковной дисциплины и порядка.

Вл. Р-ий

«Возлюбленные! Я почел за нужное написать вам увещание – подвизаться за веру, однажды преданную святым». (Иуд. 3).

Один из западных богословов так отзывается о нашей Православной Церкви: «Греческая Церковь подчинилась мертвящему принципу предания. Она есть литургическая Церковь в особенном смысле, окостеневшая в неподвижных формам… Может она хвалиться тем, что сохранила древнейшие традиции, но не может отрицать того, что через это низвела христианство до некоторого рода безжизненной древности, унизила до мертвящего служения церемониям. Как совсем иначе это в католической церкви! Как прекрасно сливаются в ее культе древние учреждения и новые формы!»

Современное интеллигентное человечество и, особенно, интеллигенция Запада не останавливается ни перед какими границами в своей слепой погоне за прогрессом и новизною: новые открытия и изобретения, новые оригинальные теории во всех областях знания и касательно всего – вот идол века. В духовной жизни господство одного «изма» сменяется другим; сегодня топчут ногами то, перед чем преклонялись вчера, и едва ли кто может быть уверенным, рабству перед какой теорией отдадутся завтра… «В наше время, – читаем мы в одном французском журнале, – мiр погружен в хаос с точки зрения умственной и религиозной. С этой двоякой точки зрения всё представляется колеблющимся, всё рушится вокруг нас. Разрушение глубокое, непреоборимое заявляет себя повсюду, увлекает ум и старается всё пересоздать… Наука в соединении с философией старается открыть брешь во всех учениях, которым прежде вверили и которые прежде уважали».

Жаждут и ищут нового и нового: новизна часто приобретает обаяние истины, а заклеймить убеждение названием «традиционного, старого, отжившего» значит лишить его в глазах образованного общества подобающего уважения и авторитета. Ничто не защищено от анатомического ножа критики и скептицизма – стремятся разрушить самые дорогие и святые верования человечества!

Среди этой всеобщей расшатанности убеждений, бурного стихийного колебания житейского океана твердо, как скала, как корабль, для которого ничтожны самые сильные удары волн, стоит верная заветам Спасителя и учению апостолов Православная Церковь. И что же? Дух времени не хочет пощадить и ее девственной чистоты: давно на Западе и теперь всё настойчивей у нас в России громко раздаются подобные вышеприведенному нарекания на Православную Церковь за ее традиционность, за отсутствие прогресса в ее учении, за ее якобы нежелание идти навстречу римской церкви для соединения, а на эту последнюю церковь указывают, как на пример, достойный подражания.

Церковь римская, действительно, уже давно вступила на путь «исторического прогресса» и нововведений в своем вероучении с тех пор, как человека признала «вице-Богом», поставила его выше законов и дала ему право объявлять новые догматы.

Уже знаменитый Григорий VII прямо проповедует тот принцип, что «один только папа властен издавать новые догматы, вызываемые нуждами времени». Все законы, всякое право, утверждает и Бонифаций VIII, имеют свой источник в воле наместника божественного Петра. В половине XII в. канонист, болонский монах Грациан доказывает, что папа есть dominus et conditor канонов и сам не связан какою-либо положительною необходимостью подчинения им. А французскому королю Карлу VII, когда этот обратил внимание на несогласие папских декретов с законами, от имени римской курии отвечают, что даже нелепо указывать папе на церковные законы.

От церковных канонов легко было для латинских канонистов распространить власть папы и на догматы, а с признанием такой власти, таких супра-церковных полномочий папа явился как бы живым органом св. Духа, через который получаются и сообщаются церкви новые богооткровенные истины. В декрете Ватиканского собора провозглашается: «Мы (Пий IX), неуклонно следуя преданию, идущему от начала веры, учим и определяем, что таков есть богооткровенный догмат: когда римский первосвященник ех cathedra… определяет обязательное для всей церкви учение веры и благочестия, то при божественном содействии, которое уготовано в лице блаженного Петра, он обладает тою непогрешимостью, какою божественный Искупитель наделил свою Церковь относительно определения предметов, касающихся веры и нравов». Здесь, очевидно, предание церковное признается слугою папы, а он боговдохновенным в своем учительстве. Так пред светом папского величия и боговдохновенности меркнет величие апостольского авторитета и апостольской боговдохновенности!

Естественно, что при таком взгляде на папский авторитет, римская церковь не могла, да и не хотела остаться верною апостольскому богооткровенному учению, открыла широкий доступ в свое вероучение человеческим мудрованиям и заблуждениям и, таким образом, смело пошла по пути прогресса в развитии своего догматического вероучения. Кто, как не папа, провозгласил догмат непорочного зачатия прес. Девы Марии? И кто верил ему до этого провозглашения? Когда явилась попытка при папе Григории XV богословское мнение о непорочном зачатии возвесть в догмат, то папа объявил, что божественная мудрость не открыла еще тайны непорочного зачатия Девы Марии, а потому и догматом это учение признанным быть не может. Но вот папа Пий IX своей буллой от 8 дек. 1854 г. нашел возможным объявить учение о непорочном зачатии догматом. Вскоре затем был провозглашен новый догмат о непогрешимости папы. Теперь же, когда церковь, очевидно, признана «рабыней папы», а сам папа непогрешимым, то разве этим не открыта широко дверь в церковное вероучение и на будущее время таким догматам, которых церковь прежде не содержала, но должна будет принять, как богооткровенную истину, коль скоро папа провозгласит ее таковою? И к такому развитию призывают Православную Церковь!

К сожалению, и у нас в России не так давно раздался голос (В. Соловьева) в пользу латинского учения о догматическом развитии Церкви, хотя и встретил серьезные и дружные опровержения. И современные нам искатели «новых путей» провозглашают, что христианство – это храм неветшающий и, следовательно, никогда не достроенный, ибо всё, перестающее расти, начинает ветшать. Какими бы темными фразами защитники латинского учения ни старались прикрыть понятия этого догматического развития, – сущность его всё-таки в том, чтобы допустить возможность привнесения в содержание церковного вероучения чего-то нового, подобного тому, что допустила в свое вероучение церковь римская. Не даром же, по мнению Соловьева, Церковь Вселенская на соборах, руководясь логикой и св. Духом, может превращать богословское мнение или в ересь или в богооткровенную догматическую истину.

Итак, справедливы ли обвинения Православной Церкви за ее якобы «застой», «мертвящую монотонность», «неподвижность на старине» и проч., и подлежит ли Церковь Христова догматическому развитию?

I.

Привнесение чего-либо нового всегда вызывается недоконченностью, несовершенством и вообще недостаточностью старого, прежнего. Да и самое развитие, как развитие, напр., человеческого сознания, животной и растительной жизни, всегда предшествуется и условливается опять-таки недоразвитостью, а потому и неполнотою предшествующей жизни организма. Совершенное, абсолютное не подлежит ни восполнению, ни развитию. Понятие о восполнении и развитии, вполне приложимое к сознанию духа человеческого, совершенно чуждо религии богооткровенной и абсолютной в ее окончательном и завершительном проявлении. В языческих религиях и вообще религиях происхождения человеческого или в тех, в которых человеческий элемент воспреобладал над божественным, мы постоянно замечаем явление неустойчивости даже в самых основных догматах. От реформаторов этих религий требуется только понять дух и направление жизни соотечественников, сознать современные обстоятельства, – с этим и сообразовать свою реформу и свои нововведения, которые в большинстве случаев, при благоприятных условиях, и прививаются. В таких религиях, как и вообще во всех теориях ума человеческого, добавления, выводы новых догм из данных основных вполне законны и, даже более, необходимы. Но зато уже признание возможности и законности таких добавлений, или развития, усовершенствования, прямо указывает на человеческое происхождение данной религии или теории.

Так ли должно быть в христианской религии? Христианство – религия происхождения не человеческого, а божественного; это свойство христианства его существенно-отличительная черта по сравнению со всеми другими религиями. Она имеет краеугольным камнем своей веры – Христа Бога и Его учение, возвещенное через боговдохновенных апостолов; вся ее догматика этим учением исчерпывается.

Сообщение мiру истинного учения о Боге входило как существенно-важный элемент в великую миссию Христа Спасителя, а потом – по Его отшествии из мiра – было главнейшею целью деятельности Его ближайших учеников-апостолов, получивших для этой цели св. Духа. Поэтому допустить возможность привнесения в догматическое христианское учение чего-либо нового, не сообщенного Духом св. апостолам и ими не возвещенного мiру, значит признать, что самим апостолам не была открыта или ими не сообщена мiру вся полнота христианского вероучения, т.е. признать, что сами апостолы не обладали высшей степенью христианского просвещения, не были наделены полнотой боговдохновенности. В противном случае, повторяем, внесение в божественное, а потому и абсолютное учение христианское чего-либо нового решительно невозможно.

Но, с другой стороны, невозможно и развитие догматического вероучения, понимаемое в смысле раскрытия, выведения из основных догматов новых, самими апостолами ясно не выраженных, – невозможно такое развитие, если только сами апостолы не сообщали мiру ничего неясного, загадочного. А проповедовать мiру что-либо подобное апостолы могли бы только тогда, когда бы или а) сам Христос и ниспосланный Им на апостолов св. Дух сообщил им что-либо темное, недостаточно ясно выраженное, или же в) когда бы апостолы не поняли преподанного им Духом св. откровения и потому не вполне определенно высказались относительно каких-либо догматов Церкви. – Достаточно указать эти предположения, к каким необходимо приводит теория развития догматов и новых откровений, чтобы видеть, сколь они не состоятельны.

Ни в св. Писании, ни в св. Предании нет никаких оснований для подобных предположений. Наоборот, в источниках христианского вероучения апостолам ясно и положительно приписывается обладание совершенным знанием всего богооткровенного учения, а потому и Церкви, в ее теоретических основаниях, усвояется характер полной законченности и свойство постоянства и неизменности.

А) Всё христианское догматическое учение имеет своим источником только богооткровение и открывается мiру только через людей боговдохновенных. И св. Писание не оставляет никакого сомнения в том, что апостолы обладали даром боговдохновенности в степени совершенно достаточной для сообщения мiру всего христианского вероучения. По изображению Евангелия, они сперва получили обетование о Духе св., а потом и самого Духа св. с тою целью, чтобы Он не только напомнил им, чему учил их непосредственно сам Христос, но чтобы открыл также и те истины, каких они при жизни Спасителя не могли воспринять в свое, тогда еще непросвещенное св. Духом сознание.

Так, оставляя мiр, Господь обещает послать апостолам Утешителя и при этом говорит о Нем: «Утешитель же, Дух святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему, и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин.14:26); «Он наставит вас на всякую истину» (Ин.16:13). Научение всему, напоминание всего, наставление на всякую истину – вот цель, с какою, по обетованию Господню, должен был снизойти на апостолов св. Дух. Или коснит Господь обетования Свои? Дух св., как лицо божественное, всеведущ, и потому, очевидно, мог сообщить, а, согласно обетованию Спасителя, и действительно сообщил апостолам полное ведение божественной истины. Ведь единение апостолов с Духом св., по обетованию Господню, данному еще раньше (Мф.10:19), было столь тесно, что апостолы учили только глаголами св. Духа.

Озаренный св. Духом, каждый из апостолов был потому живым, непосредственным орудием св. Духа и органом единой божественной истины. При этом, конечно, каждый из апостолов был и непогрешим, обладая полным знанием богооткровенного учения. Если ж апостолы всё-таки собирались вместе для обсуждения некоторых церковных вопросов, то это не потому, чтобы каждый из апостолов не обладал полным и непогрешимым знанием истины и опасался погрешить в своем учении; эти собрания и совещания апостолов истекали из желания возможно-большего единства даже во внешней деятельности ко благу Церкви, единства в самой проповеди и руководстве Церковью.

По причине тесного единения апостолов с св. Духом и Христом, служение и проповедь их были не только продолжением дела Христова через одно распространение учения Его; нет, их служение было служением мiру Самого Господа через посредство апостолов. Дух св., сказал Спаситель апостолам, «не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам. Он прославит Меня, потому что от Моего возмет и возвестит вам. Все, что имеет Отец, есть Мое; потому Я сказал, что от Моего возьмет и возвестит вам» (Ин.16:13–15). «Наше общение со Отцом и Сыном Его, Иисусом Христом», пишет ап. Иоанн (1Ин.1:3). Ап. Павел пишет: «Кто познал ум Господень, чтобы судить Его? «А мы имеем ум Христов»» (1Кор.2:16); «мы – посланники от имени Христа, и как бы сам Бог увещевает чрез нас» (2Кор.5:20). Ту же мысль ясно выражает папа Целестин в своем послании третьему вселенскому собору, – послании, одобренном этим собором: – «никогда не оставлял апостолов Учитель, о Котором повелено было им проповедовать; всегда был с ними Господь и Учитель; и во время учительства своего они никогда не были оставлены своими Учителем. Учил Тот, Который послал их; учил Тот, Который говорил им, чему они должны учить; учил Тот, Который утверждает, что Его Самого слушают в учениках Его». Справедливо поэтому говорит наш православный богослов (еп. Сильвестр), что «служение апостолов было одинаково с служением Самого Иисуса Христа, родившегося и пришедшего в мiр, чтобы свидетельствовать истину, или, точнее сказать, было Его же служением в лице и действиях Его учеников».

Так, устами апостолов учил сам Господь, и учение их безусловно божественно, и потому само по себе, независимо от какого-либо признания или непризнания и утверждения его соборными постановлениями, имеет догматическое значение. И, с другой стороны, божественность и догматичность этого учения исключает безусловно возможность дополнения его через новые богооткровения. Это учение касается истин вечных и неизменных, а не случайных и переменчивых. Как неизменны предметы догматического учения, так неизменно и учение о них. Какие перевороты на нашей планете, в нашей жизни могут изменить то, что раз сообщено непогрешимым Богом о Нем самом, о человеке по существу, о мiре и его происхождении? «Небо и земля прейдет, слово же Мое пребывает во веки», сказал Спаситель. Никакие исторические обстоятельства, никакие мiровые перевороты не могут вызвать необходимость новых откровений, как дополнений к тем, какие уже сообщены и именно сообщены мiру Самим Богом. Или Бог не знает, или при сообщении откровения через апостолов не знал, что теперь во время земной жизни христианам необходимо знать? А ведь если бы явилось новое откровение, открыто было учение о новом догмате, то оно могло явиться именно в силу того, что прежнее откровение чего-либо не говорило, или нужно было бы уяснить прежде не ясно высказанное апостолами. Но устами апостолов говорил св. Дух, для Которого не существует ничего неясного, для Которого и будущее и настоящее – одно и то же. С другой стороны, и хранителем божественного откровения, божественных догматов является Церковь – непогрешимая, всегда возглавляемая Христом, одушевляемая и осеняемая Духом св., предохраняющим ее от заблуждения и, значит, от неправильного толкования или понимания божественных откровений. Толкование же догмата никогда не может привести к новому догмату, как иногда можно из рассмотрения одной философской истины вывести другую истину. Догмат есть откровение ума Божественного, умом же человеческим он только принимается, может быть только доказываем или уясняем. И вправе ли ум человеческий свою логику приложить к откровениям ума Божественного? Может ли он делать какие бы то ни было выводы из того, что никогда не было и не будет в земной жизни полным достоянием его ума, что, пока он на земле, он будет видеть и понимать только «отчасти», через сумрак гадания? Ведь по апостолу: «Божия никто же весть, точию Дух Божий» (1Кор.2:6–11).

Всё потребное «к животу и благочестию», по слову апостола, нам даровано и было бы излишней притязательностью ожидать новых откровений о новых догматах, или, что также, выводить догматы из данных.

Ожидание новых откровений было бы еще возможно, если бы апостолы, и обладая всей полнотой знания божественной истины, почему-либо не сообщили богооткровенной истины во всей ее полноте мiру и сами об этом возвестили бы, дав тем право и основание христианам ожидать новых откровений. Между тем апостолы решительно утверждают, что ими сообщена мiру вся полнота им открытого учения. Они прямо свидетельствуют о своем учении, как таком, к которому никакие дополнения невозможны. Неоднократно и под угрозой анафемы они запрещают проповедовать что-либо такое, что прежде не было возвещено ими – апостолами (2Фес.2:14; 1Тим.1:3; 4:16; 6:20; 2Тим.1:13–14), хотя бы проповедником нового учения явился сам ангел с неба (Гал.1:8). Самая Церковь изображается у них зданием уже совершенно законченным, имеющим своим краеугольным камнем самого Христа, а своим основанием учение апостолов – этих строителей Таин Божиих, этих двенадцати незыблемых камней в фундаменте здания Церкви (Еф.2:20, 22; 1Кор.4:1; Откр.21:10, 11).

В) Совершенно согласно с этим учили отцы и учители Церкви: и они только в учении апостолов видели единственный источник догматического учения, не допускали и мысли о возможности его какого-либо изменения или дополнения новыми откровениями. Апостолы всё открытое им Духом святым частью записали, частью устно сообщили Церкви. Поэтому отцы и учители Церкви сокровищницей откровения называли и признавали не только св. Писание, но и св. Предание. Во время своей жизни апостолы учили больше живым словом и действовали больше через свои личные распоряжения; только по необходимости они обращались к своим духовным детям письменно и то в большинстве случаев для напоминания и подтверждения того, что раньше ими было преподано через устную проповедь и личные наставления (2Фес.2:15; 3:6; 1Кор.11:2, 34; 1Тим.6:20; Тит.1:5). Вот в этих-то двух источниках христианского вероучение совершенно полно, по учению оо. и учителей Церкви, заключено всё открытое Богом через апостолов, а вместе с тем и решительно всё, что только можно и должно знать человечеству до второго пришествия Христова. Но и тогда нынешнее неполное знание истины упразднится не откровением, а ведением и созерцанием. Такое учение обще всем оо. и учителям Церкви и, что особенно важно, уже с самых первых времен христианства. Свидетельства первых времен христианства должны иметь в этом отношении для нас особенную цену, как свидетельства оо. Церкви, особенно близко стоявших к первоисточнику божественной истины.

Наиболее классические из этих древнейших свидетельств мы и приведем.

Св. Климент Римский учит, что непременная обязанность Церкви – навсегда остаться такой, какою, по воле Божией, она устроена апостолами, а потому и самих апостолов он называет «верными и надежнейшими столпами Церкви». Тому же учит и Игнатий Богоносец, говоря, что Церковь утверждается на учении Христовом и апостольском. Св. Поликарп признаёт существенным свойством Церкви апостольство, согласно с которым она навсегда должна остаться верной тому, что сама изначала получила от Иисуса Христа и апостолов. «Истинное знание, учит св. Ириней Лионский, это – учение апостолов». Это знание – полно и совершенно, так как в нем апостолами заключено «сполна всё, что относится к истине, чтобы всякий желающий мог получить питие жизни». «Апостолы, как богач в сокровищницу, вполне положили в Церковь всё, что относится к истине». Таким образом Церковь, по воле своего Основателя, в самом начале – при своем устройстве – через апостолов получила всю полноту божественной истины, а потому: «И не весьма сильный в слове из предстоятелей церковных не скажет иного, в сравнении с сим учением, – потому что никто не выше Учителя, – ни слабый в слове не умалит предания». Эта же мысль и столь же ясно выражена у Тертуллиана. Отвечая на возражение еретиков, что будто бы апостолы не всё знали, он пишет: «Кто из здравомыслящих может верить, чтобы не знали чего-либо те, коих Господь сделал наставниками, имея их собственно в сопутничестве, в ученичестве, в сожительстве?..» «Через Духа истины, по обетованию Господа, они наследовали всякую истину». Церкви, и по его учению, при самом ее основании и устройстве, всё необходимое для спасения людей даровано апостолами, которые происходили от Христа, как Христос от Бога, будучи Сыном Божиим, а потому каждая Церковь настолько есть истинная Церковь, насколько она есть апостольская, т.е. только та Церковь истинная, которая происходит по преемству от апостолов и от них, приняв учение, всегда его неизменно хранит в таком виде, в каком приняла.

Так учили древнейшие оо. и учители Церкви, тому же учила Церковь и после. Так, оо. первого вселенского собора сказали (через Макария Иерусалимского некоему философу) после изложения своего учения о Сыне Божием: «Вот наша вера апостольская и неповрежденная, которую Церковь чтит, как преданную свыше от Господа, через апостолов и отцов сынам, содержит ныне и будет всегда содержать». А папа Римский Целестин пишет Несторию: «Всегда и каждого суд Церкви не считал ли заслуживающим отлучения, коль скоро он или отнимал что от веры, или прилагал к ней? Ибо вера, полно и ясно преданная нам апостолами, не допускает ни приложения, ни уменьшения. Мы читаем в наших священных книгах, что не должно ни прилагать, ни отнимать; лютая казнь постигает и того, кто прибавляет, и того, кто отнимает» (Откр.22:18).

Св. Иоанн Златоуст, подобно св. Василию В., и бл. Августину и другим, учит проверять богословские мнения писателей Церкви согласием их с Словом Божиим и согласное принимать и отвергать разногласящее. Решительный же голос, в случае неясности учения о данном предмете св. Писания, должен уже принадлежать вселенскому голосу Церкви. Много бы можно и еще привести свидетельств в пользу доказываемой истины, но для нашей цели, полагаем, достаточно и приведенных изречений отцов и учителей Церкви.

А. Троицкий

(Окончание следует).

С большим интересом прочитал, что «в Орле под председательством преосвящ. Иринея, епископа Орловского, состоялось в покоях его редакционное собрание для обсуждения мер к улучшению местного епархиального органа печати» («Церковные Вед.», № 44, стр. 1572). Преосвящ. Ириней, намечая нам обновление епархиальных ведомостей, высказал, между прочим, что «цель издания ведомостей заключается прежде всего в том, чтобы они были органом именно местной (жизни) епархии, местного духовенства; но это не значит однако, что епархиальные ведомости должны быть узкосословным органом, собирающим только разные факты из жизни местного духовенства. В интересах самого дела желательно, чтобы они были изданием идейным, с определенным направлением, а не собранием только местных преданий и новостей… Все отделы епархиальных ведомостей должны разрабатываться не сами по себе, не в интересах только науки, а в приложении к местной епархиальной жизни».

Прекрасное начинание, которому нужно от души пожелать полного успеха. «Епархиальные ведомости» и «Церковные» – это журналы, которые обязательно получаются причтами всех церквей – первые всей своей епархии, а вторые – всей России. Причтам бедных церквей не на что выписывать другие журналы, так что местные епархиальные и «Церковные» ведомости часто являются единственными журналами, которые читаются ими. Да и те причты, которыми выписываются другие журналы, прежде всего прочитывают местные епархиальные и «Церковные» ведомости, как ближе всего касающиеся духовенства. Отсюда понятно всё важное значение этих журналов для духовенства. От нас в последнее время слишком много требуется, и епархиальные ведомости очень могут пособить духовенству в исполнении тех требований, которые предъявляются духовенству. Чем более таких запросов, тем выше должны стать епархиальные ведомости. Одним словом, насколько важно положение духовенства в государстве, обществе, приходе и вообще в жизни народа, настолько же должно быть высоко и руководство духовенством, – а такое руководство лежит прежде и ближе всего на епархиальных ведомостях. Вот почему желательно, чтобы эти последние были более жизненными. Они обыкновенно издаются людьми науки – преподавателями семинарии; нужно привлечь к самому широкому сотрудничеству и сельское духовенство. Желательно также, чтобы и в самых редакционных собраниях могли принимать участие – хотя бы только с совещательным голосом – и некоторые более интересующиеся делом и более ревностные сотрудники из лиц сельского духовенства.

Не мешало бы епархиальным ведомостям издавать и листки или статьи для чтения народу. Ведь епархиальные ведомости издаются на средства народа, – нужно же что-либо дать и ему, особенно теперь, когда в народе с каждым годом всё больше и больше пробуждается жажда к чтению. Кто же прежде всего и более всего должен удовлетворить этой жажде чтения народа, как не духовенство?…

* * *

Обыкновенно у нас покойников в церковь и на кладбище народ всегда провожает с непокрытою головою. Но часто бывает, что от дома до церкви приходится нести покойника версту или и того более, да потом столько же из церкви на кладбище. В время непогоды и зимней стужи многие провожающие его простуживаются и заболевают. Следовало бы дозволять зимою, а также в ненастную погоду надевать шапки. Обряды наши заимствованы из Греции, где тепло, а потому и можно всегда провожать покойников с открытыми головами. Не то у нас. Нужно жалеть людей: не человек для субботы, а суббота для человека; не люди для обрядов, а обряды для людей. Кто виноват бывает в простуде провожающих покойника, как не мы – духовные, если не будем разрешать, как и делают уже многие, покрывать голову? Ведь разрешено же членам причта одевать в таких случаях черные скуфьи; отчего же всем не разрешать покрывать головы, когда того требует настоятельная необходимость… В городах в непогоду провожают покойников обыкновенно с покрытою головою, а потому нет никакого основания запрещать делать это и в деревне.

Не хорошо также, что в иных приходах выносят покойников из дома и из церкви на кладбища одни только диаконы, особенно, когда плата за погребение полностью поступает на весь причт. Прежде всего, диаконы не могут одни без священника отправлять какие-либо требы. Далее, не справедливо это и по отношению к прихожанам: они, ведь, обыкновенно платят за погребение, а потому нужно, чтобы погребение совершалось по чину и благообразно всем причтом, а не одним лицом. Наконец, это не справедливо и по отношению к диакону: за что он единолично несет труд, за который получает вознаграждение другой? На диаконов и без того возложено много, – я разумею преподавание в школе. – Не следует допускать этого даже и в тех случаях, когда диакону за вынос покойников дается прихожанами особое вознаграждение…

Раз зашла уже речь об умерших, не могу не сказать здесь заодно и о ведении записи их. – В 3 части метрических книг – «Об умерших» есть графа: «От чего умер», т.е. от какой болезни? Эта графа весьма часто служит камнем преткновения для духовенства. И прежде всего, при опросе, родные умершего сплошь и рядом говорят, что не знают, чем был болен покойник; или же называют такие, напр., болезни: «от младенца», «от порчи» и т. п. Как тут быть? Какую указывать болезнь? – И вот, одни пишут: «натурально»; другие: «от слабости», «от старости», «от слаборождения», «от простуды», «от горячки», хотя такой болезни нет в медицине, а есть различные «воспаления» и т. п. Следовало бы дело это упорядочить. Жаль, что нас, духовных, не учат медицине: так как священнику каждого труднобольного приходится исповедовать и приобщать, то он, обладая основными медицинскими знаниями, и мог бы более или менее точно констатировать при этом болезнь!.. При настоящем же положении дела нужно или изменить эту графу, или же означать только заразные болезни, так как мы ежемесячно представляем «Карточки» о заразных болезнях. – Хорошо было бы, если бы и у нас, как за границей, представлялись от врачебного персонала – от доктора или от фельдшера – удостоверения о болезни и действительности смерти покойника, где это только можно, т.е. где есть фельдшер или доктор на месте. На Западе даже не хоронят, если не будет представлено медицинское свидетельство о действительности смерти: тогда бы не было таких несчастных случаев, как заживо погребенные, да и духовенство знало бы, как писать: «от чего умер?» Но горе наше, что у нас больше таких мест, где нет ни фельдшера, ни, тем более, доктора.

* * *

Существует закон, по которому разрешается выдавать лес из казенных дач на постройку школ и даже на отопление их. Законоположение это должно бы иметь самое широкое применение, так как для нашего народа нет ничего более необходимого, как просвещение, что признано всеми комитетами, в настоящее время образованными для улучшения сельскохозяйственной промышленности. Но чтобы распространять просвещение среди народа, нужны, конечно, школы. А как у нас много эти местностей, где или вовсе нет школ, или же школы эти крайне плохи, особенно школы грамоты! Между тем, мы еще богаты казенными лесами. К сожалению, получение леса из казенных дач сопряжено с большими трудностями, при чем бывает масса переписки. Одному, напр., священнику пришлось обратиться к земскому начальнику с советом, как нужно хлопотать о выдаче леса. Земский начальник сказал, что очень трудно получить лес на школы и особенно на церковно-приходские, на которые многие светские лица смотрят с большим предубеждением. Тогда священник обратился к местному наблюдателю. Наблюдатель тоже ответил, что очень трудно получить лес; что предшественник его начал было дело о выдаче леса для одной школы, да так и оставил: слишком много было переписки и хлопот, но до конца дело не удалось довести.

Нужно бы обратить на это серьезное внимание, упростить дело до последней возможности.

* * *

В настоящее время церковные школы принято делить на церковно-приходские и школы грамоты. Первым предоставлены большие привилегии, а вторые – это пасынки. Первым выдаются средства на постройку помещения, высылаются учебники и т. п.; а школы грамоты сооружаются местными средствами. Но откуда взять эти местные средства?

Пора бы уже отменить это деление, которое установлено было прежде, когда только еще открывались церковно-приходские школы; чем же виновато население тех мест, где невозможно устроить здание и переименовать школу из школы грамоты в церковно-приходскую?

Теперь церковные наши школы главным образом содержатся на общегосударственные средства, получаемые со всего населения государства; а потому, население всех мест имеет право на помощь его школам.

Можно даже сказать, что школы грамоты теперь нужнее, чем церковно-приходские. Первые находятся главным образом в глухих местах – в хуторах и небольших поселках, где нужнее просвещение, чем в самых селах, в которых часто есть хорошо обставленные земские и министерские школы.

Нужно, непременно нужно прийти на помощь школам грамоты, а еще лучше бы было совсем отменить принятое деление школ на разряды.

Мне кажется, что народное просвещение быстро подвинулось бы вперед, если бы больше организовано бы недорого стоящих школ по хуторам и поселкам, а также на окраинах сел (церковно-приходские нынешние школы, а равно земские и министерские устраиваются обыкновенно в центре сел) – и не на одни только местные средства, как теперь. Теперь выходит вопиющая несправедливость: дети тех семейств, которые живут в центре села, могут ходить в любую школу (земскую, министерскую, церковно-приходскую), а для детей окраин нет никаких школ.

Отрадно было прочесть, что уже разрабатывается вопрос об объединении деятельности Духовного Ведомства и Министерства в области народного просвещения («Ворон. Телеграф», № 134). Может быть, тогда будет обращено должное внимание на школы грамоты, и, по всей вероятности, существование их тогда не будет отнесено на одни только местные средства, которые слишком неопределенны и слишком не надежны.

23 ноября – день памяти свят. Митрофана Воронежского. Следует всегда, особенно же в этот день, знакомить прихожан с Духовным Завещанием этого святителя:

«Употреби труд, храни мерность, – богат будешь».

«Воздержно пий, мало яждь, – здрав будешь».

«Твори благо, бегай злого, – спасен будешь».

Золотые слова! Очень, очень поучительны они… Это Завещание в кратких, по метких словах, поучает нас жить так, чтобы получить то, что дороже всего для нас, именно: достаток, здоровье и спасение вечное.

Один священник, после утрени 23 ноября, по прочтении жития свят. Митрофана, объяснил прихожанам это Духовное Завещание, несколько раз повторил его, чтобы слушатели запомнили, и советовал исполнять то, что завещал святитель. На дверях храма, а также и в караулке были прибиты листы с написанным на них Духовным Завещанием. Затем оно объяснено было в тот же день и воскресникам, т.е. ученикам воскресной школы, записано ими в тетради и заучено наизусть.

Нам, духовным лицам, нужно обратить внимание на первую молитву святителю Митрофану, где испрашивается помощь его в нашей пастырской деятельности, и где прекрасно – в кратких, по точных словах – изложена программа ее.

Но горе наше, что мы, от ниже первый есмь аз, не исполняем этой программы…

Будем молиться святителю Митрофану, чтобы он всем пастырям Церкви помог право править слово истины. Кстати, в 1903 г. исполняется 200 лет со дня смерти свят. Митрофана; а потому, нам, духовенству, нужно бы особенно почтить этот день. Хорошо было бы хотя, напр., издать Духовное Завещание в достаточном количестве экземпляров, чтобы можно было дать в каждый дом по экземпляру его. Мы все только берем с прихожан, надобно и им хоть что-либо дать.

Свящ. В. Д.

«Возлюбленные! Я почел за нужное написать вам увещание – подвизаться за веру, однажды преданную святым». (Иуд. 3).

II.

С православной точки зрения, вселенский собор – не только главное судилище и высший авторитет в догматических вопросах, но это судилище и единственное, решение которого исповедующие православную веру должны принимать беспрекословно – судилище, на чье решение нет аппеляции, как на решение непогрешимое. И если бы какое-либо изменение, добавление ли, или развитие догматического учения в католическом смысле были возможны, то единственно – через посредство вероопределений вселенских соборов. А так как один только Бог властен открывать догматическую истину, то признать то – значило бы признать соборные вероопределения боговдохновенными, значило допустить на соборах особое присутствие и откровение св. Духа, облекавшего собор властью сообщать новое или изменить прежнее догматическое учение, каковою властью обладали апостолы. Потому что, как в произведении ума человеческого возможны всякие изменения и исправления, при посредстве того же ума, так в богооткровенном вероучении только откровение св. Духа могло бы допустить какие-либо изменения.

Католики пришли именно к такому учению, как ни стараются они маскировать его. «Сверхъестественное по своей сущности, – пишет один католический богослов, – христианство не может сохраняться иным способом, как аналогичным тому по своей природе и цели. Продолжение христианства будет столь же божественно и сверхъестественно, как его начало». В чем же должен состоять сверхъестественный способ продолжения христианства? Конечно, в боговдохновенности, которая приписывается католиками, смотря по обстоятельствам, то папе, то собору; впрочем, так как большинство католических богословов признаю́т папу выше соборов, то эта боговдохновенность чаще приписывается папе. «Как и эта доктрина писанная (св. Писание), и эта доктрина устная (св. Предание), – восклицает тот же богослов, – могли бы, как всеобщее верование, храниться в божественной чистоте, быть увековеченными, существовать на земле, если папа, который есть хранитель и орган их, не имеет через совершенно особенное присутствие Духа св. свойства непогрешимости».

Впоследствии римская церковь, поставив авторитет папы выше авторитета вселенских соборов и признав только за ним право провозглашать новые догматы, прямо или косвенно, через это признала его живым и постоянным орудием св. Духа. «Теория папской непогрешимости, – говорит г. Беляев, – представляет пап чем-то вроде непроизвольных рупоров св. Духа. Это, так сказать, трубы св. Духа; правда, трубы не чистые, но неизбежные и необходимые, потому что, кроме пап, нет другого органа церковной непогрешимости»¹²⁹.

Согласно с католическими богословами, и Вл. Соловьев, защищая догматическое развитие Церкви, должен был возвысить авторитет вселенских вероопределений до признания их боговдохновенными, написанными при особом содействии Духа св. отцами соборов. Так, про определение первого вселенского собора он говорит: «это было определение, данное самою вселенскою Церковью при особом содействии Духа св.»¹³⁰, а про отцов седьмого вселенского собора выражается: «Отцы этого собора являются не только простыми свидетелями благочестивого обычая, но, при содействии св. Духа, властными проводниками одного из поступлений или восхождений»¹³¹.

Итак, вселенские соборы боговдохновенны ли, и потому могли ли и могут ли привносить они что-либо новое в догматическое вероучение?

Православная Церковь решительно и настоятельно отвергает мысль о боговдохновенности как целых соборов, так и отдельных лиц в послеапостольское время. Это прежде всего потому, что самая мысль о новых откровениях анафематствована самими апостолами (Гал.1:8). «Церкви, – говорит и преосвящ. Макарий, – отнюдь не приписывается дара боговдохновенности, а приписывается только соприсутствие св. Духа, предохраняющее ее от заблуждения»¹³². «Восточная Церковь верует, что св. Дух продолжает говорить чрез Церковь, которую он облекает непогрешимостью. Но это направление Церкви св. Духом не есть проявлявшееся в ветхозаветных пророках вдохновение, ибо Церковь поспешествуется св. Духом не в доставлении мiру новых откровений, а единственно в сохранении учения Иисуса Христа в начальной его чистоте. Итак, божественное вдохновение Церкви есть только непрерывающееся направление и содействие»¹³³.

Этого убеждения о невозможности и ненужности новых откровений Православная Церковь держалась искони. Когда еще в первые века христианства явилось монтанистическое лжеучение, проповедывавшее какой-то новый век, век св. Духа и новых откровений, то оно встретило на Востоке самое энергичное опровержение, хотя возвышенностью своей морали и подкупало в свою пользу. Православные отцы всегда смотрели на апостольское учение, как на возвестившее мiру всю истину в необходимой для него полноте, а потому и на проповедь новых откровений смотрели, как на еретическое заблуждение. Как во вселенском предании доникейского периода, так даже и в частных мнениях позднейших отцов Церкви нет ни единого слова о каком-либо особенном действии Духа св. на вселенских соборах и о боговдохновенности вероопределений их. Отцы вселенских и поместных соборов, хотя и утверждают, что они находятся под руководством Духа истины, предохраняющего их от заблуждений, однако сознаются при этом, «что они не усвояют себе никакого особенного действия этого Духа»¹³⁴. Оо. второго вселенского собора пишут, что они «утверждают веру отцов», собравшихся в Никее» («Деяния вселенских соборов», т. I, стр. 264), и они же в своем послании к римской церкви про эту никейскую веру выражаются так: «Эта вера должна быть принимаема и нами, и вами, и всеми, которые не извращают слово истинной веры, потому что она древняя и сообразна с крещением». (Там же, стр. 286). И отцы седьмого вселенского собора свое догматическое вероопределение начинают так: «Храним ненововодно все, писанием, или без писания установленные для нас предания».

Наконец, наглядно в доказуемой мысли нас должно убеждать и то, что отцы вселенских соборов не только старались обосновать свои определения на словах св. Писания или свидетельствах св. Предания, но и излагать их старались самыми словами св. Писания, избегая слов и выражений, касающихся божественных истин, не вошедших во всеобщее употребление. Этого не отрицают и католики. «Церковь, при определении вероучения, только с неохотой отступала от главного содержания св. Писания – говорят они, – и этот обычай Церкви в своих решениях пользоваться, сколько можно шире, св. Писанием, выдает нам ее осмотрительность через новые выражения не представить видимость нововведения в учении».

Впрочем, принципиально, хотя и в противоречии с своими другими верованиями, сами католики в большинстве случаев отрицают возможность новых откровений. «То убеждение, – пишут они, – что не должно ожидать никакого нового откровения, постоянно господствовало в Церкви. Пусть отдельное лицо может удостоиться особенного откровения, – такое частное откровение не имеет определяющего значения для учения и нравов Церкви. Оно даже подозрительно, если разнится от божественного откровения в формальных вещах. Отцы постоянно оспаривали тех, которые, не довольствуясь издревле преданным правилом веры, со дня на день ищут нового и нового, и всегда хотят изменить что-либо в религии, как бы это был не небесный догмат, который нуждается быть открытым однажды». Но за что же тогда обличать в Православной Церкви традиционность, верность ее заветам Христа и отцов! Чем же тогда может управляться догматическое развитие Церкви, если не новыми откровениями св. Духа?

Отвергнув возможность новых откровений, хотя и не совсем последовательно, некоторые католические богословы в пользу догматического развития Церкви выдвигают иные основания. Церковь есть органическое целое; уже апостол Павел называет ее живым организмом, возглавляемым Христом. А если так, то этот организм должен всегда дальше расти – распространяться во вне и развиваться внутренно, не делаясь через то иным. К тому же говорят, если религиозный дух живой, деятельный, то и в развитии христианской истины, питающей религиозный дух человека, может и должен происходить прогресс без вреда для абсолютности. Да и может ли, восклицают защитники догматического развития, всякий прогресс отсутствовать в религии, когда к нему стремятся и частью его достигают все науки?

