Руководство для сельских пастырей
1882. Т. 1. № 1–17

Между печальными событиями прошлого года будущий историк усмотрит и занимающуюся зарю лучшего будущего. Голос Царя, «призвавшего всех подданных к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, истреблению неправды и хищения, водворению порядка и правды», живо отозвался в сердцах верных сынов России. Раздался вскоре за сим и голос русской церкви, любвеобильно призывавший людей всех званий к покаянию и исправлению жизни, и народ, до глубины души оскорбленный непризванными радетелями его блага, во умилении внимал голосу церкви. Скорбь постигла русский народ. Но он, сильный верою, не потерялся, не пал духом. Началась работа, работа внутренняя, незримая для глаз, но живая, действительная. Что же делать ближайшим руководителям народа – пастырям церкви? Оставаться ли спокойными зрителями, безучастными наблюдателями?! Да не будет! Мы убеждены, что пастыри церкви, всегда принимавшие деятельное участие во времена подъема народного духа, не останутся в стороне и от великого народного движения по утверждению нравственности. Жатва многа... И если прежде встречали пастырей с равнодушием и холодностию, то теперь станут внимать им; если прежде относились с недоверием к их силам, то теперь возлагают на эти силы надежды; если прежде видели в пастырях только «казенных управителей церкви», то теперь признают в них духовных руководителей для обращающихся на путь истины. Но что же именно делать теперь, каковы ближайшие задачи пастырской деятельности? Посмотрим вокруг себя и задачи эти откроются сами собою.

«Православно-религиозное верование, как чувство, составляет одну из основных стихий русского народного характера». Велика сила религиозного чувства у нашего народа – это он оправдал своей тысячелетней историей, воочию доказывает тоже и теперь. Но зато не в соответственной степени развито у него религиозное разумение. И вот, вследствие отсутствия гармонического развития указанных элементов, т. е. религиозного чувства и религиозного разумения, духовная жизнь всех слоев нашего народа не вполне нормальная. Обратите внимание на тех сынов народа русского, у которых сильны духовные потребности, как они живут, во что веруют? В большинстве они уклоняются от церкви, вековечной носительницы единой Христовой истины, и ищут удовлетворения своих потребностей в расколе, в кругу Пашкова, в бреднях Редстока и других непризванных учителей. Обратите, с другой стороны, внимание на тех, у кого не настолько развиты духовные потребности. Последние или индифферентны в делах веры, или, по неведению, совершенно заглушают в себе духовные потребности. Мнящий себя интеллигентным вместо посещения храма Божия и духовного назидания в нем потратить время и силы на удовольствия далеко не духовного характера, а мужик наш пойдет в кабак, этот взятый либералами под защиту народный клуб. И те и другие блуждают в неведении. Настоит, поэтому, нужда наставить в вере первых и утвердить в ней вторых. Нужно указать истинный свет ищущим его, направить на путь истины невидящих сего пути. Тяжела обязанность, но и священна. К тому же нужно сказать, что пастыри оказываются в настоящее время не изолированными деятелями по нравственному оздоровлению русского народа. Правительство восстановило один закон и подготовляет другой, долженствующий споспешествовать церкви в ее задачах по религиозно-нравственному просвещению народа. Мы разумеем в первом случае постановление Сената о восстановлении в прежней силе действия 155 ст. Уст. о пред. и прес. прест. о спектаклях и публичных зрелищах. Напрасно лже-охранители свободы совести заговорили и твердят, что постановление это – попрание личной свободы. Ничуть не бывало. Признать обязательным для всех то, что нравственно-обязательно для каждого не нарушение свободы, но охранение ее. Истинная свобода состоит не в произвольном уклонении, несоблюдении нравственно-обязательного, но в согласовании воли с нормальными требованиями нравственного закона. Воля воспитывается. И если ее предоставить себе самой, не определять границ ее деятельности, она будет колебаться и в силу греховной наклонности человека уклоняться от добра. Закон, устраняющий возможность уклонения ко злу воли слабой, воспитывает ее в добром направлении. Пусть не все постоянные посетители мест увеселения в силу закона, создавшего известные ограничения, пойдут под праздник в храм Божий. Пусть один, два, три из них направятся в храм, и закон уже принес пользу, не осязаемую, пожалуй, но несомненно действительную. То же нужно сказать и о предпринятых правительством заботах по изысканию средств к искоренению пьянства в народе. От мер по уменьшению пьянства ждут главным образом экономических, материальных результатов. Но прежде всего и главным образом они окажутся духовными плодами. Пьянство не только разоряет, но и развращает. И последнее есть причина первого, а не наоборот. Впрочем, указанные правительством меры, как и все другие меры его в подобном направлении могут иметь, разумеется, только охранительное значение. Представим, что в силу закона, предупреждающего возможность пьянства, положим, только в праздник, деревня или известный кружок не будет бесчинно проводить праздничное время в кабаке. Что же они будут делать, чем будут заняты? Нужно будет указать им выход из этого непривычного для них положения, нужно будет направить их ум и волю на дела благие, дать положительную им пищу. Вот тут – то и должны явиться со своею помощию пастыри церкви и именно пастыри, так как народ поймет только их. Вот тут – то нужно припомнить пастырям, что народ наш прежде всего и главным образом имеет нужду в религиозном просвещении. Открывается, таким образом, настоятельная необходимость в повсеместном распространении религиозно-нравственных бесед. Мы не станем говорить здесь о том, как организовать это дело; мы желаем только констатировать факт необходимости вне богослужебных религиозно-нравственных бесед. Жатва многа, ибо народ наш религиозен и любить послушать от божественного. Но и не простой только народ имеет нужду в просветительных религиозно-нравственных беседах. Загляните в психическую жизнь так называемых интеллигентных классов и вы увидите, что и они сочувствуют потребности религиозно-нравственного просвещения. Таким образом, призван ли пастырь на чреду служения среди простого народа или же среди образованного общества, для него равно открывается широкое поле просветительной деятельности. В этой его деятельности вне богослужебные собеседования должны составлять первую степень, и без них, как начала, не возможно будет дальнейшее поступательное движение. Преподавание закона Божия в школах должно составлять второй момент деятельности пастыря. Уклонение от преподавания закона Божия в школах равносильно уклонению от учительства, к которому пастыри призваны самым своим положением. Религиозная жизнь и религиозное знание должны складываться под непосредственным водительством поставленных для сего пастырей. Ограничиться учительством с церковной кафедры пастыри могли бы только тогда, когда бы религиозное знание стояло у нас если не на высокой степени, то по крайней мере не находилось в совершенном упадке, что замечается у нас. Потому, между прочим, что не распространено религиозное знание, у нас и самая проповедь с церковной кафедры не приносит осязательных плодов. Такое-то положение неизбежно должно привести к сознанию, что нам нужно начинать здание снова и притом на фундаменте, сохраненном самым народом и составляющим его единственное украшение. Украшение это вера. Да поможет же Господь нашим делателям – пастырям церкви, в наступившем новом году, иметь успех в деле религиозно-нравственного просвещения русского народа!

Д. Г.