То правда, конечно, что Господь оживляет Церковь своею благодатию и есть глава тела – Церкви, что и Дух св. всегда пребывает в Церкви; эти мысли ясно высказал ап. Павел (Еф.1:23; 4:15–16). Кроме того, эта мысль утверждается и на божественном обетовании Спасителя ниспослать на землю всесвятого Духа, который бы пребывал в Церкви во веки (Ин.14:16–17). Но вот вопрос, в том ли должно обнаруживаться это присутствие Самого Господа и соприсутствие св. Духа, что Церковь, при воздействии дарованных ей средств, как живой организм, должна расти внешне – в своих членах и внутренно – в своем догматическом вероучении? С православной точки зрения, мы должны ответить: нет и нет. Господь живет в Церкви, есть ее глава и без Него, как тело без души, Церковь не могла бы существовать и самое короткое время, но затем он и вечно пребывает в Церкви, чтобы сообщать ей жизнь и силу. Господь управляет Церковью через пастырей, Дух святой присутствует в таинствах, Он хранит Церковь от заблуждений и ересей. Организм церковный растет внешне, но внутреннего роста через увеличение своих догм, через развитие своего вероучения не может быть в Церкви, так как сообщенное Христом раз божественное учение достаточно и удовлетворяет духовным потребностям людей на все времена. Проповедь Христова и апостольская есть дело безпримерное и единственное; это – проповедь Самого Бога, заключившая век божественных откровений, это богооткровенное учение должно существовать неизменным до тех пор, пока не упразднится вера и не настанет ведение и созерцание Божественных Таин. Теперь же в этом откровении даны все божественные силы к жизни церковного организма во веки и спасению людей. Животный организм всегда нуждается всё в новых и новых силах и средствах для поддержания своей жизни и своего развития, организм Церкви в «воде живой» божественного учения имеет такие жизненные соки, что он в них всегда будет иметь неисчерпаемый источник для усовершенствования своей жизни (в членах) и своего развития, и потому никогда не почувствует нужды черпать из источника иного. «Церковь христианская, – говорит преосвящ. Сильвестр, – всегда живет теми жизненными началами, которые Божественным Основателем положены в ее основу в самом начале, при ее образовании и устройстве. И она во всё время существования своего на земле не ждет других каких-либо новых начал для своей жизни и своего возрастания»¹³⁵.

Дух религиозный, действительно, есть живой и деятельный, а потому он – вечно развивающийся, совершенствующийся. Но это еще менее, чем что-либо другое, может требовать развития, прогресса христианского вероучения. В этом отношении сравнение христианского учения с другими науками решительно невозможно. Каждая наука, удовлетворяя той или другой области знания, развивается сама по себе, независимо от того или другого личного сознания, и это потому, что самое знание – предмет науки не дан зараз, оно – предмет исканий ума человеческого. Если и можно, напротив, говорить о прогрессе в христианском вероучении, то вовсе не в этом смысле. Само по себе христианское вероучение не нуждается ни в прогрессе и развитии, ни тем более в добавлениях, в нем дано зараз и сполна всё необходимое для спасения человека и веры человечества. Но зато вполне возможен и даже необходим прогресс, как постепенное развитие сознания верующего в постижении христианского вероучения и в этом смысле развитию веры в верующих душах границ быть не может, так как содержание христианского вероучения столь богато и столь глубоко, что может быть названо неисчерпаемым. «Источник духовной жизни, оживляющей Церковь, – говорит православный богослов, – по учению апостолов, неистощим, и жизненные ее силы настолько богаты и живучи, что их одних достаточно для обеспечения ее существования, но при этом необходимы, так сказать, внешние и притом постоянные проводники, посредством которых духовная, благодатная жизнь Церкви непрерывно могла бы обращаться и разливаться по всему ее организму, чтобы обновлять и поддерживать в каждом ее члене, а также распространяться на тех, которые вновь к нему прививаются»¹³⁶.

Религиозная истина не простирается на различные отрасли и предметы человеческого обыкновенного знания, а потому и независима совершенно от состояния мiрского учения в то или другое время. Но, входя в сознание человека, эта истина делается достоянием живого и развивающегося человеческого сознания, и, по мере просветления сознания верою, сама развивается в нем и с ним. Вот почему апостолы часто призывают верующих к возрастанию в познании Христа до степени достижения полного, зрелого возраста в этом познании (Еф.4:13; Кол.1:10; 2Пет.3:18). Достижение этого идеала в христианском субъективном развитии веры невозможно в границах настоящей земной жизни, – стремление к достижению совершенного христианского знание должно продолжиться и в жизни загробной.

III.

В чем же, если не в творении и провозглашении новых догматов, состоит задача вселенских соборов? Чтобы ответить на этот, естественно вытекающий из предшествующих рассуждений вопрос, необходимо сказать несколько слов о том, каким образом Церковь, как общество верующих, есть «столп и утверждение истины» богооткровенного учения, каким образом она является надежнейшею сокровищницею, в которой хранится и истинное христианское и правильное понимание этого учения. Вселенские соборы, как будет видно далее, служат лишь выразителями, голосом этого церковного знания и понимания; они возглашали за истину лишь то, что искони признавала таковою Церковь, – то, что всегда, что всюду, что всеми веровалось.

Вселенское сознание Церкви явилось надежнейшим хранилищем богооткровенной истины с самых первых моментов существования в мiре Церкви, как религиозного общества истинно верующих, с того времени, когда откровенное учение было апостолами сообщено этому обществу верующих. Поэтому догматическое учение во всей его чистоте и полноте хранилось и почиталось за таковое Церковью еще задолго до вселенских соборов.

И в данном случае имеют глубокое значение слова пророка Исаии, сказанные им по отношению к обществу израильскому: «семя свято – стояние его». И в Церкви христианской святое праведное семья искони было, при содействии возглавляющего Церковь Христа и живущего в ней св. Духа, оплотом – крепким, несокрушимым – истины апостольской. Пока в Церкви есть праведники, до тех пор непоколебимо существует Церковь, а с нею и истинное христианское учение.

Истина, возвышенная мiру апостолами, воспринята сердцами и умами верующих. Истинно-верующий человек воспринимает христианскую истину всей душой своей, всем своим существом, постигает, насколько это доступно человеку, и как бы созерцает ее умом, он ею всегда управляет свою волю. А постоянно и живя по руководству богооткровенной истины и мысля о Боге и божественном согласно с учением откровения, смотря на мiр и всё земное так, как учит его смотреть учение апостольское, верующий человек постепенно, восходя от совершенства к совершенству, как бы усовершить принятую христианскую истину своему духу, претворяет ее в существо своей духовной природы. Тогда истина, при благодатном содействии Духа св., перестает уже быть внешней для верующего, он внутренно сживается с нею, истина входит в его характер, всецело влияет его душу; таким образом достигается нравственное единение верующего с богооткровенной истиной.

Так, именно, восприняли истину первенствующие христиане, так она впервые вошла, так сказать, в сознание Церкви. После христианская истина, так воспринятая духом человека, уже никак не может быть исторгнута из него: никакие гонения, никакие страдания – ничто не может заставить верующего отказаться от воспринятого учения. Но так как при этом первенствующая Церковь была не велика, а нападения и гонения языческого и иудейского мiра были необычайно жестоки, то ей, для лучшего сохранения и распространения апостольского учения, были на первых порах сообщены чрезвычайные благодатные дарования св. Духа. Но и эти дарования прекратились при значительном распространении Церкви Христовой.

То, что сказано об индивидуальном сознании верующего, воспринявшего в свое сознание сокровище откровенной истины, относится и ко вселенскому сознанию Церкви, но в высшей и совершенной степени. Каждый христианин – храм Духа св.; где собрались два или три верующих, там и Христос, а потому и Церковь, постоянно очищаемая, просвещаемая и руководствуемая Духом св., знает истину и хранит не как нечто внешнее для нее, но как присущее ее непосредственному сознанию. А как таковое знание, – это знание Церковью божественной истины есть знание непрерывное и равное ей возвещенному и ею воспринятому учению. «Догмат непогрешимости, продолжим слова Беляева, в том, именно, и состоит, что в Церкви всегда положительно и жизненно существует правильное сознание веры»¹³⁷. «Непогрешимость, – говорит и Вл. Геттэ, – есть принадлежность вселенского и постоянного сознания¹³⁸… Епископство же, как представитель и выразитель голоса и веры вселенской Церкви всех времен, – есть непогрешимый орган Церкви. В этом смысле непогрешимы и вселенские соборы»¹³⁹.

Теперь понятно, в чем задача и на что простирается непогрешимость вселенских соборов.

Богооткровенная христианская истина во всей полноте возвещена апостолами и во всей своей чистоте и неприкосновенности всегда хранилась во вселенском сознании Церкви. Поэтому единственный критерий истинности или ложности того или другого учения – происхождение данного учения от апостолов и Христа и хранение его в церковном сознании. Что в учении, выдаваемом за откровенное, не восходит к апостолам, то и не есть истинное христианское учение. Истина веры, – говорит преосвщ. Сильвестр, – только та может быть признана несомненной и непререкаемою истиною или догматом, которая была преподана самим Иисусом Христом и проповедана апостолами. Церковь так веровала искони. Но уже в самом начале существования Церкви стали появляться еретики, которые стремились отвергнуть церковное апостольское учение и церковное понимание его и взамен распространяли свое лжеучение. Вот тут-то явилась настоятельная потребность для Церкви публично, пред всеми верующими, заявить, такое ли учение, какое проповедуют еретики, содержит Церковь, или совсем иное и тем доставить полное торжество истине. Выразителями этой потребности и явились вселенские соборы. Им не было нужды и возможности провозглашать что-либо новое, так как учение, рассматриваемое на вселенских соборах, могло быть признано истинным, если оно хранилось в церковном сознании, как апостольское; и должно было быть признанным ложным, если раньше Церковь не знала этого учения. Вместе с тем Церковь на вселенских соборах, в виду лжеучений и других современных обстоятельств, яснее выражала и точнее формулировала то или другое свое учение.

Так, именно, определяет задачу вселенских и поместных соборов третье апостольское правило, когда говорит о соборах: «да рассуждают они о догматах благочестия». Рассуждать о догматах, т.е. при свете здравого разума уяснять сообразно с потребностями времени тот или другой догмат, хранящийся в церковном сознании (или св. Писании), раскрывать и определять его – вот задача соборов. «Задачею соборов, – говорит преосвящ. Сильвестр, – было не изыскание каких-либо неизвестных в Церкви догматов, а точное решение и определение наследованных Церковью истин от Ее Божественного Основателя, применительно к частным случаям, указываемым потребностями времени».

Задача эта достигалась через представительство на вселенских соборах всех поместных Церквей своими епископами. Епископ, избранный своею паствою, как наиболее достойный по своей вере и благочестию, возведенный на высшее служение иерархии церковной, понятно, мог быть наилучшим выразителем веры своей епархии. А собравшись на соборы со всех концов вселенной, епископы являлись свидетелями веры всей вселенской Церкви. Способ, каким они заявляли свою веру и потом делали свои вероопределения, не имел ничего общего с боговдохновенностью, а был простой способ «свободного и искреннего, бескорыстного и беспристрастного исследования и обсуждения истины на готовых, данных ей от Господа, началах, долженствовавших путем внутреннего претворения в собственную природу души, перейти в искреннюю, живую, непоколебимую и спасительную веру»¹⁴⁰. Если бы соборные определения были делом Духа св., то епископы были бы просто орудиями Его, а не совершенно самостоятельными выразителями своей веры, согласной с верой их паствы; тогда бы, конечно, не было места на вселенских сборах спорам и долгим рассуждениям. А то ли мы видим на вселенских соборах? Не только сами епископы ведут между собою горячие рассуждения, но и другие лица, присутствовавшие на соборах, принимают живое участие в этих рассуждениях. Только после обстоятельного рассмотрения вопроса епископы приходили к окончательному решению его. Впрочем, это не значит и того, чтобы епископы как-либо логически выводили решение догматического вопроса; нет, эти споры и рассуждения показывали только то, что на соборах постановляли решения люди, а люди, по самой ограниченности своей, не могут вдруг и всесторонне охватить умом какую-либо истину, и, даже будучи согласны между собою, расходятся в словах и выражениях и спорят из-за них. Но за то тот факт, что присутствовавшие на соборах епископы приходили в конце концов почти к единодушному решению, убеждает нас в том, что они были лишь свидетелями веры, а не творцами ее, были testes fidei, non auctores.

Св. апостол Павел пишет Коринфянам: «если преходящее славно, то тем более славно пребывающее» (2Кор.3:11), и именно христианское вероучение есть вечно пребывающее, всегда неизменное. И потому неизменная верность Православной Церкви заветам Божественного Учителя и учению апостолов не только нисколько не унижает ее, а составляет блистательнейшую славу восточной Церкви и должно возбуждать величайшую благодарность к Ней со стороны всех православных и истинных христиан, которые хотят ясно знать и исповедовать одно лишь несомненно Христово, несомненно апостольское и, наконец, несомненно вселенское учение веры.

А. Троицкий

«Давно уже существуют так называемые Епархиальные съезды духовенства. Цель этих съездов и значение их уже достаточно определились. Но созванный мною настоящий съезд, точно так же, как и съезды, которые я устраивал во время служения на раннейших своих святительских кафедрах, имеет некоторые характерные особенности. С того времени, как я, по милости Божией, назначен был архиереем самостоятельным, не проходило ни одного съезда, чтобы я не вел с духовенством беседы, и беседы именно такой, которая касается религиозно-церковной жизни епархии и пастырской деятельности. На эти беседы я всегда считал и считаю необходимым приглашать и тех лиц моей епархии, которые могут после принести пользу в качестве проводников и выразителей моих идей.

Я отступил от правила созыва прежних съездов и пригласил на этот съезд именно оо. благочинных. Почему? Мне хотелось бы выяснить религиозно-нравственное состояние приходов моей епархии в настоящее время, а также и положение церковно-приходских школ, состояние миссионерства, монастырей, а равно и другие более настоятельные нужды епархии. Но такие сведения могут дать, конечно, всего лучше именно оо. благочинные, как знакомые с состоянием не одних только своих приходов, а и всех благочиний, между тем как являющиеся на съезды выборные депутаты от духовенства очень часто, зная религиозно-нравственное состояние своего прихода, не бывают знакомы с таким состоянием в других приходах благочиния. Затем, депутаты имеют полномочия только временные, с окончанием же съезда престиж их кончается, далеко не всегда они имеют и должный авторитет. Могут ли они в таком случае быть хорошими проводниками архипастырских идей?!.. Итак, радея о благе епархии, я решил вести беседу именно с вами. Выслушайте внимательно меня и, если что имеете сказать мне, скажите.

Выскажу вам, прежде всего, свой взгляд на благочинных. Вы сами, из данной вам инструкции, знаете, в чем состоит благочинническое служение. Вам предоставляются от высшей и епархиальной власти большие, полномочия. – Вы посредники между духовенством и консисторией, докладчики печальных и хороших событий, блюстители церковных порядков не только в своей церкви, но и в церквах всего благочиния, вы око архиерея. А если око не должно быть тусклым, кривым, а смотреть прямо, искренно, открыто, сердечно, справедливо, то и вы должны проявлять эти же качества в отношении к епархиальной власти. Вы должны быть чужды карательности, гнева и мести. К сожалению, мне уже пришлось в Харьковской епархии наблюдать противное… Таков мой взгляд на благочинных, таков же взгляд на них и высшей власти.

Этот взгляд меня еще более убеждает, что гораздо полезнее съезд оо. благочинных, чем выборных. Конечно, духовенство может пожелать иметь съезд и выборных, я не намерен идти совершенно против этого желания. Но, повторяю, выборные, в число которых оо. благочинные попадают не всегда, в большинстве случаев не могут быть достаточно авторитетны. Мне хорошо известно, что некоторые из благочинных даже стараются нарочито не попасть в эти выборные, а подставить кого-либо из молодых священников. Отсюда получается такое явление. Собирается съезд и членами его являются молодые, неопытные иереи, можно сказать, юноши. В Рижской епархии на одном из съездов я даже вынужден был заметить таким членам: «вы еще юноши, вам приличнее было бы поблагодарить за честь избрания и смиренно отказаться, а если явились, то побольше иметь сдержанности и слушать тех, кто постарше».

Скажу теперь несколько подробнее, каковы же должны быть оо. благочинные. Как в отношении к своему епархиальному архиерею, так и в отношении к благочинию они должны быть на высоте призвания. Занимая высокое положение, они должны быть высоки и по своим нравственным качествам, по своему авторитету. Ставя выше всего справедливость, стараться в то же время действовать обдуманно и осторожно, и, прежде чем писать доклад, напр., в случае какой-нибудь беды, исправлять замеченные недостатки собственным воздействием, своими силами. Чем меньше будет недоразумений между благочинными и вверенным ему духовенством и прихожанами и чем меньше будет разных рапортов и донесений, тем лучше. И таких благочинных, старающихся всё умиротворить, поверьте, все достойно оценят. Я знал двух благочинных, служивших по 35 лет на своих приходах. Оба они отличались тем, что при своих высоких нравственных качествах, старались всячески умиротворять подчиненных, искоренять чисто отеческими мерами в своих благочиниях разные пороки, напр., пьянство и что же? Умер один из них в Москве. Привезли хоронить. Станция железной дороги отстоит от села на 20 верст. Так все эти 20 верст духовенство и крестьяне несли гроб на своих руках и все плакали, как об родном отце. Вот что значит пользоваться авторитетом!.. Когда человек безупречен, он дышит любовью к подчиненным и его любят и боятся оскорбить чем-либо недостойным.

Являясь образцами по своей жизни, благочинные должны быть в то же время и исполнительными в отношении возложенных на них обязанностей. Вот у вас имеются книжечки о своевременном представлении срочных дел. Чем вызвана рассылка этих книжечек? Очевидно, неисполнительностью, несвоевременным представлением разных отчетов. В свою очередь и оо. благочинные должны следить за аккуратным поступлением к ним разных отчетов и донесений от духовенства. Нужно мерами кротости, а где потребуется, то и строгости, искоренять привычку некоторых приходских пастырей оправдываться, в случае несвоевременной доставки тех или иных сведений, словами – «не успел во время!» Нужно непременно следить, чтобы правильно велись и своевременно представлялись: метрические книги, обыскная книга с брачными документами, подписные листы для сбора пожертвований на разные благотворительные дела, если таковые были выданы, клировые ведомости, ведомость о купленных в течение года каждою церковью свечах, разные рапорты с представлением денег, книга для записи братских доходов и т. д. Вы должны внушать духовенству, что каждая неисправность с их стороны в смысле доставки разных документов и сведений влечет за собою задержку в донесениях благочинного и таким образом приносит ущерб благочинию. Конечно, могут быть священники, которые ничего не боятся и которые вас не послушают. Тогда немедленно же донесите мне. При всей своей милости, я подобного рода священников принужден буду наказать. Но я думаю, что если вы будете пользоваться уважением со стороны подчиненного вам духовенства и будете сами исполнительны, то ослушников ваших приказаний будет немного… Старайтесь, главное, быть одинаково справедливыми по отношению ко всему духовенству. Равенство и беспристрастие к духовенству приобретет и вам уважение и меня избавит от получения массы анонимных писем, которых, как вы знаете, я положительно не выношу. Раз вы будете относиться одинаково ко всем, поверьте, духовенство будет исправно. Тогда, если вы пожалуете в какое-либо село и на храмовой или другой какой-либо праздник, нежелательных сцен не увидите… Наоборот, если вы будете оказывать ненужное снисхождение своим: брату, сыну, зятю и т. д., то хорошего ждать нельзя.

Между письменными документами, которые вы, оо. благочинные, обязаны доставлять мне, как своему архипастырю, особенное внимание я обращаю на отчеты – полугодичные и годичные. Как составлять эти отчеты, вам должно быть известно и из инструкции и разных пособий, напр., прот. Чижевского¹⁴², священника А. Малевинского¹⁴³ и мн. друг. Годовые отчеты должны иметь особенное значение. В них вы должны давать подробные сведения: о числе церквей в благочинии и их состоянии, о порядке и исправности ведения и хранения церковных книг, хранении сумм, документов, утвари, ризницы, библиотеки, архива и прочего церковного имущества, об общем числе священнослужителей в благочинии, о состоянии исправности духовенства в отношении к богослужению, требоисправлениям и к назиданию паствы, о нравственном состоянии духовенства, об удовлетворительности или неудовлетворительности его отношений к пастве, между собою вообще и между членами каждого причта в частности, – и соображения по сему, об отношении его к раскольникам, сектантам и иноверцам, где таковые обретаются, об увеличении или уменьшении паствы и причинах этого, об училищах при церквах и т. д. Главное нужно стараться, чтобы эти отчеты представляли сущую правду и обрисовывали действительную жизнь приходов, а не заботиться только о литературной красоте этих донесений. Не забывайте, что на основании ваших отчетов я составляю свое донесение самому Святейшему Синоду. Очень часто оо. благочинные, давая сведения о духовенстве, тут же рапортуют и о желательности награждения того или иного лица. Этого делать не следует. Рапорты о награждениях священно- и церковнослужителей должны быть отдельными и представляться с отчетом. А то происходит, так сказать, смешение предметов. Не забывайте, что я во время чтения ваших отчетов принимаю во внимание всё примечательное… Что касается, далее, до полугодичных отчетов, то были случаи, что оо. благочинные представляли их в пять строк! Я такие «отчеты» не читаю, а прямо сдаю в консисторию, а лиц, доставивших эти отчеты, принимаю во внимание… Конечно, в полугодичных донесениях особенной обстоятельности не требуется, тем не менее всё что требуется от них по инструкции, должно быть непременно выполняемо. Старайтесь писать кратко и ясно.

Скажу теперь о других должностных лицах и прежде всего о духовных следователях, а затем о духовниках духовенства. На должность следователей должны быть избираемы лица достойные и способные нести эту должность. В противном случае явится злоупотребление. Я знаю много примеров, когда следователи держали дела по пяти и более месяцев, допускали пристрастие при производстве дел и, наконец, позволяли себе прямо отказываться от многих из них. Был такой случай с одним псаломщиком. Назначено было над ним следствие. Дело лежало у духовного следователя с января до июля, т.е. полгода. Чем бы кончилось расследование дела, еще неизвестно, а псаломщик, отрешенный от места, сидит с семьей без куска хлеба. Не является ли следователь в данном случае простым мучителем?! А потом еду я по епархии, этот псаломщик подходит ко мне, плачет и просит ради Бога ускорить над ним следствие. «Я, говорит он, видит Бог, не виноват, а принужден прямо голодать». Объясняет дело… Так я и отдал ему хлеб, который мне поднесли крестьяне, дело велел прекратить и еще велел взять 10 р. со следователя в пользу этого несчастного псаломщика. А потом я узнал, что подобного рода следователей в епархии много… Вы, оо. благочинные, как призванные для сохранения порядка в Церкви и ее служителях, на пользу христиан и во славу Божию, должны содействовать тому, чтобы не было задержки в производстве следствий, должны побуждать следователей, как своих подчиненных, относиться к своим обязанностям добросовестно. Ведь к этому должно побуждать вас и просто чувство сострадания к своим собратиям и охрана чести духовенства… Но Боже сохрани вас защищать тех из подсудимых, проступки которых очевидны. Это будет уже грехом вопиющим на небо! А, вспомните, некоторые из вас недавно действительно защищали одного из таких лиц… Но вы, оо. благочинные, старайтесь, чтобы в ваших округах было вообще как можно менее судебных дел, умиротворяйте и увещевайте своих подчиненных.

Что касается до духовников, то скажу вам одно: на эту должность должно быть избираемо лицо, известное своим благочестием. К нему, как человеку уважаемому, высоконравственному, должно идти духовенство со своими духовными нуждами, пред ним оно должно открывать свою душу и находить в его словах утешение сердца и умиротворение духа. Вот каков должен быть духовник! Вы, оо. благочинные, должны следить, чтобы духовники действительно являлись такими и имели особенное влияние на духовенство.

Поведу теперь речь о взаимных отношениях членов причта. Начну со священников. Хотелось бы, чтобы наши священники, наше духовенство вообще, стояли на должной высоте и никто и ни в чем не мог бы их упрекнуть. Здесь, кажется, на внешность обращается мало внимания… А вот возьмите петербургское духовенство; как оно во всех отношениях благоприлично! Да, священник должен быть как можно аккуратнее, чтобы и самой внешностью служить примером для своих пасомых. Теперь, кажется, выводится обычай принимать благословение у священника и целовать руку?! Особенно неохотно, кажется, принимают благословение так называемые интеллигенты. К прискорбию, приходится наблюдать, что даже и диаконы не всегда целуют руку у священника. Конечно, целовать руку священники не могут никого заставить, но они не должны забывать, что им дано право благословлять и поэтому, если видят протянутую руку какого-либо знакомого православного лица, то прежде чем пожать эту руку, должны благословить это лицо. Об этом вопросе, о благословении и рукоцеловании, я поговорю еще далее.

В приходах больших полагается священнику один или даже несколько помощников. В таком случае старший священник называется настоятелем, а остальные – его помощниками. Некоторые полагают, что между настоятелем и помощниками нет разницы в правах. Это совершенно неправильно. Кто является ответственным лицом за целость церковного имущества? Настоятель. Он же делает распоряжение, напр., и о том, кому из его помощников служить раннюю литургию, кому позднюю. Принципиальное распоряжение вообще всегда должно лежать на настоятеле и помощники обязаны его слушать. Конечно, настоятели нередко злоупотребляют своими преимуществами. Но ведь злоупотребления везде и всегда возможны… Вы, оо. благочинные, должны непременно следить, чтобы этих злоупотреблений не было и между настоятелями и помощниками была солидарность в действиях, братские отношения.

Скажу теперь о диаконах. Я крайне был недоволен теми из них, которых мне пришлось видеть во время поездок по епархии. Небрежность замечается прежде всего уже во внешности: одеты они в невозможные ряски, головы часто не причесаны. Положим, каждый одевается соразмерно получаемому доходу, но, как бы ни был мал доход, приличие должно быть соблюдаемо, а тем более при встречах своего Архипастыря… Затем, служить они почти не умеют: из сотни диаконов трудно указать десяток таких, которые бы умели хорошо кадить, правильно и во время произносить ектении и другие молитвословия. И это тем более странно, что многие из подобных диаконов состояли ранее учителями, значит до некоторой степени уже люди образованные и имеющие возможность понять, что хорошо и что худо. Следите, братие, за тем, чтобы диаконы отвечали своему назначению…

Что касается до диаконов штатных и диаконов-псаломщиков, то, по-моему, положение этих последних фальшивое. Диаконы-псаломщики или так называемые диаконы на псаломщицкой вакансии обязаны во всех благопотребных случаях нести обязанности диаконов штатных, между тем содержание им идет псаломщическое. Мой личный взгляд таков: диаконы-псаломщики должны бы пользоваться кружечными доходами в равной мере со штатными, а церковными землями в доле псаломщика.

Обратите еще внимание, о.о. благочинные и оо. настоятели на то, что некоторые диаконы позволяют себе служить литургию без приготовления. Это не может быть терпимо. Готовящийся к священнодействию обязан не только «сохранить себе и опасно блюсти от вещей, запинающих достойному литургисанию и пречистых таин причащению», но и возбуждать в себе «алчбу и жажду к божественному брашну и питию». А пособием для такого стяжания «благоговеинства» и служит приготовление, т.е. службы и молитвословия, положенные по уставу Церкви и предшествующие Божественной литургии. Вы и сами это внушайте диаконам, иеродиаконам и иподиаконам, заставляйте и священников делать такие же внушения.

Перейду теперь к псаломщикам. На большинство псаломщиков, присутствовавших при встречах меня в селах, ужасно смотреть! Некоторых прямо не отличишь от деревенских юношей: одеты они в каких-то пиджаках, галстухов не имеют, сапоги грязные, волосы не расчесаны. И это при встрече Архипастыря, что же в обычное-то время?!… Конечно, они народ не богатый, но ведь и мой отец, как вам известно, был псаломщиком. Однако, я хорошо помню, всегда он был одет прилично, за службой ходил в подряснике, а по праздникам надевал стихарь. Завещал себя и похоронить в стихаре… Почему бы и здесь псаломщикам не носить во время богослужений подрясников или по крайней мере приличных сюртуков? Нет, в псаломщиках Харьковской епархии, видимо эстетическое чувство развито очень слабо… Затем, я обратил внимание, что есть псаломщики, которые, войдя в церковь, не перекрестятся, идут мимо горного места – тоже. Печальное явление! Ведь мы должны требовать, чтобы христианский долг исполняли и простые мужики, а тут церковнослужитель не исполняет этих требований… О поведении псаломщиков много говорить не стану. Прошу вас только, братие, вырвите их из тины, поднимите и поддержите, чтобы они были действительно членами причта церковного! Некоторые из них, между прочим, говорят: «нас и за людей то не считают, придешь к батюшке, так на кухне настоишься»… Этого не должно быть. Вы должны заботиться, чтобы поднять их личность. Не нужно допускать равенства отношений, но непременно заботиться о их нравственном возвышении и внешней облагороженности. Многое тут зависит и от так называемой чреды. Эта чреда многих губит. Допустим, в известной церкви два или три псаломщика, а за службой присутствует один. Что же делают остальные?.. А ведь в некоторых приходах псаломщиков бывает и по четыре человека. Так, если они будут чередоваться хотя бы по двое, то у них половина недели будет свободною. Но далеко не всякий воспользуется этой свободой должным образом… Я вообще не сторонник этих черед. Но во всяком случае, о.о. настоятели и о.о. благочинные, примите к сведению, чтобы служащие или не служащие священно- и церковно-служители старались посещать божественные службы неуклонно. Если священник не служащий, то пусть стоит и читает синодик, диаконы же и псаломщики – поют на клиросе. Нельзя же везде и всюду руководиться только предписаниями, нужно быть действительно пастырями, а не наемниками.

Среди здешнего духовенства замечается еще одно нежелательное явление, это – частые переходы с одного места на другое. Причина этого явления кроется, по-моему, в церковных домах. Будь не церковные дома, не стали бы так часто перебегать с места на место. Вот у меня на родине, в Смоленской губернии, домов церковных мало, поэтому и духовенство реже меняет места. Если свой дом у священника или диакона, так они не скоро поднимутся с места… А если церковный, тогда другое дело: открылось место, собирай свой скарб и двигайся. Особенно эти передвижения заметны среди низших членов причта. Я уже сделал, как вам известно, предписание, чтобы не прослужившие трех лет на известном месте не перепрашивались на другое. Но и предписание мало помогает: продолжают перепрашиваться, особенно диаконы. Объясняйте пожалуйста духовенству, что эти частые переходы очень нежелательны и вредны для религиозно-церковной жизни паствы и для пастырской деятельности.

Братие, не забывайте, что для бедняка и несколько рублей – богатство! Я разумею просфорниц. Будьте справедливы в деле назначения просфорниц. Не секрет, что некоторые пастыри позволяют себе даже в церкви заявлять: «не берите у такой-то просфоры, а покупайте у той-то». Это грех, вопиющий на небо! Многие также предоставляют нередко места просфорниц мiрским женщинам, а лиц духовного звания, достойных по своим качествам, обходят. Это ненормально. Следите пожалуйста за этим» (Вера и Разум 1902 г., № 19, стр. 374–385).

(Продолжение следует).

III. (По поводу «Обращения к духовенству» гр. Л. Толстого).

В этот раз наш досточтимый о. Алексей Семенович был положительно не узнаваем. Вместо обычного спокойствия, уравновешенности, он проявлял и в словах и в движениях сильную возбужденность: по всему видно было, что о. Алексей возмущен чем-то до глубины души.

И в самом деле, было от чего потерять душевное равновесие: на столе лежала книжка «Миссионерского Обозрения» (№ 10 и 11) с критическою статьею о новом творении гр. Л. Толстого – «Обращение к духовенству». О. Алексей то нервно брал книжку журнала, то вдруг, положив ее на стол, снова принимался ходить по комнате и никак не мог успокоиться. Пресловутое творение графа, в пространных выдержках приводимое в статье, своим тонким коварством, своей неслыханной ложью и дерзкой клеветой на Церковь не могло не возмутить духа глубоко-верующего, честного служителя алтаря.

– Мало показалось нашему ересиарху сеять плевелы безбожия среди своих поклонников, единомышленников! еще недостаточно изрыгал он хулы на Сына Божия, на св. Таинства, вышучивал и топтал в грязь самые священные верования сынов Церкви Православной без всякой пощады!.. Посмотрите, друзья мои, что̀ теперь предпринял он с дерзостью и коварством исконного врага – ни больше, ни меньше, как отнять у Церкви ее доселе верных стражей и слуг! Он обращается к нам, к духовенству!.. Боже мой, Владыко Святый и истинный, доколе не судиши (Откр.6:10)?..

Глубокая обида и крайнее огорчение звучали в словах о. Алексея, когда он говорил всё это. Успокоившись несколько и заняв среди нас свое обычное место, он продолжал.

– Если когда, так именно теперь не следует предаваться нам самонадеянности и легко, поверхностно относиться к нападению врага. Это ведь главный, последний и самый смелый его натиск. Своим «Обращением» граф прямо хочет сказать нам: «Потрудился я немало над разрушением ваших христианских твердынь, и теперь дело сделано. Никто уже из независимых, критически думающих людей не разделяет ваших наивных верований; ваше старое христианство с догматами, с Церковью отжило свой век. Остается верным всему этому еще только народ, который сознательно, намеренно удерживаете в заблуждениях вы – духовенство. И то, что вы делаете, делаете не для пользы людей: одни из корыстных целей привольного жития; другие – по рабской трусливости и нерешительности критически отнестись к прежним верованиям; третьи – по непривычке мыслить самостоятельно под давлением церковного авторитета. Но так поступать преступно, нечестно и стыдно. Пора оставить всем вам, кто хочет быть искренним, честным, служение Церкви, принять мое чистое христианство и идти за мной. Знаю, что трудно отказаться вам, но всё-таки лучше, чем делать дело, губительное для души и вредное людям… И помоги вам в этом, Бог Который видит сердца ваши»:– Таково во всей прямолинейности кратко выраженное «Обращение к духовенству» современного ересиарха Русской Земли с буквальным, чудовищно-кощунственным заключением!.. Что сделает, как отзовется на него наше православное духовенство? Обсуждать несостоятельность мыслей и взглядов лжеучителя, которые он не впервые высказывает здесь, и обстоятельно в сотый раз подвергать их критике – одного этого в данном случае мало; да собственно не это здесь и требуется. «Обращение» – не отвлеченный трактат, с которым можно покончить легко и скоро одной критикой; это по существу – преступная прокламация, призывающая к измене, к восстанию, к переходу на сторону врага. Как во всякой прокламации, здесь скрыт тонкий, губительный яд обольщения; она рассчитана на слабые, чувствительные стороны, имеющиеся в человеке. Проразуметь «козни» обольстителя, воспротивиться ему всеми силами души, оградить себя со всевозможной осмотрительностью от растлевающего действия проникающего всю эту прокламацию яда – вот что нужно нам сделать!..

Поистине, враг Церкви Христовой хочет «сеять нас, как пшеницу», и наше спасение от него в одном – чтобы не оскудела в нас вера, чтобы ни на минуту не поколебалась наша преданность вековечным заветам православия. К счастью нашему, «козни», сокрытые в «Обращении», всё же заметны и расчет обольстителя – ясен. Он хочет убедить нас самонадеянно-гордым и ложным утверждением, что «новое христианство» принято и исповедуется всеми передовыми, мыслящими людьми, которые покорно идут за ним; поэтому, и нам, будто бы, остается только последовать их примеру, тем более, что служение Церкви всегда приносило вред, а не пользу!.. Правда, – ответим на коварные речи, – много теперь на Руси единомышленников графа, разделяющих его религиозные измышления; но поступают и «веруют» они так не по критически-выработанному убеждению, а слепо и стадно, единственно подчиняясь обаянию его художественного таланта. И не нам подражать таким последователям. Для всякого, знакомого с историей Церкви, «христианство» графа – не новость. Оно не более, как повторение ересей, давно опровергнутых и осужденных Церковью. Не убедит нас и явная клевета на слуг Церкви Христовой, будто не пользу, а вред приносили и приносят они людям… Употребляет граф в своем «Обращении» к нам и другие лукавые способы поколебать стойкость веры: он иронизирует и смеется над общехристианскими верованиями и представлениями, как «наивными», противоречащими, несовместимыми с современным состоянием науки. Он пытается убедить нас, будто сами мы, как всё же люди, не чуждые общего просвещения, не можем больше верить ни в троичность Лиц Божества, ни в сотворение мiра, ни в вознесение на небеса и второе пришествие с неба на землю Сына Божия, а лишь лицемерно учим этому других… Напрасные попытки! – сказать нам следует и на это коварному обольстителю: – кто уполномочил его подозревать нас в неверии и лицемерии? – Нет, – ни мало не срамляясь, твердо держимся мы исповедания веры Христовой. Это для погибающих только, в роде самого обольстителя, могут казаться «юродством» наши убеждения и религиозные представления. Для нас же – истина непреложная учение о Пресвятой Троице; верим мы и в преславное вознесение на небеса Господа с пречистою плотию и утверждаем дерзновенно, что оно так именно и было, как о нем повествуют очевидцы и служители Слова!… Наконец, разве не условия нашего мышления, ограниченного пространственными представлениями, искони заставляли и будут заставлять человека «горе возносить сердца» и помещать именно там, на небе, всё святое, чистое, вечное, в противоположность «низу», бездне, преисподней, как области мрака, отверженности от всего святого, божественного? Отрешиться от подобных представлений едва ли смог всецело и сам гордый отрицатель, если не перевернулась, говоря попросту, вверх ногами его способность мышления… Думаем, нет в том ничего ни наивного, ни заслуживающего иронии и насмешки, что мы разделяем общечеловеческие представления, обусловленные пространственной ограниченностью человеческой природы. Очевидно для всякого, что не на глубину и основательность доводов рассчитывал граф, направляя решительный удар против хранителей ненавистного ему православия и церковности. В каждой строке его «Обращения» слышится самодовлеющая гордая уверенность в правоте своего мнения, звучит такой авторитетный тон, которым как бы исключается самая возможность возражения. В этой-то убежденности речей графа, который, словно жалеючи, хочет просветить других якобы открытой им истиной, и заключается главная опасность невольного заражения и растления духовного. Кто поручится, что кощунственные мысли нового лжепророка, выраженные часто поистине с бесовским вдохновением, не возбудят в глубине души слушающего, совершенно даже против его воли, «лукавых и хульных помышлений»? Если столпы православия, светильники веры не чужды были таких помыслов и побеждали их только при благодатной помощи после упорной борьбы, то что сказать про нас – слабых, грешных, колеблющихся?.. Не напрасно, друзья мои, заповедано «еретика человека отрицаться», всемерно чуждаться его; не даром и св. ап. Иоанн Богослов предпочел, по преданию, выбежать из бани, не совершив телесного омовения, чем остаться на малое время под одной кровлей с еретиком, Керинфом… Это – мудрый урок всем, кто легкомысленно и самонадеянно, без всякой осторожности заглядывает в адскую глубь кощунственно-безбожных идей прежде действительно великого писателя, а теперь – страшного в своих ослеплениях старца-лжесловесника. Бежать, бежать и спасаться от его ядовитых стрел следует всем нам! В этом наше спасение и безопасность.

Так долго и вдохновенно говорил о. Алексей. Порою жестоко было слово огорченного и возмущенного старца, но нельзя было не согласиться с правотой его взгляда, и мы в глубоком молчании выслушали его речь до конца.

Св. А. В-ий

В последнее время излюбленной темой для разговоров и журнальных статей является вопрос о союзе Церкви с интеллигенцией, т.е. лучшей и образованнейшей частью русского общества.

Что может сказать служитель Христов по этому поводу?

Прежде всего нужно заметить, что выражение «союз Церкви с интеллигенцией» с христианской точки не может быть допущено, потому что Церковь ни с кем в союзы не вступает, да и не может вступать, – она есть такого рода бытие, которое не нуждается в чем-либо постороннем для развития своей жизни, всё необходимое для спасения ее членов у нее есть. Церковь не вступает в союз, но она принимает всякого желающего в единение с собою. Таким образом, можно говорить только о единении с Церковью интеллигенции, но было бы вернее заменить слово Церковь выражением – представители богословского знания и мысли. По крайней мере, рассматривая современное положение вещей в данном отношении, мы видим, что происходит обмен мнений не между интеллигенцией и Церковью в истинном смысле этого слова, а только между первой и православными русскими богословами; но, как бы то ни было, положение дела в высшей степени и серьезное и важное. Привести образованных людей в лоно Церкви – насущный церковный вопрос. Он имеет свою историю. Интерес, который проявляет интеллигенция к Церкви, явился не сразу: он воспитан целыми десятками лет и усилиями целого ряда лучших русских людей. Проследим это хотя бы кратко.