В прошлом году правительство наше предприняло целый ряд мер для улучшения экономического положения народа, для подъема его нравственного уровня, для создания более лучших условий общественной жизни. Сезон начался сразу самою усиленною деятельностью во всех почти ведомствах. Большая комиссия «сведущих людей» работала над двумя вопросами первостепенной важности – о сокращении в народе пьянства и о крестьянских переселениях. Эксперты, разъехавшись, оставят материал, над которым много придется трудиться министерствам Внутренних дел и Финансов. Но пока будут приняты и приведены в действие общие меры против пьянства, в борьбе с этим народным злом много могут сделать и частные усилия духовенства.

Известно, что с самого начала церкви Христовой, от великого насадителя ее на земле, св. апостола Павла, раздался грозный голос против пьянства: не упивайтеся вином… пьяницы царствия Божия не наследят. С того времени церковь, в лице своих представителей – священников, во все века была главною, самою сильною обличительницею этого порока, как основного и самого важного из враждебных вере и церкви элементов греховной жизни человечества. Если где и когда, замечают «Киевские Епархиальные Ведомости»¹, возбуждался религиозно-нравственный дух, в больших или малых обществах, то это церковно-религиозное возбуждение сопровождалось особенным запрещением и преследованием пьянства, как порока, наиболее губительного для жизни христиански-нравственной. Почти все секты, выделавшиеся в особенные строго дисциплинированные религиозно-нравственные общества, ставили и ставят воздержание от спиртных напитков одним из главных требований для своих членов.

Хотя духовенство в настоящее время не призвано к правительственно-административному решению вопроса о мерах против пьянства, тем не менее оно самым положением дел вызывается к нравственному содействию в решении этого вопроса, к нравственному особенно усиленному противодействию пьянству. Оно может противодействовать пьянству своею проповедью и частными убеждениями; может действовать на уменьшение пьянства чрез крестьянские общества в видах сокращения питейных заведений; может действовать на народ в этом смысле чрез церковно-приходские попечительства; может также содействовать учреждению обществ трезвости, и наконец оно может отвлекать народ от пьянства религиозно-нравственными чтениями и собеседованиями в воскресные и праздничные дни.

Относительно проповеди, сказанной священником с церковной ли то кафедры или при требоисправлении, заметим, что она не только проясняет взгляды народа на веру и нравственность христианскую, но действует на его чувство и волю. Мы знаем, что те, наприм., проповеди, которые говорят священники в летнюю пору после так называемой «толоки» у помещика или арендатора, когда народ напивается допьяна, имеют весьма важное значение для него. Случается, что крестьяне, после проповеди приходят в дом к пастырю церкви, извиняются перед ним и дают обещание вперед не делать этого. Ясно отсюда, что проповедь отрезвляет народ и ослабляет в нем пагубную привычку к пьянству. Хотя говорятся проповеди о вреде пьянства и при других случаях; но желательно было бы, чтобы, кроме проповедей, пастыри действовали на народ в этом отношении и частными убеждениями.

Частные убеждения духовенства, направленные к искоренению в народе пьянства, особенно уместны пред великими праздниками нашей церкви, – наприм., пред праздником Рождества Христова и Пасхи. Посещая прихожан пред этими праздниками с так называемою «молитвою», пастырь церкви имеет удобный случай сказать несколько слов, предостерегающих народ от пьянства. Хорошо сделает пастырь, если будет обращать особенное внимание на прихожан, более других склонных к пьянству; если будет усовещевать их при всяком удобном случае, приглашая их даже нарочно с этою целию к себе в дом по праздничным и воскресным дням. Подобные увещания в некоторых местах давали добрые плоды, так что жены и родственницы прихожан, склонных к пьянству, приходили к священникам с просьбою – подействовать словами убеждения на их мужей и родственников.

Также и в самые праздники Рождества Христова, Богоявления и Пасхи, при посещении домов прихожан, священник может беседовать с ними о вреде пьянства. Говоря это, мы припоминаем один случай из пастырской практики. Священник в день Богоявления, обходя дома прихожан для окропления святою водою, не встретил дома старших членов семьи. Когда ему сказано было, что они проводят время около кабака, он направился туда и словами убеждения, исполненными силы и энергии, так подействовал на них, что с того времени, когда он посещал их в этот праздник, все члены семьи бывали дома, встречали его в своем виде и не предавались пьянству.

Частные убеждения прихожан пастырями церкви уместны и при других случаях, наприм., при «проводах» и вообще при «поминках» умерших. У народа существует обычай усиленно угощать допьяна своих гостей, начиная с священника, во время обедов в честь покойников. Добрый обычай поминать покойников ведет свое начало издревле; но пьянство, соединяемое с этим обычаем, не уместно. Потому пастыри церкви всегда восставали против пьянства в поминальные дни. Когда убеждения не действовали, то некоторые пастыри прибегали к такой мере: они соглашались быть на обеде, но только под условием, чтобы вместо водки был чай. Благодаря их настойчивости, угощение чаем мало-помалу начинает распространяться, и пьянство на поминках кое-где начинает выходить из употребления. Мы думаем, что угощение на поминальных обедах чаем затруднительно для крестьян и не всегда возможно; а потому лучше сделает пастырь, если будет своим примером и убеждениями поддерживать трезвость в народе.

Сокращение числа кабаков или питейных заведений «Совещанием сведущих людей» в прошлом году признано необходимым. Сокращение это и вообще разрешение права на открытие питейных заведений, без сомнения, будет зависеть от самих крестьянских обществ. Духовенство и в этом случае может влиять на крестьян в смысле ограничения питейных заведений с соблазнительною вывескою «распивочно и на вынос». Один священник, как передают «Кавказские Епархиальные Ведомости», признавая одною из главных причин усиления пьянства в своем приходе многочисленность кабаков, приложил все старание к сокращению их. Своими настойчивыми убеждениями и советами с церковной кафедры и в частных беседах, при посещении прихожан в праздники и с требами, он добился наконец того, что в приходе число кабаков сократилось с 7 на 2.

Правда, до настоящего времени в некоторых местах открытие питейных заведений соединялось с известными выгодами для самой церкви. Сельские общества в своих приговорах на открытие кабаков часть арендной суммы от них часто жертвовали в пользу церкви, и многие церкви получали таким путем весьма достаточные воспособления не только для ремонта и других нужд церкви, а иногда даже для постройки, в течение нескольких лет, новой церкви. «Киевские Епархиальные Ведомости» полагают, что духовенство должно принимать такие жертвы с крайнею осторожностью, чтобы они не имели вида, как могут сказать, подкупа самой церкви в пользу пьянства, подкупа самого недостойного, самого противоречащего делу церкви и духовенства. Те же самые деньги, которые жертвуются теперь от кабака, с избытком могут притечь в приходские церкви естественным и добрым путем, когда не спаиваемые и не разоряемые кабаками крестьяне чаще будут посещать церковь и в святой храм, а не в развращающий кабак будут нести свои трудовые лепты.