Как известно, до Петра I русский народ не знал, что может быть разделение между Церковью и народом, а с этого времени высший класс начал жить особою жизнью, отдельною от жизни простого народа; а так как последний был и есть верный хранитель православия, то интеллигентный класс стал чужд его. Место религиозных интересов у него заняли другие интересы – просвещения, а главным образом – материальной жизни. В таком разделении, не понимая друг друга, живут интеллигенция и народ до сего времени. Это, конечно, зло, и в качестве такого опознается лучшей частью русского образованного общества уже давно. Она пришла к тому убеждению, что те основы, на которых зиждется жизнь русского простого народа, есть истинные основы всякой жизни, и, значит, центральный пункт их – вера. Славянофилы, а за ними В.С. Соловьев и Ф.М. Достоевский, общими усилиями уяснили идеальные черты нашего народа, доказали, что его можно и должно любить, – но не только его, а и Церковь, которая воспитала наш народ, в годину бедствий поддерживала его и сохранила чистым, любящим правду и имеющим мужество сознаваться во всякого рода ошибках. Вот где начало того отрадного явления, которое выражается теперь в живом обмене мыслей между нашими богословами и интеллигенцией. Последняя основала ½ года тому назад журнал «Новый Путь», помещающий на своих страницах отчеты о тех прениях по богословским вопросам, которые происходят на религиозно-философских собраниях, разрешенных в Петербурге под председательством преосвященного Сергия, ректора Петербургской Академии.

На этих собраниях представителями богословия и светского образования ставятся и разрешаются самые разнообразные религиозно-философские вопросы. К чему это приведет, покажет, конечно, только будущее – пророчествовать мы не беремся.

Одно только несомненно, что исторический момент, переживаемый нами, с христианской точки зрения, представляет большой интерес: запросы времени таковы, что нет никакой возможности не обращать на них внимания, особенно со стороны тех, которые призваны благовествовать истину Христову всем людям. Наши современники не страдают недугом равнодушия в исследовании и решении тех вопросов, которые осмысливают человеческую жизнь – они много заняты ими, они страстно ищут истину; она манит их, как прекрасный призрак. Конечно, было бы в высшей степени странно, если бы на это искание истины мы смотрели, как на исключительный признак нашего времени, или если бы мы стали рассматривать его вне зависимости от прошедшей жизни человечества. Эпохи стремления к высшему благородству были и прежде, даже и в истории языческого мiра, а наша, как таковая, есть результат долговечней работы нескольких поколений, уже отшедших в вечность.

Мы страстно стремимся к истине, мы алчем и жаждем небесной правды. Мы увлекаемся мечтами всеобщего счастья. В этом согласны и Церковь и лучшая интеллигенция, но беда в том, что они идут разными путями к осуществлению своих целей; поэтому, единение их может произойти только тогда, когда пути искания истины будут общими, но это может быть при том единственном условии, если интеллигенция выстрадает церковный путь приближения к истине.

Церковь верует, что истина доступна только добру, вместе взятые добро и истина составляют высшее благо человека, его счастье; интеллигенция, напротив, думает, что истина дается наукой, ее цивилизующим действием на сердца и умы людей. Вот коренное различие, на котором покоится разъединение Церкви и образованного общества. Понятно, что мы берем исключительно идеальную сферу жизни последнего, так как в ней есть много и таких элементов, которые далеки от Церкви только потому, что думают единственно о человеческом, тогда как Церковь живет Божиим. Но мы их совершенно оставим. Наша речь только о тех, в которых горит искра человеческого благородства, которые одушевлены искренним желанием служить благу человечества наукой и развитием начал европейской культуры. Они стократ стоят того, чтобы заняться проповедью среди них евангельской истины. Но, очевидно, что она должна совершиться постепенно: в ней нужно переходить от легкого к более трудному, – сначала нужно приготовить почву, а потом уже сеять на ней. Христова истина для своего принятия требует многого, требует иногда отречения от того, что составляет, по нашему мнению, в данный момент смысл жизни. Современная интеллигенция свой смысл жизни видит во всемогуществе науки; от признания его она и должна отказаться, чтобы принять евангельскую истину. Отсюда понятно, что первая забота представителей Церкви должна состоять в том, чтобы выяснить, что наука далеко не так всемогуща, как это принято думать, – словом, в данном случае необходимо установить границы научного познания. Правильная постановка этого вопроса уяснит, что наука сама по себе еще не открывает смысла жизни и не ведет человечества к истинному счастью. Смысл жизни и истинное счастье невозможны без точного и ясного знания начала, конца и цели всего существующего. Пробелы в этом знании могут иметь роковое значение, между тем наука по этим именно вопросам и должна сказать: ignoramus et ignorabimus. Счастье – добро, но наука сама по себе не добра и не худа, а просто есть знание, которое можно употребить и в добро и во зло. Раскрытие этих положений должно представить начало деятельности Церкви в сближении с интеллигенцией. Но понятно, что в данном случае представители церковной мысли должны явиться во всеоружии. Самый характер необходимых вопросов предполагает знание философской дисциплины и способность ставить и решать философские проблемы. Но этого мало. Современная наука сильна не философским построением своего содержания, а успехами естествознания. Было бы в высшей степени печально, если бы представители богословской мысли не обратили на это должного внимания. Между тем они, если и сильны в области критики, зато мало знакомы с естествознанием. Это заставляет нас желать, чтобы в духовных академиях были открыты кафедры естествознания, профессора которых следили бы за его успехами и по достоинству оценивали их научную состоятельность: нам думается, что тогда догадки в области естествознания не возводили бы на степень аксиом, что часто бывает теперь. Однажды нам пришлось прочитать популярную книжку по геологии, – конечно, издания Ф. Павленкова, – где автор так уверенно трактует о доисторической жизни нашей планеты, что приходится прямо дивиться его «научным» познаниям, – между тем как вся его наука не идет далее, – правда, смелых, но плохо обоснованных гипотез. Нужно знать, как действуют подобные популярные книжки, чтобы понять весь вред, приносимый ими. Ввиду этого, представители богословского знания должны быть хранителями действительных научных знаний в области естествознания.

В данном случае нашим богословам не мешало бы несколько поучиться решать вопросы естествознания у представителей богословского знания на Западе. Читая их труды в защиту христианства против неверия современных естествоведов, не знаешь, чему больше дивиться – изумительной ли эрудиции, или замечательной способности усваивать плоды естествознания. При этом нельзя сказать того, что знания западных богословов в области естествознания являются у них лишним балластом или тяжелой артиллерией. Нет, они пользуются ими замечательно легко, свободно и почти всегда кстати, – по крайней мере, в том смысле, что их труды всегда вызываются вопросами времени, всегда отвечают насущным потребностям. Между тем у нас, в России, богословы весьма неохотно занимаются вопросами естествознания. В этом глубоко печальном явлении, конечно, повинна общая постановка образования в наших духовных школах, весьма сильно развивающая в своих питомцах наклонность к отвлеченному мышлению в ущерб стремлению к конкретному знанию. Воспитанные в сфере отвлеченных понятий, вне связи их с жизнью и познанием мiра, мы и потом не можем освободиться от такого направления мышления; всё другое нас уже не интересует, да часто и прямо не понятно нам. Это своего рода недостаток, и с ним нужно бороться, хотя бы ввиду практических целей. Мы видим человека несчастного – в горе или нищете – и считаем своим долгом подать ему руку помощи. Не более ли мы обязаны указать человеку на заблуждения в области его убеждений? – Современная постановка естествознания есть своего рода грех, заблуждение. Богословы, чтобы быть авторитетными, должны указать действительные основания, почему то или другое учение естествоведов они считают неправильным. А для этого, очевидно, самим им нужно заняться естествоведением.

Что это дело нам по плечу, об этом говорит пример западных богословов; у них нам нужно поучиться – разумеется, не с тою целью, чтобы усвоить их взгляды – это было бы рабством, – а с тем, чтобы иметь пред глазами пример плодотворной работы.

Но, разумеется, было бы большой ошибкой думать, что вся задача нашего богословия в отношении к интеллигенции исчерпывается изучением философских дисциплин и естествознания. Нет, это только первая половина работы или, вернее сказать, только начало работы истинной, живой и действительно нужной, – необходимой не только по обстоятельствам времени, но и по существу. Эта существенная работа будет состоять в уяснении собственно христианского нравственно-догматического учения. Представители богословского знания должны показать то неоцененное сокровище веры и добродетели, которым владеет Церковь; они должны тот свет, который известен им, показать всем, да светит всему мiру. Совсем не так давно представители интеллигенции подняли вопрос об адогматизме христианства. Послышались странные голоса, утверждавшие нелепую мысль, будто бы первоначальное христианство было чуждо догматических основ, что они представляют из себя наслоения времени, что они не нужны, даже более того – вредят развитию истинно-христианской жизни. – Какое заблуждение! И как странно его слышать из уст не каких-нибудь юношей, а людей, умудренных жизненным опытом! Школа жизни не научила их, что всё на свете имеет своего рода догматические основы, что без них нельзя сделать и шагу: каждый поступок, каждое действие наше и даже мысленное утверждение имеет в своей основе нечто подобное догмату. Если бы не было их, наша жизнь, взятая во всей целости, не была бы определенной формой существования. Имея в виду это заблуждение сторонников учения об адогматизме, представители богословия должны будут доказать несостоятельность его как по существу, что догмат есть необходимое требование разума, так и исторически, т.е. что в христианстве догмат существовал с самого появления его, и что, следовательно, он не есть историческое приобретение.

Доказавши это, богословы обязаны потом уяснить самый догмат, показать его специальное значение и нравственную ценность. Выяснение последней стороны имеет особенное значение по обстоятельствам времени, так как без особого приспособления направляется против адогматизма. Если каждый догмат в себе самом носит нравственную ценность, например, хотя бы догматы об искуплении, грехопадении, святом Духе, святой Троице, – то, очевидно, адогматизм рушится сам собою. Но, разумеется, что внутренняя красота всякого догматического учения Православной Церкви может быть доказана только в том единственном случае, если в определении и уяснении его мы будем пользоваться не католическими или протестантскими богословскими системами, а святыми отцами. Только они истинно поняли догматы веры, только они, чистые сердцем и умом, могли уяснить высоту их. Рассматривая и изучая их богословие, мы видим, что оно чуждо схоластических построений и полного высшего созерцания, до которого никто другой не поднимался. Это цвет богословской мысли, она их истинная и единственная сфера жизни; поэтому, она так близка им и так хорошо понятна.

В самой тесной связи с догматическим учением находится учение о христианской нравственности. Представители светского образования, даже самые придирчивые, едва ли что могут сказать против церковного учения о нравственных основах жизни, ибо в Восточной Церкви не было ни инквизиции, ни иезуитских орденов, которые своим существованием отрицают учение о добродетели. Насилие плоти не имеет ничего общего с христианством, – между тем оно нашло для себя выражение в Западной Церкви в инквизиции и учреждении иезуитского ордена. Начала любви и правды – вот истинное нравственное учение нашей Церкви. Это признаю́т все благоразумные люди; но они не прочь укорить нас в том, что Восточная Церковь мало влияла на общественную жизнь. Этот укор разделяется и В.С. Соловьевым в его заграничном издании – «Россия и Вселенская Церковь». По его мнению выходит, что Восточная Церковь есть представительница созерцательной жизни (пример Афона), тогда как Запад своей отличительной чертой имеет стремление к практической деятельности. Конечно, то правда, что восточное христианство высший идеал нравственной жизни видит в созерцании; но, с другой стороны, нужно заметить, что это все-таки не мешало Восточной Церкви влиять на жизнь во всех ее сферах и проявлениях. Правда, это влияние было незаметным для внешнего наблюдения, потому что оно было тихим, мирным, истинно-христианским. Восточная Церковь не метала грома и молнии на государство и государей; но значит ли это, что она совсем не влияла на них? – Конечно, нет. Но хотя это несомненно, всё же на православных богословах лежит обязанность указать, когда и как влияла Восточная Церковь на государственную, общественную и семейную жизнь.

В последнее время в Западной Европе, да и у нас, некоторые молодые писатели начали отрицать единственный истинный принцип всякой нравственности – любовь и проповедывать эгоизм и грубую силу, как средство жизни. Таков модный М. Горький. Принимая во внимание то обстоятельство, что сочинения его расходятся в большом количестве экземпляров и, значит, находят спрос и сбыт у публики, богословы должны строго следить за текущей литературой и давать ей критическую оценку с точки зрения христианской морали и требований здравого смысла. Недавно нам пришлось говорить на тему о современной беллетристике с одним добрым христианином, который выражал желание, чтобы у нас был заведен в своем роде католический index, в который бы помещались все книги, не согласные с духом христианства, так что малообразованный православный человек легко мог бы разобраться в том, что ему следует читать и чего не следует. Я особенно сильно не возражал ему, но доказывал, что есть и другое средство, которое заключается в том, чтобы духовенство следило за литературой и писало о ней. Духовные журналы должны открыть свои страницы для такого рода статей. Между тем, теперь редко когда увидишь статью о литературе светской – особенно же о новинках ее.

Наряду с нравственным христианским учением в последнее время поднялся вопрос об основах христианского права; постановления его относительно таких сторон жизни, как брак, заставили рассуждать вообще о принципе и состоятельности канонических постановлений Церкви. Имея в виду то обстоятельство, что все эти рассуждения выходят из жизни, которая в наше время характеризуется не всегда осмысленным стремлением к свободе от каких бы то ни было уз, наперед можно было ожидать отрицательного отношения к канонам Церкви. Следовательно, задача богословов в данном случае состоит в том, чтобы показать непреложность в Церкви Божией принципа приспособления к жизни. Что касается светского законодательства, то относительно его нужно сказать, что оно всецело зависит от жизни, – она создает законы; совсем другое в законодательстве церковном, – его назначение состоит в том, чтобы возвысить Церковь, как учреждение, до Христа и Его закона. Если же мы не хотим этого знать, то отсюда следует не то заключение, будто бы каноны Церкви отжили свой век, а то, что мы не понимаем их да и самой жизни.

Из канонических постановлений всего больше интересует современное общество вопрос о разводе, – это злоба дня. Ни для кого не тайна, что в образованном классе брачные узы слишком слабы: неверность супругов явление самое обычное, на которое теперь все смотрят сквозь пальцы. Читали где-то мы (кажется у Боборыкина), как один наблюдатель общественных прав знал только одну семью, которая, по его мнению, была идеальной, – между тем в действительности этот семейный очаг был самым плохим. Конечно, это преувеличение, но всё-таки несомненно, что в современном браке не всё обстоит благополучно. Из этого печального явления можно выводить всякие заключения, – можно, как это и есть, обвинять в ненормальностях брака церковное законодательство, которое не дозволяет разводов, кроме как по причине прелюбодеяния; можно даже требовать свободных разводов, – это тоже есть. Что скажет на это богослов? – Кроме обычных доказательств в пользу церковных законов по вопросу о браке, он должен еще взять примеры из жизни, – а им нет и числа, – показывающие, что свободные браки вовсе не несут счастья, как это принято думать, ни самим брачущимся, ни их потомству и государству. Таковые доказательства можно найти и в литературе, насколько она верно изображает жизнь, – и замечательно, что это выходит помимо желания самих писателей; например, И.Н. Потапенко в своей повести: «Семейная история» явно хочет защитить свободный брак или, вернее, сожитие, – между тем читатель выносит из этой повести убеждение, что стремление героев к свободной любви пошло и жестоко.

Стремление к свободному сожитию унизило святость брака, – это ясно видно из взглядов некоторых светских и духовных писателей на добродетель целомудрия – одну из основ не только иноческой, но и брачной жизни. Брак без целомудрия не есть брак, тайна, а простое сожитие.

Выступить на защиту святости брака и идеалов монашества составляет одну из задач такой богословской мысли по отношению к современному образованному обществу.

В данном случае опять необходимо обратиться к доказательствам из жизни и литературы. И удивительно: целомудрие нашло для себя защитника в лице Минского – известного поэта и философа. Он на религиозно-философских собраниях высказал такие мысли: «Все новые поэты воспевали не только радости любви, но и разочарование от любви; что пессимизм европейской литературы не что иное, как отрицание любовничества и жажда целомудрия. «Любить, но на время – не стоит труда, а вечно любить не возможно», – вот формула, которой Лермонтов определяет это новое отношение к любовничеству. Не только поэты, художники минутных настроений, но и романисты развенчивают любовь, жаждут девства и целомудрия. Весь французский роман – сплошной обвинительный акт против любовничества. Мопассан вопиет о целомудрии, Гюисман бежит в монастырь к траппистам, Аннунцио, подражая им, в первой части своих романов прославляет, а в последней проклинает плотское житие. Что же сказать о Достоевском, творце Алеши Карамазова и старца Зосимы? Что сказать о Толстом? О Крейцеровой сонате, потрясшей весь мир, как ни одно из литературных произведений, с тех пор, как существует книгопечатание?»

Подводя всё сказанное к одному общему итогу, мы невольно приходим к той мысли, что религиозные нужды современного нам образованного общества весьма серьезны и требуют скорейшего удовлетворения; медлить нельзя, более того – грешно, преступно. Таким образом, значение той работы, которая предъявляется богословам, еще более увеличивается. Но готовы ли они к исполнению этой великой работы? Конечно, было бы большой самонадеянностью с нашей стороны утверждать, что постановка нашей богословской науки идеальна; но, с другой стороны, справедливость требует сказать, что она не так уже плоха, как это принято думать. Нам нужны не столько знания и даже методы их систематизации, сколько близкое стояние к жизни, наблюдение и изучение того, как бьется ее пульс. Если мы будем знать жизнь и ее требования, тогда наша работа, клонящаяся к приведению интеллигенции в лоно Церкви, сразу станет на твердую почву.

«Одним из жгучих вопросов в церковной жизни, – продолжает Владыка, – является вопрос о церковных старостах. Церковный староста, как вам известно, есть поверенный прихода, избираемый в каждой приходской церкви для совместного с причтом приобретения, хранения и употребления церковных денег и всякого церковного имущества, под надзором и руководством благочинного и епархиального начальства. Обязанности его определяются особой, Высочайше утвержденной инструкцией, указами Святейшего Синода и разъяснительными распоряжениями епархиального начальства. К великому прискорбию, встречаются, и нередко, такие старосты, которые не желают делать высыпки из кружек своевременно, не представляют точных отчетов по покупке и продаже свеч из епархиальных свечных заводов, допускают самовластие и неисполнение инструкции и в других отношениях. Есть и такие старосты, которые считают себя прямо-таки полными хозяевами церкви. Может быть, я и преувеличиваю, но хорошо, если так… Следите, оо. благочинные, за тем, чтобы церковные свечи брались непременно из нашего епархиального завода. Помните, что этот завод ведь единственное, можно сказать, средство, единственный источник, откуда мы можем почерпать нужное на улучшение содержания духовно-учебных заведений, на разные полезные для епархии постройки и вообще на покрытие всевозможных епархиальных нужд. Ухудшится деятельность завода, уменьшатся и средства у епархии. Употребляйте все благовидные меры к тому, чтобы старосты ни вам, ни вверенному вам духовенству не отводили глаза… Поймите, что если будет недобор с завода только в 50 пудов, то и тогда уже епархия теряет более тысячи рублей. А сколько потеряет епархия, если этот недобор будет не в 50, а в пятисот пудов?.. Тогда ведь мы потеряем десятки тысяч!.. Если мы имеем право бороться со всяким злом, то этим же правом мы должны пользоваться и при недоборов старостами свеч из епархиального завода. Обдумайте сами меры борьбы. Я с готовностию поддержу вас. Берегите ваш свечной завод, как зеницу ока. Увеличится, Бог даст, заводская прибыль, удовлетворим тогда и нашим насущным потребностям, тому, что, как говорится, «есть пить просит», например, построим второе епархиальное женское училище (в Старобельске). Вот в С.-Петербургской епархии свечное дело поставлено гораздо строже и лучше. А когда я познакомился со свечными операциями нашей епархии, то увидел, что мы не походим на С.-Петербургскую епархию… Итак, поддерживая добрые отношения со старостами, не забывайте же, что последние являются далеко не полноправными хозяевами церкви, и строго следите, чтобы не было свечных недоборов, несвоевременных кружечных высыпок и держания церковных денег старостами у себя в домах… Только поступайте как можно тактичнее.

Другим жгучим вопросом является вопрос о содержании духовенства. Теперь все причты стремятся к тому, как бы исхлопотать себе жалованье от казны. Вы, оо. благочинные, должны это иметь в виду и в благопотребных случаях объяснять вверенному вам духовенству, что оно должно удовлетворяться местными средствами содержания, т.е. доброхотными приношениями прихожан, доходами с церковных оброчных статей, процентами с капиталов, положенных кем-либо в пользу причтов на вечное время, и церковными землями или церковным довольством, производимым причтам прихожанами вместо отвода земли, и терпеливо ожидать назначения казенного жалованья, согласно расписанию приходов, имеющемуся в Хозяйственном Управлении при Святейшем Синоде. При этом нужно стараться чтобы не было жалоб низших членов причта на то, что их притесняют при дележе доходов старшие члены. Так, некоторые псаломщики, например, говорят, что им при трехчленном составе причта не приходится и ста рублей тогда, когда священник имеет 800 р. дохода. Они это объясняют тем, что часто священники совершают требы одни и получаемое не опускают в братскую кружку, а берут прямо себе. Я хотел бы, оо. благочинные, чтобы подобного рода заявлений никогда не было, а это возможно, мне кажется, только в том случае, если всё получаемое за исправление треб будет опускаться в общую кружку. Может ли так быть?

Если нельзя опускать все доходы в кружку, в таком случае я предлагаю вам, оо. благочинные, следить, чтобы те требы, доход от которых не составляет личного вознаграждения того или иного члена причта, исправлялись полным составом причтов вверенных вам церквей, и чтобы этот доход опускался непременно в кружку, а затем прошу вас вообще принимать меры, предотвращающие всякий раздор среди духовенства из-за дележа причтовых доходов.

Скажу теперь вам несколько слов о ведении церковных документов. Не похвально, что в нашей епархии почти не существуют богослужебные журналы, церковные летописи и историко-статистические описания епархии. По крайней мере, после архиепископа Филарета¹⁴⁵, насколько мне известно, никто не вел историко-статистических описаний нашей епархии! А между тем, какой богатый материал для будущего историка дали бы и историко-статистические описания епархии за времена после в Бозе почившего архиепископа Филарета и церковные летописи?! Вспомните, что летописи, например, ведут свое начало еще от времени принятия нашими предками христианства. И совершенно напрасно вы не поддерживаете эти добрые и полезные обычаи предков. Летописи – это положительно драгоценное сокровище: тут записываются и церковные, гражданские и бытовые события… Теперь приезжаешь, допустим, в село, спрашиваешь, что было в приходе за сто лет? – Неизвестно, ничего определенного никто не скажет. Исторические сведения о церквах, кладбищах, часовнях, особенно чтимых иконах и т. д. – тоже большею частью отсутствуют, а между тем они чрезвычайно важны для историко-статистических описаний епархии, да интересны и для всех вообще. Вы, оо. благочинные, старайтесь заводить во вверенных вам округах и церковные летописи и историко-статистические описания. Не могу не вспомнить своего брата о. Якова Дмитриевича, бывшего протоиереем. Когда он умер, то оставил после себя полный сундук с церковными летописями. Жаль только, нельзя ими воспользоваться, ибо он оставил завещание вскрыть сундук по истечении 100 лет со дня смерти… Заводите и богослужебные журналы, в которых бы записывались все службы тотчас по их совершении.

Следите за тем, чтобы исправно велись церковные приходо-расходные книги и метрики. Вам известно, что к суммам, подлежащим записке в приходо-расходные книги, относятся: суммы, принадлежащие местной церкви, капиталы, предназначенные в пользу причта, и сборы и доходы, имеющие особые назначения и поступающие в церковь в виде переходящих сумм (§ 43 вашей инструкции). Надзирайте же, чтобы все сборы и расходы тщательно заносились в выданные от консистории книги. Необходимо, чтобы принадлежащие церкви суммы хранились в церкви за замком старосты и церковною печатью, излишние же, т.е. сверх 200 руб., отсылались в кредитные учреждения, а не были бы забираемы старостами для хранения к себе в дом. Записи всех церковных сумм должны производиться своевременно, а не по полугодиям, как это совершенно незаконно позволяют себе некоторые. Теперь второе уже полугодие, а у них не записаны приходы и расходы еще и за первое… Этого не должно быть. Что касается, далее, метрических книг, а равно и обыскных и исповедных росписей, то вы также обязаны следить, чтобы они велись исправно. Метрические книги являются большим местом нашей епархии. Дня не проходит, чтобы не поступало заявлений о неправильной записи, особенно – о рождении и крещении младенцев.

По моему, – продолжал Высокопреосвященнейший Владыка, – это объясняется просто невниманием священников. Забывая о том, что главная ответственность за исправное и верное ведение метрических книг лежит именно на них, как на настоятелях церквей, они поручают писать эти книги псаломщикам и даже после не всегда стараются проверять эти записи. Затем, я знаю, некоторые священники имеют обыкновение записывать сначала на лоскутках бумаги, а потом уже переписывать в книги. Всё это не похвально, и вы, оо. благочинные, должны стараться, чтобы эти явления не повторялись. Во избежание же описок, я рекомендовал бы иметь еще черновые записи, но не на лоскутках, а в прочной книге, и все неточности удалять немедленно.

Что касается, далее, бумаг, представляемых архиерею, то не знаю, что и делать?! Умудряются некоторые писать прямо-таки непостижимо. Читаешь, читаешь – и никак не уловишь основную мысль! Небрежность в почерке доходит до того, что приходится прибегать и к помощи увеличительного стекла, и просто к догадкам. И это – в бумагах, поступающих от духовенства! О других же бумагах – от разных мужичков – не стану и говорить: там небрежность, безграмотность и многословность еще в бо́льших размерах… То, что можно изложить в двадцати строках, растягивают на два листа и всё это наполняют ненужными упрашиваниями, умаливаниями и т. п. Пожалуйста, оо. благочинные, и сами пишите и духовенство, вам вверенное, заставляйте писать как можно тщательнее, короче и яснее. А духовенство, когда случится, пусть объясняет эти требования и пасомым. Нельзя же всё писать «с маху»! Не нужно забывать, что мне приходится получать бумаг приблизительно по 50 ежедневно. Но ведь много дела и кроме бумаг… Иной раз, благодаря чисто внешней форме может пострадать и самое существо дела. Разобрать рукопись нет возможности; прибегнешь к догадке, сделаешь распоряжение, – а после оказывается, что догадка-то была не совсем точна… Ведь просто вежливость и уважение к моему положению должны бы, кажется, служить побуждением подавать бумаги в приличном виде?! Я уже сделал распоряжение, чтобы в конце каждой подаваемой мне бумаги было написано кратко ее содержание. Примите меры, чтобы это распоряжение непременно исполнялось.

Не редко приходится получать мне письма анонимные. Я уже неоднократно и печатно заявлял и теперь вот вам заявляю, что терпеть не могу этих писем. Порядочный человек не способен на анонимное письмо… Напрасно только авторы этих писем тратят бумагу и марки: всё равно, ни одно из таких писем, в большинстве кляузных, никогда не достигнет своей цели… В самом лучшем случае я такие письма, с подписью: «чтый да разумеет», отсылаю тому, чья честь в них задевается. Если же получивший письмо после является ко мне с объяснениями и говорит, что знает автора письма, я прямо заявляю: письмо брось, никому про него не говори и не судись.

На случай архиерейской ревизии, вы, оо. благочинные, обязаны позаботиться, чтобы все церковные документы были в исправности, и сделать другие приготовления. Сведения об этих приготовлениях вы можете находить, напр., в книжке диакона Ф. Соколова¹⁴⁶. Библиотека церковная должна быть отперта, ризница и архив – тоже, антиминс раскрыт, метрические и др. книги должны лежать на видном месте, народ должен быть уведомлен о времени прибытия архипастыря. Так как ревизия объявляется обычно за месяц, то сделать все эти приготовления очень не трудно. Вы должны приготовить надлежащий рапорт, в котором кратко и ясно представить сведения о состоянии церкви и прихода. Приятно и полезно, когда встреча архиерея производится не одним только духовенством и случайными посетителями храма, а всеми прихожанами. Этим выразится и почтение к своему архипастырю, полезно это будет и в том отношении, что можно побеседовать с приходом, узнать его нужды, проекзаменовать и малолеток и старших. Вот, в Казани, помню, так при обозрении церквей видишь не только массу прихожан, но и множество инородцев. И притом, все оденутся по-праздничному, – смотреть приятно. В Прибалтийском крае тоже встречи своего архипастыря православные устраивают торжественно. Я помню, когда в храмы являлось не мало даже и лютеран-эстов и туземцев-латышей… Но здесь, в Харьковской епархии, не всегда приходится видеть народ при посещениях церквей в достаточном количестве. Одни не могут явиться потому, что возят свекловицу, другие – потому, что делают распашку полей, третьим – идти далеко… Поэтому, и получаются такие явления: приезжает высший представитель Церкви, а его встречает только причт и несколько человек прихожан в одеяниях, далеко не брачных…

Если время или занятия принудят меня оставаться на ночлег в селе, если я остаюсь из желания совершить в посвященном храме богослужение, то рекомендую отводить для меня в квартире священника не более одной комнатки. Кроме опрятности, я ничего не требую. Некоторые причты имеют обыкновение «задавать архиереям обед». Для меня этого делать не нужно. Радушие хозяев видно и из стакана чая… Повторяю, что вы, оо. благочинные, должны непременно присутствовать при моих ревизиях церквей, делать мне доклады и разъяснения и оставаться до моего отъезда.

Относительно храмов и их содержания скажу следующее. Нужно, чтобы всё находилось на своем месте и было в приличном виде: дарохранительница должна быть защищена от пыли, ризы и другие облачения помещаться в шкафах, библиотека должна быть компактна, и должен существовать каталог; архивы, где они есть, должны быть в исправности. Ключи от всех этих шкафов должны находиться в определенном месте. Не оскорбляйтесь, братие, если скажу вам, что во внутренней России церкви, при меньших доходах, содержатся в лучшем виде, чем здесь, в Малороссии, при больших достатках. Приезжаю недавно в одну церковь; вижу – утварь не в порядке; спрашиваю: где ключ от библиотеки? Отвечают: сейчас найдем. Да так и не нашли… Что же касается до архивов, то их почти нет при церквах епархии. На это нужно обратить внимание. Имейте это, оо. благочинные, в виду и старайтесь устранять эти недостатки. Следите и за тем, чтобы не только ключи не терялись от церковных библиотек, но и чтобы последние пополнялись богословскими книгами и духовными журналами. Как ни прискорбно, но нужно сознаться, что духовенство нашей епархии мало следит за духовной литературой. Те библиотеки, которые мне пришлось видеть, чрезвычайно малы, и подбор книг оставляет желать лучшего.

Скажу, наконец, о кладбищах. Проезжая на свою дачу¹⁴⁷, – я постоянно вижу одно из деревенских кладбищ и, Боже мой, в каком оно жалком состоянии! Оно даже кругом не окопано. Но и другие кладбища, особенно сельские, которые мне пришлось видеть во время поездок по епархии, не лучше этого. Почему это так?»

Оо. благочинные ответили, что такая запущенность кладбищ объясняется недостатком средств на этот предмет и еще тем, что гг. земские начальники не всегда разрешают окапывать эти кладбища.

«А мне кажется, – продолжал Владыка, – что это объясняется, главным образом, простым невниманием членов причта к местам упокоения их пасомых, а равно и холодным отношением к этому делу самих прихожан. Средств особенных тут не потребуется, а нужна прежде всего собственная охота. Вот в Рижской епархии мне пришлось встретить однажды образцовое кладбище (в м. Гангоф). Деревья, правильно посаженные, производят самое лучшее впечатление, везде чистота и опрятность. Спрашиваю причине: кто все это устроил? – «А вот, – говорят, – могилка-то около церкви: здесь похоронен виновник всех этих посадок». Задаю вопрос: кто же он был? – «Да здешний псаломщик», говорят. Вот что значит приложить, что называется, руки к делу! Вы, оо. благочинные, пожалуйста, заботьтесь и духовенству внушайте заботиться о содержании кладбищ в должном порядке» (Вера и Разум, 1903 г., № 19, стр. 374–385).

(Окончание будет).

I. Вред нищенства и меры борьбы с ним

О нищенстве много писали уже и еще больше будут писать. Нищенство в том роде и виде, как оно у нас существует и практикуется, есть большое зло как в нравственном, так и в экономическом отношениях, невольно обращающее на себя внимание и заставляющее о себе говорить. И зло это не только не уменьшается, а всё больше и больше увеличивается. Вместо того, чтобы честным трудом приобретать средства к жизни, некоторые лица – и не мало их – обращают нищенство в ремесло для наживы и привольной разгульной жизни. Обошедши деревню и собравши Христовым именем хлеба, холста, яиц, нищий продает всё это и идет, затем, в другую, третью; к вечеру у него оказывается рубль и более в кармане. Еще хорошо, если эти деньги он откладывает, как говорится, про черный день, когда слабость старческая лишить его возможности ходить за подаянием, – или на случай смерти своей, из нежелания обременять других расходами по погребению и молитвенному поминовению. К сожалению, по большей части, собранные деньги пропиваются в первом же трактире. Для более веселого времяпровождения, нередко нищие, по предварительному уговору, собираются партиями и устраивают настоящие оргии… Это ли не зло?!.

В некоторых губерниях, как известно, есть целые общества, которые, кроме нищенства, не знают и не признают никакого другого ремесла и занятия. С наступлением осени, когда у честных тружеников закрома полны зародившимся и убранным хлебом, эти профессиональные нищие, зная, что наш народ, по своему добросердечию, очень отзывчив к несчастью другого, обжигают оглобли, иногда и повозки, обряжают лошадку в самую рваную сбрую из пеньки и целыми партиями отправляются в побор «на погорелое место». Приезжая в деревню, они расходятся по разным концам ее: один начинает выпрашивать «на погорелое» с одного конца, другой – с другого, третий – с третьего пункта; собирают всем, кто что подаст: и мукой, и зерном, и печеным хлебом, и холстом, для чего у каждого за плечами висят две-три сумки. И много за осень объездят они сел и деревень, много насобирают подаяния. Этими подаяниями, после обращения их в деньги, уплачивают они подати, ими же ведут и домашнее хозяйство в течение всего года. Девушка из таких обществ, желающая выйти замуж, должна предварительно научиться ловкости и уменью побольше выпрашивать, иначе ее будут обходить всех женихи.

Встречаются и такие нищие, которые от куска хлеба отказываются, а просят подаяния непременно деньгами, если же не подадите им деньгами, они вас изругают. Однажды я заметил, что нищий, вышедши из соседнего дома, кинул что-то в траву. Я полюбопытствовал, что бы это было – и отыскал в траве порядочный кусок хлеба, очевидно, только что поданный ему. А бывали и такие факты, что нищий, из-за отказа ему в подаянии, особенно в рюмке водки в храмовой праздник, «подпускал красного петуха», от которого погибали целые деревни. Знает это простой народ, и никогда не отказывает нищему ни в милостыне, ни в водке… Не зло ли это?

В городах вы утром, обыкновенно, видите нищих, переходящих от одной церкви к другой, от дома к дому и выпрашивающих милостыню «Христа ради»; при чем между ними неизбежна брань, доходящая иногда до драки – или из-за раздела подаяния, или из-за стремления раньше других получить его; днем же целая армия нищих досаждает вам на более людных улицах, углах и перекрестках. Некоторые нищенки, желая сильнее и вернее подействовать на «милостивцев», берут с собою и детей своих малых, научают и заставляют их выпрашивать, нисколько не помышляя о том зле и вреде, какой причиняют этим для них во всей их последующей жизни. Привыкнувши с детства к выпрашиванию милостыни и сроднившись с нищенством, как с легким способом наживы, не всякий, пришедши в возраст, станет искать честного труда; обыкновенно, большинство так уже и не расстается с нищенством, а некоторые прибегают и к более преступным средствам… Это ли опять не зло?!

И вот, когда мнимые нищие, получая от нас подаяние, одни наживаются и оставляют по смерти своей целые капиталы, а другие, без всякого стеснения, открыто пропивают собранное именем Христовым, истинные нищие, действительно нуждающиеся в нашей помощи, и за помощь которым Господь обещает царствие небесное и вечное блаженство, часто умирают с голоду в жалких лачугах Мы же, подавая милостыню разным попрошайкам, назойливо пристающим к нам на всех углах и перекрестках, наивно успокаиваем свою совесть, в ложной уверенности, будто исполняем заповедь Христову о призрении нищих; в действительности же только развиваем тунеядство и даже прямой разврат, направляем молодые силы на пагубный путь лени и воровства. При этом мы так сроднились с подобным положением дела, что, слыша или читая, напр., о бедственном, безвыходном положении известного семейства, за болезнью или за смертью его главы-кормильца, о бедствии целого общества, вследствие неурожая, градобития, пожара, – общества, в котором осталось многое множество действительно алчущих, жаждущих, нагих, больных и других воистину меньших братий Христовых, бываем глухи к горькому положению их и безотрадному воплю по возможности облегчить их участь посильными пожертвованиями. Не принимаем почти никакого участия в существующих разных благотворительных обществах: – Красного Креста, Спасении на водах, Призрения слепых, глухонемых, слабоумных детей и других, деятельности которых должны бы способствовать со всем усердием, зная хорошо, что призреваемые этими обществами – действительно меньшие братья Христовы, за поданную чашу воды которым во имя Христово нас ждет великая мзда на небеси.

Повторяем, далеко не все, выпрашивающие у нас милостыню Христа ради действительно нуждаются в подаянии. Многие чуждаются честного труда, рассчитывая на простосердечие и доброту христианскую, и эксплуатируют религиозное чувство верующих, прибегают к нищенству, как легкому и выгодному ремеслу своего рода. Подавая без разбора всем нищим, мы развиваем тунеядство, поощряем лень, пьянство и т. п. Поэтому наша прямая обязанность – заботиться о том, чтобы помощью нашею пользовались действительные нищие – алчущие, жаждущие, нагие, больные и друг., а не поощрять вредных паразитов, от которых обществу приходится так много терпеть. Мы должны заботиться, чтобы и под окнами нашими не было выпрашивателей именем Христовым, и на улицах нас не атаковывали просьбами о помощи; потому что мы не знаем, действительно ли просящий нуждается в нашей помощи, не может честным трудом заработать себе пропитание и не пропьет поданного в первом же трактире. Более того, наш нравственный долг – стараться не допускать, чтобы и действительно нуждающиеся – слепые, хромые, увечные и иные страдальцы – приходили к нам за помощью или сидели в людных местах, с обнаженными изъязвленными руками и ногами, нередко злоумышленно искривленными, взывая к нам о помощи Христа ради.

Этого же достигнуть, это сделать может не кто другой, как само общество приходское. Ни законы, как бы они ни были ясны, ни самое строгое преследование не уничтожает нищенства, общество же приходское может его уничтожить. Известно, что Швейцария разделена на кантоны. Каждый кантон управляется сам собою, заботится обо всех входящих в состав его жителях, доставляет средства к жизни всем, не могущим почему-либо добывать их своими силами, помогает подвергшимся каким-либо лишениям, несчастиям и не дозволяет никому из своих членов уходить в другой кантон с просьбою о помощи. И в Швейцарии нищих в нашем смысле нет. Не будет нищих и у нас, если каждое приходское общество поставить целью – не выпускать из своей среды нуждающихся в пропитании, и само будет помогать тем, которые действительно заслуживают помощи. Бояться приходскому обществу трудности этого дела не должно: стоит только сосчитать все те подаяния, какие каждое общество раздает в течение года нищим и разным проходимцам деньгами, вещами и продуктами, – и всего этого окажется более чем достаточно для прокормления и призрения всех своих приходских нищих и нуждающихся. И не об одних только нищих и нуждающихся будет иметь оно тогда полную возможность заботиться, а и обо всех вообще членах, составляющих приходскую семью, и притом – во всех отношениях, как в материальном, так в особенности в духовном. Будет заводить, между прочим, школы, обучившись в которых, дети начнут мало-помалу отставать от суеверий, предрассудков и разных дурных обычаев, сколько пагубных для доброй жизни, столько же и разорительных для состояния; приучатся к разумному труду и будут избегать лени, возрастая, таким образом, Создателю во славу, родителям на утешение, Церкви и отечеству на пользу. Будет, далее, приходское общество всё на те же средства устроять для престарелых убогих, для безродных малюток, не имеющих где и к кому голову приклонить, приюты с полным содержанием для призреваемых в них. При этих приютах будет постепенно учреждать отделения для помещения заболевающих в обществе и для оказания им своевременной помощи в болезни, чтобы, вследствие преждевременной их смерти, не остались сироты и несчастные вдовы, нередко бьющиеся, как рыба об лед, для поддержания своего скудного хозяйства и для прокормления малолетних детей. Наконец, приходское общество будет заботиться и о погибающих в пьянстве и распутстве, удерживая их разными способами от того и другого; будет заботиться и об умерших, которых подчас не на что бывает предать христианскому погребению.

И если каждое приходское общество серьезно и сердечно отнесется к этому святому делу; если разумно и охотно будет изыскивать способы к умножению средств, которых в каждом обществе всегда найдется не мало, только они остаются мертвыми и часто расходуются самим же обществом на дела предосудительные, греховные: тогда жизнь его будет обеспечена от всяких нужд и лишений; все члены его, каким бы несчастиям и лишениям ни подвергались, не останутся беспомощными. Явится у такого общества и теплый уголь для немощных, престарелых и сирых, и платье для прикрытия их наготы, и хлеб насущный для поддержания их жизни. Не останутся у такого общества и дети без обучения, а тем более не выпустит оно от себя ни одного своего члена для скитальничества за милостынею по мiру. Тогда только общество может с спокойною совестью сказать, что оно, по завету Спасителя, заботится о меньших братьях Его, и может надеяться услышать в свое время вожделенный призыв нелицеприятного Судии: «приидите, благословенные Отца Моего, и получите награду за вашу заботу о несчастных братьях своих». Надо только для этого учредить при каждой церкви попечительство – но не на словах и бумаге, а живое и действенное.

Заштатный свящ. П. Малинин

(Продолжение будет).

Из всех мiровоззрений, стоящих в отрицательном отношении к религии, нужно считать наиболее безнадежным так господствующий в настоящее время позитивизм. Когда сенсуализм, пытающийся вывести всю нашу духовную жизнь из внешнего чувства, отвергает религию, как особую от внешнего опыта область духа, – доводы его могут подлежать философской, а иногда и научной проверке. А пилатовскому вопросу – «что есть истина», только может быть противопоставлено иное мiровоззрение. Позитивизм философски узаконяет сомнение Пилата. Более того. По основному положению учеников Огюста Конта, человеческое познание имеет дело только с тем, что может быть предметом чувственного опыта…

В минувшую пору безраздельного господства позитивизма у нас довольно одиноко против его основных гносеологических положений раздавался голос знаменитого отечественного мыслителя Вл. С. Соловьева. Кроме внешнего опыта и формально рассудочного познания существует, настойчиво утверждал он, «опыт внутренний, непосредственное восприятие или что то же – религиозное знание», – по отношению к которому первое лишь переходная ступень¹⁴⁸. Наше образованное общество остановилось на полпути с своим рационализмом, – и в этом его, по мнению Владимира Сергеевича, основной грех…

Назад к Вл. Соловьеву – можно охарактеризовать происходящее на наших глазах возрождение идеализма в русской философии. И верно это прежде всего в отношении гносеологической проблемы.

По мнению основателя позитивизма, человечество последовательно проходит в своем развитии три стадии: – низшую религиозную (теологический период), вторую философскую (метафизический период) и высшую научную. «Против этого закона исторического развития, сделавшегося основным философским убеждением широких кругов нашего общества» и направлены первые страницы Сборника «Проблемы идеализма», – разумеем статью С.Н. Булгакова «Основные проблемы теории прогресса».

За мiром явлений, в котором одном заключил себя позитивизм, существует, читаем в ранней статье Г. Булгакова¹⁴⁹, «область истинно сущего бытия, мiр идеальный, царство абсолютной истины, добра и красоты». В религиозном соприкосновении этим иным мiрам (выражение Ф.М. Достоевского) и состоит жизнь человеческого духа.

Тот путь, которым постигаем мы данную высшую область бытия, составляет вера, имеющая совершенно самостоятельные права с рассудочным, «положительным» знанием.

Как средство постижения истины – с этой теоретической стороны, мы пока говорим о ней – вера несравнимо выше рационального знания, ибо только ей доступна сущность вещей, которая скрыта от знания.

Вера или, что то же, способ интуитивного знания, способ знания без доказательств, «уповаемых извещение, вещей обличение невидимых», с бесспорностью и несомненностью открывает нам область истинно сущего, составляющего основу текучего ряда явлений. «Рассматривая дело, – говорит Г. Булгаков, – с формальной стороны, мы должны сказать, что те знания, которые дает вера, богаче и шире тех, которые дает опытная наука и метафизика: если метафизика разрывает границы опытного знания, то вера уничтожает границы умопостигаемого»¹⁵⁰.

Та же приблизительно мысль заключается и в предисловии Г. Струве к книге Г. Бердяева¹⁵¹, одного из первых, заговоривших у нас об идеализме. – Сущность бытия, по его словам, скрытая от позитивизма, доступна «целостному (душевному) переживанию, где единство субъекта и объекта», – проще можно сказать – религиозному познанию, религиозной вере…

* * *

В системе нового идеализма гносеологическая проблема с своей теоретической стороны имеет мало знания. Мы видели выше, что не иное что, а нравственное сознание убеждает в полной неудовлетворительности позитивной философии… Но и с этой стороны – как отрадно видеть тождество взглядов авторов «Проблемы идеализма» и христианской философии! Еще так недавно слышны были лишь голоса трезвых представителей естественнонаучного мiровоззрения, для которых вопросы об иных мiрах бытия были одною только вредною мистикой, плодом детского наивного мiропонимания. А теперь покойный философ Соловьев не написал бы глубоко-грустного стихотворения своей «дороге одинокой», которой шел он в течение всей своей жизни «к таинственным и чудным берегам» – христианского мiросознания… Широкие круги интеллигенции обычно задним числом переживают взгляды своих учителей. Давно ли мы слышали распространенный взгляд на веру, как спутницу невежества, отголоски которого повторяются и теперь многими, т. н. образованными людьми? А теперь слова Соловьева о том, что вера, утверждая невидимое, как видимое, доступна только людям сильным духом, далеко не представляются каким-то странным парадоксом… «В наш атеистический век, – пишет Г. Булгаков, – наибольшие недоразумения возбуждает утверждение о том, что религия отвечает столь же полной потребности человеческого духа, как наука и метафизика»… И «труден горный путь»¹⁵² религиозного сознания более всего «евклидовскому» земному уму современного интеллигента… Вот почему нельзя не радоваться хотя бы еще и неуверенным шагам по пути веры авторов «Проблемы идеализма», идущих впереди других ученых мыслителей и в отношении общего научного своего образования.

Свящ. К. Аггеев

II. Об учреждении при церквах попечительств, в связи с вопросом об уничтожении нищенства.

Почти 40 лет прошло с тех пор, как предписано заводить при церквах попечительства, эти благодетельнейшие учреждения; тогда же составлены и Высочайшею властию утверждены и Правила для них. К сожалению, при многих церквах попечительств нет и до настоящего времени, а если есть они, то далеко не приносят той пользы, какую должны и могли бы приносить. Чем же объясняется этот последний прискорбный факт? – Без сомнения, тем, что открытие попечительств возложено исключительно на одних только священников.

Ни для кого уже не тайна, что в наше время, вследствие неблагоприятно сложившихся различных обстоятельств, иссякло в прихожанах то неограниченное доверие к своим пастырям-отцам духовным, которое отличало наших предков, и по которому всякое предложение его принималось с полною готовностию и без всякого почти рассуждения и обсуждения осуществлялось в жизни. Теперь священник иногда никак не добьется, чтобы собрать на сход народ и потолковать с ним разумно и обстоятельно о каком-либо добром деле. И вот, встретив, после многих попыток, неудачу, махнет он рукою и решает: «пусть же, в таком случае, попечительство, открытия которого настойчиво требует епархиальная власть под опасением строгой ответственности, – пусть будет оно существовать только на бумаге – благо, проверять, контролировать его деятельность некому». И действительно, многие попечительства у нас, как мертворожденные, только на бумаге и существуют, хотя о них рапортуется, кому следует, для годичного отчета, как о живых и действенных.

Не следует забывать и того, что наш народ искони навык думать и заботиться только о себе, – в положение же другого, без стороннего побуждения, не вдумывается серьезно. Он привык делать только то, что ему предпишут, прикажут. Он со вниманием слушает внушение священника, вполне соглашается с его доводами, сочувствует предлагаемому доброму делу; но к осуществлению самого дела приступит только тогда, когда ему сделано будет внушение об этом свыше – властью. Вот почему, и попечительства давным бы давно были при всех церквах, если бы к открытию их приложили старание земство, земские начальники и стали бы учреждать их при участии и содействии приходских священников. Положительно можно утверждать, что успех открытия попечительств при церквах, их прочность и устойчивость, благотворность и громаднейшая польза их деятельности будут вполне обеспечены только в том случае, когда они будут плодом совместного старания, совместной деятельности земства, земских начальников и приходских священников. Священник разъяснит обществу цель и пользу попечительства. Земский начальник подтвердит это и объявит народу, что открытия попечительства желает сам Государь, и тем окажет содействие к открытию его. Он же обратит в пользу попечительства арендные статьи и штрафные деньги и тем не дает им погибнуть непроизводительно, как они по большей части погибают теперь – на общественные попойки; внушит обществу делать отдельные запашки и посевы в пользу попечительства, или же, взамен этого делать осенью по раскладке сбор зернового хлеба. И многое другое может он сделать к приумножению средств попечительских, напр.: поможет священнику прекратить в приходе не только бесполезную, а и убыточную, греховную и притом не малую трату денег на праздничные и свадебные попойки, и настоит на том, чтобы хотя часть этих денег жертвовалась, на пользу ближнего и во спасение души, тоже на попечительство. Земства же, в случае нужды и недостатка сумм попечительства, помогут в осуществлении предприятий его ко благу народному, тем более, что это – в его же интересах, так как оно обязано заботиться о нуждах и продовольствии народном. Без сомнения, явятся и частные благотворители. Наш народ ведь сочувствует доброму делу и отзывчив на добро: если он теперь и отказывается от жертвы или же мало жертвует, то это лишь потому, что, вследствие слишком уже вялой деятельности попечительств, никак не может уяснить себе пользы их. Когда же для него ясна будет эта польза, тогда он не откажет своими посильными пожертвованиями содействовать благой и спасительной деятельности попечительств. Дела попечительств тогда пойдут успешно; попечительства будут живым и действенным органом Церкви, цветущим и многоплодным семенем ее, ветвистым и широколиственным деревом, под живительною тенью которого утомленный или обездоленный жизнью путник найдет и приятную, освежающую прохладу, и укрепление и ободрение, и покой и отдохновение.

Как учредить попечительство, каков должен быть его первоначальный состав, как вести дела попечительские, на какие средства, и откуда их добывать, – об этом была помещена довольно обстоятельная статья в «Руководстве для сельских пастырей» за 1880-й год, к которой и отсылаем всех интересующихся делом.

Но чтобы открывшиеся попечительства приносили действительную пользу приходу и не только не ослабевали, а всё более и более крепли и расширяли свою благотворную деятельность, изыскивая для этого необходимые средства и постепенно приумножая их; чтобы не было неправильности какой-либо в делах попечительства и нежелательных уклонений, необходим самый бдительный и строгий контроль над ними и частые ревизии, потому что человеку присуще с течением времени ослабевать в первоначальном рвении. Кому же поручить контроль?

III. О контроле над деятельностью приходских попечительств.

Ввиду того, что земские начальники будут принимать самое большое и деятельное участие в открытии попечительств, содействовать приумножению средств попечительских, справедливо было бы предложить как наблюдение над ними, так и ревизию дел попечительских земским начальникам: они облечены известною властию и к тому же обязаны заботиться о нравственности и продовольствии народном. И это нисколько не должно быть обидно ни для кого и не противно, ввиду последнего Высочайшего манифеста, прежде Высочайше утвержденным Правилам о попечительствах. Но у земских начальников и помимо этого так много дел, составляющих прямую их обязанность, что они едва ли сами согласятся взять на себя контроль над попечительствами и ревизию дел их.

Бесполезно возлагать эту обязанность и на благочинных, которые – можно с уверенностью сказать – будут относиться к этому делу так же формально, как относятся теперь: приедут два раза в год, спросят о попечительстве, получат о нем рапорт или отчет – и уедут, не проверив этого последнего, а тем более – нисколько не вникнув в сущность деятельности попечительства. Желательно, поэтому, иметь отдельных наблюдателей за деятельностью попечительств. Но на это нужны средства – и не малые, а их ни у церкви, ни у причтов, разумеется, нет. По необходимости, приходится возложить наблюдение над попечительствами на благочинных, но только бесприходных.

Вникнуть хорошо в дело, поставить и направить его, наблюдать за ним и содействовать его развитию можно только тогда, когда ничто другое не мешает этому; когда нет никакой думы и заботы о деле другом; когда от устроения одного, не привидится урона, опущения в другом, более важном и на нашей же ответственности лежащем; когда, наконец, за опущения нам предстоит дать ответ не только пред Богом и своею совестью, но и перед законом. Отсюда понятно, почему в настоящее время благочинные только два раза, а некоторые даже лишь один раз в год ревизуют церкви своего округа, да и то обыкновенно спешно, не побывав часто в самой церкви, не вызвав к себе наличных членов причта. Всё внимание их, вся забота при ревизии, сводятся исключительно к тому, чтобы полностью и по всем статьям, имже несть числа, собрать деньги с причтов и церквей. Но своевременно ли вносятся записи в книги, и полностью ли поступают в церковь пожертвования, деньги от продажи свечей и по прочим статьям; увеличивается ли доход церковный, или уменьшается, и от чего то или другое зависит; каково нравственно-религиозное состояние прихода; какие меры принимаются священником к поднятию в народе духа церковности; как относится причт к исполнению своих обязанностей, и в каких он отношениях к прихожанам и между собою; есть ли раскол или сектанты в приходе, и какие причины того или другого, а равно – прилагаются ли меры к их ослаблению, – обо всём этом редкий благочинный входит в обсуждение с приходским священником, редкий изыскивает средства во благо Церкви и прихода, хотя это – его прямая обязанность. Да ему, даже при самом искреннем желании, нет ни времени, ни физической возможности вникнуть во всё это; у него – несколько школ, приход, часто очень многолюдный, в котором он нужен постоянно, и долгое отсутствие из которого может породить – и порождает – недовольство среди прихожан, вследствие чего он всегда спешит. Взыскав деньги и получив от священника рапорты и отчеты, он торопится в другое, третье село, чтобы поскорее вернуться домой, и уже дома выбирает из рапортов необходимое для своего отчета епархиальному начальству. И винить благочинных при настоящем положении дела нельзя, хотя и пользы от такой их ревизии мало. Приходо-расходные книги как писались в некоторых церквах по-полугодно, «в один присест» за все шесть месяцев, так пишутся и теперь; приход денег в них обозначается не соответственно действительному поступлению сумм в церковь, а с небольшим изменением списывается с прошлого года, – и так делается из года в год. При таком ведении приходо-расходных книг действительное поступление денег в церковь не всегда может быть доподлинно установлено; нельзя с уверенностию сказать, чтобы суммы, поступающие в церковь, полностью и оставались в корване церковной и не переходили, хотя частию, в карман церковного старосты (по крайней мере, не редкость, что староста свободно ими распоряжается для своих коммерческих целей); слабые и невоздержные члены причтов свободно предаются пьянству, к приезду же благочинного «подтягиваются», так что благочинному приходится аттестовать их, как исправных и рачительных, потому что священник заявлять об их упущениях не всегда находит удобным. Еще меньше пользы получают от такой ревизии попечительства и, будучи мертворожденными, такими и продолжают оставаться, почти ничем особенным не заявляя о своем существовании. Не производя надлежащей ревизии, нынешний благочинный не поспешит в то село, в котором появился пропагандирующий раскольник или сектант, в котором враждует причт, или предался нетрезвой жизни какой-либо член его, чтобы во всех подобных случаях в самом начале, насколько возможно, воздействовать благоразумными внушениями и мерами, и – если не пресечь зла, то не дать ему развиться. Он поедет тогда, когда получит о том указ из консистории, и когда уже зло будет так велико, что исправить его бывает трудно, а то и совсем не возможно. Не то было бы, если бы благочинные были бесприходные, исключительная и единственная обязанность которых состояла бы только в том, чтобы неуклонно наблюдать над церквами и их хозяйством, за причтами и их деятельностью и поведением, за прихожанами и их религиозно-нравственным состоянием, за разными благотворительными у них учреждениями – попечительствами и братствами. Такой благочинный, никем и ничем не стесняемый и не задерживаемый, во всякое время года мог бы объезжать села своего округа для ревизии – и не раз, не два, а иные села по нескольку раз в году, смотря по обстоятельствам и надобности, при чем приезжать без всякого предварительного оповещения, внимательно входить в положение хозяйства церковного, в жизнь и служение причтов, в деятельность существующих при церкви учреждений, знакомиться со всем не по рапортам, а лично входя в сущность дела и вникая в него; устранять замеченные неправильности и уклонения и направлять всё и вся на путь верный, разумный и благоуспешный. Нечего и говорить, что тогда причты вели бы книги своевременно и по возможности правильно; церковные суммы не употреблялись бы старостою на личные коммерческие предприятия; самый нетрезвый член причта повоздержался бы, зная, что благочинный может прибыть в село во всякое время и уличить его в нетрезвости; попечительства имели бы в нем не столько контролера своей деятельности, сколько хорошего советника, помощника и руководителя; в случае нужды, он был бы и ходатаем по делам попечительским перед земством и земскими начальниками, сносясь официально с теми и другими. Впечатлениями от наблюдения при ревизии церквей, причтов и попечительств благочинный делился бы с членами благочиннического совета и с ними вместе изыскивал бы средства к устранению недоразумений, к исправлению неисправностей и тем содействовал бы устроению, где окажется, неустроенного и упрочению уже существующего; благочиннические советы, в этих видах, могли бы быть собираемы им же месячно, а состоявшиеся на них постановления отсылаемы к епархиальному архиерею, который, вследствие этого, был бы вполне осведомлен о всех сторонах жизни своей епархии. Такой благочинный был бы поистине оком епархиального архиерея.

Зная хорошо и близко всех служащих при церквах своего округа, их старание, ревность и энергию в служении, он свидетельствовал бы об этом по чистой совести пред епархиальным начальством – и тогда награды получали бы не за выслугу лет, а за службу, достойную награды, и не было бы «выскочек» в досаждение и обиду другим. За сбором денег благочинному совсем нет надобности ездить, что и не безопасно в настоящее время постоянного обмана, хищничества и грабежа, соединяемого нередко с убийством. Пусть каждый причт доставит деньги или переводом, или через церковного старосту, вместе с рапортами, которые тогда были бы согласны более с действительностью и не заключали бы в себе того, чего на самом деле нет, так как благочинному из личных его ревизионных наблюдений обстоятельно известно положение того или другого учреждения в том или другом селе…

Но что такие благочинные будут стоить духовенству и церквам?..

IV. О вознаграждении безприходных благочинных

Если оставить бесприходных благочинных в таком же количестве, сколько их теперь в каждой епархии, тогда потребуется громадная сумма на их содержание. Каждому бесприходному благочинному надо положить не менее полуторы тысячи рублей: тысячу на содержание и пятьсот рублей на разъезды. В известной епархии, напр., в настоящее время двадцать шесть благочинных и один – над самыми благочинными. Если оставить всех их, то потребуется свыше сорока тысяч руб., какой суммы не изыскать, конечно, из местных средств. Но есть ли нужда в таком количестве благочинных? – Нет никакой. Если настоящим благочинным вручается от 20 до 30 сел, не больше, то единственно лишь потому, что у них самих есть приход, по отношению к которому их священнические обязанности несравненно важнее и многочисленнее обязанностей благочиннических. Заботясь об исполнении обязанностей благочиннических, они еще больше должны заботиться об исполнении обязанностей своих пастырских. А по народной пословице: «за двумя зайцами погонишься, и одного не поймаешь», что и оправдывается на большей части современных благочинных: они и к благочинническим и к пастырским своим обязанностям относятся формально, не принося существенной пользы ни тому, ни другому делу. Когда же бесприходным благочинным будет для наблюдения поручено до 100 церквей каждому, то справедливо будет от них требовать не формального отношения к поручаемому им делу, а вполне серьезного и добросовестного, в твердой уверенности, что они, свободные от всяких других дел и обязанностей, так именно и отнесутся к своей обязанности и будут проходить служение свое с должною пользою для Церкви Божией. Опасаться вручения надзору благочинного до 100 церквей не следует. Успевает же, находит же силы, время и возможность внимательно следить за направлением, ходом дела в церковно-приходских школах один наблюдатель, на весь уезд, а по Министерству Народного Просвещения – даже у двух уездов один инспектор? А у наблюдателя, обязанного ежемесячно быть в уездном городе, по крайней мере, хотя один раз – на заседании Отделения, едва ли меньше дел, нежели сколько будет у благочинного-стоначальника. Если же так, тогда на вознаграждение бесприходных благочинных совершенно достаточно будет той суммы, какая теперь идет на вознаграждение благочинным-десятоначальникам. В епархии, напр., благочинных, как мы выше говорили, 26 и один благочинный над церквами самих благочинных; каждый благочинный получает по 300 руб. и благочинный над благочинными – 400 руб.; и того, на благочинных расходуется: 8200 руб. Благочинных в той же епархии, надзору которых будет вручено до 100 церквей, должно быть шесть, на жалованье им приходится 9000 руб. Недостает 800 руб. Откуда взять их, не обременяя ни причтов, ни церквей?

Известно, что благочинные, взыскивая деньги с церквей, считают законным при этом взимать по одному проценту с рубля на пересылку, куда следует, собранных денег. Мы не знаем точно, какая именно сумма всеми благочинными в течение года собирается и доставляется в разные учреждения; без преувеличения полагаем, что ни в каком случае не менее 50000 руб. Продолжая взимать с этой суммы по одному проценту, к 8200 р. придется придавать еще 500 руб.; всего – 8700 руб.; недостающие 300 руб. если не пополнятся из того же однопроцентного сбора, то без всякого отягощения могут быть взысканы или с причтов и церквей, или же из штрафных сумм и иных подобных статей. Взимаемые в жалованье бесприходным благочинным деньги должны быть отсылаемы вместе с другими суммами в консисторию, так как жалованье благочинные должны получать из консистории, как и все вообще служащие в ней. А чтобы благочинные не расходовались напрасно каждый месяц поездкой за жалованьем, можно установить так, что консистория будет высылать им жалованье переводом в тот город, в котором они будут жить. Благочинный не должен быть лишаем и наградных к праздникам Рождества и Пасхи. Могут быть у него и побочные безгрешные доходы, когда, напр., какая-нибудь церковь пригласит его для соборного служения в храмовой праздник, или же кто-либо пригласит для погребения умершего и т. д.

Создание таким бесприходных благочинных желательно и в том отношении, что служению на этой должности могут посвятить себя лучшие силы из среды духовенства… В настоящее время в составе благочинных бывают такие священники, которые, кроме сбора денег с церквей, – что может сделать самый заурядный священник, – ничем особенным не проявляют себя. Вся деятельность съезда у таких благочинных ограничивается выслушанием списка призреваемых попечительством. Не слышит от них духовенство какого-либо серьезного предложения для обсуждения; не поднимают они никаких вопросов, порождаемых жизнью и служением духовенства; не в состоянии они ни направить, ни указать, ни вразумить, ни разрешить какие-либо недоразумения и т. п.¹⁵⁴

В настоящее время окончившие курс в академии чуждаются рясы, главным образом, потому, что с нею соединяется приход, по которому они должны ходить и приобретать – с одним крестом в руке, с другим в сердце – средства к жизни. Находя такой способ обеспечения ненормальным и унизительным, они и бегут из духовного звания и ищут занятий других. А когда у благочинного прихода не будет, и он свободен будет от этих хождений; когда занятия его будут заключаться в наблюдения за церквами, за религиозно-нравственным состоянием прихожан и причтов, в создании при церквах попечительств, братств, направлений и возможно лучшей постановке их деятельности; когда он за свое служение будет получать верное, неунизительное и приличное обеспечение: тогда, думается, многие из окончивших курс в академии решатся посвятить себя этому благому и святому делу. А такой благочинный весьма желателен! Исполняя порученное ему дело, он не формально только будет относиться к нему, разумно, внимательно вникая в сущность дела, тщательно наблюдая за благолепием и чистотою храмов, охраняя их имущество и древности, строго проверяя приход и расход церковных денег, не позволяя распоряжаться ими никому своевольно, требуя законного отчета церковного старосты и своевременного ведения книг. Такой благочинный будет беспристрастно и строго наблюдать за жизнью, служением и поведением причтов; поддерживать и вразумлять немощных и мощно сдерживать горделивых и «продерзостных»; давать причтам разумные советы, когда будет нужно; разрешать недоумения, какие могут встретиться в жизни и служении причта и его отношениях к прихожанам; сердечно заботиться о прихожанах и осведомляться об их религиозно-нравственном состоянии; будет направлять деятельность причтов к просвещению своих прихожан, к поднятию в них духа церковности, требуя для этого от них самих уставного, неспешного, вразумительного и благоговейного совершения богослужения. Заботясь обо всем этом, он тем более будет заботиться о меньших братиях Христовых в приходах своего округа; будет истинным отцом попечительств, внося в них дух любви и сердечного попечения о сущих в скорби; вникая в нужды попечительств, будет самым верным помощником и руководителем в изыскании ими средств и должном направлении и расширении их благотворной деятельности. Наконец, как лицо, авторитетное по образованию, он будет таковым и пред епархиальным преосвященным и никогда никого из своих подведомых не даст в обиду, какую нередко в настоящее время приходится терпеть духовенству вследствие мести, наговоров, интриг и вмешательства не в свое дело людей злонамеренных, имеющих почему-либо доступ к епархиальной власти, – благо, духовенство не имеет защитников, а само лишено возможности отстаивать свои права, особенно если взять еще во внимание обычное недоверие к нему начальства. Благочинный, авторитетный всегда, где нужно, отстоит и, пред кем следует, защитить, а интригана и мстителя, как говорится, выведет на позорище людское к посрамлению…

Желателен, повторим, такой благочинный!..

Заштатный свящ. П. Малинин

Свящ. о. И. Н. просит разрешить на страницах журнала такие недоуменные вопросы:

1. О помазании крещаемого елеем в Требнике, между прочим, сказано: «священник вземлет от елеа… и творит креста образ на челе и персех и на междорамии, глаголя: помазуется раб Божий»… Далее сказано: «и знаменует его перси, и междорамия»… В первом случае сказано «на междорамии» (единств. число), а во втором – «междорамия» (множ. число). Как это понимать, и что вообще следует разуметь под «междорамием»?

Существует двоякое понимание слова «междорамие»: одни из священников понимают это слово в смысле находящихся спереди предплечий и, согласно с таким пониманием, помазывают освященным елеем части тела, находящиеся подле плеч, немного ниже ключицы; а другие под словом «междорамие» разумеют верхнюю часть спины между лопатками. Какое из этих двух пониманий, правильнее? – Сообразнее со словами, произносимыми священником при помазании елеем, понимать слово «междорамие» в смысле именно предплечий, а не верхней части спины. Здесь, в междорамии, место нахождения мышц, посредством которых проявляется физическая сила, и потому на языке Свящ. Писания мышца нередко употребляется в значении силы, крепости, здоровья. Грех внес расстройство и в физическую природу человека, не только заразив ее болезнями, но и возбудив преобладание чувственности и перевес порочных наклонностей и влечений тела над духовными стремлениями. На это-то утраченное нормальное состояние и указывается словами: «во исцеление… и тела», при чем помазываются, между прочим, части тела (междорамие), служащие символом крепости сил, здоровья. В оправдание другого понимания слова «междорамие» нельзя указать никаких оснований. Говорят, впрочем, что если бы словом «междорамие» имелось в виду обозначить предплечия, то оно было бы поставлено во множественном числе. Но ведь в самом уже слове «междорамие» содержится указание на двойственность входящих в состав его предметов; вот почему в церк.-славянск. языке оно и употребляется безразлично и в том и в другом числе (как и в данном месте Требника).

* * *

2. Кем должны производиться справки, или выписки из метрических книг о времени рождения призываемых членов семейств – приходскими священниками, или же волостными старшинами и писарями в присутствии кого-либо из членов причта?

Метрические выписи о лицах призывного возраста (т.е. тех, которым к 1 января известного года минуло 20 лет от роду) обязаны ежегодно составлять и отправлять в подлежащие учреждения приходские священники (Уст. о воинск. повинн. ст. 106, п. 1 в IV т. Св. Зак. по изд. 1886 г.). Составление же метрических выписей о многих лицах для иных целей – наприм., по требованию управ и волостных правлений для составления посемейных списков и т. п. – не возложено на обязанность церковного причта. Ежегодная проверка по метрическим книгам посемейных списков (по § 5 Правил для составления означенных списков, изд. 1874 г.) возложена на учреждения, ведущие эти списки, а потому и справки, или выписки из метрических книг о времени рождения членов семейств призываемых должны производиться в селах волостными старшинами и писарями в приличном месте и в присутствии кого-либо из членов причта (Опред. Св. Син. 28 февр.–20 марта 1885 г. за № 411; Церк. Вестн., 1885 г., № 16).

* * *

3. Как должна быть преподаваема «общая чаша» жениху и невесте при совершении венчания?

В Требнике сказано: «… взем священник в руки общую чашу, преподает им трижды, первее мужу и потом жене». Обыкновенно это делается таким образом, что в каждый из трех раз общая чаша подается сперва мужу, а потом жене. Никаких слов для произнесения при этом в Требнике не указано.

В Калужской епархии, по обнародовании, в 1873 году, Высочайше утвержденных Правил о разделе местных средств духовенства, в силу § 21 их, состоялось тогда же определение епархиального начальства, напечатанное в № 22 местных епарх. ведомостей за тот же год, что сельскохозяйственный год всех трех полей состоит из двенадцати месяцев. Через год по тому же вопросу состоялось другое определение, напечатанное в № 2-м епарх. ведомостей за 1875 год, по которому сельскохозяйственный год только озимого поля состоит из двенадцати месяцев, ярового же – из трех с половиною (с 1 мал по 15 августа), сенокосного – из трех месяцев. Какое из двух указанных определений согласнее с Высочайше утвержденными правилами и потому вернее? – В виду двух разноречивых определений консистории, при расчете преемника с предместником неизбежны споры, которые решать, конечно, приходится консистории же – и каждый раз не без обиды для той или другой стороны. Одни обосновывают и доказывают свои права, ссылаясь на первое определение, как, по их мнению, ясно вытекающее из Правил и совершенно согласное с ними; другие же ссылаются на второе определение, как отменяющее собою первое. По нашему понятию, первое определение более соответствует Правилам, чем второе. До 1873 года между преемником и предместником делились произведения земли, а не стоимость ее, что неизбежно порождало споры. Преемник не доверял показанию предместника о количестве рассеянного им зерна и полученного урожая, не доверял оценке труда для обработки земли и уборки хлеба, – и епархиальному начальству не легко было разбираться в этих спорах. Закон 1873 г. изменил способ расчета между преемником и предместником, указав им делить не произведения земли, а ее стоимость. Есть в запашке пять десятин, сдается десятина в аренду, по местным условиям, по десяти рубл., – 50 руб. и делятся между преемником и предместником, по времени служения каждого в сельскохозяйственном году. Сто́ят луга 60 руб., – они и делятся по тому же расчету, при чем, по Правилам, озимым хлебом пользуется засеявший поле предместник, вознаграждая преемника деньгами, яровым же и лугом пользуется преемник, вознаграждая деньгами предместника. При таком ясном и определенном указании спора между ними не должно быть, тем более, что и самый состав года всех трех полей ясно обозначен Правилами. В § 21 прямо сказано: «расчет между преемником и предместником во всех выгодах от полевых церковных земель производится за целый сельскохозяйственный год; полагая началом такого года (но не состава) для разного рода земель, т. е. озимых, яровых и сенокосных, окончание уборки с полей озимых и яровых хлебов и сена». Следовательно, после 31 июля, конечного дня уборки лугов, с 1 августа начинается новый сенокосный год, состоящий из двенадцати месяцев. То же должно сказать и о яровом поле. Иначе и быть не может. Луговая земля, как и яровое поле, дают выгоды хозяину не в три только и не на три месяца, а во весь год и на весь год. И в сентябре и в октябре можно снять отаву, отдать луга под нагул скота, который пасется на яровом поле и весною, и летом, и до глубокой осени; зимою на лугах можно рыть камень, песок; вот почему сенокосный год и назван не просто луговым, а сельскохозяйственным. Указание в том же § на то, что епархиальное начальство имеет определить по своей епархии начало сельскохозяйственного года, относится опять не к составу года, а к его началу, так как не во всех местностях России одновременно начинается произрастание трав и подъем земли под посев. Когда в местностях северных земля бывает покрыта сплошною массою снега, в южных уже начинается произрастание трав и посев яровых хлебов; когда на севере только еще начинают подымать землю под яровой посев, на юге яровые уже колосятся; поэтому, и начало сельскохозяйственного года не могло быть обозначено Правилами определенно для всех местностей, и определить таковое предоставлено епархиальным начальствам по местным условиям, но на изложенном в § 21 основании – полагая началом года окончание уборки с полей хлеба и с лугов сена.

Зашт. свящ. П. Малинин

Есть мнение, что умеренное употребление вина полезно. Доктор Крецмер в одной из последних книжек «Ежемесячных Сочинений» сообщает новейшие данные науки по этому важному вопросу. Тщательные исследования профессоров Ноордена и Кассовица окончательно установили, что алкоголь яд – и только яд. Прежде думали, что спирт хотя и яд, однако в то же время питательное вещество. Это оказалось грубым заблуждением. Спирт – не более, как яд. Как все остальные яды, он в больших дозах действует смертельно, в меньших же – сообразно степени отравления – раздражает ткани. Доктора Трибули и Матье в последнем специальном сочинении по этому вопросу признаю́т спирт во всех случаях ядом, не имеющим никаких укрепляющих, питательных и вообще полезных свойств. Спирт увеличивает жир в крови, разлагает красные кровяные тельца и образует кровяные отбросы, ядовитое действие которых производит хмель. У пьяниц повреждено всё: желудок, печень, почки, сердце – самые важные и самые тонкие органы изнурены этой отравой. Уже ¼ чарки спирта заставляет сердце работать как бы лишний час в сутки, ½ чарки заставляет его работать как бы четыре лишних часа. Этот бич сердца служит частою причиною его гипертрофии и ожирения. Еще пагубнее влияние спирта на нервы. Проф. Крепелин, д-ра Ашаффенберг и Смит делали опыты над людьми, занимающимися умственной работой. Уже от ⅓ до ⅔ чарки спирта (бутылка мозельвейна, 2½ бутылки пива) тотчас понижают умственные способности. Чтение вслух, умственный счет, выучивание наизусть, решение задач – всё это сразу делалось трудным. Как настоящее орудие диавола, спирт тем опасен, что он обманывает сознание. Пьянеющему человеку кажется, что он делается свежее, что усталость исчезает, что силы растут, – между тем как в действительности всё идет наоборот, силы падают до окончательного одурения. Трудно представить себе, – говорит в журнале «Деятель» автор статьи: «Пьянство, как народное зло», которую мы приводим здесь в извлечении, – до какой степени дорого в данном случае обходится и физиологическая иллюзия.

Не только в личной судьбе множества миллионов людей, но и в их потомстве спирт влияет опустошительно. Половина всех идиотов, глухонемых, падучных и т. п. происходит от пьяниц. Одно увеличение армии этих калек могло бы показать трезвой части общества, что дольше ждать нельзя, что нужны какие-нибудь решительные меры. Кроме алкоголиков, медленно погибающих, за ними тянется потомство, состоящее из идиотов, эпилептиков, психопатов, самоубийц и еще обширнее и неопределеннее потомство людей как будто совсем здоровых, но с пониженною жизнеспособностью. Припомните, – говорит далее автор, – героев Тургенева и Чехова, наших русских рефлектиков, гамлетиков, нытиков, слабняков. Критики тридцать лет подряд всё разгадывают эти родные типы, а в сущности это вовсе не типы, а клинически-верно срисованные люди алкогольного вырождения. Все эти бездеятельные, угнетенные, хилые, вздорные герои – потомки армейских капитанов, подъячих, «кутейников», мещан, потомки поколений, сильно пивших. Говорю это без тени осуждения или злорадства. От спиртной отравы погибают не только пьяницы. Сколько талантливых трезвых людей хиреет, Бог весть от какой причины, при самых счастливых условиях, точно на них лежит какое-то тайное проклятие!.. Кроме всех других невзгод, нашим народом ставится ежегодно восемьдесят миллионов ведер водки. Их нужно выпить, эти 80 миллионов!..

Если действительно алкоголь яд – и только яд, во всех дозах вредный; если действительно он вносит тяжкие расстройства и в тело и в душу людей; если он ведет к вырождению и помешательству; если он понижает хотя бы только на сорок процентов работоспособность нации: то это – враг опаснее всех иноплеменников, взятых вместе (Тоб. еп. вед, 1903 г., № 13).

Определением Костромского епархиального начальства от 9–23 июня 1903 г. за № 2759 постановлено:

Объявить духовенству Костромской епархии, через напечатание в епархиальных ведомостях: 1) что как раскольники от рождения, так и уклонившиеся в раскол после крещения и брака в Православной Церкви, затем в продолжение 10 лет и более, до самой смерти, не исполнявшие долга исповеди и св. причастия в Церкви Православной и не обращавшиеся к церковному причту ни за какими требованиями, по смерти своей должны быть погребаемы без участия православных священников, и погребение их должно быть передаваемо на обязанность полицейских управлений; 2) относительно места погребения раскольников дать знать, что, на основании 49 ст. т. XIV уст. о пред. и пресеч. престул. Свод. зак. изд. 1899 г., для погребения умерших раскольников должны быть отводимы особые места при общих кладбищах, и при погребении их дозволяется: а) предношение иконы сопровождаемому на кладбище покойнику и б) творение молитвы, по принятым у раскольников обрядам, с пением, но без употребления церковного облачения (Костр. епарх. вед., 1903 г., № 16).

В современной духовной периодической литературе весьма живо обсуждался – и ныне обсуждается – чрезвычайно важный для пастыря церкви вопрос о проповеди. Мы желали бы, с одной стороны, поделиться с читателями журнала результатами этого обсуждения, а с другой стороны, высказать несколько и своих посильных соображений по тому же вопросу, основанных на собственном опыте и личных наблюдениях над другими.

Несомненно одно, в чем совершенно согласны между собою все, говорившие и полемизировавшие между собою по вопросу о проповеди, – именно то, что церковная проповедь в настоящее время должна быть возможно более усилена. При настоящих условиях жизни нашего общества, нашей паствы – как городской, так и сельской, – проповедь должна быть не только обязательным долгом каждого пастыря Церкви, но вместе с тем и обязательною принадлежностью каждого общественного богослужения. Пастырь Церкви должен теперь проповедовать всегда, на каждом богослужении, к которому собирается более или менее достаточное количество молящихся, не только во время литургии, а также и во время утрени, вечерни, молебна, погребения и т. п. Именно в настоящее время, говорят, каждый пастырь должен живо помнить слова св. ап. Павла, обращенные им к ученику своему Тимофею: «проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием. Ибо будет время, когда здраваго учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням. Но ты будь бдителен во всем, переноси скорби, совершай дело благовестника, исполняй служение твое» (2Тим.4:2–5).

Нельзя не согласиться с таким выводом, к которому пришли единогласно все, принимавшие и принимающие живое участие в обсуждении проповеднического вопроса. Действительно, в наше время проповедь должна быть обязательна безусловно для всякого пастыря Церкви не по одному только сознанию им своего пастырского долга, не по одному только тому, что проповедовать его обязывают известные всякому пастырю канонические правила. Нет, – теперь от пастыря Церкви желает, ищет и требует проповедного слова и сама паства.