Во многих приходах теперь учреждены церковные попечительства, имеющие целию заботиться о благоустройстве приходской церкви, о благосостоянии приходского причта в хозяйственном отношении, об устройстве первоначального обучения детей и о развитии благотворительности в пределах прихода. Мы думаем, что церковно-приходские попечительства, по «Положению», имеющие непременными членами настоятелей церкви – священников, многое могли бы сделать относительно уменьшения в народе пьянства. Это признано необходимым и «Совещанием сведущих людей» и литературою. Деятельности духовенства и в этом случае представляется широкий простор: оно может теперь при посредстве церковно-приходских попечительств противодействовать пьянству и злоупотреблениям при продаже питей.

Об успешном действовании против пьянства одного церковно-приходского попечительства рассказывается в «Волынских Епархиальных Ведомостях»². Члены попечительства обязались ежедневно посещать питейный дом, и если заставали там кого-либо из прихожан, напивающихся допьяна, немедленно, при действии старосты или десятского, отводили их домой, при чем в первый раз пьяницы выслушивали выговор от членов, во второй – выговор делался публично в самом попечительстве. В третьей раз с них взыскивался, по общему решению попечительства, денежный штраф от 30 коп. до 1 рубля. Кроме того, члены наблюдали за шинкарями, чтобы они не отпускали водки в долг или за хозяйственные продукты, не приглашали в шинок музыки для привлечения молодежи, не давали водки детям, не торговали после 9 часов вечера и т. п. Попечительство имело в деле сокращения пьянства благотворное влияние на население нескольких деревень своего прихода.

Пастыри церкви могут содействовать учреждению обществ трезвости. Говоря это, мы имеем в виду высокий и почтенный подвиг духовенства относительно этого предмета. Несколько лет тому назад во многих местах эти общества возникали силою влияния духовенства и везде, где были общества трезвости, духовенство поддерживало крестьян в воздержании от пьянства и по желанию их скрепляло их приговоры. Выразится ли ныне нравственное противодействие пьянству в форме обществ трезвости – покажет время. Но, без сомнения, руководительное участие духовенства в учреждении обществ трезвости приносило народу нравственную пользу и материальное благосостояние. Впрочем, общества трезвости, возникшие среди народа, существовали не долго.

Любопытную и поучительную повесть мы находим в газетах о том, как общества трезвости, учреждавшиеся среди крестьян, при содействии духовенства, окончили свое существование. Когда церковь и ее служители, говорится в «Московских ведомостях», стали подкреплять народ в воздержании от пьянства и в его добром начинании об учреждении обществ трезвости, тогда одна за другою посыпались в Петербург жалобы на священников за то, что они воздерживают народ от пьянства. Тогдашняя светская администрация дала ход этим жалобам, препроводив их обер-прокурору Св. Синода. Но Св. Синод ответил на них благословением: «священнослужителям ревностно содействовать возникновению в некоторых городских и сельских сословиях благой решимости воздержания от употребления вина». Кабатчики потребовали отмены указа Св. Синода, ибо, при содействии его, общества трезвости разведутся повсеместно, и добились своего. Сперва обер-прокурору Св. Синода было сообщено, что «совершенное запрещение горячего вина, посредством сильно действующих на умы простого народа религиозных угроз и клятвенных обещаний, не должно быть допускаемо, как противное не только общему понятию о пользе умеренного употребления вина, но и тем постановлениям, на основании которых правительство отдало питейные сборы в откупное содержание». А затем сделано было прямое распоряжение: приговоры городских и сельских обществ о воздержании уничтожить и впредь городских собраний и сельских сходок для сей цели нигде не допускать³.

Так как в настоящее время и правительство, и общество, и литература сознают, что пьянство есть зло, более всех других зол, разрушающее в людях все человеческое, доброе, святое и христианское, то к обществам трезвости подобные отношения, которые были в недавнем прошлом, едва ли возможны.

Наконец, действительною мерою, отвлекающею народ от пьянства в воскресные и праздничные дни, а также вообще в свободное время, может быть ведение пастырями церкви с прихожанами религиозно-нравственных чтений и собеседований. В настоящее время эта мера признается ревнителями религиозно-нравственного просвещения самою существенною. В Петербурге, Москве, Саратове и Владимире организованы целые общества для религиозно-нравственных чтений и собеседований с народом. Ведутся эти чтения и собеседования самими священниками и в других местах нашего обширного отечества. Нельзя не порадоваться тому, что народ ныне массами стекается в те места, где он может услышать слова «от божественных писаний». Дай Бог, чтобы воскресные и праздничные чтения и собеседования с народом, отвлекающие его от пьянства, привились повсюду. Тогда пьянство среди народа сократится в своих размерах; оно превратится в обычное употребление вина и не будет разрушительно действовать на народное благосостояние, здоровье и нравственность.

Л.

Пастыри церкви, в силу своих обязанностей, суть ближайшие и почти пока единственные руководители нашего народа в его религиозно-нравственной жизни, просветители, наставники, печальники его; но, чтобы действительно быть такими, пастыри должны отнестись к народу без всякого предубеждения, с сочувствием, с любовию, с уважением, без придирчивости, с полной справедливостью, без притязания на большое вознаграждение за свой труд. Конечно, это трудно; для многих быть может не возможно; но зато, посредством этого только пастырю можно проникнуть во внутренний мир нашего народа, завоевать себе его душу, возбудив в ней любовь и доверие к себе, – словом – войти в тесные нравственные отношения с ним. Тогда только и можно увидеть русского человека таким, каков он есть на самом деле; тогда только и можно будет видеть, как он дорожит своим батюшкой, с какой беззаветной доверенностью относится к нему не только в вопросах религиозно-нравственных, а и в вопросах общественной и семейной жизни; тогда на половину по крайней мере может разрешиться и вопрос о материальном обеспечении быта духовенства; потому что опыты показывают, что по отношению к любимым пастырям народ наш не настолько скуп, каким его представляют⁵.

Само собою разумеется, что не вдруг можно завоевать себе душу нашего народа. Много потребуется времени и труда со стороны пастыря, много лишений, огорчений и нравственных страданий, чтобы завязать с пасомыми внутреннюю неразрывную связь. Честный деятель на пастырском поприще, искренно преданный своему пастырскому делу, на первых порах нередко встречает со стороны народа и недоверие, и равнодушие и даже противодействие самым добрым, искренно честным и бескорыстным пастырским действиям. Но пастырская деятельность в одном искренно честном направлении, чрез более или менее продолжительное время, непременно покорит себе сердце русского человека. Нужно только пастырю быть настойчивым в действиях, снисходительным к народному недоверию, энергичным в преследовании пастырских целей; хотя бы цели эти при всей пастырской настойчивости по-видимому и не достигались. Нужно помнить в этом случае слово Христово, что пшеница зреет невидимо для человеческого глаза.

За успех в достижении пастырских целей много говорить и то, что жизнь русского человека имеет немало внутренней красоты, несмотря на внешнее безобразие. Русский человек готов от души видеть в священнике пастыря, руководителя, учителя, молитвенника и, если священник хотя мало-мальски соответствует своему назначению, он готов носить на руках такого пастыря; жаль только, что некоторые из пастырей не знают этого да, по-видимому, и знать не хотят, и тем крайне парализуют религиозное чувство мужика, – под серым кафтаном которого скрывается душа, жаждущая общения с Богом и своего спасения.

Отличительная черта религиозно-нравственного характера нашего народа – это беззаветная, сердечная вера в Бога, в загробную жизнь и непреодолимая жажда спасения. Скажите слово о Боге и о спасении пьяному крестьянину, он тотчас очнется, перекрестится, вздохнет от души и из глубины сердца скажет: «Ах как мы грешны, погибли мы окаянные в своих беззаконных делах»! Не подумайте, что это вопль пьяного; нет – это вопль души, жаждущей общения с Богом, желающей спасения, – вопль души и в пьяном состоянии сознающей свои согрешения. Скажите вы то же слово человеку из псевдоинтеллигенции, находящемуся в веселом настроении духа, и он с неудовольствием заметит вам: «теперь, отец, не время толковать о спасении; на то есть церковь, там и толкуй». Все это нам самим лично не раз приводилось слыхать. Не раз бывали с нами случаи: встретишь на базаре совсем неизвестного пьяного мужика, до безобразия ругающегося непечатными словами, скажешь, как бы мимоходом: «Эх, брат, как не хорошо, как грешно сквернословить; ты бы лучше всегда молитву держал на устах». И ни разу не приводилось нам слышать дерзкий ответ. Напротив, мужик, снявши шапку, низко поклонится и скажет: «виноват, батюшка, прости Христа ради; вишь народ-то мы слабый».

Народ наш, как известно, не обладает достаточным познанием догматических и нравоучительных истин христианства, что нередко служит темою для насмешек над народом со стороны людей из псевдоинтеллигенции, которые впрочем сами имеют религиозные познания в самых скромных размерах. Но это не мешает мужику сознавать ненормальность своей религиозно-нравственной жизни и желать лучшего. Сознание это бывает настолько сильно и жгуче в сердце мужика, что временами, как, например, при исповеди, заставляет его грязным рукавом серого кафтана утирать слезы, струями текущие по грязному лицу. Может быть, это исключительные натуры? Пусть так. Но что значит, например, множество приговоров и просьб, составляемых народом о закрытии кабаков, в которых (просьбах и приговорах) сам народ отлично сознает непорядок своей жизни; но в то же время, не имея сил упорядочить себя, просить помощи со стороны? Нам приводилось на исповеди выслушивать о том же предмете со стороны крестьян такого рода признания: «во всем грешны; пьянство да матерное слово одолели нас; сколько раз я говорил сам себе: «не стану пить и ругаться»; сколько зароков клал; нет, не утерпишь, еще хуже прорвет. Так погибли, погибли мы окаянные в пьянстве, да в сквернословии! Эти факты показывают, что сознание мужика нисколько не извращено злом, что совесть его сама по себе чиста и не хочет мириться с безобразиями, но сил нет у него исправиться. Таким образ., напрасно толкуют о каком-то народном всеобщем развращении; внутренно народ наш вовсе не развращен; если его внешняя жизнь не соответствует внутренней, то это свидетельствует только о слабости его воли; а кто может похвалиться твердостью своей воли? «Не еже хощу доброе сие творю», припоминаем мы в этих случаях золотые слова великого учителя языков апостола Павла, но еже не хощу злое, сие содеваю. Вижду ин закон во удех моих, противовоюющий закону ума моего и пленяющий мя законом греховным, сущим во удех моих. И жаль становится бедного человека и нет сил бросить в лицо ему грязью, заклеймить его позором, как пьяницу и сквернословца; сердце невольно льнет к доброй, кающейся душе, сокрытой под сермягою, и в втихомолку подсказывает: «а кто пред Богом не грешен»?!

По справедливости нужно сознаться и в том, что теплоты веры, живой принадлежности к православию, беспрекословного повиновения уставам церкви нужно искать не в городах среди богатых дворцов, блестящих изысканностью и роскошью, а в деревне, в убогой хате мужика среди бедности и грязи. Здесь мы найдем и сердечную веру в Бога и в промысел Божий, любовь к православной церкви и повиновение ее уставам. Быть может, все это придется не по вкусу псевдо-интеллигентным людям? Быть может, они усмотрят тут и слепоту, и глупость, и невежество?..

Впрочем, у нашего народа есть довольно сознательный идеал духовно-нравственной жизни, какого нет у псевдо-интеллигенции – это христианский аскетизм, желание подражать великим подвижникам христианской церкви, хотя жизнь его и без того не завидна, экономический быт его не располагает к роскоши, удобствам и изнеженности. Посмотрите на русского человека во время «говенья», когда он готовится ко причащению, – вы не узнаете его. Самый заурядный пьяница делается трезвенником, иногда на весь великий пост. Ест он и всегда не особенно вкусно и достаточно; а тут, можно сказать, положительно воздерживается от пищи, вкушая один раз в день хлеба с квасом или с зелеными щами. Скажете – это внешний пост?! Вынесите-ка его сами, откажитесь во время говенья – не говорим уже – от лишнего блюда, – а по крайней мере от скоромного. Для вас, интеллигентный человек, это не возможно; вы привыкли; от постного у вас в желудке сделаются спазмы?! А для мужика все возможно?! Ну-да, в этом-то и дело; и мы говорим, что ему все возможно; потому – что натура у него не та, что у нас с вами; она не избалована прихотями, а приучена к воздержанию и лишениям... Так разве это плохо? Разве это не есть достоинство человека?

Великое нравственное достоинство крестьянина – это довольство своим состоянием и положением. Материальных достатков у нашего крестьянина не много; но он вполне доволен, если у него есть теплая изба, крытый двор, помощница лошадь, кормилица корова и две, три пары овец, которые дают ему шубу, онучи, кафтан и к празднику «убоинку»! Если у него две, три лошади, корова, до подтелок и десяток овец, – к тому же, если хлеба у него хватает на прокормление на год и на уплату «податей» – он находится на верху блаженства. Нужно дивиться нетребовательности нашего крестьянина; это стоик, только стоик христианин, полагающийся на Бога, и постоянно благодарящий Его за Его великие щедроты. Не даром все происки и пронырства наших народных радельников, социалистов – бунтарей между крестьянами разбились в пух и прах об этот народный камень довольства. Социалисты-бунтари свою неудачу в пропаганде своих бунтарских идей между народом приписывают тупости, глупости и неразвитости народа; плохо же они знают наш народ, а еще хотят быть печальниками его. Тут дело вовсе не в тупости, глупости и неразвитости, а совсем в иной вещи – именно в народном уме и внутреннем настроении. Народ наш понимает и видит пустоту и в то же время преступность бунтарских «фабул». Он убежден, как в непоколебимой истине, что каждый человек должен жить так и владеть тем, как и чем Господь благословил его. Быть недовольным своим состоянием значит быть недовольным Богом; а это самый тяжкий грех. Разубедите крестьянина в его убеждении, лишите его веры в Высочайший Промысел, распоряжающийся нашими судьбами, тогда, быть может, и он сделается бунтарем, но разубедить его в этом невозможно; потому что это убеждение лежит у него глубоко в душе, как истина, завещанная от Бога, нарушить которую значит бесконечно оскорбить Бога, Милосердого Отца и Благодетеля и лишиться вечного спасения. По поводу известия о выкупе крестьянских наделов нам привелось услышать от своих прихожан толки о том, что земля помещичья должна отойти к крестьянам хотя бы за деньги. Стараясь изъяснить неправильность толков и несправедливость такого порядка вещей, мы обратились к примерам. «У тебя есть и лошадь, и корова, и овцы, и все хозяйство?» – спросили мы у одного крестьянина в довольно большом собрании. «Три лошади, батюшка, – отвечал он, – две коровы, десять овец, надел на четыре души. Ну что, если бы начальство предписало тебе отдать или даже продать все твое хозяйство за деньги помещику, ты был доволен бы этим?» «В раззор раззорился бы я». «То-то и есть. Земля помещичья принадлежит кому?» «Помещику. Как его собственность, – добавили мы. Как же вы хотите насильно отнять у человека или против его воли заставить продать его собственность? Не думаете ли, что правительство наше позволит это сделать? Ведь мы не в нехристях живем». «И в правду, как это можно? стали говорить мужики. Ведь барин тоже человек, как его обидеть? Да ему уж и то – обида, что крестьяне стали не его, а Государевы. Царь наш сделал большую любовь, и довольно; а уж жить видно Бог повелел разными жизнями». И с тех пор наши прихожане стали убеждать других в нелепости ожиданий.