Среди русского народа в настоящее время замечается особенное пробуждение любознательности. Наш русский народ, даже простой народ, был всегда любознателен. Но теперь он стал особенно интересоваться всем. Мало того, что теперь наш народ желает знать всё, касающееся веры, нравственной жизни и всего вообще окружающего его мiра; он желает также знать и то, почему что-либо происходит так, а не иначе, почему он должен делать так именно, а не иначе, даже почему он должен веровать так, а не иначе. Теперь наш простой народ не только любить читать Слово Божие, Евангелие, что он и всегда любил делать, но он желает послушать и разъяснение евангельского учения Сына Божия. Народ наш всегда с уважением и любовию относился к своим духовным пастырям: каждое слово пастыря принималось им с безусловным доверием, всякое наставление, «запрещение», «обличение» пастыря имело для народа безусловный авторитет. Но теперь великий вообще авторитет в глазах народа, даже простого, не имеет уже того безусловного значения, какое он имел прежде. Теперь народ наш желает, чтобы пастырь Церкви не только научил его, как он должен делать и поступать в жизни, но вместе с тем и объяснил, почему именно так, а не иначе он должен делать и поступать.

Вот почему современная паства, даже самым лучшим образом настроенная в отношении к вере и Церкви, вполне преданная пастырю, сама требует и ищет у пастыря слова назидания, вразумления, разъяснения и утешения. Пастыри Церкви должны быть возможно более внимательными к подобным запросам времени, к настроению своей паствы. Они должны всегда помнить, что народ наш теперь особенно пробудился от своего многовекового умственного сна и ищет, усиленно ищет выхода на правильный путь. Наше время во многих отношениях напоминает шестидесятые годы минувшего столетия, время особенного умственного народного пробуждения, бывшего результатом освободительных реформ императора Александра II, с тем только различием, что с того времени недаром, разумеется, прошли для нашего народа и для его умственного развития 40 лет.

Это одна только сторона дела. Но есть еще и другая, более важная, более серьезная, требующая еще большего внимания со стороны пастыря, еще большего напряжения его учительской, в частности – проповеднической деятельности. Именно в наши дни наступило для русского народа «время», когда многие «здравого учения не принимают, но по своим прихотям избирают себе учителей, которые льстили бы слуху» (2Тим.4:3). Сколько теперь у нашего народа учителей! Кто только теперь не желал бы, не стремился бы учить наш народ! И сколько, поэтому, теперь всяких «учений» обращается и усиленно распространяется среди нашего народа!

Таким образом, современное религиозно-нравственное, умственное и социально-бытовое состояние нашего народа – с положительной и отрицательной стороны – обязывает нашего пастыря – между прочим, и сельского – постоянно и всегда «проповедовать слово, во время и не вовремя». Проповедническое молчание пастыря в настоящее время является просто преступным. Минувшим летом нам приходилось не один раз в воскресные и праздничные дни присутствовать при богослужении в одной сельской церкви. Проповедь здесь совершенно отсутствовала, за одним только на протяжении всего летнего времени (около 3 месяцев) исключением, о чем будет замечено ниже. Нам казалось, что народ выходил из храма всегда не вполне удовлетворенным. Чувствовалось, что богослужение как будто не полно, как будто чего-то в нем недоставало. «Как можно молчать, не проповедовать в наше время?» – этот вопрос всегда являлся в нашем уме, когда мы, по окончании богослужения, выходили из церкви. Читается, напр., Евангелие на литургии об исцелении Спасителем Гадаринского бесноватого. Как не сказать пастырю Церкви в этот день хотя нескольких слов, допустим, на тему о том, что Бог – милосерд; что Он бесконечно любит человека, ради спасения которого послал на землю Своего Единородного Сына; что, следовательно, если и бывают с нами какие-либо несчастья, напр., болезни, пожар, градобитие и т. п., то Бог посылает их нам или в наказание за наши грехи, или же для нашего вразумления, или же для испытания нашей веры и надежды на Бога; что все такие несчастья, или лишения, недостатки, напр., бедность и т. п., мы должны переносить терпеливо, принимать их, как крест, возлагаемый на нас Самим милосердным и всеблагим Богом, а не роптать на Бога, не завидовать другим, не желать себе чужого богатства и т. д. Народ наш простой терпит много недостатков и нужды во всём; поэтому, выслушать от своего пастыря слово утешения ему будет очень приятно и полезно. Или по поводу просьбы гадаринских жителей о том, чтобы Спаситель оставил их страну, как не сказать хотя несколько самых простых слов о том, что и мы часто удаляем от себя Спасителя своими грехами, своим пристрастием ко всему земному, материальному, тленному; из-за этой привязанности мы часто забываем Бога, враждуем между собою, обманываем друг друга, бываем недовольны своим положением и т. д. и т. к. И в неделю шестую читается умилительный рассказ об исцелении Спасителем расслабленного жилами. По поводу этого евангельского рассказа, кроме вышеупомянутой темы о терпеливом перенесении страданий, пастырь Церкви мог бы побеседовать со своими прихожанами, в виду усиливающейся в наших селах распущенности молодежи, которая предается разврату, пьянству и т. п. порокам, о грехе, как главной причине наших болезней, о необходимости с молодых лет беречь свою душу и тело от греховной заразы. В неделю седьмую читается евангелие об исцелении Спасителем двух слепцов: – какой прекрасный повод поговорить о духовной слепоте, происходящей от нашей неграмотности, о необходимости учения для детей – и притом учения под покровом Церкви, о церковно-приходской школе, ее значении и пользе для народа и т. д. и т. д.!

Одним словом, каждое евангельское чтение воскресного и праздничного дня даст целый ряд самых естественных, как бы невольно напрашивающихся тем для беседы пастыря с своими прихожанами. Не говорим уже о том, какой богатый, естественный, простой и весьма поучительный материал для проповеди сельского пастыря заключается в событиях праздников или в житиях святых угодников. Да, необходимо согласиться с тем, что молчание пастыря, непроповедание его в наши дни есть просто преступление.

Но какова должна быть проповедь пастыря, в частности, по способу ее произношения? – Должно заметить, что в живом, доселе неумолкнувшем обсуждении нашею периодическою печатью вопроса о проповеди и необходимости ее усиления в наше время, этот последний вопрос – о способе произношения проповеди занимал и занимает самое важное место.

Одни говорили за необходимость и превосходство живой, или устно-произносимой проповеди. Раздавались голоса, хотя и очень слабые, в пользу и мертвой, т. е. по книге или тетради произносимой проповеди.

На первый взгляд может показаться даже странным вопрос: что собственно можно сказать против живой, устной проповеди? Превосходство ее перед мертвой проповедью, по-видимому, очевидно и несомненно. Живая проповедь с бо́льшим интересом выслушивается, сильнее действует на слушателей, более понятна для них, так как излагается обыкновенно простою разговорною речью. Проповедь же, читаемая по книге или тетради, отличается как раз противоположными качествами. Живо помнится нам рассказ одного лица, касающийся вышеупомянутого нами сельского храма, где всегда почти отсутствует церковная проповедь. Наступил редкий и незабвенный день великого торжества Русской Церкви и всего русского православного народа – день прославления новоявленного угодника Божия, молитвенника за русский народ, преподобного Серафима, Саровского чудотворца. Не только образованные, но даже и самые простые прихожане того храма с нетерпением, с великою жаждою ожидали от пастыря какого-либо слова в честь и славу великого чудотворца и праведника. Пастырь, действительно, отверз свои уста, – но только затем, чтобы по печатному листку прочитать житие преподобного Серафима, Саровского чудотворца, и притом прочитать так невнятно и так быстро, точно выученный урок, что решительно ни одного слова нельзя было разобрать. – Вот вам действие и плоды мертвой проповеди!

Итак, с теоретической стороны, по нашему мнению, нельзя ничего сказать против живой, устной проповеди. Но могут указать практические причины невозможности этого способа произношения проповеди. Могут сказать, как и действительно говорили и говорят, что некоторые пастыри в самом деле не могут устно произносить проповедей. – Это возражение нам кажется равносильным тому, как если бы кто-либо стал доказывать, что пастыри Церкви не могут говорить без книги. В самом деле, можно говорить не о неспособности, не о невозможности, но о неумении произносить устно церковные проповеди. Но всякому умению должно учиться. Должны учиться умению произносить устно, живою речью свои проповеди и наши пастыри Церкви.

В пользу того, что пастыри Русской Церкви могут произносить свои проповеди живою, устною речью, говорит и следующий реальный пример. В наших русских католических костелах и протестантских кирхах ксендзы и пасторы говорят свои проповеди всегда устно, живою речью. За границею не только в католических костелах и протестантских кирхах, но даже и в русских униатских храмах (в Галиции) можно слышать только живую, устную проповедь. – «Но что вы, – скажут, – указываете нам на католических ксендзов, или протестантских пастырей, или на униатских священников? Они нам – не урок». Но в таком случае обратимся на православный греческий Восток, где в храмах также раздается всегда и везде только живое, устное проповедническое слово.

Следовательно, если в других странах возможно всегда и всем проповедникам говорить проповедь живою, устною речью, то возможно достигнуть этого и у нас. Способность импровизировать, действительно, не может быть уделом всякого пастыря. Но произносить устно хорошо обдуманную и даже приготовленную проповедь может, но нашему убеждению, всякий пастырь. Разумеется, что это может ему не сразу даться. Но он должен наперед запастись терпением и энергией, при помощи которых он может преодолеть все затруднения. Пусть каждый пастырь даст себе слово с первых дней своего священства произносить устно все проповеди. На первых порах могут быть неудачи – и иногда даже горькие. Да не смущается пастырь этими неудачами, вспомнив, что их не избежал, по собственному его признанию, даже такой замечательный импровизатор, как покойный Харьковский архиепископ Амвросий. На первых порах придется даже хорошо заучивать свои проповеди, от чего оне, разумеется, много будут терять. Но после нескольких опытов, которые дадут пастырю способность и уменье самообладания на церковной кафедре, во время произношения проповеди, это заучивание окажется само собою ненужным и совершенно излишним. Останется тогда необходимость тщательного приготовления проповеди, которая должна быть произнесена устно. Для этого полезно за несколько дней или же, в крайнем случае, в вечер под день произнесения проповеди прочитать и вдуматься в рядовое евангельское и апостольское чтение и выбрать себе определенную тему для проповеди. Должно заметить, что в нашей гомилетической литературе существует достаточно пособий для того, чтобы тщательно проанализировать содержание рядовых евангельских и апостольских чтений и выбрать тему для проповеди. Для примера можно указать на «Собеседовательное Богословие» протоиерея Толмачева. Выбрав определенную тему, необходимо хорошенько обдумать ее и составить на нее проповедь или просто в уме, или даже на первых порах записать ее или вполне, или же в виде конспекта.

Пособий для приготовления проповеди у нас теперь имеется достаточно. Вероятно, у каждого пастыря найдутся сочинения и издания известного протоиерея Дьяченко.

Могут сказать: «да, ведь, при таком способе приготовления проповеди, эта последняя будет всё-таки мертвою, книжною – только не по способу произношения, а по содержанию своему, по тем мыслям, какие будут развиваться в проповеди!» «Совершенно согласны с этим. Но дело в том, что рекомендуемый нами способ приготовления проповеди необходим только для начинающего проповедника, обучающегося именно умению произносить свою проповедь устною живою речью. Для опытного же, умелого проповедника открыто обширнейшее поле и для выбора самых живых тем, и для самого приготовления проповедей в виде святоотеческой литературы, наблюдений над жизнью современного общества и вообще пастырской практики.

В заключение считаем необходимым сделать следующую оговорку. По нашему мнению, все катихизические поучения, в которых излагается церковное учение о вере, и в которых каждое слово должно быть обдумано и точно выражено, должны быть произносимы только или по книге, или же по тетради.

Свящ. Ф. Титов

Образовательные средства православного Востока, естественно, представляют для нас немаловажный и самый живой интерес. Интерес этот тем более возрастает, когда сведения по данному вопросу проистекают из полнее компетентного и авторитетного источника, притом – на основании непосредственного знакомства с предметом. Такие именно драгоценные сведения о православных школах Востока имеются в недавно вышедшей книге: «В стране священных воспоминаний», представляющей описание путешествия в Св. Землю, совершенного летом 1900 г. преосвященным Арсением, ректором Московской духовной академии, в сопровождении некоторых профессоров и студентов. Эта единственная по своему составу академическая группа паломников посетила, между прочим, и находившиеся по пути ее следования православные школы и ознакомилась с их прошлым и современным состоянием; результаты этого знакомства и изложены в выше упомянутой книге, изданной под редакцией руководителя паломнической поездки преосвящ. Арсения, епис. Волоколамского.

Высшим богословским училищем Греческой Церкви является Халкинская школа. Основанная в 1844 г. вселенским патриархом Германом, она в течение свыше полувекового своего существования пережила много тяжелых испытаний. Уже в 1850 году, вследствие затруднительного положения своего и придирок турецкого правительства, она не сделала выпуска своих потомцев. Не было также выпусков в 1865 и 1870 г. г., вследствие возникших в школе беспорядков. Не было выпуска и в 1883 году, по распоряжению Константинопольского Синода, так как в этом году была изменена программа школы, и курс был назначен восьмилетний; но в 1885 году оставлен прежний семилетний курс. В 1894 году Халкинская школа была разрушена землетрясением, вследствие чего в 1895 году в школе совсем не было занятий, которые открылись только в 1896 году, когда для школы было построено новое здание Павлом Стефановиком, при содействии и русского Синода, пожертвовавшего на это 3000 рублей. От основания своего до настоящего времени она сделала почти 50 выпусков своих питомцев, в количестве около 400, которые с честью подвизались и подвизаются на различных поприщах церковно-общественного служения православного греческого Востока, а главным образом – в сане иерархов греческой Церкви. В этой школе, между прочим, обучались: нынешний вселенский патриарх Константин V Валиадис, бывшие Константинопольские патриархи: Неофит Икосифинисиотис, Анфим Цацос и Иоаким Коккодис. Кроме того, большая часть митрополичьих кафедр во всех патриархатах заняты в настоящее время бывшими питомцами Халкинского училища. Патриарх Анфим VII, при освящении в 1896 г. нового здания для школы, построенного Стефановиком, в речи своей, между прочим, назвал Халкинское училище «живоносным источником, из которого обильно текли на весь православный народ струи учения божественной и безупречной нашей веры, и из которого такая достойная соревнования вереница левитов пила и в свою очередь поила жаждущих божественными учениями священного благовествования».

С минувшего года Халкинская школа несколько преобразована; она получила новую программу, по которой преимущественное значение в деле преподавания отдано наукам богословским. К бывшим прежде семи классам по новой программе прибавлен восьмой, специально-богословский. Внутренняя жизнь школы устроена на началах религиозности и развития в учениках церковности. Многие из учеников состоят рясофорными монахами, а в последнем классе все воспитанники обязаны принимать монашество, в противном случае не получат диплома об окончании курса в училище, так как по уставу школы дипломы об окончании курса выдаются лишь имеющим священное или монашеское звание, а остальные получают тогда, когда примут то или иное посвящение. В составе преподавателей имеются лица светские и духовные, причем последние живут в здании училища, а первые, если желают, поселяются на вольных квартирах. Дисциплина в школе очень строгая. Каждый день начинается утреней в школьной церкви, на которой присутствует сам ректор и профессора школы; заканчивается день – вечернею. За ворота школы воспитанникам выходить не позволяется, купаться разрешается только с благословения ректора и т. п. Здание школы двухэтажное. Везде чистота и опрятность, особенно на верхнем этаже. Здесь, кроме квартиры ректора, находится изящно отделанный актовый зал, в котором происходят годичные испытания в присутствии вселенского патриарха, членов Синода и многих почетных лиц. Тут же рядом – библиотека, снабженная достаточным количеством книг. Есть и русские книги и периодические издания, преимущественно духовные, но не видно, чтобы они были в частом употреблении. Особенно здесь богато рукописное собрание, чем и славится библиотека. На верхнем же этаже, с северной стороны, находятся и квартиры некоторых преподавателей, а на южной стороне – спальни старших воспитанников. В 1-м этаже на северной стороне – классы, а на южной – занятия и спальни. Классы – просторные, светлые, так же как и занятные комнаты воспитанников. Воспитанники одеты в подрясники и носят длинные волосы; по-русски из них почти никто не говорит. Преподавание в школе – урочное, и, судя по массе предметов, которые должны одолеть воспитанники, им приходится работать немало. Учебниками и учебными пособиями служат большею частью рукописные записки, а по некоторым предметам – русские переводные учебники, напр., по догматическому богословию – учебник преосв. Макария.

Другим рассадником духовного образования на Востоке является греческая духовная семинария в Иерусалиме, единственная во всей Палестине. Будучи основана в 1853 г. патриархом Кириллом Вторым, она то закрывалась, то открывалась, в зависимости от материального состояния Иерусалимской патриархии, от имени которой материально-экономическим бытом школы заведует скевофилакс Св. Гроба архим. Евфимий. Ректором школы с 1900 г. состоит грек-иеродиакон Хрисостом Попадопуло, окончивший курс в Петербургской духовной академии, попечителем же школы, или почетным схолархом – архиепископ Иорданский Епифаний. В 1899–1900 учебном году в школе обучалось 58 воспитанников. Окончило курс 11 человек (8 из них в сане диакона). Курс школы – 7-ми-летний. Программы предметов очень обширны и разнообразны. Задача школы, как видно, состоит в том, чтобы приготовлять разносторонне образованных кандидатов священства, почему, на ряду с богословскими науками, очень много уделяется места и светским. Успеху учебно-воспитательного дела школы много содействует новая программа преподавания в ней наук. С целью расширения умственного развития учащихся, этою программой введено изучение истории философии и метафизики, а также ученикам даются письменные работы философского характера, и при их участии устраиваются философские беседы, по методе сократической. Выпускные, кроме того, представляют нечто в роде кандидатских работ. Вот темы некоторых из этих сочинений, писанных воспитанниками последнего времени: «Учение христианства о начале зла», «О возможности и необходимости молитвы», «Вечность мучений», «Вопрос о трехчастном составе иерархии», «Недействительность Флорентийской унии», «Обличение учения о главенстве папы», «Учение о Божестве Иисуса Христа», «Правильные отношения между Церковью и государством». Программы богословских наук стоят на ряду с программами по тем же предметам Халкинского богословского училища и богословского факультета университета в Афинах. Преподавателями школы состоят по преимуществу воспитанники-греки, обучавшиеся в русских академиях.

Воспитание в семинарии ведется в духе православия и церковности. И необходимо сказать, что руководители семинарии принимают все меры к развитию этого духа среди питомцев ее. В вышеупомянутой книге – «В стране священных воспоминаний» – находим чрезвычайно интересный в данном отношении рассказ о посещении паломниками торжественного акта по случаю окончания выпускных экзаменов в семинарии. Преосвященный ректор Московской академии епископ Арсений со своими спутниками получил приглашение на этот акт от Иерусалимского патриарха. Акт отпразднован был весьма торжественно. В день акта совершена была литургия самим патриархом при участии многочисленного духовенства и восьми диаконов, питомцев школы. Затем начался акт молебном, который отслужен был также патриархом. По прочтении секретарем отчета, почетный схоларх школы – архиепископ Епифаний обратился к окончившим воспитанникам с приветною речью. Затем началась раздача воспитанникам дипломов. В порядке разряда, по вызову ректора, подходили они к архиеп. Епифанию, который, вручая каждому диплом, произносил следующее: «Богословская школа выдает тебе через меня это свидетельство, как награду за твое трудолюбие и доброе поведение во все время учения; ты же постарайся показать себя достойным служителем Церкви и верно сохраняй то, что здесь воспринял и чему научился». Каждый из воспитанников, получая диплом, произносил следующую присягу, подписывая ее потом на особом листе: «Так как священная для меня богословская школа удостоила меня избрать в разряд дидаскалов православного христианского богословия, то я, считая себя обязанным блаженнейшему отцу Дамиану и остальному почтенному Святогробскому братству, пред тобою, честный отец, и пред всеми обучавшими меня преподавателями и пред лицом Бога исповедую публично во всю жизнь хранить веру чистую и неповрежденную, как я получил и научен ей, и верно служить Церкви, и мне, во исполнение этого обещания, пусть будет в жизни помощником Бог». Чтение этой присяги производило сильное впечатление на всех присутствовавших, так как многие из учеников читали ее сквозь душившие их слезы, а некоторые просто плакали навзрыд при мысли о важности обетов, даваемых ими, ответственности и трудности предстоящего им служения и при мысли о разлуке со школою. Получив свидетельство, каждый лобызал десницу блаженнейшего патриарха, почетного схоларха, всего честного собора и покровителя школы архим. Евфимия. После выдачи свидетельств обратился к окончившим курс с речью патриарх Домиан, выразивший свою радость по поводу их успеха в науках и окончания ими курса и преподававший им ряд отеческих наставлений. После него произнес длинную речь ректор школы иеродиакон Хрисостом Попадопуло, говоривший о характере и трудности служения Сионской церкви со стороны новых ее деятелей, питомцев Иерусалимской школы. Речь эта, прекрасная по содержанию и произнесенная с ораторским искусством, выслушана была всеми с большим интересом, а у многих учеников вызвала обильные слезы. В заключение торжества один из окончивших учение воспитанников произнес сквозь слезы благодарственное слово патриарху и всему Святогробскому братству.

Как бы хорошо ни была поставлена учебно-воспитательная сторона в духовно-учебных заведениях Востока, всё же очевидно, что, во-первых, заведений этих вообще мало, и, во-вторых, существующие заведения – среднего типа. Последнее обстоятельство особенно сильно дает себя чувствовать. Для православного Востока, где с таким успехом действуют высокообразованные представители инославных исповеданий, учреждение высшего духовно-учебного заведения по типу наших духовных академий – дело настоятельной необходимости. Необходимость эта глубоко сознается православными Востока. Когда, после акта в Иерусалимской семинарии, один из паломников – проф. академии Н.Ф. Каптерев высказал пожелание, чтобы каждый из бывших воспитанников школы никогда не упускал из виду той мысли, что на нем лежит нравственный долг всячески стараться об устройстве высшей православной богословской школы – греческой духовной академии, которая служила бы прочной опорой православия на Востоке, рассадником высших богословских знаний для всех его православных народностей, – то один из окончивших курс воспитанников школы сказал на это приблизительно следующее: «вы, профессор, подслушали наши собственные мысли, выразили наши собственные горячие желания, так как устройство высшей богословской греческой школы составляет нашу всегдашнюю заветную мечту, на осуществление которой мы готовы употребить все свои силы и старания; а потому, с особенной сердечной благодарностью мы принимаем, профессор, ваш прекрасный завет нам».

Следует надеяться, что, несмотря на все препятствия, когда-нибудь исполнится это заветное желание православных людей Востока.

Бейрутское богословское училище является уже духовной школой низшего типа. Основано оно в 1883 г. митрополитом Бейрутским Гавриилом на его собственные средства с целью приготовления клириков для Антиохийской Церкви. Это детище его всегда было предметом особой любви владыки, который подробно вникает во все нужды училища и непосредственно следит за ходом учебно-воспитательного дела. Лучших учеников он посылал в Халкинское богословское училище или в русские учебные заведения. Многие ученики его занимали и занимают ныне высшие иерархические должности в Антиохийской патриархии, каковы: блаженнейший Мелетий, нынешний патриарх Антиохийский, Григорий, Триполийский митрополит, известный Герасим Яред, бывший Селевкийский и др.

Кроме духовно-учебных заведений, паломнической группой, во главе с преосвящ. Арсением, посещены были на Востоке и некоторые православные общеобразовательные школы. Содержащиеся в описании паломнического путешествия сведения об этих школах также весьма интересны.

Одна из таких школ – Русская школа в Константинополе – помещается при русском госпитале. Возникла она в 1892 году по инициативе тогдашнего русского посла в Константинополе А.И. Нелидова на средства, собранные путем добровольных пожертвований среди русских подданных, проживающих в Турции. В первоначальной своей организации школа страдала некоторыми недостатками, которые преосвященный Арсений так определил своим спутникам. В общем ходе преподавания заметно отсутствие единства, определенной системы, – что, впрочем, объясняется неопределенностию типа этой школы. Так и не удалось выяснить, к какому типу отнести эту школу – к типу ли церковноприходской, или городской, профессиональной. Курс школы 6-ти-летний и по программе своеобразной; к программе городских начальных училищ (по положению 31 мая 1872 г.: Закон Божий, русский язык, арифметика, геометрия, география, история) присоединяются здесь: бухгалтерия, греческий и французский языки. С внешней стороны школа обставлена, за недостатком денежных средств, плохо. Она помещается в небольшом и мало приспособленном для школы здании, учителя получают небольшое вознаграждение. Учеников в школе около 100, по возрасту – от 7 до 15 лет, по национальности – преимущественно греки, меньшинство – сербы, болгары, есть и русских несколько.

Конечно, и в таком виде школа принесла свою долю пользы, и глубокой благодарности заслуживают инициатор устроения школы А.И. Нелидов и первый устроитель ее В.М. Машков. Тем не менее, настала необходимость в более целесообразной постановке учения в ней и присвоении ей определенного типа, в связи с улучшением внешней обстановки ее. На это и обратил свое просвещенное внимание нынешний посол И.А. Зиновьев, изыскавший и необходимые для этого средства. Благодаря ему, под помещение школы приискан и приспособлен трехэтажный каменный дом вблизи главной и центральной Перской улицы. При доме имеется сад для детских игр, а на случай непогоды в саду же устроен крытый рекреационный зал, соединенный с садом крытым коридором. Ежегодный бюджет школы увеличен до 8000 р., вместо прежних 4000 р. По программе школа будет иметь тип коммерческих училищ с изучением языков: русского – главного языка, на котором будет вестись преподавание, греческого, турецкого и французского. Учительский персонал увеличен новыми учителями с высшим образованием. В таком обновленном виде школа была открыта 1-го декабря 1901 года. Открытие Русской школы в Константинополе должно быть приветствуемо от всей души. «Современный Константинополь, – говорит по этому поводу один из учителей школы о. С. Орлов, – совсем не богат (православными) учебными учреждениями. Лучшие школы в Константинополе принадлежат иностранцам – американцам, немцам, французам и – больше всего – монашеским католическим орденам. Иностранцы упрочивают через них свое господство на древнем Востоке, а католичество через свои школы ведет смелую и верную пропаганду. Можно надеяться, что благоустроенная Русская школа приобретет симпатию, по крайней мере, православного греческого населения, страдающего много от внешних и внутренних неудобств и непорядков жизни» (Ц. Вед., 1900 г., № 51).

Школа Православного Палестинского Общества в Бейруте имеет характер детского сада, где дети с самого малого возраста (чуть ли не с трех лет) приучаются к новой обстановке и ограждаются от опасности попасть в школы инославные. Помещение школы произвело на паломников отрадное впечатление. Классы – довольно просторные. Из ответов на вопросы, какие преосвященным предлагались ученицам разных классов и по разным предметам, можно вывести заключение, что постановка учения в школе правильная, и дело ведется успешно. На пение, как видно, в школе обращается особенное внимание. В некоторых классах, по предложению преосвященного, правильно спели ученицы свежими, звонкими, и несколько резкими голосами молитвы на славянском языке, арабские песни и свой национальный гимн, а в заключение – русский гимн.

Посещены были паломниками и православные школы Назарета – учительский назаретский пансион, школы для мальчиков и девочек. В школе для мальчиков несколько отделений, сообразно возрасту и познаниям учащихся, и везде, при взгляде на их занятия, впечатление получалось благоприятное. Само училищное помещение вполне удобно – в нем много света и воздуха. Результаты обучения в женской школе не менее благоприятны. Различные рукодельные работы – шитье, вязания, вышивание – чередуются с учением грамоте и, не обременяя умственных и физических сил детей, дают в общем хорошие результаты.

Скромны и даже скудны образовательные средства православного Востока; но все православные школы здесь проникнуты живым духом религиозно-просветительного сознания, – а это является верным залогом их дальнейшего преуспеяния.

А. Л.

«Поведу теперь речь, – сказал владыка, – о самом важном предмете нашей церковной жизни – о богослужении. Скажу прежде всего о благовесте. Разнообразие во времени начала благовеста и его окончания доходит иногда прямо до безобразия. Я даже принужден был, как вам известно, издать особое распоряжение о времени начала благовеста к тому или иному богослужению¹⁵⁶. А то одни начинают литургию в 5 час. утра, другие в 6 час.; всенощную точно также одни начинают в 7 час. вечера, другие в 5 час. Несвоевременно производят звон к началу и других служб. Особенно против устава совершается благовест во время великопостное. Чем же это разнообразие оправдывают? Один пастырь говорит мне, что его прихожане привыкли, чтобы он служил, наприм., всенощную за полтора часа до захода солнца. Теперь спрашивается: когда же нужно служить всенощную, допустим, в декабре месяце? Если солнце у нас в этом месяце заходит в 4 часа, значит – к всенощной нужно благовестить в два часа дня. Наоборот, летом – в восьмом часу. Совсем несообразно Другие пастыри заявляли, что они вынуждены начинать литургию в 5 час. утра, иначе прихожане не пойдут в храм, так как в 6 час. начинается уже базар… Наконец, я знаю священников, которые в храмовые праздники идут после утрени по приходу, и поэтому литургию начинают позднее, чем следует.

Можно еще допустить хождение до обедни по домам духовенства, так как оно не займет особенно много времени, но хождение по приходу вообще до окончания литургии не должно быть допускаемо. Иначе прихожане, приняв духовенство, начнут вкушать пищу и поздравлять друг друга с праздником, не побывав еще за обедней. Да и пойдут ли тогда – это вопрос… А с другой стороны, хождение по приходу после утрени может вызвать у пастырей такие физические явления, которые могут попрепятствовать приступить к совершению Божественной литургии. Имейте в виду и то, что чем же виноваты прихожане, которые желали бы побывать за ранней литургией, если их священник будет до 11 час. ходить по приходу? Пождут, пождут они у паперти, да и так пойдут по домам! Несвоевременное начало богослужении искажает и смысл устава Православной Церкви. В Великую субботу, наприм., здесь в епархии утреня начинается в 7 час. утра или же, когда великосубботняя утреня совершается с вечера, накануне, то обедня в Великую субботу начинается в 8 или 9 час. утра. Находятся и такие пастыри, которые говорят: мы должны начинать обедню поздно потому, что этого требуют наиболее почетные прихожане, особенно помещики. Но я, повторяю, совершенно иначе смотрю на дело. Соберутся прихожане в 6 час. утра – самое время молитвы – и должны ждать, когда приедут или придут помещики. Разве это допустимо?! Что касается, далее, продолжительности благовеста, то тоже замечается несогласие. В одних приходах звонят тридцать минут, в других менее или более.

Относительно облачений должен сказать, что мне не мало пришлось видеть хороших. Но ризницы здесь содержатся недостаточно тщательно. Обратите внимание и на это, оо. благочин., и старайтесь о поддержании порядка в приходских ризницах ваших благочиний и об увеличении этих ризниц. Затем, нужно наблюдать, чтобы было употребляемо облачение соответственно известному празднику или какому-нибудь церковному событию. В Троицын день, напр., нужно употреблять зеленые облачения, в Рождество и Крещенье – белые, во время св. Пасхи – красные или белые. Что касается до Великого поста, то можно употреблять черные, хотя в некоторых епархиях первую и последнюю недели служат в черных облачениях, а со второй и до седьмой недели служат в темных. При погребении можно употреблять и черные и белые облачения. Но нужно, оо. благочинные и оо. настоятели, строжайше следить, чтобы священнослужители совершали службы по уставу, т.е., где положено, в полном облачении. Мне пришлось здесь самому видеть, как некоторые совершали проскомидию без фелони… Этого ни в каком случае допускать нельзя.

Обращаю ваше внимание также на каждение. Сколько я ни наблюдал за нашими оо. диаконами, почти все они не умеют, как следует, кадить и не знают порядка каждения. Это непростительно! Вам известно, что в Типиконе есть даже особая глава (22), где указан порядок каждения. Нужно непременно обращать внимание диаконов на эту главу… А затем их нужно учить, как держать кадило и производить каждение. «Возьми книжку под правую руку и кади так, чтобы книжка не вывалилась, и чтобы твой поклон совпадал со вторым размахом», – так учили меня кадить; вот так и вы учите и заставляйте священников приучать своих диаконов к каждению. Положим, теперь на ставленников обращено особое внимание, и стараются выучить их кадить, как следует; а во время последней их службы здесь, каковую они должны непременно совершать в крестовой церкви, я сам смотрю, насколько умело они кадят и вообще служат; но ведь вы знаете, что срок пребывания ставленников у нас короткий, и затем – в одну службу не всегда можно рассмотреть их умение должным образом.

О благословении и рукоцеловании я уже говорил вам. Пастыри имеют священное право преподавать единоручно благословение и должны пользоваться этим правом. Конечно, они не могут заставить целовать их руку, но преподать благословение они обязаны. И если они видят протянутую руку какого-либо знакомого православного человека, то обязаны, прежде пожатия руки, благословить этого человека. Но я уверен – если пастырь пользуется уважением среди пасомых, если он авторитетен, то всякий пасомый и благословение примет, и руку поцелует. Диаконы же и псаломщики обязательно должны целовать руку настоятеля после благословения; этого требует уже простое уважение к священному сану. Преподавая благословение частное, иереи должны преподавать в благопотребных случаях и общее благословение, напр., при возглашении слов: «мир всем» и др. Кстати, я замечал, что не все иереи умеют правильно воздевать руки: одни это делают ладонями от себя, другие так, что получается прямой угол между рукой и боком. Я советовал бы делать воздевание рук ладонями внутрь.

О служении вообще – скажу, что оно должно совершаться как можно благоговейнее и внимательнее. С благоговением должен священник вступить в храм, не спеша облачиться, возгласы делать внятно, следить, чтобы величие богослужения ничем не было нарушено. Такие явления, как чтение псаломщиком часов и одновременно с этим ношение просфор в алтарь, разговоры, отнюдь не должны быть допускаемы. Имейте в виду, что недостаточно внимательное отношение духовенства нашей епархии к совершению святейшего таинства евхаристии было уже причиной нескольких дел о пролитии св. Крови. Внушайте непременно духовенству и за собой следите, чтобы чтение было звучным, неспешным, внятным. Не забывайте, что наш народ хорошо понимает, наприм., содержание Евангелия, и если вы будете читать его не благоговейно, слишком поспешно, то он вас невольно осудит. Все богослужения должны совершаться непременно по уставу. Вот я знаю, что некоторые из священников совершали крещение не через погружение, а через обливание. Как архипастырь, блюститель закона, я не могу одобрить этого обычая.

Я уже говорил вам, что виденные мною оо. диаконы не всегда соответствуют своему положению по наружному виду и по умению совершать богослужения. Особенно это неумение обнаруживается, когда они произносят ектении или читают Евангелие. Большинство из них силится говорить и петь не природным голосом, а непременно басом. Странно, как они сами не могут понять, что их голосовые потуги не только не могут придать богослужению или пению благолепия, но совершенно наоборот – только вредят последнему?! Затем, они забывают, что нельзя произносить слова ектений в то время, когда певчие поют «Господи, помилуй» или «Подай, Господи». При таких манерах произнесения теряется вся выразительность ектений, вся их содержательность.

Церковное чтение также должно быть осмысленным и выразительным. Псаломщики большею частью читают так, что можно слышать только окончания слов, и самовольно сокращают чтение псалмов и других молитвословий. Этого не должно быть.

Относительно пения не могу не сказать, что оно в настоящее время отличается большой вычурностью. Наши регенты положительно мучают певчих, особенно малолеток, чтобы только разучить какой-нибудь концерт, между тем старинных русских напевов сторонятся. Но я никак не могу рекомендовать этого вычурного пения. Стройно исполненное, наше простое обиходное пение гораздо трогательнее и несравненно лучше располагает душу присутствующих в храме к молитве, более умиляет их, чем пение партесное, с несоответствующими характеру православного богослужения молитвами. И нужно все меры принимать к тому, чтобы развивалось у нас пение именно обиходное. Много значит: умеет дать направление и характер пению регент, или нет? Умелыми регентами нужно дорожить, неумелых же сдерживать и ставить им на вид недостатки их управления. Некоторые полагают, что партесное пение легче обиходного, но это совершенно неправильно. Простое, располагающее к молитве, питающее религиозное чувство обиходное пение гораздо легче партесного, большею частью услаждающего только слух разными solo и выкрикиваниями… Обращайте внимание и на то, чтобы певчие стояли в церкви, как следует, то есть, не поворачиваясь спиною к иконам, а в крайнем случае – хотя боком. Многие регенты имеют плохую привычку размахивать руками на весь клирос и при задавании тона пускать громкие рулады на всю церковь. Эти провинциальные привычки нужно искоренять… Теперь среди певчих – даже и малолетних – замечается, как вам известно, нередко «погоня за рублем». Что же делать?! Это дух времени… Конечно, достойных и малолетних можно награждать, а тем более взрослых или так называемые «большие голоса». Но я уверен, что при большем развитии религиозного чувства и при заботах о введении общего храмового пения, этих наградных рублей много не потребуется… Старайтесь о развитии общего церковного пения. При современной прекрасной постановке церковно-приходских школ, общего пения достигнуть не трудно, и можно быть уверенным, что сбудутся слова одного почившего иерарха, что благодаря этим школам, «все запоют» во славу Божию…

С неменьшею заботливостью и вы, вверенное вам духовенство, должны относиться и к проповедыванию слова Божия. Церковная учительность вообще должна составлять одну из важнейших и существеннейших пастырских обязанностей. Пастырь Церкви должен проповедовать слово Божие и «благовременне и безвременне» (2Тим.4:3); и за богослужением, и при совершении треб, и при всяком другом подходящем случае. К этому должна побуждать его и простая любовь к своему приходу. Где же ищущему спасения и поучиться, как не у своего пастыря?! Вы должны удерживать пасомых на стезях православия, вразумлять заблуждающихся, раскрывать глубину православных догматов и таинств, важность православных обрядов, – должны усердно сеять семена христианского благочестия… Теперь существует множество хороших печатных проповедей и пособий к проповедничеству, напр., прот. Г. Дьяченко. Можно прочитать, а затем рассказать слушателям на память. Нужно, братие, стараться о развитии именно живой проповеди. Только такая проповедь жизненна, писанная же мертва. Не думайте, что трудно привыкнуть владеть живым словом! При усердии можно сделать хорошие успехи в этом отношении и в один, два месяца. Старайтесь главное, чтобы проповедь была сказана именно от души, с подъемом религиозного чувства. Простота, безыскусственность и искренность живой речи всегда принесут желанный плод…

Едва ли нужно много говорить о том, что устав церковный должен соблюдаться. Особенно это должно сказать о монастырях. Здесь церковная служба должна выполняться непременно во всем согласно с уставом. Истовое богослужение, совершаемое во всём согласно составленному «святыми, богоносными и красодетельными» нашими свв. отцами уставу, всегда привлекало и будет привлекать всех богомольцев. Слава о таких монастырях всегда будет далеко разноситься по всей России!.. Очень печально, поэтому, видеть, что некоторые монастыри позволяют себе уклонения от устава свв. отец. Вы, оо. настоятели, строго следите, чтобы устав исполнялся во вверенных вам монастырях во всей его неприкосновенности. Это ваш непременный долг. Не желательны отступления от устава и в приходских церквах. Между тем, нередко псаломщики осмеливаются уклоняться от выполнения устава. А священники вовремя не вразумляют подобного рода лиц, не учат их и получается служба, так сказать, скомканная. Но этого быть не должно! Если, по слабости человеческой, пастырь и может позволить при совершении богослужений некоторое сокращение устава, то псаломщики самовольно этого делать никогда не должны. Но в дни, особенно дорогие для православных христиан по религиозным воспоминаниям, например, в святую Четыредесятницу и дни Страстной седмицы, никаких уклонений от устава не может быть допускаемо. Вообще же, все отступления от устава, допускаемые священниками, должны быть, ради однообразия, с вашего ведома и согласия…

Скажу теперь несколько слов о требах и вознаграждениях за них. Вопрос очень щекотливый, но обойти его невозможно. Довольно часто приходится слышать и даже получать бумаги о вымогательстве. Особенно много говорят о вымогательстве за так называемые предбрачные свидетельства. Некоторые священники требуют за выдачу этих свидетельств от 5 рублей и более. При этом они говорят, что «ведь эти даяния – единственный, можно сказать, доход у нас». Печальное явление! А подумали ли эти священники, что некоторые лица совершенно не в состоянии заплатить, допустим, 10 или 15 р. за предбрачное свидетельство?! Я не говорю, что священники обязаны все требы и выдачу всех документов совершать совершенно безвозмездно. Конечно, всякий труд вознаграждается. Но, с другой стороны, они не должны забывать, что даяния за исполнение треб и проч. должны быть именно доброхотными, а не принудительными… С великою скорбью скажу вам, что именно принудительная плата за совершение разных треб была одною из главных причин появления у нас штунды… – Пастырь не желает совершить какую-либо требу за вознаграждение доброхотное, пасомый покидает его дом, а разные непризванные делатели, старающиеся во что бы то ни стало разрушать единение веры и духа (Еф.4:3–5), только и ждут такого случая… Они начинают издеваться над священнослужителями, а затем над таинствами, православными обрядами, постами, – и в результате – от смертоносного дыхания подобного рода лжеучителей Церковь лишается одного из своих чад.

Между духовенством и прихожанами вообще должны существовать самые лучшие отношения. А такие отношения могут существовать только в том случае, если духовенство будет пользоваться авторитетом в глазах пасомых, – если будет стоять на высоте своего призвания. Пастырю нужно быть проникнутым апостольскою ревностью, быть чутким в угадывании желаний народа, знать своих (Ин.10:14) и уметь повлиять на них и своею жизнью, и проповедью, и богослужением. Необходимо, чтобы и в храме, и в доме его, и в домах прихожан, когда приходится посещать – или по усердию к благу паствы, или по долгу службы – пастырь являл живой образец добродетели. «Священническое житие, состоящее в добродетели, – говорится в книге «О должностях пресвитеров приходских»¹⁵⁷, – должно быть как бы другою рукою первой, т.е. учению способствующею к созиданию прихожан своих; чего для всех, о иерее, внимай себе и подвизайся иметь христоподобное житие, чтобы могли с Павлом говорить: подобни мне бывайте, якоже аз Христу». Только такой пастырь будет пользоваться авторитетом среди пасомых, и только тогда проповедь его будет иметь успех. «Есть ли же, – говорится в той же книге «О должностях пресвитеров», – житие твое Евангельской проповеди не будет сообразно, то поучения твои, хотя бы народу и полезные были, но тебе в тяжкое осуждение имеют быть». Являясь общим для всех своих пасомых наставников в вере и благочестии, пастырь должен быть учителем не только на церковной кафедре, но и вне церковных служб и храма. Пред ним должны быть раскрыты сердца всех его пасомых, к нему должны идти последние и с своими горестями и радостями. Как духовник, он должен быть опытен в жизни духовной и наблюдать, чтобы все его прихожане ежегодно были у исповеди; выяснять им, в чем стоит истинное говение и истинное покаяние. Строго следить, чтобы выполнялись вечернее правило для говеющих и правило утром перед причащением. Причем последнее должно прочитываться не в конце обедни, а перед литургиею: перед часами или после часов. В случае каких-либо затруднений при разрешении кающегося, обязан доносить своему архипастырю и просить у него разрешения своего недоразумения, не указывая, впрочем, самого лица согрешившего, и вообще действовать «со всяким смиренномудрием и тихостию».

Нравственной чистотой жизни и ревностной деятельностью во благо св Церкви должны точно также отличаться и диаконы и псаломщики. Им также подобает свидетельство добро имети от внешних (1Тим.3:7). Держа себя степенно и с достоинством, они должны быть внимательными в исполнении своих обязанностей и не вызывать осуждения к служителям Православной Церкви. В частности, диаконы должны всегда с почтением относиться к пресвитерам, принимать от них благословение и целовать руку. Они должны помнить 20 правило Лаодикийского собора, где говорится, что «диакону не подобает сидеть в присутствии пресвитера, но с повелением пресвитера сесть». Совершая благоговейно, как помощники священника, богослужения, они должны заниматься обучением детей прихожан, проповедывать в благопотребных случаях и с ведома священников слово Божие и избегать каких бы то ни было недоразумений между ними и остальными членами причта. Что касается до псаломщиков, то они обязаны не только присутствовать при богослужениях в качестве примерных чтецов и певцов, но и быть воспитателями детей прихожан и учителями в церковно-приходских школах. Они должны со всем усердием заниматься церковным пением и образовывать церковные хоры. Многие из псаломщиков теперь, особенно из получивших семинарское образование, позволяют себе непочтительно относиться к священникам и диаконам. Это не может быть терпимо. Они не должны забывать, что священники – их ближайшие начальники, и помнить 56 правило Апостольское: «аще кто из причта досадит пресвитеру или диакону, да будет отлучен от общения церковнаго».

Примите и сами вы, оо. благочинные, настоящие слова мои к сердцу, старайтесь, чтобы и вверенное вам духовенство, как можно ближе подходило к начертанным мною образцам причта. Повторяю, что только в этом случае, т.е. если духовенство будет стоять на высоте своего призвания, оно может заслужить любовь прихожан. К такому духовенству пасомые будут питать искреннюю любовь. И не только к нему, но даже и к его семьям. Тогда будет положена прочная преграда и к распространению настоящей духовной заразы – штунды»… (Вера и Разум, 1903 г., № 19).

Черниговская духовная консистория из своего делопроизводства усмотрела, что один из священников епархии, имея в пользовании своем, со времени поступления своего, на приход, участок ружной сенокосной земли, с лесною на ней зарослью, охранял ее от порубок и расхищений и в настоящее время, когда эта заросль превратилась в дровяной лес, он, считая его своею собственностью, продал на сруб и вырученные деньги обратил в свою пользу. Консистория, во исполнение архипастырской резолюции преосвященного, в видах предупреждения на будущее время вырубки церковно-ружных лесов, объявила духовенству епархии, что, по силе ныне действующих законоположений, ружные земли, состоя в пользовании приходских причтов, составляют неприкосновенную собственность церквей, и что посему растущий на церковно-ружных землях лес никоим образом личной собственности членов причта не составляет (Черн. епарх. вед., № 22 за текущ. г.).

В настоящее время, благодаря происходившему оживленному обмену мыслей между представителями гомилетической науки и пастырями-проповедниками, может считаться совершенно выяснившимся вопрос о необходимости усиления и оживления церковной проповеди. Исходя из этого положения, как не подлежащего никакому сомнению, мы позволяем себе высказать несколько слов по вопросу о том, что в наши дни необходимо еще – и притом безусловно необходимо – дополнение к церковной проповеди в виде составления, печатания и распространения в нашем народе, особенно в среде низшего городского и сельского населения, особых специальных листков, в которых бы в самой простой, понятной и доступной для простого человека форме излагалось и изъяснялось положительное православное учение об основных догматических и нравственных истинах веры, равно как и вообще православно-христианское миросозерцание по главнейшим вопросам человеческой жизни и деятельности.

Несомненно, что проповедное слово может и должно служить для пастыря могущественным средством к тому, чтобы наставлять взрослое население своего прихода в вере христианской и руководить его в деле нравственного усовершенения своего бессмертного духа. Проповедью может пользоваться пастырь Церкви также и для того, чтобы руководить свою паству в деле составления ею себе правильного, истинного православно-христианского взгляда на свои отношения к другим людям, представителям власти, к чужой собственности, к окружающему миру и т. д. и т. д.

Но каждый пастырь, мы думаем, согласится с тем, что во 1) в церковной проповеди, при всём усердном отношении проповедника к своему делу, нельзя – или, по крайней мере, трудно – обнять и выяснить весь круг вопросов, какие могут возникать в уме пасомых; а во 2) если даже и допустить, что пастырь Церкви, внимательно следящий за религиозно-нравственным состоянием своей паствы и чутко прислушивающийся ко всем запросам ее, может в своих проповедях разъяснять все пункты религиозно-нравственного учения и отвечать на все запросы, возникающие в уме его пасомых, то всё-таки и тогда мы должны сказать, что в наше время необходимо требуется вышеуказанное нами дополнение к церковной проповеди.

Проповедь усердного пастыря может быть сильной, убедительной и производить то действие, на какое она рассчитана. Но, прежде всего, действие проповеди может продолжаться только более или менее короткое время. В самых исключительных только случаях действие проповеди может сохранять свою силу и живость в течение долгого времени. С другой стороны, действие проповеди церковной не может простираться на всех членов паствы, ибо всегда и во всяком приходе обязательно найдутся такие члены, которые, по действительному ли недостатку времени, или же просто по лености и другим причинам, не могут присутствовать при богослужении даже в воскресные и праздничные дни и слушать проповеди пастыря; а найдутся, кроме того, и такие прихожане, которые почти совсем не бывают при богослужении в храмах.

Наконец, в наши дни во многих приходах имеются или колеблющиеся, или же совратившиеся в раскольнические и сектантские толки члены паствы, которых заботливый пастырь также не может оставлять без внимания; он даже и не должен выпускать их из вида уже по одному тому, что обязан заботиться, чтобы они не могли вредно повлиять на православных членов прихода.

Таким образом, как в проповеднической деятельности самого пастыря, так и в жизни пасомых оказываются такие обстоятельства и такие условия, которые делают церковную проповедь недостаточною для той высокой цели, для которой она существует и употребляется в нашей Церкви. При помощи одной только церковной проповеди пастырь не может, по нашему мнению, достигнуть того, чтобы не только сообщить, провести в сознание пасомых, но и укрепить в них истинное православно-христианское учение о главнейших истинах веры, об основных требованиях христианской нравственности и о правильном истинно-христианском отношении к другим людям и окружающей действительности, равно как предостеречь и предохранить их «от увлечений научениями странными и различными» (Евр.13:9).

Чем же восполнить этот пробел в пастырской, в частности – проповеднической деятельности священника и особенно сельского?

Нам кажется, что этот пробел могли бы восполнить печатные листки, в которых бы излагались в общепонятной и общедоступной форме основные истины православно-христианского учения о вере, нравственности, жизни человека и об отношении его к другим людям и к окружающему миру.

В настоящее время усиленно насаждается и распространяется в нашем отечестве грамотность. Высказывались и высказываются многие и сильные голоса в пользу обязательного всеобщего обучения русского народа грамоте. Всеобщая грамотность!.. Ведь, это – просто сказать; но страшно становится, когда подумаешь, что будет дальше, к каким последствиям может повести осуществление идеала о всеобщем обязательном обучении русского народа грамотности! Нам кажется, что дать народу всеобщую грамотность – это может сравниться только с тем, как если бы слепому человеку возвратить зрение. Всеобщая грамотность есть духовное прозрение русского народа. Нам кажется, что, если брать во внимание важность и величие тех последствий, к каким может повести всеобщая грамотность народа, то с этим историческим событием не могут быть сравниваемы даже такие великие события в истории русского народа, как реформа императора Петра I и реформа императора Александра II.

Петр I «прорубил окно» в Европу. Ворвавшийся через это «окно» к нам, в Россию, ветер европейского просвещения коснулся, как известно, только верхних слоев русского народа, верхнего меньшинства, интеллигенции русской; низшее же большинство, простой наш народ почти совершенно остался в стороне от нового направления, какое приняла русская жизнь со времени Петра I.

Император Александр II освободил миллионы русского народа от крепостной зависимости. Но, во-1-х, это было освобождение только от телесного, материального рабства, а во-2-х, эта реформа распространялась только именно на «крепостных» крестьян и совершенно не касалась других разрядов нашего крестьянства и вообще низшего класса нашего народа.

А между тем, проектируемое теперь и весьма желательное введение всеобщего обучения грамоте должно будет 1) коснуться всей массы русского народа, без всяких исключений, и во 2) должно будет освободить наш русский народ от духовного рабства, от духовного мрака, в каком он в громадном своем большинстве находится доселе. Со введением у нас всеобщего обучения грамоте наш народ получит возможность всё читать, всё знать, всему учиться – и притом самостоятельно, без всяких пособий и указаний со стороны других.

Жизнь и деятельность русского народа, со времени введения у русского народа всеобщего обучения грамоте, будет всецело зависеть от того, что наш народ будет читать. Многие и учреждения и лица поняли, кажется, какой важный момент должен наступить в жизни нашего народа, когда ему будет дана всеобщая грамотность, – поняли, и деятельно готовятся к этому моменту. Известно, что теперь у нас – и в столицах и в больших губернских городах – существуют многие общества под разными названиями, преимущественно под именем «обществ грамотности», которые занимаются составлением, изданием и распространением среди народа разных книг и книжек для чтения. Теперь во многих местах существуют народные передвижные библиотеки. Имеются теперь в достаточном количестве и всевозможные издания листков, распространяемых в народе и читаемых им.

Разумеется, нельзя ничего сказать против распространения в нашем народе всех этих изданий. Но необходимо заметить, что содержание их – одностороннее, почти исключительно светское. Издания и книжки чисто церковного, духовного содержания в существующих у нас народных библиотеках встречаются только в виде редкого исключения. Если дело с народными изданиями будет так обстоять и впредь, то из этого может выйти важное следствие. Народ наш, сделавшись грамотным и читая книги и книжки только светского содержания, может пойти по тому же направлению, по какому пошла вся русская интеллигенция после реформы Петра I-го, т.е. в сторону от Церкви, от православия, от самобытного русского мiросозерцания.

Мы, пастыри, должны заранее принять меры к тому, чтобы не случилось этого с нашим русским народом. Для этого мы должны заботиться о распространении в среде нашего народа книг и листков духовного, религиозно-нравственного содержания. У нас уже и есть подобные опыты. Разумеем «Троицкие Листки», издаваемые архимандритом Никоном, казначеем Троице-Сергиевой Лавры, «Почаевские Листки», издаваемые Почаевскою Лаврою, «Листки Воскресного Чтения», издаваемые редакцией журнала «Воскресное Чтение» и мн. др. В последнее время начали издаваться листки духовно-нравственного содержания при Киево-Печерской Лавре.

Пастыри Церкви, в том числе особенно сельские священники, должны приобретать для своих церквей подобные издания, всегда иметь их в запасе и раздавать народу в храмах при богослужении, во время внебогослужебных собеседований и при посещении домов своих прихожан.

Чтение этих листков могло бы во многом и с великою пользою восполнить отмеченный нами выше пробел в церковной проповеди, который не может быть восполнен никаким иным способом.

Листки духовно-нравственного содержания могут читаться народом в домах, совершенно свободно, в присутствии всех членов семьи. Чтение листков могут слушать даже и те члены прихода, которые почему-либо не могли быть в храме. Прочитанное здесь же может обсуждаться и разъясняться более развитыми и знающими людьми для других. Посему, содержание прочитанного листка может лучше усвояться и тверже запечатлеваться в памяти и сознании прихожан, чем содержание проповедей, произносимых в церкви. Если бы случилось так, что в каком-либо листке встретилось что-либо непонятное, то прихожане могли бы обратиться со своими недоумениями к батюшке, который и мог бы разъяснить им недоумение их нарочито, или в проповеди, или во время внебогослужебных собеседований.

Мы сказали, что у нас уже есть готовые издания книжек и листков религиозно-нравственного содержания, которыми может каждый пастырь пользоваться для раздачи народу, как то и делают уже многие городские и сельские священники. Но пользование существующими уже у нас изданиями книжек и листков духовно-нравственного содержания сопряжено со многими затруднениями и неудобствами: во-1-х, трудно приобретать эти издания, особенно сельским священникам; во-2-х, приобретение их, при всей видимой дешевизне изданий, требует значительных расходов и в-3-х – что особенно важно – существующие издания не имеют строгой и правильной системы, и потому не обнимают всего круга предметов и вопросов, изложение и разъяснение которых желательно было бы видеть в подобных изданиях, назначенных для народа.

Устранить все эти неудобства и затруднения можно было бы таким образом. Желательно, чтобы в каждой епархии были образованы специальные комитеты из опытных и способных на то лиц – духовных и светских – с специальной целью выработки программы и составления книжек и листков религиозно-нравственного содержания. В таком случае могла бы быть достигнута система и полнота в составлении народных религиозно-нравственных изданий. Епархиальные издательские комитеты могли бы, при составлении программы издания и самых книжек и листков, принять во внимание местные нужды. Напр., в епархиях, где распространены раскол и сектантство, мог бы быть усилен миссионерский элемент; или книжки и листки могли бы быть приспособлены к характеру местных суеверий, дурных привычек населения и т. п.

Желательно, чтобы издание этих листков было удешевлено до возможной степени, так что ими мог бы быть снабжаем всякий пастырь. А еще лучше было бы, если бы была у нас повсеместно усилена и расширена бесплатная раздача народу книжек и листков религиозно-нравственного содержания.

Наши желания основываются не на одних только теоретических соображениях. В некоторых епархиях уже сделаны опыты подобного издания и распространения книжек и листков религиозно-нравственного содержания, давшие, как и следовало ожидать, самые добрые плоды.

Свящ. Ф. Титов

«Современный поворот в философии не есть плод одной теоретической любознательности: не одни отвлеченные интересы мысли, а прежде всего – сложные вопросы жизни, глубокие потребности нравственного сознания выдвигают проблему о должном, о нравственном идеале», говорит предисловие сборника – «Проблемы идеализма». Не столько в гносеологии, как говорили мы в предыдущем дневнике, корень новейшего идеализма, сколько в области нашего нравственного самосознания…

Сущность позитивистического, – или что то же – атеистического, катехизиса в отношении нравственности такова. Жизнь человека ограничивается этою землей. «Никто другой, а сами мы заинтересованы в лучшем устройстве ее. Тем светочем, который должен регулировать все наши действия в настоящем, служит прогресс человечества. Путем дружных усилий всех отдельных работников последнее в более или менее близком будущем вступит в то царство равенства, братства и любви, которое поэтами всех времен зовется веком золотым. По мнению одних социологов, этот прогресс наступит естественным образом, т.е. без особых потрясающих событий», – по мнению других, «роды его» будут и должны сопровождаться тяжелыми нарушениями наличных условий общественной жизни (Маркс).

Представители новейшего идеализма, точнее – многие из них, по словам автора статьи сборника: «К характеристике нашего философского развития», были адептами только-что изложенного нами мiросозерцания. Естественно, что их позднейшие взгляды развивались и устанавливались в оппозиции к нему.

Естественной теорией прогресса – независимо от истинности ее по существу – утверждается прежде всего взгляд на человека, как на средство для чего-то постороннего для него: каждый из нас должен быть созидателем будущего счастливого царства. Но может ли согласиться человек – и во имя чего, – по выражению Ивана Федоровича Карамазова, – уваживать будущую гармонию человечества? – Не покидая почвы позитивизма, на этот вопрос необходимо ответить отрицательно. Это первый недостаток разбираемой морали. Самая идея прогресса человечества в понимании позитивизма не выдерживает критики.

Эвдемонистический идеал прогресса, не говоря о том, что не дает никаких оправданий жертвам прошедшего, страданиям минувших поколений, как нечто устойчивое, немыслим в истории человечества: пусть наступит минута равенства людей в желательных с точки зрения позитивизма отношениях, – следующая за ней внесет коренное различие…

«Идеал прогресса, как всеобщее усовершенствование – сначала внешнего положения людей, а затем и внутренней природы их» (Конт), как не трудно понять, непременно требует предварительного признания идеала совершенства, каковой, понятно, не дается опытом, а, как абсолютный, свой источник может иметь исключительно в совершенно иной области…

Наконец, основою прогресса человечества, как известного порядка общественных отношений, служит идея равенства людей. Позитивизм разных видов спокойно оперирует этой идеей, совершенно забывая свое в данном случае – по частому хорошему выражению г. Булгакова – позаимствование у метафизики, точнее скажем – у религии. Почему люди равны? Их различие во всех совершенно областях – факт настолько очевидный, что о нем нет нужды говорить. Откуда же выплывает данная идея чисто механического управления людей?!..

Мы изложили в общих чертах несокрушимую критику атеистической морали со стороны представителей современного идеализма. Ее силу не могут не признать и крайние сторонники позитивизма, как ныне «Мiр Божий». На развалинах разбираемого мiросозерцания построена новая система, полная глубокого религиозного смысла.

Кая польза человеку, аще мiр весь приобрящет, душу же свою отщетит? – такими словами Спаситель указал на ничем незаменимое самостоятельное значение человеческого духа в деле нравственной жизни. С точки зрения христианской, большинство нравоучений грешат затенением обязанностей христианина по отношению к самому себе. Совершенно несправедливо смешивая последние с эгоизмом, понимаемым в обычном смысле слова, современные нравоучители с легкой руки теории общественного блага говорят только о том, чем мы обязаны по отношению к нашим ближним… Именно таким характером отличается т. н. позитивная нравственность, которая ценится не со стороны своей внутренней сущности, а исключительно со стороны внешних альтруистических проявлений. Забота о духе самом по себе объявляется мыслителями данного толка «аскетическим недугом»¹⁵⁸ …

К органическому объединению наших обязанностей по отношению к себе и по отношению к ближним зовет новейший идеализм.

Человеческая личность ценна сама по себе, независимо от ее служения общественному благу – вот господствующая идея двух статей сборника: «Этическая проблема в свете философского идеализма» г. Бердяева и «Фр. Ницше и этика «любви к дальнему»» С.Л. Франка.

Центральная идея, – так формулирует свой взгляд первый, – которую христианство внесло в развитие нравственного самосознания человечества, есть идея абсолютной ценности человека, как образа и подобия Божия, и нравственной равноценности людей пред Богом. Вместе с тем христианство поняло нравственную проблему, как проблему внутреннюю, проблему отношения человеческого духа к Богу. Уважение к достоинству человека и его внутренней свободе составляет неувядаемую нравственную сущность христианства. Христианская проповедь внутренней доброты и мягкости во имя идеального совершенства человека, приближающегося к Богу, не понятна общественным утилитаристам с их грубыми внешними критериями добра и зла¹⁵⁹.

Нравственный индивидуализм необходимо заключает в себе и заповедь о любви к ближнему. Ценя в себе, как человеке, образ и подобие Божества, я буду ценить столь же высоко и в каждом своем брате проявление Его: разрыв обоих моментов в жизни человека, немыслимый логически немыслим и с психологической стороны – так понимаем мы попытку Г. Бердяева в цитированной статье уничтожить обычное противоположение я и ты…

* * *

Совершенно искренно сознаемся, что своими беглыми отрывками мы далеко не исчерпали круга идей современного нам возрождающегося идеализма. Скорее мы хотели лишь подойти к тем вопросам, которые ставятся, а иногда и разрешаются, вышепоминаемыми авторами, и если после всего сказанного нами будут понятны приводимые ниже слова г. Булгакова, то считаем написанное не бесполезным.

«Новый источник нравственного энтузиазма следует видеть в возвышающей философии идеализма, вечном сиянии Абсолюта, религиозном проникновении Его велениями. Лишь эта философия возвратит человечеству утраченного им живого Бога, о Котором тоскует и мятется современная душа, и лишь она, поможет ему излечиться от практического безбожия, служения плоти, а не правде Божией, которое, подобно раку, всё более поражает и омертвляет современное европейское общество… Человечество возвратит тогда утерянную гармонию различных сфер деятельности духа, и религия займет подобающее ей центральное место, станет основой мысли и деятельности людей. Когда Учителя любви спросили, в чем состоит главное содержание закона, он выразил его в двух заповедях, при чем первая заповедь была о любви к Богу, а вторая, производная, о любви к ближнему. Он указал этим правильное, нормальное соотношение между религиозным и общественным интересом и, не умаляя в его значении последнего, отвел ему однако второе место…»

Буди! буди! – вот то слово, которое только прибавить можем мы к этим пожеланиям большинства авторов статей сборника – «Проблемы идеализма»».

Свящ. К. Аггеев

Нужно было переменить антиминс в моей церкви. Антиминс этот хотя и не был еще особенно ветхим, но протерся на сгибах; я сшил его, не зная, что нельзя чинить таких предметов, и получил за это заслуженный выговор от начальства. – Никогда не нужно доводить до того, чтобы антиминсы приходили в ветхость, и не нужно чинить их. Я очень жалею, что не представил антиминса для перемены в свое время. Оплошность может быть со всяким из вас, а потому и пишу эти строки в предупреждение, чтобы с кем-либо не случилось того же, что было со мною.

Но вот с одним священником случилось еще большее несчастье при получении антиминса, чем со мною. Дело было зимою. Священник этот, получивши новый антиминс, возвращался домой. Было очень холодно, и он встал с саней и пошел пешком, чтобы согреться. Антиминс был у него на груди, под подрясником. Согревшись несколько, священник сел в сани и поехал. Вдруг оказывается – антиминса нет на груди, утерян!.. Священник быстро выскакивает с саней и отправляется пешком назад по дороге в надежде найти потерянный антиминс. Прошел он более 10 верст, но антиминса не нашел. Явился к благочинному, «с повинною». Благочинный, как и следовало, строго отнесся к его небрежности… Можно представить себе, что переиспытал священник этот!.. К счастью его, по той же дороге, оказалось, вслед за ним ехал другой священник и нашел антиминс, который и представил по начальству.

Вот какие могут быть случаи, от чего да сохранит нас всех Господь Бог!…

При перемене антиминсов нужно иметь в виду, что антиминсы бывают: а) бумажные лощеные – они скоро на сгибах протираются, что и было с антиминсом в моей церкви, и б) шелковые: последние дороже первых, но они несравненно прочнее. Я этого не знал и получил вновь бумажный антиминс; про шелковые же антиминсы узнал только после перемены, случайно. – «Век живи – век учись».

Также я не знал, что св. миро можно получать в сосудах разной вместимости. Приходилось несколько раз покупать флаконы для св. мира все одного и того же размера и вместимости, – я и думал, что для получения св. мира раз навсегда установлены для всех известные сосуды. Оказалось, что этого нет. Если же так, то лучше получать больше св. мира, чтобы его хватало на более продолжительное время, и чтобы реже приходилось утруждать начальство, да и нам самим хлопотать о получении; также лучше больше в один раз сделать пожертвования в пользу бедных духовного звания, как это принято, чем часто получать св. миро и вносить при этом пожертвования незначительные. Хорошо было бы, если бы в большие приходы выдавалось больше св. мира, а в маленькие, где меньше его выходит, меньше. Теперь же оно выдается в одинаковом количестве как для тех, так и для других приходов.

* * *

Пришлось купить новый служебник. Когда я стал отправлять литургию по новому служебнику, то, по обыкновению, хотел было предварительно облобызать изображение св. Иоанна Златоустого. Но оказалось, что в новом служебнике нет изображений святителей Иоанна Златоустого, Василия Великого и Григория Двоеслова. Нельзя не пожалеть об этом. Когда облобызаешь лик святителя перед началом литургии, невольно от всей души просишь его помощи в предстоящем важном деле, чтобы он помог совершить богослужение по возможности так, как он сам совершал его, и в настроении, в каком должны быть достойные совершители литургии. Следовало бы лобызать лики этих святителей не только перед началом литургии, но и по совершении ее, в благодарность за то, что они помогли нам совершить св. таинство принесения бескровной жертвы. А этого нельзя сделать, когда нет под руками служебника с изображением их… Да, не лишнее принимать меры к тому, чтобы нас, священно церковнослужителей настраивать на истовое, благоговейное совершение богослужения.

* * *

В некоторых местностях существует прекрасный обычай, в служебнике, впрочем, не указанный, по прочтении «входных молитв» обращаться к народу со словами: благословите меня, отцы и братия, и простите меня грешнаго! То же самое говорится и перед принятием св. Таин священнослужителями. Такие слова произносятся больным, над которым совершено было таинство елеосвящения.

Обычай произносить эти слова, как я сказал, существует только в некоторых местностях, и многие даже совершенно не знают о нем; а между тем, обычай этот очень много имеет за себя. И прежде всего, Спаситель прямо говорил: аще принесеши дар твой ко алтарю…, шед прежде смирися с братом твоим (Мф.5:23–24). Главное же – при произнесении этих слов невольно является сознание своей греховности, своего недостоинства перед Богом и людьми, – а это именно и нужно нам.

Заговоривши о средствах к возбуждению благоговения во время священнослужения, невольно задаешь себе вопрос: отчего это молодые священнослужители (не в обиду им будь сказано) не всегда и не все священнодействуют с должным благоговением? – Такое печальное явление среди нас, старых священников, было бы еще хотя сколько-нибудь понятно: частое в течение многих лет служение (т.е. чтение) одного и того же может не так действовать на нас, как бы следовало, уже по одному тому, что язык «перебивается», а тут и житейские дела больше отвлекают и т. д. Но вот поступает на приход молодой священник. Благодать Св. Духа, принятая им при рукоположении, так сказать, еще не успела остыть (а она, конечно, остывает не сама по себе, а единственно по нашей только вине); еще не остыло стремление послужить Богу и людям, которое дается семинариею; служба еще не могла прискучить, язык не перебит. Но молодые священники вечно как будто куда-то спешат при совершении богослужения… И это печальное явление замечается не только среди священников и диаконов, но и среди псаломщиков «новой формации».

Прежние старые священно- церковнослужители хотя и имели недостатки – и часто большие, но зато отличались набожностью, глубоким религиозным настроением при богослужении; и это настроение невольно передавалось и предстоящим.

Мы, старики, просим вас, молодых сослуживцев, поддерживать нас в молитвенном настроении во время службы, как когда-то поддерживали Моисея Аарон и Ор, когда он ослабевал во время молитвы. А лучше всего – будем поддерживать друг друга в несении тяготы пастырской, да тако исполним закон Христов. (Гал.6:2).

Обязанность настоятелей и вообще старших – разумно поддерживать благоговение в низших членах причта; желательно также, чтобы эти члены и нас останавливали, когда мы, напр., заспешим и т. п. – но, конечно, чтобы делали это разумно. Обижаться тут нечем.

Я сказал, что разумно нужно внушать причту, чтобы он не терял должного благоговения при богослужении. Пришлось мне слышать от одного диакона, что он служил шесть лет в приходе при шестичленном составе причта, и за эти шесть лет не было никаких разногласий. «Теперь же служу, – говорил диакон, – с одним священником, – и редкая служба пройдет, чтобы у нас не было недоразумений и даже брани. И прискорбнее всего, что священник делает выговоры часто во время службы, при всём народе; понятно, обидно становится, сам не вытерпишь и скажешь обидное слово священнику».

При размышлении о благоговейном совершении нами богослужения, невольно вспомнил статью «Церковных Ведомостей» за текущий год, помещенную в № 23-м: «Увещание старца-иерея к чтецам и певцам церковным». Прекрасная статья! На нее нужно обратить особое внимание не одним только чтецам и певцам, но и всем нам – духовным… Вместо того, чтобы выговаривать низшим членам причта во время совершения богослужения и даже браниться, лучше всего собраться всему причту или причтам, где их два и более, и прочесть совместно названную статью или другую подобную. Такое чтение и совместное обсуждение столь важного дела, как благоговение во время совершения богослужения принесет свои плоды; а окрики на чтецов, да еще во время самого богослужения, кроме вреда, ничего не могут принести как кричащему, так и чтецам-певцам, особенно же народу, который нам нужно учить кротости и миролюбию.

Я знаю одного священника, который так именно и делает: он не кричит на низших членов причта, но если встретит что-либо в духовных периодических изданиях в роде статьи: «Увещание старца-иерея», собирает их и читает. И этот священник на личном опыте убедился, что такое ведение дела очень полезно; он и всем собратам советует так поступать.

Касательно статьи: «Увещание старца-иерея» нужно сказать, что ее следовало бы отпечатать в достаточном количестве экземпляров и разослать всем причтам, как руководство. Великое спасибо автору! Дай Бог, чтобы почаще появлялись подобные статьи! Дай Бог также, чтобы на них обращалось должное внимание теми, кого эти статьи касаются! А этого последнего можно достигнуть именно совместным чтением таких статей всеми членами причта, еще лучше – нескольких причтов. У нас почему-то, к сожалению, не принято собираться членам причта для подобных чтений и вообще для взаимного обмена мыслями по разным вопросам пастырской деятельности. А таких дел у нас очень много, и эти собрания могли бы принести большую пользу. – Обыкновенно мы когда собираемся? – Или когда совершаем требы, – там некогда говорить; или же в гости, – здесь опять неудобно беседовать, да, грешным делом, и не до того…

Мне кажется, что если бы чаще практиковались собрания причта для взаимного обмена мыслями, не было бы той вражды в нашем быту, которая, к стыду нашему, вошла даже в пословицу. Я знаю одного священника, который делал опыт в этом роде. Среди членов причта произошло недоразумение, и начались было неприятные отношения. Священник пригласил всех к себе в палисадник (дело было летом), и здесь прочитана была статья из местных епархиальных ведомостей, в которой трактовалось о том, что члены причта должны жить в мире между собой. По прочтении статьи рассмотрены были сообща пункты разногласия, – и мир был восстановлен, дело пошло хорошо, по-прежнему: вражда была прекращена.

* * *

Некоторые учителя и учительницы музыки бьют учащихся по рукам во время уроков. В оправдание таких учителей-музыкантов говорят, что все музыканты – люди нервные. Но это, конечно, не оправдание. Никогда не следует забывать, что исправлять нужно духом кротости. Пишущему эти строки пришлось однажды видеть, что регент в церкви, во время пения «Милость мира», бил детей-певчих. Тяжело было видеть такие безобразия… Доведено было до сведения о. настоятеля. Тот сказал, что «регент недавно лишился жены, и вообще он – человек нервный». Если и в самом деле регент такой нервный, что даже в церкви во время богослужения бьет детей-певчих, то не лучше ли удалить его?..

Да, нам, настоятелям церквей, нужно обратить внимание на регентов: часто они слишком уже злоупотребляют своею «музыкальною нервностью».

Свящ. Василий Дроздов

а) Могут ли – и с чьего позволения – входить в св. алтарь рясофорные монахини и послушницы монастыря?

Ответом на данный вопрос должно служить 60-е правило Номоканона при Большом Требнике: «мирстии во святый алтарь да не входят, ни мужие, ни жены, по 69 правилу, еже в Трулле. Инокиня же входит, и пометает, по пятнадесятому правилу святого Никифора Цареградскаго».

По поводу этого правила и в пояснение его приводим небольшую каноническую справку. Церковными правилами с глубокой древности алтарь предназначается только для лиц «освященных» и закрывается для мiрян. 19 правило собора Лаодикийского (около 363–364 г.) говорит: «единым токмо освященным позволено входить в алтарь, и тамо приобщаться». Под «освященными», как видно из пр. 24 того же собора, разумеются только епископы, пресвитеры и диаконы. В 44 правиле Лаодикийского же собора сказано: «не подобает жене в алтарь входити». Трулльский собор (692 г.) правилом 69 определяет: «никому из всех, принадлежащих к разряду мiрян, да не будет позволено входити внутрь священнаго алтаря»... Этим, между прочим, порядки Греко-восточной Церкви отличались от порядков Церкви западной. Вальсамон в толковании на приведенное правило Трулльского собора замечает: «а о латинянах знаю, что не только мiряне мужчины, но и женщины входят в св. алтарь, и сидят даже часто и тогда, когда стоят священнодействующие» (см. Правила св. соборов, изд. Моск. общ. люб. дух. просв., 1877 г.). Русская и церковная и государственная власть неоднократно настаивала на соблюдении канонического требования о недопущении мiрян в алтарь (см., напр., многочисленные указы, цитированные под нижеприводимой 4 ст. XIV т. Св. Зак.); на основании многих отдельных указов, в XIV том действующего Свода Законов включена 4 ст. Устава о предупр. и пресеч. прест. изд. 1890 г.: «быть в алтаре во время службы никому из мiрян не дозволяется». Кто не выйдет из алтаря после сделанного ему о том напоминания от священника, подвергается наказанию по 35 ст. У. о нак., нал. Мир. Суд.

1) Запрещение входить в алтарь лицам непосвященным возникло не из догматических или таинственных соображений, но из чувства глубокого благоговения христиан к величайшей церковной святыни и стоит в связи с некоторыми особенностями православно-богослужебного чина: такие священнодействия, как открытие и закрытие царских врат, завешивание катапетасмой и т. п. утратили бы свой смысл, если бы алтарь был доступен для всех и во всякое время. В католических костелах, где даже и женщины имеют доступ к алтарю, нет ни иконостаса, ни царских врат.

Внутренним смыслом рассматриваемого закона, тем обстоятельством, что он основывается не на догмате или существенном начале церковного строя, а является лишь ограждением чувства благоговения и мерой дисциплинарно-воспитательного воздействия Церкви, объясняются некоторые особенности в его применении. Хотя Церковь всегда стремилась ввести устанавливаемый законом порядок, но она не предпринимала строгих карательных мер против незлонамеренных нарушителей этого порядка, – а таких нарушителей всегда было немало. Самые каноны, запрещающие вход непосвященным в алтарь, высказаны без санкции, т.е. в них не указана кара, какая угрожает за нарушение их. Вальсамон в упомянутом толковании на 69 пр. Трулльского собора говорит: «а каким образом в божественное святилище преславнаго храма Господа нашего Иисуса Христа на острове Халке беспрепятственно входит всякий желающий, я не знаю». «Заметь настоящее правило и никак не дозволяй на основании онаго мiрянам входить во св. алтарь. Я, впрочем, много употребил старания, чтобы воспрепятствовать мiрянам входить во св. алтарь храма Пресвятыя Госпожи моея и Богородицы Одигитрии; но не мог достигнуть успеха: говорят, что это древний обычай, и не должно возбранять». М. Филарет Московский много заботился об искоренении обычая входить мiрянам в алтарь; но сам же он, по его собственным словам, не только не изгонял из алтаря, а даже иногда приглашал туда известнаго любителя церковности А. П. Муравьева (см. «Церк. Вед», 1893 г., №№ 26 и 5 приб.).

2) И в своем положительном законодательстве, и в своей закономерной практике Церковь установила немало исключений из этого закона, – разумеется, исключений таких, которые вызывались потребностями церковной жизни, не оскорбляли уважения к святыне и не нарушали церковнаго благочиния. Так, Трулльский собор тем же 69 пр. санкционировал преимущество «власти и достоинства царского» входить во св. алтарь, «когда восхощет принести дары Творцу» (ср. указ Св. Син. 8 дек. 1803 г.). У нас пономари не только не являются лицами «освященными», но в настоящее время даже не принадлежат и к клиру, а являются простыми мiрянами, – между тем, они не только имеют право, а и обязаны входить во св. алтарь, чтобы поддерживать в нем чистоту и чтобы подавать во время богослужения кадило и пр. Только нельзя пономарю, как и вообще мiрянину, проходить между престолом и царскими вратами и касаться священных предметов.

В частности, относительно женщин, скажем словами канониста XIV в. Властаря: «44 пр. собора Лаодикийского считает неуместным, чтобы для женщин был доступен св. алтарь, хотя прежде было допущено и им». «Что в древности и женщинам был доступ в св. алтарь, это можно видеть из многих свидетельств и особенно из надгробного слова, которое сочинил на смерть сестры своей великий Григорий Богослов» (Синтагма Властаря, перев. Ильинского, 1892 г., стр. 140 и 119). Диакониссы, напр., в древности не только имели право входить в алтарь, но даже хиротонию получали в алтаре, у св. престола (см. чин в Еὐχολ. А.А. Дмитриевского). Для монахинь разрешение входить в алтарь установлено 15 пр. св. Никифора Исповедника, бывшего патриархом Константинопольским в IX веке. Исключение это из общего правила сделано для монахинь св. Никифором, вероятно, с тою целью, чтобы при церквах женских монастырей, кроме «незазорных» священнослужителей, не было других лиц мужеского пола. Правило св. Никифора Исповедника перешло в наш Номоканон при Требнике и в Кормчую. Но «в Велицей России» в Кормчей, по ошибке, правилу св. Никифора дан совершенно противоположный, запретительный смысл: «не подобает инокиням входити во св. алтарь, ни вжигати свещу и кадило и украшати и пометати» (Кормчая, гл. 57, пр. 11). Таким образом, в источниках нашего права, Номоканоне и Кормчей, один и тот же вопрос решается в диаметрально-противоположном смысле. Исторически правильным является, несомненно, чтение Номоканона (см. об этом у Павлова: «Номоканон при Больш. Требнике», изд. 1897 г., с. 188); оно же является и юридически-обязательным, так как и «в Велицей России» оно было принято уже после изданию Кормчей, как более правильное, патр. Никоном при издании Номоканона 1658 г. Приведенное в начале заметки правило это и является ныне действующим в Русской Церкви законом. Подлинный текст этого правила св. Никифора в древнеславянском переводе читается так: «подобает инокиням входити во святый жертвенник и въжизати свеща и кандила, и украшати и́, и пометати» (см. у Павлова). В киевских изданиях Номоканона (напр., Петра Могилы) к словам: «инокиня же входит» сделана совершенно резонная прибавка: «в монастыре женском», т.е. в своем монастыре. Подобные ограничительные прибавки сделаны и в действующих ныне в Греческой Церкви изданиях правил. «Само собою понятно, – добавляет проф. Павлов, – что, по правилу Тимофея Александрийского, монахиня не может входить не только в алтарь, но и вообще в церковь, когда имеет на себе «обычная женская». Послушницам, полагаем, не следует входить в алтарь: в правиле сказано – «инокиня» (μονάζουσα). Между прочим, о диакониссах Властарь говорит, что «в древних книгах» от них требовалась полная монашеская одежда (Синтагма, стр. 119). Благословение на вход в алтарь, полагаем, требуется от настоятеля церкви, а назначение к сему – от монастырской власти.