От довольства своей долей происходит и то, что у крестьянина нет зависти и злопожелания ни по отношению к лицам иных сословий, ни по отношению к своим собратьям. Он никогда не смотрит с завистью на барское житье-бытье, на богатые хоромы, блистающие роскошью, не засматривается на изысканные яства и заморские пития; своя курная и грязная хата ему лучше и дороже всяческих палат, кусок мягкого хлеба да еще с чем-нибудь горячим вкуснее для него всех изящных яств, стакан водки важнее дюжины шампанского. Конечно, если бы он жил барином, то стал бы жить по-барски; а мужику жить по-барски не приходится, да и от Бога ему грешно. Как Бог повелел, так и живи; никому не завидуй и не желай излишнего, потому что и то и другое грешно. Чтобы не быть противником Богу, народ наш готов забыть все прежние барские обиды.

Вообще народ наш желает и старается жить по «Божьи» и ко всем относиться «по Божьему закону». Конечно, нужно быть крайним оптимистом, чтобы видеть в народной жизни добро и добро, чтобы утверждать, что народ наш действительно живет «по Божьи» и ко всем относится «по Божьему закону»; нужно быть лжецом, чтобы утверждать, что народ наш состоит из непорочных агнцев. Нет. Наряду с добрыми сторонами его жизни есть стороны и худые; да последних быть может более, чем первых. Скрывать эти стороны мы не намерены, потому что это – не в интересах истины; но при этом должны повторить, что нравственные задатки в жизни народа не оставляют желать ничего лучшего, нужно только – суметь дать им надлежащий рост.

Священник Павел Руновский

Журнал „Руководство для сельских пастырей“ издается, по благословению Святейшего Синода, при Киевской духовной семинарии с 1860 года. Поставив своею особенною задачею способствовать приходским пастырям в их высоком служении строителей таин Божиих и в многотрудной обязанности учителей народных, а также быть органом их деятельности, их желаний и потребностей, этот журнал с самого начала своего издания и доселе остается неизменно верным своей задаче. Насколько добросовестно редакция журнала «Руководство для сельских пастырей» выполняет задачу своего издания, это достаточно понято и оценено постоянными подписчиками на него.

С наступлением 1882 года редакция будет продолжать свое издание с тем же усердием и исправностию, по той же программе, утвержденной Св. Синодом, и в том же направлении, от которого уклоняться она не желает и не может. В состав «Руководства для сельских пастырей» по-прежнему будут входить:

1. Поучения к простому народу различного содержания: догматического, нравственного, церковно-обрядового и проч., а также извлечения и выписки из творений св. Отцов, в которых говорится о священстве и которых нет в большей части церковных библиотек.

Примечание: Поучения, в прежние годы заменявшие передовые статьи каждого №, с самого начала 1879 года Редакция нашла более удобным печатать в виде прибавлений к каждому № с особым счетом страниц. Живейшее сочувствие к такой перемене, выраженное многими подписчиками, побуждает Редакцию следовать этому порядку и в будущем 1882 году.

2. Исследования о различных церковных и духовно-нравственных предметах, пригодные для пастырей как в церковной проповеди, так и в частных его беседах с прихожанами.

3. Произведения проповеднической литературы прежнего времени, преимущественно те, которые отличаются своего рода современностию, простотою и общепонятностью.

4. Оригинальные статьи по части церковной, преимущественно отечественной истории, а также материалы, относящиеся к ней, с надлежащею обработкою их. Из материалов избираются исключительно те, которые по содержанию своему могут иметь какое-либо отношение к потребностям священника или его паствы.

5. Замечания, советы и наставления, пригодные священнику в разных случаях его пастырской жизни и деятельности. И во 1-х, замечания касательно отправления богослужения, церковного благочиния, совершения таинств, обращения с прихожанами, отношения к иноверцам и в особенности к раскольникам и т. п. Во 2-х, заметки о характеристических чертах простого народа и о том, как пользоваться ими для успешного действования на нравственность прихожан. В 3-х, сведения о благочестивых местных обычаях и учреждениях, а также о предрассудках, суевериях, противных духу православной веры, с указанием, когда нужно, исторического происхождения тех и других. В 4-х, педагогические заметки касательно обучения в сельских школах детей прихожан и материалы для уроков в этих школах. В 5-х, библиографические статьи о вновь выходящих книгах, особенно пригодных священнику, и заметки по поводу журнальных статей, касающихся духовенства в каком бы то ни было отношении.

Сверх того, Редакция, сознавая, что недостаточно ограничиться выполнением своей ближайшей задачи в таком издании, которое для большей части нашего духовенства, особенно сельского, служить источником сведений о жизни церкви и государства, по примеру прежних лет будет иногда заносить на страницы журнала «Руководство для сельских пастырей»: 1) общие замечательные церковно-общественные известия и в частности сведения о достойных внимания распоряжениях, учреждениях и церковных событиях в разных епархиях; 2) сведения о положении единоверцев наших в Австрии и Турции и наконец 3) известия и суждения о замечательных религиозных явлениях и переменах в католическом и протестантском обществах.

При обширности этой программы, само собою разумеется, невозможно дать в один год полный объем всем указанным отделам в журнале, выходящем еженедельно, без определенных рубрик. Развитие того или другого отдела указывается современными потребностями пастырей и пасомых; поэтому главное внимание будет обращено на решение таких вопросов, которые вызываются текущими обстоятельствами; впрочем для того, чтобы журнал наш мог доставить приходским пастырям руководительное и образовательное чтение не для одного только года, но и на будущее время, в нем не будут оставлены без внимания и другие задачи его, обозначенные в программе.

Статьи посторонних сотрудников, соответствующие цели и характеру издания, будут помещены с благодарностию и приличным вознаграждением, если о таковом будет заявлено.

«Руководство для сельских пастырей» выходит еженедельно отдельными нумерами, в 8-ю долю листа, в объеме от двух до 3½ печатных листов. Годовое издание составит три тома, исключая печатаемых в приложении к журналу поучений, образующих собою отдельный том; (каждый приблизительно от 40-ка до 45-ти печатных листов, с особенным оглавлением и особенною нумерацией страниц).

Подписная цена и с пересылкою во все места Российской империи 6 рублей серебром. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных, может быть по примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1882 года.

В редакции этого журнала продаются: 1) экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1871, 1872, 1873, 1874, 1875, 1876, 1877, 1878, 1879, 1880 и 1881 годы. При требовании журнала за все означенные годы может быть делаема уступка по особому соглашению с редакциею.

2) Сборник поучений на все воскресные и праздничные дни и на все замечательные случаи церковной и общественной жизни. Выпуск первый. Поучения на все воскресные дни. Издание редакции журнала «Руководство для сельских пастырей». Выпуск 1-й Сборника поучений, помещенных в журнале «Руководство для сельских пастырей», содержит в себе поучения на все 52 воскресных дня года; на некоторые воскресные дни в нем помещены по два, по три, даже по четыре поучения. Цена 1 руб. 20 коп. с пересылкою.

3) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно и церковнослужителей. Второе исправленное и дополненное издание. Цена 60 коп. с пересылкою.

4) Указатель статей, помещенных в «Руководстве для сельских пастырей» в течение десяти лет с 1860 года по 1869 год включительно. Цена 35 коп. с пересылкою. Приготовляется к печати указатель статей «Руководства» и на последующие годы – с 1870 по 1882.

5) Опыт практического руководства для пастырей. Выпуск первый. Цена 40 коп. с пересылкою.

6) История христианской церкви в век апостольский. Цена 50 коп. с пересылкою.

7) Сборник поучений (печатавшихся в приложениях к журналу «Руководство для сельских пастырей» за 1879 год) на праздничные дни и разные случаи церковно-общественной и религиозной жизни. Цена 2 руб. с пересылкою.

8) Практические наставления митрополита Григория пастырям по предмету спасительного действования на раскольников. Цена 60 коп. с пересылкою.

С требованиями как на журнал, так и на поименованные книги нужно адресоваться так: В редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей», в Киеве. – Просим не заявлять своих требований чрез правление Киевской семинарии, так как пересылка денег чрез означенное правление может вести к излишней переписке и чрез то замедлять высылку №№ журнала и книг.

Редактор, Ректор семинарии архимандрит Виталий

* * *

В 1882 году политическая и литературная газета «Восток» будет издаваться по прежней программе. Новые подписчики получать первые главы исторического романа г. Ксено (из великой борьбы за независимость Эллады): «Героиня новой Греции», который обнимает собою более 650 страниц.

За год с доставкою и пересылкою 8 р. и за полгода 4 р. 50 к.

Для заграничных подписчиков 10 р. и за полгода 5 р.

Подписка принимается в Москве, в редакции газеты «Восток», у малого Каменного моста, д. Полякова, у А. Н. Ферапонтова на Никольской и др.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 2 января 1882 г. Цензор прот. М. Богданов. Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

Означенная статья явилась в 56 № газеты Русь, за 1881 год, по поводу известного пастырского послания Св. Синода, вызванного страшным событием 1 марта и призывающего православный русский народ к уврачеванию нравственных его недугов.

Автор высказывает свое недоумение о том, что Св. Синод, оплакивая бедственное положение России и пространно говоря по этому поводу о нравственных болезнях, присущих всему естеству человеческому со времени грехопадения, ни единым словом не касается того особенного недуга, который удручает русский народ в его целости и составляет истинную причину тягостного его положения – и пытается указать и определить этот недуг. Этот великий народный недуг, по словам автора, ближе всего касается иерархии русской церкви, находится в области ее прямого ведения и от нее прежде всего может и должен ожидать своего уврачевания. Помимо всех грехов и беззаконий в отдельных лицах и сословиях, русский народ в своей совокупности духовно парализован; нравственное единство его нарушено, не видно в нем действий единого духовного начала, которое, как душа в теле, внутренно управляло всею жизнию. «Вот уже более двух столетий, как церковь русская, вместо того, чтобы служить основою истинного единения для всей России, сама служить предметом разделения и вражды. Значительная часть русского народа, разделившись на множество сект, враждебно спорит между собою о вере и сходится лишь в общем отрицании господствующей церкви. И иерархия русской церкви, вместо того, чтобы и вне церкви действовать великою силою любви, отрешилась от нее внутри себя: стремясь принуждением возвратить к единству отпавших, произвела еще большее разделение; пытаясь насилием утвердить свой верховный авторитет, подвергается опасности совсем его лишиться. Россия, как страна христианская, ищет жизни в церкви Христовой; но церковь русская обессилена расколом церковным, и прежде чем животворить, сама нуждается в оживлении. Вот чем глубоко страдает вся Россия, вот ее великий недуг, о котором забыл упомянуть Св. Синод в своем перечне наших нравственных болезней».

Уже из этих предварительных слов статьи г. Соловьева можно видеть, что она возбуждает один из самых основных и животрепещущих вопросов относительно состояния нашей православной иерархии и отношения ее ко всей русской жизни, и поэтому заслуживает полного нашего внимания. Поэтому мы изложим подробнее мысли автора статьи и постараемся сделать посильные замечания на них.

«Было время, – говорит г. Соловьев, – когда духовная власть в России, хотя и скудная деятельными силами, представляла однако христианское начало в обществе и, верная своему призванию, обладала общепризнанным нравственным авторитетом. Не соперничая с властию государственною, но и не унижаясь перед нею, не потворствуя дурным инстинктам народа, но и не отчуждаясь от него, она и в глазах государства, и в глазах народа действительно занимала должное ей высокое положение. Сила народная и власть государственная приводились в согласие третьею, высшею тех двух, нравственною силою церкви. Общественная жизнь России двоилась, но не распадалась на государство и земство, благодаря этому третьему высшему началу, освящающему и волю народа, и деятельность правительства, ставя для них обоих единую вечную цель – водворение правды Божией на земле».

Но такой порядок вещей резко изменился со времени патриарха Никона, говорит автор. Патриарх Никон не переходил в латинство, как говорят раскольники, но основное заблуждение латинства было им безотчетно усвоено. «Это основное заблуждение состоит в том, что духовная власть признается сама по себе, как принцип и цель», а не орудие только церкви для достижения этой цели, т. е. для водворения правды Божией на земле. «Патриарх Никон первый решительно обособил духовную власть в России, поставил ее, как что-то отдельное, вне народа и государства, и этим неизбежно вызвал чуждые и враждебные отношения между ними. С тех пор распалось внутреннее единство России и возникло то духовное безначалие, в котором мы и доселе находимся; ибо, с отделением духовной власти, изменившей своему призванию, народ и государство лишаются руководящего начала их общей жизни, внутренний смысл и цель этой жизни теряются из виду».

«Отделенная от своего божественного содержания, духовная власть становится случайно историческою силою наряду с другими такими же силами, с которыми ей и приходится неизбежно тягаться. Понимаемая как верховная власть в юридическом смысле, она прежде всего сталкивается с существующею верховною властию царскою. Соперничество и тяжба с царем составляли главную задачу жизни для патриарха Никона. Патриарх стал писаться великим государем наряду с царем, вмешивался в военные и дипломатические дела и во все подробности управления».