* * *

б) Обязан ли монастырский священник принимать на исповедь всех приходящих богомольцев, если эти последние являются прихожанами окрестных приходов, и если приходские священники ропщут на это?

Указом Св. Синода 4 февраля 1737 г. разрешается, в случае нужды, лицам, и не находящимся в отлучке из прихода, исповедываться в других приходах, но с тем, чтобы своему приходскому причту было представлено свидетельство о бытии у исповеди. Посему, не принять на исповедь приходящих монастырский священник, особенно при большой распространенности в русском народе обычая говеть при посещении св. мест и монастырей, не имеет права. Но в «Книге о должностях пресвитеров приходских», издаваемой от лица Св. Синода и имеющей руководственное значение, в пункте 99 говорится: «оберегатися должен пресвитер принимать к тайне сей чужих прихожан, кои бегают своего пастыря стыда ради, что от заобыклаго греха не отстали, и по многих увещаниях неисправны пребывают. Чего для есть ли правильной причины к принятию их на исповедь не окажется, то к собственному их духовному отцу, по довольном увещании, да отошлет». На основании этого указания (ср. Москов. соб. 1667 г., гл. 6), монастырский священник имеет право, а если соседние священники ропщут, то и обязан увещать исповедующихся у него ходить на исповедь (по крайней мере раз в году) и к своим приходским священникам. Окрестные же священники, если прихожане у них ни разу в году не говеют, должны требовать от них свидетельства о бытии у исповеди и св. причастия где-либо в другом месте.

Ф. М-ко

«В том беда, – говорил в свое время И.С. Аксаков, – что образование наше не серьезно, что всё оно, вся наука наша зиждется на незнании, непонимании, даже прямо на отрицании нашей народной личности, народной духовной полноправности, и в духе этого невежества и отрицательного отношения к своей истории и своему народу воспитывается наше юношество»¹⁶⁰.

Бесспорная и жуткая правда этих слов особенно болезненно чувствуется в наши дни идейной смуты и философской неурядливости. Просмотрите бегло руководящие статьи большинства наших газет и внутренние обозрения толстых журналов. На каждом почти шагу вы натолкнетесь на самую открытую проповедь национального обезличения и космополитизма. В разных вариациях дидактически внушается мысль о губительном «яде» патриотизма и национального самоуважения… Переступая границы всякого правдоподобия, считают возможным уверенно говорить, напр., такие вещи, будто «наш отечественный национализм до такой степени не пользуется симпатиями образованного общества, что публично назвать человека националистом значит то же, что нанести ему тяжкое оскорбление» («Образование», 1903, I, 116).

Что для известной части нашего образованного общества эта характеристика берется целиком из жизни, прекрасным свидетельством тому может служить памятная, вероятно, всем без нужды пылкая исповедь одного русского по имени и рождению общественного деятеля на окраине (Новикова), буквально выраженная так: «думаю, что меня выбрали городским головою (в Баку) потому, что я всей своей предыдущей деятельностью показал, что я антинационалист. В национализме меня никто не может упрекнуть. И тот, кто говорит это, лжет самым наглым образом». Т.е., русский человек, как видите, возмущается до потери душевного равновесия одною мыслью, что его могут заподозрить в симпатии к родине! Откуда такое грустное явление? – Вопрос сложный. Не входя в подробное обследование его, хотелось бы указать на один, как нам думается, верный и широкий путь воспитания русского «бездомовничества», которым идут наверняка к своей цели недоброжелатели России. Таким путем мы считаем, между прочим, популяризацию космополитизма в современной литературе летучих брошюр и маленьких книжечек.

Перед нами сейчас небольшая книжечка проф. Кареева: «Идеалы общего образования». Это – характерный образец подобного рода литературы.

Проф. Кареев с давних пор принял на себя роль литературного миссионера для нашей «большой» интеллигентной публики, в частности – для учащейся молодежи. Строгий позитивист по убеждениям, он с большим усердием старается свои верования накрепко внедрить в сознание немалочисленных (судя по успеху его изданий) читателей своих, и для этого избрал довольно удачный и завлекающий способ воздействия на аудиторию. Он пишет «письма к учащейся молодежи о самообразовании», «о выработке мiросозерцания» и т. д., т.е. пишет на такие темы, которыми наиболее живо интересуется наша молодежь, идущая в жизнь без надлежащей разумной заправки, и образованное общество, живущее готовыми последней кройки мыслями. Не надо иметь много проницательности и пророческого чутья, чтобы предсказать и названной книжечке его большой успех. Два распространенные педагогические журнала («Русская школа» и «Вестник воспитания») уже приветствовали ее сочувственно. И это понятно. Кому любезно дело растворения русской идеи в тумане космополитического безразличия, тот должен прочитать книжечку проф. Кареева с чувством полного удовлетворения, потому что она посвящена, между прочим, обстоятельному, завитому в тонкие стилистические нити, разъяснению и посильному доказательству мысли, почему в русском юноше предосудительно воспитывать любовь к своему народу. Это, кажется, первый опыт свода всех аргументов, направленных на защиту денационализации русской школы.

Остановимся по возможности кратко на этом любопытном документе.

Проф. Кареев, очевидно, очень встревожен новым направлением, данным в последнее время учебно-воспитательному делу в средней школе, и довольно определенно выраженными в наши дни симптомами национального возрождения русского самосознания. Возражая страстно, иногда запальчиво против первого, он думает прочно укрепить свою антинациональную позицию против последнего движения. Если освободить основную мысль книжечки от ненужных и затемняющих суть дела подробностей, то в существенном она дает ряд следующих положений. Школа должна быть школою, а «не подготовительным классом людей предписанной вероисповедной или политической окраски… Когда не просто хотят развивать ум человека, а навязывать ему известные традиции и сделать его голову недоступной для идей, считаемых превратными, то в основу всей системы общественного образования кладутся догматизм, фанатизм и деспотизм, стремящиеся прежде всего убить в воспитаннике все проявления его я… (Тут) педагогическая цель заменяется политической, чтобы не было идей, или чтобы идеи были лишь известного сорта… (Тогда) школа перестает служить интересам личного развития, принося его, а вместе с ним истину и справедливость, в жертву некоторому отвлеченному божеству – национальности»… Школа не должна навязывать ученикам политической программы, иначе это будет не преподавание, а политическая пропаганда. – В конце концов извилистая линия мыслей книжечки упирается на такой тезис: «выбор известного политического мiровоззрения» надо предоставить свободе «взрослого и самостоятельного человека в согласии с его убеждением, являющимся результатом жизненного опыта и понимания общественных вопросов, вынесенного из общения с людьми, из чтения книг, и потому преждевременное навязывание подрастающим поколениям программного политического мiросозерцания не может быть одобрено ни с педагогической, ни с здравой политической точки зрения… Молодые люди, достигшие известной умственной зрелости, вооруженные научными знаниями и умеющие логически мыслить, сами увидят», где истина…

Дело, стало быть, представляется так. Школа защищает интерес определенной национальной «партии». Рядом с нею существуют партии, не разделяющие программы школы. Предосудительно вести учеников непременно по школьной программе и лишать их тем права свободно разобраться в достоинстве воззрений партий противоположных… Говоря снисходительно, тут – что ни слово, то недоумение. Странен, прежде всего, взгляд на смысл школьной программы и на метод воспитания вообще; не менее странно определение свободы отношения ученика к образовательному материалу.

Школе делается упрек, будто она превращает преподавание в чисто политическую программу. – Большая неправда. Школа не есть политическая «партия». Она есть учреждение всесторонне образовательное. Совокупностью учебного материала, целою системою педагогических приемов она имеет в виду организование именно духовной личности учащегося, начиная с чисто формального развития логического строя его мышления и кончая ознакомлением его с мiром идей, заправляющих ходом истории и установкой общественных отношений. В этой сфере деятельности погрешает ли школа недоброкачественною тенденциозностью? Ее педагогическое воздействие на личность учащихся есть ли предосудительная пропаганда, или попросту, как хочет думать проф. Кареев, покушение с негодными средствами на свободу мысли ученика? – Несомненно, школа живет определенною программою, учебный материал ее объединяется и освещается ясно поставленным принципом. Но грех ли это? – Кто желает сделать серьезное возражение против школьной организации в данном пункте, тот должен ставить лишь вопрос: группировка учебного материала под углом зрения принципа школы приемлема или не нормальна? Если принимается последнее, тогда надо без лицеприятного лукавства полными словами и говорить: школа ведет умы учащихся по ложному пути, этого не должно быть, это надо устранить; нормальный путь школьного воспитания должен быть вот какой. Но школа без программы, без руководящего принципа, без умной физиономии – всё, что угодно, но не школа; она перестает быть школою, раз из ее работы вынуто до известной степени предопределяющее ее жизнь начало. Тут, как всякому не трудно понять, частный вопрос о «навязывании» национальных убеждений есть вопрос воспитания вообще. Последнее по существу может быть или систематическим, или случайным. Если оно должно идти дорогою правильной системы, тогда психологически неизбежно известное, если угодно – даже принудительное, начало в том виде и форме, без каких не мыслимо вообще педагогическое влияние одной личности на другую, применяется ли оно к области умственного воспитания, или к выработке прочих волевых нравственных норм поведения. И если принципы школьной системы здоровы и нормальны, тогда логически не возможно оспаривание целесообразности ведения в их духе всего школьного дела, и это отнюдь не будет противогуманное посягательство на свободу организующегося ума, так же как не есть преступление против свободы личности в строгой системе предлагаемое в школе религиозно-нравственное мировоззрение. Ведь школа по существу не претендует, – да, строго говоря, и не может претендовать – просто потому, что это не в ее силах, – на то, чтобы подстригать индивидуальность всех учеников по одному шаблону. Ей приходится иметь дело с живыми умами, не пассивно отвечающими на ее влияние, а в известном возрасте наклонными по природе к критическому анализу. Слагающемуся уму, не урегулированной в своих проявлениях воле, колеблющемуся нравственному настроению она лишь начертывает нормальный и, по ее продуманному взгляду, совершенный путь развития. Это ее задача, в этом ее заслуга, – т.е. ее заслуга в том, что она, при помощи научных знаний, раскрывая перед сознанием учащихся все пути мысли и человеческой жизни, помогает им разобраться в сложных жизненных проблемах и отпускает в жизнь с твердою более или менее подготовкою к жизненной борьбе в области ли умственной деятельности, или в сфере общественных отношений. Такова общая идея и программа школы. Можно, конечно, сомневаться в совершенстве практического осуществления этой идеи, но возражать принципиально против ее целесообразности и достоинства весьма затруднительно. В практической жизни мы очень часто именно и не наблюдаем осязательных следов гуманизирующего влияния школы. А это в сильнейшей степени подчеркивает неосновательность страхов проф. Кареева о том, будто свобода личности погашается школьным влиянием.

Существенным ингредиентом в общее понятие школьного образования личности входит воспитание национального чувства. Тут метод и программа школы те же, что и в деле воспитания личности вообще. Школа наследственно не навязывает политического мiровоззрения учащимся, а лишь будит в них и укрепляет здоровое чувство национального уважения к мощной силе русского народного гения, которому в исторических перспективах будущего, так сказать, провиденциально предназначено осуществлять высокую миссию устроения человеческой жизни по началам божественной правды. Подвинуть сознание учащихся в эту сторону не значит – вселять в них мечтательную национальную гордость и культивировать национальной эгоизм; напротив, значит – вдохнуть в них углубленно обоснованную потребность в личной жизни, выявляя лучшие стороны своего национального духа, подготовлять твердую почву для торжества на земле правды небесной. А где, как не в моментах осуществления такой потребности, раскрывается истинно-человеческая личность?

Тут опять можно с бо́льшим или меньшим основанием сомневаться относительно верных и во всех отдельных случаях очевидных результатах национального воспитания. Но подозревать, что школа таким путем воспитывает человеконенавистнические чувства и разрушает свободу убеждения, можно только с большим риском. Школа и здесь дает лишь руководящие указания для выработки правильного взгляда на смысл и значение исторически сложившихся форм культурной жизни русского народа, предостерегая от увлечения бесплодными мечтами о возможности голыми руками хвататься за колеса истории с намерением поворачивать их в разные стороны по произволу. Проще говоря: школа желает предотвратить для учащихся неизбежность той душевной трагедии или плохого фарса, которые на наших глазах разыгрывает подчас молодежь по программе свободного политического воспитания.

«Создаваться известное мiровоззрение должно свободным выбором зрелого человека». – Это легко сказать. Практически же подобное желание чревато сложными и тяжелыми последствиями. Зрелость – понятие эластичное. Его можно уложить в какую угодно форму. Часто именем зрелости называют лишь внешнюю осведомленность в модных вопросах дня или исторического периода, не отмеченную печатью серьезной обдуманности. И такого рода зрелость облекать безусловной свободой самостоятельно определять свои симпатии к той или иной политической программе значит – обрекать личность на опасные случайности и толкать ее на беспомощное скитание от одного берега к другому, без надежды добиться твердого стояния у надежной пристани здорового и горячего убеждения. Нам ведома такая зрелость и слишком грустные плоды ее самодеятельной оценки хорошего и дурного в явлениях общественной жизни. Давно ли доносился до нашего слуха с улиц больших городов шум бессвязных голосов, выкрикивавших нелепые слова вздорного своеволия?.. Можно ли начертать более правдивый и более суровый, чем эти голоса, приговор фантастическим дезидератам кабинетного теоретика?..

Зрелость убеждения «есть результат жизненного опыта и понимания общественных вопросов, вынесенного из общения с людьми, из учения, из чтения книг». Словом, жизненный опыт – сначала, потом – «политическое убеждение». Это похоже на ту наивную педагогику, в первом правиле которой рекомендуется для уяснения опасности ножа и огня предоставить ребенку свободу отрезать себе пару-другую пальцев и спалить голову… Затем, – чтение книг, общение с людьми… Тут даже отчетливо чувствуется некоторая (скажем так) игривость мысли, если… не преднамеренный умысел. Кто же не знает, как много на белом свете всяких людей, всяких умов, всяких книг? И советовать без руля переплывать это безбрежное море мнений, мыслей и настроений для разыскания в нем жизненного маршрута не значит ли – серьезную тему срывать сомнительною шуткою? Если же дело в такой форме становится действительно серьезно, тогда нельзя быть двух мнений относительно его результатов. В хаосе умов, голосов, книг зрелость, конечно, выльется в полное подобие особенно страстного ума, особенно шумного голоса, особенно громкой книги. Но это ли желательная форма для свободной и строгой зрелости? – Как и на торговом рынке, на базаре житейской суеты далеко не всегда правда там, где кричат громче; чаще бывает как раз наоборот. С другой стороны, прежде чем жизнь поставит в необходимость окунуться в это море, нас предупредительно знакомят со всеми мелями и опасными течениями. Что же лучше: свободно ли погибнуть в океане противоречий на службе изменчивому, непостоянному общественному настроению, или терпеливо заблаговременно продумать советы исторического опыта и спокойного благоразумия, чтобы потом свободно критически ориентироваться во всяком затруднении?

И потом, – с методологической стороны, есть ли существенная разница между усвоением школою предлагаемого мiровоззрения «политического» или иного и выработкою такового за дверью школы, в жизни? – Школа, говорят, догматически навязывает свою политическую программу учащимся. А книги, расходящиеся с принципами школы, – а люди общественного мнения, т.е. представители «антинационального» взгляда, поступают разве иначе? – Уж если говорить о догматизме и навязывании, то приемам внушения внешкольного мы с полным основанием в этом отношении должны отдать всестороннее преимущество. Мы все прекрасно знаем, что значат в настоящее время в «передней», или прогрессивной литературе такие явления, как литературная обструкция каждой несогласной с либеральным шаблоном мысли, всевозможные интердикты включительно по недостойное застращивание слабой совести всякими пугающими кличками. Между школою и внешкольным воспитанием разница только в том, что догматизм школьный в конце концов не связывает свободы, догматизм же внешкольный крепко сдобрен солидною дозой самой деспотической подчас нетерпимости… О чем же тогда разговор?..

Дело само по себе, конечно, просто. За всею этою странною аргументацией пользы внешкольного политического воспитания лежит плохо скрытое опасение вреда школы, как проводника именно воспитания национального. На это говорим с твердостью: что такое воспитание существует – это бесспорно; что оно должно существовать – это аксиома общественной психологии. А где вред от такого воспитания – не ясно видно. «Народность есть положительная сила, и всякий народ имеет право на свободное развитие своих национальных особенностей. Развитие национального самосознания есть великий успех в истории человечества» (Вл. Соловьев). Если это положение – вне спора, то, очевидно, вычеркнуть из национальной школы программу воспитания национального самоуважения значит – подрезать в корне действительную силу общественно-народной жизни. Во-2-х, если сам Кареев действительно верит, что наука не имеет отечества нигде, и ее родина – весь человеческий мир (97 стр.), тогда апеллировать к науке в данном случае значит – неосторожно сбивать самого себя с позиции и признавать безнадежность утверждения, будто «гуманитарное образование в духе научных и этических (?) требований» одно сильно дать личности полное всечеловеческое настроение. Для полноты индивидуальной жизни с той ее стороны, которая касается раскрытия и реального осуществления личной потребности в сознательной общественно-национальной деятельности, вынудительно необходимо – именно ради выработки впоследствии всемирно-гражданского настроения – пройти предварительную ступень осмысленного, плодотворного и глубокого проникновения в основы национального духа. На эту ступень и становится личность учащегося, когда для нее в школе уроками прошлого русской истории и жизни подчеркиваются все выдающиеся моменты, характеризующие русскую народность, как самобытную историческую силу. По-видимому, проф. Кареева тревожит то обстоятельство, что в объяснительных записках к учебным планам М. Н. П. прямо (будто бы) «предписывается внушать ученикам те или другие определенные мысли с характером политических оценок по поводу разных исторических деятелей и событий» (111 стр.). Вредно ли это? – Проф. Кареев отвечает утвердительно и, защищая голый принцип свободы, настойчиво требует полной независимости преподавателя средней школы в суждениях и оценке политической истории России. Но, во-1-х, тут проф. Кареев еще раз сходит с своей линии, в противоречие с собою разрешая уже руководителям школы следовать определенной программе преподавания, лишь бы только она была независима от объяснительных записок М. Н. П., и, таким образом, дозволяет в школе «политическую пропаганду». Во-2-х, каким ходом мыслей можно дойти до такого смелого и рискованного утверждения, будто истинное разумение смысла исторических фактов есть привилегия ума только преподавателя школы? – Как угодно, но тут всё подозрительно-неясно… Что же касается объяснительных записок М. Н. Просвещения, то там ведь дело не в предписании, а лишь в точном определении историко-философского смысла русской жизни в прошлых судьбах и ее значения в общемiровой жизни будущего, т.е. тут дается просто правильное освещение фактам русской истории, ее деятелям и событиям и таким путем предотвращается, с одной стороны, неполезный для дела механически-индифферентный метод преподавания полной глубокого смысла национально-русской истории; с другой – совсем вредный метод сознательного извращения русской истории в духе «Очерков по русской культуре» Милюкова, и… только.

* * *

С грустью оканчиваем эти краткие строки… Грустно, а надо сознаться, что в странно осложнившейся за последнее время жизни русского общества говорят действительно (как замечает проф. Кареев) «на двух азбуках», и многое в нашей общественности складывается таким образом, что неподдельные азбучные истины становятся «забытыми словами», а многое, что пора бы выкинуть из духовного обихода, господствует еще в умах. Особенно печально то, что в этом косноязычии общественного говора доминирующий тон желают взять лукавые голоса, настойчиво призывающие великий русский народ в лице его молодых надежд к какому-то политическому смирению и самоуничижению и тем мало-помалу подтачивающие наши национально-творческие силы и лишающие народное чувство его вековой устойчивости и инстинктивной политической мудрости.

Свящ. Е. Капралов

В дополнение к напечатанной в № 37 нашего журнала за текущий год статье свящ. С. Брояковского: «Об обеспечении вдов и сирот православного духовенства» считаем необходимым привести извлечение из заметки А. С-ина, помещенной в № 26 Орловских епархиальных ведомостей за текущий год по вопросу о том, «совместимо ли страхование жизни с достоинством и положением пастыря среди своих пасомых»?

В наше время наблюдается усиленное стремление оградить человека от различных печальных жизненных случайностей, начиная с простых краж и пожаров и кончая болезнями и смертью. Эту задачу принимают на себя разнообразные общества, в которых на место единичных слабых сил человека становится коллективная сила и работоспособность всех членов. Таковы, напр., все общества страхования от пожара, от краж, от градобития, от несчастных случаев на железных дорогах и даже – на случай смерти. Во всех этих обществах наряду с чисто коммерческими целями главную роль играет принцип взаимопомощи. Многочисленные агенты по страхованию разъезжают по всей России и всюду предлагают свои услуги, наглядно выясняя выгоды и преимущества своих учреждений. Насколько полезны все подобные предприятия, ясно показывают повсеместно распространенные разные виды страхования, – и только сравнительно туго прививается в обществе, и особенно среди духовенства, страхование жизни. Застраховать дом, имущество, поле считается вполне естественным и даже необходимым; но застраховать свою жизнь и работоспособность – это весьма часто вызывает недоверчивое отношение и даже порицание. В обществе приходится слышать довольно странные суждения по этому вопросу. «Теперь страхование жизни распространяется даже среди духовенства, – таково обаяние новинки нашего практического века», – обыкновенно говорят в таких случаях с нескрываемой насмешкой. Конечно, как дело сравнительно новое, оно, естественно, могло вызывать – и доселе еще вызывает – недоверие; но прежде чем высказывать те или другие суждения, нужно ближе познакомиться с ним. – Если мы считаем необходимым страховать свое имущество, то почему же предосудительно обеспечить свое семейство на случай смерти его работника и кормильца? – Очевидно, простого предубеждения здесь далеко не достаточно, а должны быть веские данные для возражений против целесообразности страхования себя на случай смерти. По отношению к духовенству такое предубеждение, по-видимому, может иметь некоторое основание, так как для него важную роль играет здесь принципиальная сторона дела: совместимо ли вообще страхование жизни с достоинством и положением пастыря среди своих пасомых? Не будет ли это ронять его в глазах паствы, как преемника апостольского служения, которому Сам Христос в лице Своих учеников заповедал не брать с собою «ни злата, ни серебра, ни меди при поясах» (Мф.10:9)? – Чтобы разрешить такое недоумение, необходимо уяснить, что звание пастыря не исключает в нем заботы о материальном обеспечении себя и своей семьи, и что страхование жизни, как одно из средств обеспечения, не стоит в противоречии с этим званием.

Без сомнения, каждая свободная личность, какое бы положение она ни занимала, нуждается в земном обладании и собственности, в известной сумме внешних условий для земного существования, в средствах для удовлетворения не только естественных потребностей, но и высших – духовных, – во всех таких условиях и средствах, которые имеют свое общепризнанное представительство в деньгах. Не нужно только домогаться большого обладания. Поэтому, хотя Иисус Христос и заповедал Своим ученикам, посылая их на проповедь, чтобы они не брали с собою «ни злата, ни серебра, ни меди при поясах», но этим Он отнюдь не запретил им заботиться о своем пропитании. Единственным намерением Его при подобном наставлении было предохранить апостолов от рабства мiру и его благам. И если бы апостолы буквально последовали словам Спасителя, то они не могли бы достигнуть указанного Им идеала и стали бы в положение, как раз обратное свободному состоянию от мiра, будучи обязаны ему в силу простой необходимости. И мы видим впоследствии, что ап. Павел не только не считал для себя предосудительным добывать пропитание деланием палаток, но даже, в противоречие с буквой Господня повеления – не иметь двух одежд, имеет таковые, так как просит прислать ему оставленную в Троаде одежду (2Тим.4:8). Очевидно, речь Господа в наставлении апостолам клонилась лишь к тому, что ученики Его в своей апостольской деятельности должны ограничивать свои потребности и особенно не иметь таких, которые могли бы мешать им при исполнении своего призвания. Следовательно, как для апостолов, так и для всех преемников их служения любовь к себе и удовлетворение насущных потребностей не только не исключаются, но должны занимать вполне законное место среди необходимых проявлений человеческой природы. Само Св. Писание ясно свидетельствует об этом, когда говорит, что «никтоже когда плоть свою возненавиде, но питает и греет ю». А так как христианство, по общепринятому убеждению, есть религия, наиболее полно отвечающая всем законным стремлениям и запросам человеческого духа, то ясно, что она даже не может отрицать и погашать первую и наиболее важную из них – потребность поддержания и охранения жизни. Поэтому, хотя заповедь о любви к себе и нигде не выражена прямо в Св. Писании, как понятная и близкая человеку сама по себе, но в сущности она везде предполагается, как необходимая и основная предпосылка. Так, давая «новую заповедь» о любви к ближним, Сам Иисус Христос мерою этой любви поставляет не что иное, как любовь к самому себе: «возлюбиши искренняго твоего, яко сам себе» (Мф.22:39). Точно также и в преподанной Им молитве всем людям заповедуется: «сице убо молитеси: Отче наш… хлеб наш насущный даждь нам днесь» (Мф.6:11). – Любовь к себе и забота о себе, не говоря уже об их естественности и законности, даже нравственно необходимы. Так, кто желает действовать и трудиться единственно для царства Божия вне себя самого, но забывает при этом трудиться над индивидуальною разработкою собственной личности, тот не будет настолько способен, чтобы воистину действовать и быть чем-либо для других, ибо только твердая и самостоятельная индивидуальность умеет любить и всею душою предаваться делу. Наконец, эта необходимость любви к себе и заботы об обеспечении своей жизни еще более усиливаются у каждого, а в том числе и у пастырей Церкви, тесно связанною с его личною жизнью судьбою его семьи. Семья не может ни основаться, ни быть поддерживаема без собственности, без некоторого материального запаса, которым могла располагать человеческая свобода, – такого запаса земных благ, какой необходим для существования, совместимого с достоинством человеческой свободы. Если каждый из нас обязан любить своих ближних и ничего не щадить для них, то тем более это должно иметь место по отношению к нашим присным – семейным, которые являются для нас ближними вдвойне: и как дети одного Отца Небесного, и как наша плоть и кровь. Относительно себя мы еще можем до некоторой степени не прилагать особенных забот, так как «одна голова», по пословице, «не бедна, а если и бедна, то всё-таки одна», но по отношению к семейству не простительно, если жена и дети терпят нужду в одежде и пище. Само Св. Писание говорит, что «аще кто о своих, паче же о присных (домашних) не помышляет, веры отвергся и невернаго горший есть» (1Тим.5:8); а по отношению к пастырю даже запрещает поставлять в епископский сан того, «кто не умеет дом свой добре правити» (1Тим.3:4). Отсюда ясно, какая важная обязанность лежит на пастыре по отношению к себе, а наипаче к своим близким в виде необходимости обеспечения жизни изысканием наиболее пригодных средств для этого. Конечно, пока человек жив и вполне здоров, эта обязанность не вызывает особенных забот, так как проходимая им должность всегда доставляет ему и его семейству средства для существования. Но ведь никто не может быть уверен, что его завтра или даже сегодня не постигнет болезнь или смерть, а потому и вопрос об обеспечении себя и своей семьи получает особенное значение. Правда, для духовенства вопрос этот, с введением нового пенсионного устава 1902 г., до известной степени утратил свою остроту; однако и теперь положение его, и особенно вдов и сирот, оставляет еще желать много лучшего и далеко не исключает необходимости искать иных путей и других способов более прочного и надежного материального обеспечения. В этом отношении страхование жизни, по нашему мнению, должно быть поставлено на одно из самых первых мест, хотя чуткую совесть, как мы уже говорили, может отчасти смущать такой способ обеспечения, или даже не столько сам он, сколько его название, самый термин «страхование жизни». При одном произнесении его в нашем уме невольно возникает мысль, что, страхуя жизнь свою, мы этим как бы унижаем ее высокое значение и обращаем ее в предмет простой спекуляции. Но стоит только познакомиться с одним из уставов страхового общества, чтобы убедиться, что в сущности термин страхование жизни далеко не точен и не выражает собою истинного характера обозначаемого им понятия. Страхуя себя в том или другом обществе, мы собственно не жизнь свою страхуем, этот великий дар Божий, а страхуем основной источник семейных средств к жизни – свою работоспособность. Всем окружающим нас печальным случайностям – в виде болезни, увечья и смерти, при которых наши ближние останутся без всяких средств к существованию, мы противопоставляем, в форме страхования жизни, твердо обеспеченные средства, далеко не требующие от нас непосильных жертв. Не жизнь свою продаем мы, не бороться против назначенного Богом удела хотим, а только имеем в виду оградить себя и особенно своих присных от угрожающих им бедности и беспомощности. При этом смерть далеко не играет здесь главной роли, а преимущественно имеется в виду выживание назначенного при страховании срока, по истечении которого затраченный на уплату премий капитал обыкновенно возвращается клиенту. Таким образом, страхование жизни в сущности сводится лишь к возможности путем небольших ежегодных взносов составить известный капитал, с тем лишь отличием от обычного способа сбережений в кассах, что здесь возможность сбережений ограждена от печальных случайностей. Благодаря развитию деятельности обществ, некоторые из них, наряду с первоначальной целью – возместить хотя отчасти материальный ущерб, причиняемый семье преждевременной смертью ее главы, преследуют также и другую, не менее важную цель – обеспечение страхователя и его семьи на тот случай, если он лишится способности к труду. «Если болезнь застраховавшегося, – говорится в уставе одного из таких обществ («Урбэн»), – продолжается свыше двух месяцев, то он освобождается от уплаты премий на всё время болезни; при этом страховой полис остается в полной силе, а неуплаченные в период болезни премии впоследствии не взыскиваются. Если же результатом болезни или несчастного случая является полная неспособность к труду, то платеж премии прекращается вовсе, и общество выплачивает от ½ до ¾ застрахованной суммы, остальную же четверть – по наступлении срока полиса, или после смерти застрахованного лица». Очевидно, при таком характере и назначении страхование жизни не только не заключает в себе чего-либо предосудительного, а, наоборот, в высшей степени целесообразно и вполне согласно как с христианством и его заповедью о любви к себе и присным (Мф.22:39; 1Тим.5:8), так и со здравым смыслом, предостерегающим нас от беспечности и советующим «на Бога надеяться, но и самому не плошать».

А. С-ин

Есть еще один вопрос, на который следовало бы обратить самое серьёзное внимание всем органам сельского управления, в особенности же пастырям, накануне реформы села. Вопрос этот заключается в организации мелкого кредита.

Как известно, большинство сельского населения живет главным образом земледелием. Но не везде земледелие вполне обеспечивает деревенский люд – частью по причине слишком заметно увеличивающегося населения, частью же по причине малоземелья. Это раз. Второе: обычными спутниками сельского хозяйства являются недороды вследствие засух, нападения вредных насекомых, эпизоотий, градобитий, пожаров и т. п. Всё это, взятое вместе, побуждает крестьянина-земледельца, для поддержания своего существования, искать заработков на месте или же обращаться к отхожим промыслам. Но ведь заработки главным образом бывают в летнее время, в зимнее же время в большинстве сел и деревень царит полнейшая безработица, а между тем существовать чем-нибудь нужно. Это при обыкновенном течении жизни. Но бывают случаи особые, так называемые экстраординарные, когда требования в средствах значительно усиливаются: напр., случится у кого-либо пожар, похороны, свадьба, падет рабочая скотина – главный кормилец всей семьи и т. п. Где добыть средств во всех подобных случаях деревенскому крестьянину, трудящемуся из-за куска насущного хлеба?

Выход из такого положения один: обратиться к какому-нибудь деревенскому «благодетелю» за кредитом. Под влиянием частой – и притом неотложной – нужды в ссудах и развилось весьма нежелательное, в деревенской жизни заурядное явление, известное над именем кулачества или ростовщичества. И тот и другой способ обирания нуждающегося люда вносит весьма много разлагающих начал в деревенскую жизнь, способствуя объединению большинства и обогащению кулаков, мiроедов и ростовщиков. Как острое проявление общего недовольства против такого ненормального порядка вещей, являются всё чаще и чаще повторяющиеся в последнее время случаи различного рода стачек, забастовок, погромов и т. п. Чтобы предупредить все подобного рода бурные вспышки народного недовольства, необходима целесообразная организация мелкого кредита.

В настоящее время комиссия, в которой подводятся итоги совещаниям комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, пришла тоже к заключению о крайней необходимости организации мелкого кредита. С этою целью решено войти в Государственный Совет с представлением об ассигновании сумм из Государственного Казначейства на учреждение по деревням и селам подобного рода кредитных учреждений. Они будут находиться в ведении Государственных сберегательных касс, и из них будут выдаваться, с соблюдением известной гарантии, небольшие ссуды всем нуждающимся в них. Заведывание этими кредитными учреждениями и ведение в них операций будет сосредоточено в руках особой комиссии из лиц, близко стоящих к крестьянскому сословию, каковы: земские начальники, волостные правления, полиция и т. п.

На основании этих предварительных данных и сведений, организация мелкого кредита, имеющая своею целью выдавать под небольшие проценты мелкие ссуды нуждающемуся сельскому населению, будет иметь более или менее официальный характер. С другой стороны, некоторые ограничительные меры, в роде общественной поруки или справки о платежной способности кредитора, должны будут послужить немаловажным тормозом к быстрому и желательному развитию подобного рода благодетельных по идее своей учреждений. Гораздо проще и целесообразнее было бы, если бы проектируемые кредитные учреждения составляли неотъемлемую принадлежность каждого прихода. Пусть приход со своими представителями и настоятелем во главе будет главным распорядителем кассы мелкого кредита, а земские начальники с подведомственными им лицами и учреждениями пусть оказывают необходимую им помощь, если бы она почему-либо и в чем-либо потребовалась, – и дело организации мелкого кредита по деревням и селам возымело бы самый желательный ход и значение. Приход в лице своих представителей лучше всего знает нужды и платежеспособности своих односельцев; поэтому, тому же приходу следовало бы поручить и открытие и ведение дел по организации мелкого кредита в деревне.

Но для того, чтобы открыть действия «мелкого кредита», необходимы средства; а где их взять в деревне? – Так как «мелкий кредит» есть учреждение в высшей степени симпатичное и, может даже сказать, благотворительное¹⁶¹, то и средства на первоначальную организацию этого дела должны быть изысканы прежде всего путем доброхотных пожертвований.

Для образования необходимого фонда и дальнейшего поддержания его могут служить членские взносы. Столь высокая и симпатичная цель, как оказание поддержки нуждающемуся «в минуту жизни трудную», непременно должна встретить полное сочувствие среди членов каждой приходской общины. На это сочувствие всегда можно рассчитывать, принимая во внимание, что «грех да беда на ком не живут», и всякий может раньше или позже почувствовать нужду в ссуде, которую и позаимствует в своем же приходском кредитном учреждении. Поэтому, при умелой постановке дела, недостатка в членах не будет; а чем больше будет членов, тем более широкую помощь может оказывать касса.

Принимая во внимание лежащую в основе открытия названных кредитных учреждений благотворительную цель, следует также привлечь к увеличению капитала приходские церкви и попечительства. Ни одна церковь не обеднеет, если в пользу своей приходской благотворительной кассы будет отчислять известный процент, принимая во внимание, что и суммы церковные составляются главным образом из пожертвований тех же прихожан. Почему же храм, с амвона которого так часто раздаются слова милосердия и братской взаимопомощи, должен быть безучастен в тех случаях, когда на деле требуется такая помощь и поддержка? Не только он не должен быть безучастен, а, напротив, обязательно должен принимать самое активное участие в оказании дел христианского милосердия всем «труждающимся и обремененным, милости и помощи требующим». А о приходском попечительстве и говорить нечего. Дело это должно быть самым близким ему, и приходское попечительство должно всемерно заботиться об увеличении капиталов кассы путем сбора пожертвований и привлечения к ним тех лиц, которым даровал Бог имущественный достаток и «изобилие плодов земных». Все остаточные суммы, которые могут образоваться после удовлетворения нужд попечительства, следовало бы также ассигновать на усиление средств кассы.

Можно бы еще, наконец, рассчитывать и на пособие от казны; но в данном случае надежнее опираться на свои домашние, так сказать, средства, чем на какие-либо сторонние. Лучше не разбрасываться слишком широко, а, ограничиваясь кругом своего прихода, и все сборы и пожертвования на нужды кассы мелкого кредита черпать в районе его одного… Подобного рода кассы функционируют уже в некоторых приходах. Начались они с самой незначительной суммы; 50–100 рублей, которые легли в основание дела, разрослись затем, с течением времени, в тысячи; всё дело зависит от инициаторов и лиц, сочувствующих делу.

В добрый час! Дай Бог побольше касс «мелкого кредита»: они в высшей степени необходимы и для поддержания нуждающегося люда, и для отвлечения симпатий его от расколосектантства. Эти уклонения из лона Православной Церкви главным образом основываются на той поддержке, которою стараются привлечь на свою сторону враги православия. А если православные общины станут «друг друга тяготы носить» и спешить с братскою помощью к удрученному горем и нуждой, тогда наверное далеко меньше будет совращений в ереси и секты, чем сколько было их доселе.

Резюмируя все сказанное нами относительно желательной реформы села, мы необходимо приходим к следующим выводам. Должно: 1) по возможности сократить, а еще лучше – совершенно прекратить торговлю по воскресным и праздничным дням, чем поднимется значение праздничного времени для религиозно-нравственной жизни сельского населения; 2) закрыть продажу питей в те же дни; 3) позаботиться о всеобщем обучении и всеобщей грамотности для нашего народа и вообще возможно большего распространения среди него просвещения; 4) обязательно сосредоточить народные школы в одних руках, в одном ведомстве; 5) дать делу народного образования исключительно религиозно-нравственное и строго-церковное направление, чего можно достигнуть только при помощи надлежащей постановки в этих школах Закона Божия и вспомогательных ему предметов – церковно-славянского языка и пения церковного; 6) вручить дело народного образования главным образом духовному ведомству; 7) духовенству обращать побольше внимания на питомцев школ и по выходе из нее, поддерживая с ними самую живую и непосредственную связь при помощи бесед в школе, воспитавшей их, об истинах христианского вероучения и нравоучения, а также о предметах, необходимых в житейском быту их; 8) те же истины развивать и укреплять в них посредством открытия приходских бесплатных библиотек-читален; 1) приучать школьников к церковному пению таким образом, чтобы из них могли составиться руководители и главные участники при заведении в храмах общего пения; 10) обратить самое серьезное внимание на улучшение церковного чтения; 11) тщательно пересмотреть и проредактировать правила о церковно-приходских попечительствах.

Свящ. С. Брояковский

С настоящего 1903 г. начал издаваться в С.-Петербурге ежемесячный журнал «Новый путь». Теперь уже нравственная физиономия «Нового журнала» достаточно выяснилась, а потому благовременно будет сказать о нем правдивое, беспристрастное слово. ― Итак, что представляет из себя «Новый путь», куда он ведет, и следует ли идти за ним?

При решении этих вопросов, характерен состав главных сотрудников журнала, дающих тон всему изданию. Здесь мы видим много наших старых знакомых: и многоречивого Мережковского, и болезненно-талантливого Бальмонта, и «свободного от совести» Минского, и «крылатую» Гиппиус. Всё это ― писатели резко выраженного литературного направления, известного под названием символизма. Такой состав сотрудников невольно дает право думать, что мы имеем дело со «старою погудкою на новый лад», именно ― с изданием декадентским. И это предположение, при ближайшем знакомстве с журналом, действительно оправдывается.