«Потянувшись за приманкою земной власти, иерархия обнаружила первое уклонение от своего истинного призвания; за ним последовало второе, еще более решительное. Отступивши от христианского идеала, иерархия тем самым роняет свой нравственный авторитет в глазах христианского народа, теряет свою внутреннюю духовную связь с ним, – ей остается только внешний принудительный авторитет. Такой авторитет, как нечто чуждое, вызывает несогласие и протест. Но иерархия, раз став в положение внешней власти, смотрит на несогласие с собой, как на преступное возмущение, и отвечает на него преследованиями и казнями. В защиту авторитета и единства церковного воздвигаются плахи и костры; духовной власти нужна не только корона, но и меч государственный».

«Хорошо было бы все это забыть, как дела давно минувшие. Но, к несчастию, русская иерархия доселе не отказалась явно от латинского начала религиозного насилия, внесенного в нее Никоном! После того, как московский собор, осудив лицо Никона, не только подтвердил доброе дело исправления книг, но своими злосчастными клятвами как бы освятил и тот пагубный дух насилия и деспотизма, с которым Никон вел это дело, – преемники низложенного патриарха решительно пошли по его следам, умножая кровавые гонения на раскольников. Вскоре формы этих гонений смягчились, но и смягчение это произошло по почину не церкви, а светской власти. Когда Петр великий, по соображениям государственной выгоды, заменил казни раскольников фискальными против них мерами, когда затем Петр III, Екатерина II, Александр I и Александр II по личным побуждениям человеколюбия и веротерпимости все более и более ослабляли религиозные преследования, иерархия не только не руководила ими в этом, но и задерживала их добрые начинания, ревниво охраняя латинское начало принуждения в делах веры и совести. Этим духовная власть решительно признала, что она опирается не на внутреннюю нравственную силу, а на силу внешнюю, вещественную. Но иерархия, отделившаяся от всенародного тела, сама по себе не имеет и вещественной силы. Она должна искать ее у того же светского правительства, обладающего материальным могуществом; но для этого ей нужно отказаться от своей независимости, пойти в услужение в светской власти. И русская иерархия не замедлила совершить этот третий грех, против своего великого призвания. Вместо того, чтобы поучать и руководить мирское правительство в истинном служении Богу и земле, она сама как бы пошла в услужение к этому правительству. Сначала при Никоне она тянулась за государственною короною, потом крепко схватилась за меч государственный и наконец принуждена была надеть государственный мундир».

Результаты такого положения иерархии существуют доселе и сказываются, по мнению Соловьева, в отсутствии проявлений христианской деятельности в жизни общественной и в отсутствии плодотворного действия в области духовной науки и просвещения.

«Явное бессилие духовной власти, – говорит г. Соловьев, – отсутствие у нее общепризнанного нравственного авторитета и общественного значения, безмолвное подчинение ее светским властям, отчуждение духовенства от остального народа и в самом духовенстве раздвоение между черным – начальствующим и белым – подчиненным, деспотизм высшего над низшим, вызывающий в этом последнем скрытое недоброжелательство и глухой протест, религиозное невежество и беспомощность православного народа, дающая простор бесчисленным сектантам, равнодушие или же вражда к христианству в образованном обществе – вот всем известное современное положение русской церкви».

Те же причины «отняли у нашей учащей церкви плодотворное действие в области духовной науки и просвещения. Наши богословы повторяли положения и аргументы той самой католической теологии, которая уже явно оказалась несостоятельной, или же робко примыкали к менее резким формам рационализма в богословии протестантском. А между тем наша церковь хранит неискаженную догматическую истину христианства, и на наших богословах лежала прямая обязанность, в виду великого умственного развития запада, проникшего и в русское общество, показать, что христианская истина не боится мысли и знания человеческого, что, не отрекаясь от себя, она может воспользоваться всеми произведениями ума, может сочетать веру религиозную со свободною философскою мыслию и откровения божественной мысли с открытиями человеческого знания. Задача велика, но авторитетные богословы православной церкви даже и не ставят этой задачи. И вот не смотря на личные таланты и ученость многих иерархов, не смотря на многие полезные ученые труды нашего духовенства, самостоятельной духовной науки не существует в России, русское богословие ничего существенного не привнесло к сокровищам духовного знания, завещанным ей востоком, и доселе держится исключительно на определениях и формулах VII и VIII века, как будто с тех пор ничего не произошло, как будто со времен последних великих учителей востока, св. Максима исповедника и Иоанна Дамаскина, ум человеческий не поднимал новых вопросов и сомнений, и как будто наконец новоевропейская философия и наука не представляют для современных православных богословов такой же умственной пищи, какую находили в древней греческой философии великие богословы прежних веков».

«Это умственное бесплодие не может быть поставлено в прямую вину русской иерархии; оно служит лишь признаком ее упадка. Прямая же ее вина в том, что она уклонилась от своего общественного призвания, от того, чтобы проводить и осуществлять в обществе человеческом новую духовную жизнь, открывшуюся в христианстве. Что же сделало русское церковное правительство для исполнения этой задачи? Где и в чем проявило оно в два последние столетия свое благотворное воздействие на русское общество и государство? В эти два века в России не мало было сделано успехов общественных: Крепостное рабство постепенно смягчалось и наконец совсем упразднено, смягчались уголовные законы, уничтожены пытки и почти уничтожена смертная казнь, допущена некоторая свобода исповедания. Все эти улучшения, без сомнения, предпринимались в духе христианском, и между тем представляющая христианское начало в обществе власть духовная никакого участия во всем этом не принимала. Можно ли указать, в каком добром общественном деле в России за последние два века видно было деятельное участие иерархий? Кто же виноват после того, если все эти добрые начинания мирской власти, лишенные высшего руководства духовного начала, не привели к положительным результатам и, разрушая зло, не создали добра? Кто виноват, что народ, освобожденный государством, не находящий достаточного руководства со стороны церкви, предоставлен собственным темным инстинктам? И что же мудреного, наконец, если в этом народе те, у кого духовная потребность сильнее, идут в раскол, а у кого слабее – в кабак?»

«Без сомнения, существующая церковная власть не ответственна за исторические грехи своих предшественников. Это есть пагубное наследство, от которого она должна отказаться. И если в известную историческую эпоху духовная власть в России усвоила себе чуждые, неправославные стремления, то почему же в другую эпоху она не может отказаться от них и вернуться к своему призванию? Воистину может и должна. И не нужно для этого никаких внешних чрезвычайных мер, ни восстановления патриаршества, ни созвания вселенского собора. Дух Христов может одинаково действовать и чрез одного, и чрез многих. Сей дух требуется восстановить в иерархии русской церкви, как сущность и основание ее власти. Он же покажет и лучшие для нее формы. И вселенский собор собственно для возрождения русской церкви не нужен: грех не на вселенской, а на русской церкви, и прежде всего она сама должна от него очиститься. Поместный собор 1667 года в Москве своими клятвами утвердил разделение русской церкви и подорвал истинное значение духовной власти. Такой же поместный собор должен снять эти клятвы и открыть раскольникам путь к воссоединению с церковью. Собор русской церкви должен торжественно исповедать, что истина Христова и церковь его не нуждается в принудительном единстве форм и насильственной охране, и что евангельская заповедь любви и милосердия прежде всего обязательна для церковной власти. Собор русской церкви, признав эту заповедь за высшее правило деятельности, должен ходатайствовать и перед светским правительством об отмене всех утеснительных законов и мер против раскольников, сектантов и иноверцев. Наконец, собор русской церкви, признавши, что истинная вера не исключает разумного убеждения и не боится свободного исследования, должен отказаться от духовной цензуры, как принудительного учреждения, оставив за церковью ее неотъемлемое право или лучше обязанность произносить свое порицание и осуждение всем тем мнениям, публично выраженным, которые противоречат православной христианской истине».