Несомненно, перед нами подлинные декаденты с их символами, туманными, малопонятными рассуждениями, принципом половой распущенности и культом противоестественной безнравственности. Вся почти беллетристика журнала пропитана грязным цинизмом, иногда в самых уродливых проявлениях. Для примера укажем хотя бы следующие беллетристические произведения и статьи: «Россети» – очерк Рихарда Мутера, «На этапе» – А. Ремезова, «Кентавр» – Анри-де-Ренье, «Тайная правда» – Меньшова, «Тараканий пастух» – Никиты Вечер. Даже Гоголь, этот девственник и, по отзыву самих врагов его, «истинный мученик христианства» – и тот обвиняется – не более, не менее, как в «жутком демоническом сладострастии» («Судьба Гоголя» – Мережковского). Как на образец болезненного сумбура символизма, можно указать на рассказ Гобеленца – «Картина Джемса Аббота» и на рецензию Алек. Блока (Апр., «Андрей Белый», симфония 2-я драматическая. Книгоиздательство «Скорпион», Москва, 1902 г.). Вообще, издания «сверхразсудных» писателей пользуются симпатиями журнала. Понятно, как не приятно должно быть для таких поклонников плоти чистое, неповрежденное Христово учение с его возвышенными требованиями нравственности и подчинением плоти руководству духа. Этим и объясняется довольно откровенная тенденция журнала – унизить, опошлить христианство, заменив Божественное евангельское учение обычною религиозно-философскою системою, покладистою и снисходительною до оправдания и даже освящения порока. «Христианство должно освятить, (заметьте – освятить, а не одухотворить) плоть (Апр., 205 стр.) со всеми ее потребностями, даже непотребными». Только в таком случае получает оно право на существование, иначе – война ему, война беспощадная, непримиримая. Замечателен в этом смысле напечатанный в февральской книжке журнала проект протоиерея У-ского, по которому, «если муж и жена не желают дольше сожительствовать между собою, то они приходят к своему священнику, заявляют ему о сем и тотчас же получают от него развод». Как просто, но вместе с тем и как цинично! И насколько выше, но в сущности исполнимее, христианская мораль с ее девизом: «еже Бог сочета, человек да не разлучает» и запрещением развода «разве словесе прелюбодейна»!

В начале издания журнала некоторые духовные писатели приветствовали его с искреннею радостью и выразили ему немало добрых, сердечных пожеланий. Да и как было не радоваться, читая заявление редакции, будто она, отвергнув старый путь позитивизма, намерена идти новым путем «подчинения себя и других Единому Отцу и правде человеческой высшей правде Божией?» Ведь это означало поворот известной части общества – довольно влиятельной интеллигенции – от неверия к вере, от мiра к Церкви, от диавола ко Христу. Это был призыв от нравственной распущенности или, по крайней мере, безразличности, к нравственному совершенствованию, от эгоизма к деятельной любви христианской. Но последствия показали, что радость была преждевременна: теперь уже выяснилось, что перед нами не друзья, а враги Христа и Его св. Церкви, враги ожесточенные и непримиримые. Их Бог – не наш Бог, их Христос – не наш Христос, их вера – не наша вера. Насколько возвышенна религия Христова, настолько низко и пошло это новое учение с его боготворением плоти (см. ст. Розанова в июньской книжке: «В своем углу», где он требует освящать молитвою начало и конец главных физиологических процессов!»). Всё великое и Божественное в нашей религии преследуется, а проповедуется полное господство разнузданной, безудержной плоти. Заявление журнала оказалось лживым: не к Богу он ведет, как обещал, а к плоти и закону плотяному, а потому не следует и увлекаться им. У нас есть Христос – «путь, истина и живот», есть св. Церковь, «в которой путь и дорога, как устремить всё в человеке в один согласный гимн» Богу (Гоголь). Внидем узкими враты: яко пространная врата и широкий путь вводяй в пагубу…, а узкая врата и тесный путь вводяй в живот (Мф.7:13–14).

Священник П. Третьяков

Глубокая тьма облегала мiр пред пришествием Христа, Солнца правды, Света языков. Беспросветная ночь спустилась над мiром; среди мрака ночи то там, то здесь вспыхивали и зажигались светочи, но они только усиливали мрак: они гасли, а мрак сгущался, и ночь становилась темней. Религиозная и нравственная тьма объяла умы и сердца людей. Человечество стремилось, искало смысла жизни, жаждало высших идеалов: оно искало истины. В философских системах, особенно в возвышенной философии Платона и Аристотеля, гений человеческий, казалось, уже предугадывал истину, соприкасался с ней, но, измучившись в бесплодных поисках, устал и, отчаявшись в самой возможности найти истину, пришел к сомнению. Грандиозная, по своей философской концепции, система Платона и Аристотеля сменилась скептицизмом, признанием полного бессилия философской мысли в решении вечных вопросов человеческого духа. Скептицизм был последним словом философии древнего мiра. «Что есть истина?» – этим скептически-ироническим вопросом Пилата, явившегося выразителем сознания всего образованного человечества того времени, закончилась философия языческого мiра.

В области нравственной и социальной жизни положение было еще безотраднее. Скептицизм неизбежно вел к нравственному индифферентизму, апатии стоицизма или же к полной нравственной беспринципности эпикуреизма.

В области социально-экономической жизни резко бросается в глаза два органически связанных явления жизни: чрезмерное богатство и роскошь одних и поражающая бедность и угнетение других. По свидетельству Плиния, состояние Цецилия Клавдия, потерявшего уже часть своего имущества в междоусобных войнах, простиралось наличной монетой до 4 миллионов рублей на наши деньги; кроме того, у него было 4116 рабов, 300 пар быков и 257000 голов другого скота… У Красса было земель на 11 миллионов руб., не считая наличной монеты, рабов и домашнего имущества. У Сенеки было 16, а у Лентула 25 миллионов рублей¹⁶². Некоторые римские богачи имели до 10000 рабов. Остров Делос, служивший главным рабовладельческим рынком, отправлял для продажи ежедневно до 10000 человек¹⁶³. Рабы, конечно, не считались за людей, а трактовались, как строптивые и опасные животные; но и бедность презиралась и считалась позорной. «Бедность, – говорит недавно умерший знаменитый историк, – считалась не только единственным, но и худшим позором и преступлением; за деньги государственный человек продавал государство, гражданин продавал свою свободу; должности офицера, как и шар присяжного, были продажны; за деньги же отдавалась знатная дама, как и уличная куртизанка; подделка документов и клятвопреступления были так распространены, что один из народных поэтов того времени называет клятву почвой для долгов. Честность была забыта; тот, кто отказывался от подкупа, считался не честным человеком, а личным врагом».

Всё святое и дорогое попиралось и приносилось в жертву деньгам; жажда денег толкала на преступления, от которых стонала земля. «Священные обряды религии, – говорит Тацит, – нарушались, разврат царствовал без удержки, прилегающие острова наполнены были изгнанниками: скалы и пустынные места запятнаны тайными убийствами, самый Рим был театром ужасов, где добродетель была преступлением, которое вело к верной погибели; где виновность доносчиков и жалованье за их низости были одинаково отвратительны; где эта гнусная природа захватывала, как свою законную добычу, и жреческое сословие, и консульское достоинство, и управление провинциями, и даже совет государя; где не было ничего святого, ничего безопасного от рук хищников; где, рабы возбуждались против господ или подкупом, или собственною ненавистью; где свободные люди изменяли своим патронам, и человек, проживший без врагов, умирал от предательства друга»¹⁶⁴.

Под влиянием этой глубокой деморализации появляется пессимизм, который с течением времени становится всё мрачнее. Лучшие люди, как Плиний, Софокл, Эврипид, Цицерон, громко выражают свое недовольство жизнью, отчаяние. Стоическая философия исповедовала презрение к жизни и самоубийство, как лучший исход.

Все философы, начиная с Платона и Аристотеля, своими философскими системами, а ученые своими теориями о происхождении мифов (Теренций Варрон и Эвгемер) систематически подрывали веру в богов. Образованные люди (Страбон, Плиний, Сенека) считали веру в богов суеверием в религии и не видели средства воздействия на грубые массы народа. Правители (Август) подвергали статуи богов всенародному поруганию. «Мiр веры стал пуст, и боги перешли из души человека в римский пантеон; и здесь уже не встречает их живая вера, а только любопытство ищет себе пищи в этих окаменевших свидетельствах человеческого суеверия»¹⁶⁵.

Философия, разрушившая народную веру, хотела заменить собою религию, разрешить все вопросы и сомнения, – но сама пришла к сомнению: разрушив всё, она не создала ничего. Отказавшись от решения (Пилатовского) вопроса об истине, ум человеческий не мог отрешиться от самого вопроса, который всё так же неотступно стоял перед сознанием и так же настойчиво требовал разрешения. Подорвав народную веру, философия не могла, конечно, искоренить потребности веры, всегда живой и сильной в человеческом духе: «пусть жертвенник разбит – огонь еще пылает». И этот огонь не угасал в душе человеческой. С крушением традиционных форм религии, религиозное чувство проявилось в ненормальных формах духовной жизни – мистицизме и суевериях, которыми были заражены лучшие люди своего времени, в которых они – сознательно или бессознательно – искали удовлетворения религиозной потребности. С усилением скептицизма и неверия усиливалась потребность веры, вырастала жажда небесного, божественного, вечного. Невольно останавливает на себе внимание одно характерное явление духовной жизни того времени – это особая напряженная чуткость ко всему, что касалось мiра высшего. В органической связи с этим находится другое характерное явление – ожидание великого переворота в области духовно-нравственной жизни человечества, который в корне изменит весь строй и направление человеческой жизни. Ожидалось, именно, откровение с небес, явление на земле небесной, божественной жизни, которую принесет Божественное Существо, Избавитель и Спаситель мiра. Это ожидание было всеобщим. Оно было распространено в Греции и Риме – по свидетельству Светония и Тацита¹⁶⁶, в Индии и далеком Китае. Философия рисует высокий идеал праведника, страдающего и гонимого за правду (в «Республике» Платона), и ожидает Божественного Учителя, Который научит людей всем обязанностям в отношении к Богу и людям («Алкивиад» – апология Сократа). Ученые (волхвы) ищут звезду на востоке, предвестницу новой жизни. Таинственные книги Сивилл пророчествуют о наступлении золотого века на земле.

Это ожидание было столько же напряженным и страстным, сколько тревожным и радостным. Человечество, измучившееся сомнением, неверием, пустотою жизни, всеми фибрами существа жаждало грядущего избавления, инстинктивно чувствовало его наступление, близость нового откровения жизни; оно тревожилось и трепетало от радости: «смотрите, – говорит Сивилла, – как всё трепещет от радости в предчувствии приближающегося времени»¹⁶⁷.

И эта радость исполнилась. Звезда, появившаяся на востоке, была предвестницею рассвета, зари новой жизни. Егда прииде кончина лета, посла Бог Сына Своего, раждаема от жены, бываема под законом, да подзаконныя искупит. В Вифлееме родился Христос. Сонм небожителей дивною песнию возвестил мiру великую радость о рождении Спасителя мiра: Слава в вышних Богу, и на земли мир, во человецех благоволение (Лк.2:10, 14). Эта песнь пронеслась по всей земле и из года в год с тех пор поется во всех концах вселенной. Явился Христос, Свет истинный, просвещающий всякого человека, и открыл людям истину. Явился Христос – Божественная любовь – и исполнил сердца людей божественною любовью, дал мир душам их, примирил их с своею совестью и Богом. Явился Христос, Источник жизни, и даровал мiру новую божественную жизнь. Во Христе, Сыне Божием, явилась жизнь, которая была у Отца (1Ин.1:2; Ин.14:6), – это духовная божественная и вечная жизнь: вемы, яко Сын Божий прииде и дал есть нам свет и разум: да познаем Бога истиннаго и да будем во истинном Сыне Его Иисусе Христе: Сей есть истинный Бог и живот вечный. (1Ин.5:20). Христос – Свет, Путь, Истина и Жизнь. (Ин.12:46; 14:6). Вся мiровая и человеческая история имеет свой смысл только во Христе, Который осуществил цель мiровой и человеческой жизни. Чтобы жизнь человечества имела смысл, она должна приобщиться жизни Христовой, усвоить ее¹⁶⁸. Аз есмь лоза, вы же рождие, говорит Христос: иже будет во Мне, и Аз в нем, той сотворит плод мног: яко без Мене не можете творити ничесоже (Ин.15:5). Христос должен изобразиться в сердцах людей и обитать в них; жизнь людей должна быть отображением жизни Христа. Да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в нас едино будут (Ин.17:21) – вот идеал человеческой и мiровой жизни.

Девятнадцать веков прошло с тех пор, как над землей занялась заря новой жизни. Но, всматриваясь в даль минувших веков, сопоставляя настоящее с давно прошедшим, мы замечаем некоторые сходные черты между этими двумя, разделенными 19-ти-вековым промежутком, историческими эпохами. В области философии, после богатого расцвета ее, после широкого размаха философской мысли, наступила реакция, застой мысли, скептицизм. Грандиозные философские системы (Канта, Гегеля), гениальные построения творческого духа (Лейбниц, Шеллинг и др.) сменились позитивизмом и агностицизмом, так называемой «научной философией», которая в сущности является отрицанием всякой философии, крушением ее. Эмпирио-критицизм (Маха и Авенариуса), это последнее слово и последовательный вывод позитивизма, является в сущности отказом от философии, самоотрицанием научно-философской мысли. «Я знаю, что ничего не знаю», говорил древний мудрец; но из этого положения развилось философское мiровоззрение, дававшее ответ на запросы человеческого ума: сомнение было стимулом развития философии. «Ignoramus: мы ничего не знаем», говорят относительно вечных запросов человеческого ума и основных вопросов философии современные агностики. «Ignoramus et ignorabimus!» Древняя философия поставила вопрос: «что есть истина?» – но не в силах была решить его. Современная философская мысль отказалась не только от решения этого вопроса, а и от самого вопроса: она зачеркнула его. Вечное ignoramus и вечное ignorabimus – вот credo современного скептицизма.

Это ignorabimus, после 19-векового развития философской мысли звучит глубоким отчаянием и ведет к мрачному пессимизму.

Картина моральной и социальной жизни настоящего времени едва ли отраднее… В области социально-экономических отношений нашего времени, как и в древности, царят эгоизм и жестокая классовая борьба: bellum omnium contra omnes. Все друг другу враги; успех одних есть неудача других; погибель одних очищает место тысячам других. Сильный выжимает последние соки из слабого и бессердечно давит его; слабый крадет, обманывает, предает сильного; древнее грубое рабство сменилось более культурною формою рабства экономического, которое для повысившегося самосознания едва ли лучше древнего.

Во имя чего же ведется эта беспощадная социально-экономическая борьба общественных групп? Во имя какого идеала жизни? – Деньги – вот идеал жизни и кумир времени. Теперь, когда производственный процесс сделался мiровым и всечеловеческим, жажда денег разрослась до чего-то безмерного и неограниченного по своим размерам, до миллиардов Ротшильда или Вандербильда. В безумной погоне за ними забываются долг, честь и совесть – всё святое, дорогое и заветное, приносимое на алтарь этого всепожирающего молоха. Всё, встречающееся на пути и мешающее, сокрушается и сметается. Гибнут люди, льется людская кровь. Там интеллигенты с высшим образованием убивают богатого помещика новым средством, которое является последним словом науки, – убивают с диавольскою хитростию и адским хладнокровием, по заранее составленному плану, с целью грабежа. Здесь интеллигентные дамы вместе со своими мужьями небольшими дозами сильно действующего средства искусно отправляют ad patres воспитавшую их благодетельницу с целью воспользоваться ее состоянием. Из-за денег дети восстают против родителей и убивают их, родители продают детей, бросая их в бездну разврата. Хищничество и обман с целью наживы составляют типичное явление времени. Синдикаты, биржевая игра с искусственным повышением и понижением цен и разных ценностей, пускающая по мiру множество несчастных, не представляют ли правильно организованного обмана и хищничества? Злостные банкротства, крахи банкирских контор, возрастающие в ужасающей прогрессии, расхищение касс, бегство кассиров, артельщиков, доверенных стали обычным явлением. Оправдывается мрачное предсказание Гартмана: «Уже наступает время, когда ловкий вор предоставляет глупому и пошлому простонародью кражу и противозаконное мошенничество, а сам умеет овладеть чужою собственностью, нисколько не нарушая буквы закона»¹⁶⁹.

Не безосновательно, хотя несколько и преувеличенно, сомнение Гартмана и г. Энгельгардта к нравственному прогрессу человечества: «политика железа и крови, антисемитизм, скандальное поведение европейцев в Африке, Австралии, Индии, вообще диких странах, где с европейца точно слезает навязанная ему XIX веков гуманность, и развертывается истинная натура конкистадора, изумлявшего своим коварством и зверством даже свирепых мексиканских жрецов; ожесточенная таможенная война – правда, без пушек и штыков, но с мириадами жертв в виде голодающих, безработных и т. п., – всё это не признаки ли возврата на случайно и временно оставленный путь», т.е. путь озверения и жестокости?¹⁷⁰

Эти пессимистические выводы, как и вообще пессимизм, являются характерною чертою времени. Распространение философии Шопенгауэра и Гартмана, а также необуддизма – характерные явления в духовной жизни современного человечества, сближающие последнюю с эпохой предхристианскою. Материалистическая культура с ее мещанскими идеалами, скептицизм и крушение философии, расшатанность нравственных устоев жизни и нравственная анархия произвели страшное опустошение в душе современного человека. Отсюда – усталость, переутомление, какая-то растерянность. На сцену появляются «лишние люди», «нищие духом», все эти «сумеречные» герои, блуждающие «в потемках души».

Но как ни безнадежен пессимизм «одиноких людей» и певца их, однако и в наступающих сумерках жизни уже заметен просвет, зажигаются огоньки веры и надежды. Религиозная жажда, эта тоска души о небесном, божественном, это искание Бога усиливаются. Общество, доселе скептическое и индифферентное, теперь интересуется религиозными вопросами: о них говорят в гостиных, в частных кружках, в печати. Общество заметно охладело к науке, взявшейся разрешить все вопросы человеческого ума, разгадать все тайны бытия и жестоко обманувшей человека; его неудержимо тянет к метафизике и религии. Мысль человеческая сознательно стремится к религии, без которой «весь мiр бездыханен и пуст». Душа человеческая бессознательно, инстинктивно ищет Бога и стремится к Нему. Разве не религиозное искание проявляется во всех этих странных новых религиях, в роде культа Изиды, магии Пелладана, возрожденного буддизма? Не религиозная ли жажда души проявляется в мистических влияниях новой литературы? Даже в декадентстве и символизме (Верлен) некоторые не без основания усматривают проявление – только болезненное и ненормальное – той же религиозной жажды, ищущей удовлетворения. Даже в философии Ницше, этого декадента мысли, видят, как это ни странно на первый взгляд, искание Бога. «Борьба с Богом» есть величайшая трагедия истории человечества. Она неизменно сопряжена с исканием Бога. Ницше всю свою жизнь горел на огне отрицания, всю свою жизнь думал о Боге, – и его отрицание, конечно, ближе к настоящему утверждению, чем утверждение многих». Но несомненно, что мистические влияния в нашей литературе, увлечение ницшеанством, возрождение идеализма – всё это связано с религиозным исканием. «Тоска неясная о чем-то неземном, куда-то смутные стремления» составляют основной мотив (leitmotiv) нашей поэзии; но в последнее время эта тоска является характерною чертою времени. «Опустевшая душа» ищет Бога тоскует о, Боге: она ищет веры и страстно жаждет ее, потому что в ней только может найти спасение. По всем признакам, в душевном настроении и жизни человечества близится какой-то перелом, занимается заря новой жизни… Может быть, мiр накануне возрождения веры, всецелого обращения ко Христу, безраздельной преданности Ему и слияния с Его жизнью

«Христос…

Где Ты, Христос, исполненный лучами

Бессмертной истины, любви и красоты? –

Приди!»

Христос рождается: славите! Христос с небес: грящите! Христос на земли: возноситесь!

Слава в вышних Богу, и на земли мир, во человецех благоволение!

Пр. А. М-в

Ночь, темная южная ночь, давно уже опустилась над Вифлеемом, славным городом Давидовым. Все спят. Тихо в городе, тихо и в окрестностях, окутанных мраком. Только неясным пятном выделяется в темноте ночи пригородная пастушеская пещера; из ее незакрытого входа слабо льется свет. Там нет места сну…

В безвестной скалистой пещере только что совершилась велия благочестия тайна: Бог явися во плоти. Безболезненно Преблагословенная Дева родила Сына-первенца, Сама повила Его и положила в каменные ясли на душистое сено. Небесной красотой и радостью сияет кроткий лик Девы, с любовью склонившейся над чудным Младенцем. Тут же, опираясь на посох, стоит благолепный старец Иосиф; с трепетом и верой смотрит он на Лежащего в яслях, и мысли одна возвышеннее, святее другой проходят в уме старца. Простой, убогий светильник озаряет внутренность и темные своды пещеры… Но нужен ли он? – Чудный, неземной свет окружает ясли Младенца, изобильно изливаясь от всего существа Его и наполняя собою вертеп!..

Дальше от Вифлеема, в низкой долине, совсем утонувшей в ночной тьме, также не спят одни бедные, смиренные люди: это – вифлеемские пастухи, стрегуще стражу нощную о стаде своем (Лк.2:8). Сидя в полумраке потухающего костра, мирно беседуют они и в то же время чутко прислушиваются, что̀ происходит в их стаде, готовые тотчас же бежать на защиту его при первой тревоге от приближения ночных хищников.

О чем их беседа? – О том, чем полна их несложная жизнь – о стаде своем. На стаде сосредоточены все мысли, думы, попечения и привязанности этих простых душ. Невольно вспоминаются им случаи, как удалось вырвать овцу у ночного хищника, отыскать другую, затерявшуюся. Заходит речь о пастбищах: где лучше прокормить стадо, как удобнее уберечь от бурь и ветров, куда вести его на завтрашний день. А в это время, словно чувствуя над собой надежную охрану, спокойно отдыхает их стадо, погруженное в чуткую дрему; только немногие овцы переходят с места на место, лениво пощипывая росистую зелень…

Слышатся и другие речи в кружке пастухов, – речи, полные простой, смиренной веры в Бога, преданности Ему. Беседуют они о своем положении, о своей безрадостной доле… Да, бедна, неприглядна и трудна их доля пастушеская! Однако – на то воля Божия: Сам Господь назначил им в жизни такой смиренный удел. Пусть унижены, отвержены они, – зато Бог любит их; Он – защитник всех смиренных и бедных. И не всегда же так будет: пошлет, наконец, Господь Избавителя на грешную, неправедную землю, Который принесет с Собою правду, мир и благоволение. Счастливое то будет время!.. И в этом сомниваться нельзя: они сами слышали в синагоге от мудрых равви, как те читали и толковали пророков. А пророки давно-давно предсказали уже о желанном Христе-Спасителе: будет Он, вот так же, как они, пастырем, – но только великим и чудным, – и станет, кротко, любовно пасти не стадо овец, а целые народы… Что, если бы Господь привел им увидеть этого великого Пастыря, послужить, поклониться Ему!…

Так проводили стражу ночную вифлеемские пастухи, отгоняя мирной беседой докучливый сон. Время тянется медленно, до рассвета еще далеко. Но… что это? – Внезапно озаряет их чудный свет, ярче солнечного! Изумление сковало уста, на полуслове прекратилась беседа. С испугом смотрят пастухи: пред ними нисходит с темного, глубокого неба светлый, подобный молнии, ангел!..

– «Не бойтесь! – слышат они, приходя в себя, слова небесного вестника: – я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь. И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях» (Лк.2:10–12). Не успели еще смолкнуть последние слова благовестия, как в выси небесной явилось множество воинства небесного. Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение! – радостно пели верные слуги Божии (ст. 14).

Видение скоро кончилось, ангелы скрылись от взоров пастухов, и опять окружала их тьма. Но светло было на душе у них от чудного светоча веры, возженного небесною вестию. Пастухи спешат к пещере. Пред ними – старец Иосиф, Дева Мария и Младенец повитый, лежащий в яслях. Сомнения нет: это и есть возвещенный ангелом и ожидаемый ими Христос Господь!… Радостно, в простоте сердца, поклонились они первые Богомладенцу-Христу и передали Марии с Иосифом чудные слова ангелов. Не было границ восторгу смиренных пастухов, возвращавшихся к стаду своему, слава и хвала Бога! Поистине, не чудно ли исполнились воочию затаенные, робкие надежды их – увидеть обетованного Спаса мiра, кроткого и великого Пастыря! Теперь, когда они знают, что Спаситель уже на земле, легче будет нести им свою смиренную, тяжелую долю. Новые силы и бодрость почерпнули пастухи, поклонившись Христу, обрадованные, утешенные, с любовью и безропотно покорились своей невеселой доле…

Много веков протекло с той поры, но и поныне в эту единственную, святую и чудную ночь совершается также поклонение пастырей Богомладенцу-Христу, – совершается и у нас, в далекой от Вифлеема, холодной по климату, но теплой по вере, родной, православной Руси… Не те это пастыри, иные и овцы их стада; но как много общего у них с блаженными пастухами града Давидова! И ныне смиренно, скромно положение в мiре истинных пастырей словесного стада; также жизнь их проходит в заботе о стаде своем: одна у них цель, одно попечение – пасти словесных овец, избирая здоровые, тучные пажити. Каждый истинный пастырь любит стадо свое, радуется его радостям и печалится его печалями. Та же и надежда непостыдная у современного пастыря, которая вдохновляла его смиренных вифлеемских собратий, – надежда на Спаса мiра, Христа. И вот, в великую, чудную ночь, на исходе ее, спешит он со стадом своим поклониться Новорожденному, – спешит не к пещере, а в храм, где ждет их та же вечная радость и свет, которые наполняли Вифлеемский вертеп. Слава в вышних Богу!.. прославляют пастыри и словесные овцы их вместе с ангелами рождество Спасителя и приносят Ему поклонение… Великую, животворную силу и значение имеет эта ночь для пастырей словесного стада, ободряя их на новые труды, укрепляя веру в близкую, благодатную помощь великого Пастыря-Господа! С обновленной душой, славящие и хвалящие Бога, опять могут они отдаться своему скромному и смиренному, но великому и святому в очах Божиих, служению.

Свящ. А. Веселицкий

В настоящее время в периодической печати – духовной и светской – продолжает обсуждаться вопрос о возможном привлечении приходского духовенства к участию в общественной жизни русского народа. Поводом к тому послужил, как известно, Высочайший манифест, в котором Государю Императору было благоугодно выразить с высоты Царского Престола пожелание об усилении пастырского влияния приходского духовенства на общественную жизнь сельского населения. С того времени вопрос об условиях плодотворного участия приходского духовенства в общественной жизни народа, преимущественно сельского населения, можно сказать, не сходит со столбцов периодической печати. Не мало уже высказано серьезных соображений по данному вопросу. Наибольшее внимание обращали и обращают на расширение прав участия мiрян в церковных делах. Это расширение прав участия мiрян в делах своего храма и прихода рассматривается, как одно из важнейших средств к оживлению всей вообще церковно-приходской жизни. А это оживление церковно-приходской жизни должно благодетельно отразиться, прежде всего, на пастырской деятельности приходского духовенства.

Как на средство к оживлению у нас церковно-приходской жизни, указывали, между прочим, на восстановление выборного начала в духовенстве и вообще на возможно более широкое участие мiрян в делах всей приходской жизни.

Нет никакого сомнения, разумеется, в том, что привлечение мiрян к участию в делах приходской жизни может повести, прежде всего, к общему оживлению этой последней и затем, в частности, к оживлению пастырской деятельности приходского духовенства. Но это, по нашему мнению, только одна сторона дела. Между тем, есть еще и другая сторона того же самого дела. Если желают усилить благотворное участие приходского духовенства в общественной жизни народа, то, параллельно с расширением прав прихожан в делах своего храма и прихода, необходимо расширить также и права приходского духовенства на участие в общественной жизни приходов.

Никто не будет, вероятно, отрицать того, что в настоящее время приходское духовенство не принимает почти никакого участия в общественной жизни народа. Еще не так давно приходское духовенство, – по крайней мере, земских губерний, – участвовало в земских собраниях и в лице своих представителей могло оказывать такое или иное влияние на решение земских вопросов, касающихся церковно-приходской и общественно-церковной жизни; а если иногда такие представители и поднимают голос в защиту интересов церковно-приходской жизни, то на них в большинстве случаев обращают мало внимания. Вот почему теперь сплошь и рядом наблюдается такое явление, что в возбуждении, обсуждении и решении вопросов, имеющих прямое и непосредственное отношение к церковно-общественной жизни и к религиозно-нравственному состоянию нашего общества, духовенство приходское не принимает почти никакого деятельного участия. Так это было с Попечительством о народной трезвости, так же происходит теперь с благотворительными учреждениями. По-видимому, кто бы, как не приходское духовенство, должен принимать самое деятельное участие в таком добром, истинно христианском, высокогуманном деле, как отрезвление народа на почве преимущественно духовного просвещения его? А между тем, на самом деле, духовенство принимает слишком слабое и во всяком случае, совершенно второстепенное участие в учреждениях Попечительства о народной трезвости. Даже высшее и главное руководство в этом деле принадлежит представителям светского общества, а духовенство имеет отношение к нему единственно только через своих депутатов. Правда, духовенству открыто, по-видимому, право самого широкого и свободного деятельного участия в качестве работников по отрезвлению народа. Это верно, но однако были уже примеры жалоб со стороны духовных лиц на то, что их под разными предлогами отстраняли от деятельного участия в учреждениях Попечительства о народной трезвости. Жалобы эти встречались на страницах не только духовной, но даже и светской периодической печати. – С другой стороны, кому бы, как не приходскому духовенству, принимать ближайшее участие в делах благотворительности народной? Приходской священник лучше всякого другого общественного деятеля может знать и материальное, и нравственное, и семейное положение своих прихожан. Поэтому, ему бы, казалось, и необходимо было если не стоять во главе приходских благотворительных учреждений, то, по крайней мере, принимать самое непосредственное и деятельное участие в них, с возможностью притом оказывать влияние на деятельность благотворительных обществ. А между тем, в действительности мы видим далеко не то. В некоторых местах (правда, не в селах, а в городах) учреждены благотворительные общества, которые пользуются даже правом производить кружечные сборы в свою пользу в приходских церквах. И в то же самое время, приходские священники иногда совершенно не участвуют в подобных благотворительных обществах, а бывает даже и так, что на ходатайство приходского священника в пользу бедных его прихода обращается мало внимания.

Нормальны ли подобные порядки?

Вместо ответа на этот вопрос мы позволим себе привести небольшую историческую справку, против которой, разумеется, никто не станет возражать, тогда как против всяких теоретических соображений возражать всегда можно. Русские публицисты, обсуждавшие и обсуждающие, во главе с известным г. Папковым, вопрос о расширении права мiрян на участие в делах церковно-приходской жизни, имеют обыкновение в подтверждение своих слов ссылаться на пример древнерусского прихода. Говорят, что в древнерусском приходе мiрские члены его принимали самое широкое участие в жизни своей церковно-приходской общины. Они не только распоряжались церковным имуществом и деньгами, всем вообще церковным хозяйством, но имели право ходатайства пред высшею властью о всех нуждах своего храма и прихода, участвовали в устройстве просветительных и благотворительных учреждений и следили за их деятельностью, наблюдали за религиозно-нравственным состоянием своих сочленов и иногда даже судили провинившихся в чем-либо членов своей общины. Само собою разумеется, говорят, при таких условиях жизнь в церковно-приходской общине била ключом. – Всё это совершенно верно. Но прискорбно то, что в приведенной исторической справке замалчивается, – или, по крайней мере, стушевывается – одно весьма важное обстоятельство.

Дело в том, что в древнерусском приходе духовенству приходскому всегда предоставлялось во всех делах общины если не преобладающее, то, во всяком случае, руководящее значение. Всегда и везде, когда и где только собиралась приходская община, являлось и приходское духовенство и принимало самое живое и непосредственное участие к обсуждению и решению церковно-приходских вопросов.

В некоторых же отраслях церковно-приходской жизни и деятельности приходское духовенство, даже в лице своих низших членов, принимало исключительное, безусловно преобладающее участие: так, например, древнерусские дьячки были, так сказать, профессиональными учителями в приходских школах и составителями всех челобитных, подававшихся приходскою общиною высшему правительству по поводу различных своих нужд.

Такое – несомненно, плодотворное и благодетельное – влияние древнерусского приходского духовенства на церковно-общественную жизнь своей паствы отнюдь нельзя объяснять исключительно правом широкого участия того временного общества в делах храма и прихода, как это склонны думать и утверждать некоторые наши публицисты. Нельзя объяснять этого и тем, что, будто бы, древнерусское духовенство имело гораздо большее нравственное влияние и воздействие на паству, чем нынешнее наше приходское духовенство. При всём глубоком уважении к историческим заслугам древнерусского духовенства, мы, однако же, должны сознаться, что оно, без сомнения, уступало нынешнему нашему духовенству и в умственном и в нравственном отношениях.

Но чем же, в таком случае, объяснить тот факт, что древнерусское духовенство оказывало гораздо большее влияние и воздействие на жизнь общества, нежели духовенство современное? – Нам кажется, что это в значительной степени зависело именно от того, что древнерусское приходское духовенство имело гораздо больше чисто юридических прав на участие в общественной жизни приходской общины. Все члены древнерусского приходского духовенства были вместе с тем и действительными членами приходской общины. Правда, что такое юридическое положение древнерусского приходского духовенства не во всём было выгодно собственно для него, так как необходимым следствием его было, между прочим, то, что приходское духовенство должно было платить и отбывать натурою некоторые земские повинности. Но зато в другом отношении, – как, напр., в деле влияния и воздействия на общественную жизнь древнерусской приходской общины, – «тяглое» положение духовенства было весьма благоприятно и полезно. Приходская община на своего священника смотрела, как на действительного своего члена. Поэтому, она не только не устраняла его, но, наоборот, всячески старалась привлекать к участию во всех делах. Собирался ли, наприм., «мiрской сход» для обсуждения общественных дел прихода, – священник являлся необходимым и непременным членом его. Составлялся ли общественный приговор по какому-либо важному делу, – члены приходского причта принимали деятельное участие в его обсуждении и даже большею частью переписывали его и подписывали за других членов общины. Понятно, что, при таком порядке, древнерусское приходское духовенство всегда не только прекрасно знало все нужды и все выдающиеся события в общественной хронике своей приходской общины, но и оказывало сильнейшее влияние на весь ход церковно-общественной жизни.

Замечательно, что и в настоящее время в соседней с нами Русской Галиции русское (униатское) духовенство принимает гораздо большее участие и оказывает несравненно более сильное влияние на общественную жизнь своей паствы, чем наше православное духовенство. По нашим личным наблюдениям, это зависит именно оттого, что русское духовенство в Галиции пользуется юридическими правами, обеспечивающими ему деятельное участие в общественной жизни его паствы…

На основании всего сказанного выше, мы полагаем, что, если бы пожелали действительно усилить плодотворное участие приходского духовенства в жизни нашего народа, то для этого необходимо, параллельно с расширением прав мiрян на участие в церковных делах, предоставить и приходскому духовенству юридическое право участия в общественной жизни прихожан. Особенно желательно это видеть в наших сельских приходах.

Свящ. Ф. Титов

В № 38-м журнала говорилось, что газеты напрасно успокаивают духовенство, заявляя, будто введение положений о возрожденном приходе не клонится к уменьшению авторитета священника (стр. 62). В С.-Петербургском губернском земстве проект всесословной волости, или мелкой земской единицы, о котором так много писалось, наконец, разработан (см. «С.-Петербургский земский Вестник», Сент., стр. 36). Сущность его заключается в следующем.

А. Территория мелкой земской единицы приноравливается по размерам своим к нынешним волостям, а не к площади православного прихода, так как, во-1-х, население С.-Петербургской губернии в значительном числе иноверческое; во-2-х, православные церкви расположены нередко в местах, не имеющих экономического значения; в-3-х, границы приходов не совпадают не только с границами волостей и уездов, а даже губерний, и, наконец, в-4-х, приходы так малы, что экономически совершенно бессильны.

Б. В состав мелкой земской единицы, называемой, в отличие от уездного, волостным земством, входят все сельские общины и землевладельцы, а также вообще все живущие на территории не менее двух лет и платящие земский волостной сбор. Привлечение в волостное земство к участию в делах его лиц интеллигентных, но не имеющих земельной собственности, напр.: врачей, фельдшеров, учителей (о священниках нет и помина в проекте), является крайне желательным, но для этого требуется, чтобы означенные лица прожили на территории волостного земства определенный срок, а затем – несли бы какие-либо труды на пользу земства. Впрочем, избирательными правами пользуются только плательщики волостного сбора.

В. Волостное земство управляется головою, избираемым на три года из среды представителей от плательщиков волостного сбора.

Г. Ведению волостного земства представляются все те хозяйственные дела, которые ныне составляют компетенцию волостного схода, и установление продельного процента волостного земского сбора к уездному.

Вот в общих чертах вся сущность проекта, из которого видно, что наши приходы и особенно попечительства, на которые столько возлагалось надежд и упований, в виду их экономического бессилия, оставлены в стороне, а духовенство в новом земстве не имеет никакого значения, и ему нет места в собраниях земства. Власть – гораздо большая, чем в настоящее время – будет дана старшине, который и явится единственным управителем дел волости, тогда как теперь его ограничивает волостной сход, в составе которого нередко попадаются люди, трезво смотрящие на вещи и не допускающие старшину до самоуправства и самодурства. Таким образом, в новом земстве возвышается власть старшины, т.е. того же мужика, который, под руководством «просвещенной интеллигенции», и будет стараться унизить авторитет священника.

Свящ. М. Чижевский

Всякий служащий имеет определенные часы занятий, за исключением врачей, акушерок и священников. Священник благовременно и безвременно должен быть готов на зов. – Глухая осень. Ночь, на дворе – вьюга, не видно ни зги. Стук в окно. – «Батюшка дома?» – «Дома; ну, что?» – «Приехал за тобой из М. (село отстоит в 20 верстах); отец недужится, сильно хворает, поскорее бы». – «Да нельзя ли до утра отложить?» – «Нет, сильно его схватило, может до утра и не доживет». Надо ехать, «иди куда зовут». Еду. Конь-заморыш едва двигается, телега тряская, дорога отвратительная: кочки, выбоины, пни, ухабы, темно, холодный ветер со снегом пронизывает тебя насквозь. К свету приехали, слава Богу; с трудом вылезаешь из телеги, ноги отерпли, знобит. Входишь в избу; у самого порога – лохань с разными отбросами и помоями издает ужасно отвратительный запах; в закуте мычит теленок, кудахтают куры; на полу раскинувшись спят дети; по лавкам и стульям разбросано разное детское и взрослых грязное белье и рванье, висят шубы и шапки в передней; вся грязная обстановка производит удручающее впечатление; вонь, нечистый, спертый воздух бьет по носу, вентиляции никакой, тошнит. Попросишь поскорее открыть печную трубу или отворить дверь. В переднем углу, на скамье, лежит больной и стонет; на столе ползает масса тараканов. Затеплили у иконы свечку. Хозяйка начинает рассказывать про болезнь мужа. – «Вот, батюшка, хозяин-то мой захворал недели с две, живот болит, – видно, сорвал пуп; ставили и горшок на пуп, – нет легче, стало приступать к сердцу; давали пить настойку на сердечной траве, – не помогает. Боюсь, как бы не захватило и не умер без причастья; надо бы поставить банки, да некому. Опомедни ходил коновал с банками и ставил некоторым; муж-то мой тогда был здоров». Посоветуешь обратиться к врачу и скажешь, что напрасно ставили горшок, а крови не нужно пускать, хуже будет. – Больной исповедан и приобщен. Слава Богу! А то бывает так: привезут к больному, а больной лежит без сознания, мечется, приходят последние минуты жизни. – Что делать? Как быть? – Домашние просят дать больному «глухую исповедь»; скажешь: этого нельзя; вместо «глухой исповеди» читаешь отходную, – и на глазах умирает больной. – Приедешь домой весь разбитый от тряской телеги и ухабистой, скверной дороги. И вспомнишь невольно стихи Некрасова:

Дороги наши трудные,

Приход у нас большой.

Болящий, умирающий,

Рождающийся в мир

Не избирают времени:

В жнитво и в сенокос,

В глухую ночь осеннюю,

Зимой, в морозы лютые

И в половодье вешнее,

Иди – куда зовут!

Идешь безотговорочно.

И пусть бы только косточки

Ломалися одни,

Нет! всякий раз намается,

Переболит душа

(Ирк. еп. в., 1903 г., № 22).