«Отказавшись, таким образом, от внешней полицейской власти, церковь приобретет внутренний нравственный авторитет, истинную власть над душами и умами. Не нуждаясь более в вещественной охране светского правительства, она освободится от его опеки и станет в подобающее ей достойное отношение к государству. Истинное отношение церкви и государства, без сомнения, есть обоюдная свобода, но не отрицательная свобода равнодушия, а положительная свобода согласного взаимодействия в сослужении одной общей цели – устроению истинной общественности на земле».

«Власть церковная существует для блага общественного. Может ли она бездействовать, когда, по собственному ее признанию, общество так близко к гибели? И кому же действовать, как не ей? Ей вверен свет истины, ей даны ключи разумения. Ее призывают к делу и благоговению народа ко всему божественному, и жаждущее его искание высшей правды. Она вооружилась против раскола и сект, видя в них только мрак и зло. Должна ли она всегда оставаться при таком одностороннем взгляде: разве не крайнее благоговение к божественному вызвало раскол старообрядчества? разве не искреннее искание правды Божией, стремление усвоить и осуществить ее поражает многочисленные секты в русском народе? Не должна ли духовная власть отозваться на это искание, со снисхождением устраняя невежественные и дикие его формы? Но она обратилась лицом лишь к дурной стороне народного движения в раскол, фанатизму и невежеству, и против этого дурного стала действовать еще худшим, сначала плахами и кострами, и доныне действует запрещениями и утеснениями. Раскол этим не уничтожился, и церковь не прославилась. Уже ли еще не явно, что этот путь есть путь ложный и гибельный? Уже ли не пора его оставить? Отчего бы духовному правительству не взяться за религиозное движение в расколе с хорошей его стороны? Против темной ревности староверов ко всему божественному оно должно усилить свое просвещенное рвение. Оно должно показать, что ему также и еще более дорога правда Божия и христианская жизнь в духе и истине, чем всем этим ищущим сектантам, – тогда они пришли бы к нему и от него получили бы то, чего ищут – живую православную вселенскую веру. Вера эта, безотчетно таящаяся в душе русского народа (как православных, так и сектантов), познала бы тогда сама себя в своем вселенском единстве и воскресла бы к новой жизни».

«Тогда и лучшие люди образованного общества, отдаленные от истины христианской тем образом мертвенности и распадения, который эта истина приняла в нынешней учащей церкви, – тогда и эти люди в новом просвещенном образе христианства узнали бы искомую или высшую правду и свободным убеждением отдались бы ей».

Вот сущность статьи г. Соловьева! Не смотря на сильные упреки, которые шлет автор нашей русской иерархии за ее исторические грехи, с ним еще можно толковать, так как в статье есть много нейтральных пунктов, на которых могут сойтись с ним и защитники нашей русской иерархии, – и вся статья проникнута уважением к основам православной веры и церкви, что составляет редкость в нашей чересчур уже либеральной современной светской литературе.

Англия свято празднует Рождество. В свое время пуритане пытались, правда, искоренить этот обычай под предлогом, что рождественские праздники – «смесь клерикализма и идолопоклонства», но народ не поддался давлению и даже крепко держится до сих пор некоторых старинных обычаев.

Приветствовать Рождество песнями – этот весьма распространенный в Англии обычай, особливо в деревнях, практикуется там очень давно. В связи с ним находятся ночные сигналы на рожках, которые раздаются даже в «Городе миллионов» на Темзе, при том еще в течение трех недель до праздников. Играющие на рожках воскрешают в памяти лондонских граждан воспоминание о прежних ночных сторожах, которые, обходя улицы и площади, сообщали, сколько пробило часов.

К числу любимых развлечений сынов Альбиона всякого пола и возраста во время рождественских праздников принадлежат пантомимы с непременным участием арлекина. Такого рода пантомимы были впервые введены в Лондоне в 1702 году танцмейстером Ульером. По приблизительному расчету в одном только Лондоне расходуется на подобные увеселения 400000 руб. Еще стариннее обычай украшать церкви, дома и магазины деревцами и растениями, не теряющими своей зелени. Особенно выдающаяся и оригинальная роль присвоена ветке омелы. Ее привешивают к потолку и мужчины пользуются правом требовать поцелуя от дам, которые проходят под веткою, не замечая ее. Злые языки утверждают, правда, что обычай этот очень выгоден для влюбленных.

Весьма странным обычаем, заимствованным еще от скандинавских народов, является сожжение рождественского чурбана. Прежде существовал обычай зажигать новый чурбан обгоревшим куском прошлогоднего, который с этою целью тщательно сохранялся в течение целого года. Во все время горения чурбана хозяева щедро угощали прислугу элем. Такое же важное значение имела кабанья голова. При звуках музыки ее ставили с сочным лимоном между клыками на самое почетное место рождественского стола. Теперь ее вытеснили почти везде доступные индюшка или индюк, только в оксфордском «Queen's College» кабанья голова приносится по-прежнему торжественно на рождественский стол при звуках песни:

The bours head in hand bear I

(Я несу на руках кабанью голову).

Согласно университетским традициям, обычай этот должен напоминать доблестный поступок одного студента. Предание гласит именно, что, гуляя в одно прекрасное утро в соседнем лесу и читая при этом Аристотеля, этот студент подвергся нападению кабана. Недолго думая и нимало не испугавшись, студент сунул в разинутую пасть животного сочинения Аристотеля, крича «Graecum est». Затем он отошел в сторону и спокойно продолжал свою прогулку, словно с ним ничего необычайного не случилось. Этот геройский подвиг не должен никогда исчезнуть из памяти воспитанников «Queen's College», и вот почему ежегодно на их рождественском столе появляется кабанья голова.

Гордость английского стола составляет в Рождество плумпуддинг. Предшественником плумпуддинга в доброе старое время был суп с черносливом или изюмом. Но перестанем говорить о лакомствах английского рождественского стола, а обратимся к некоторым суевериям, находящимся в тесной связи с рождественскими праздниками.

В Гердфодшире и Ворчестершире считается большим несчастием получить новую обувь или какое-нибудь изделие из кожи. Воркширские крестьяне полагают, что на них обрушится несчастие, если в день Рождества кто-нибудь попросит у них огня. Такое поверье существует также в Ланкашире относительно нового года. В Шеффилде считается предзнаменованием несчастья, если первое лицо, перешагнувшее порог дома, окажется мужчиною или же если в день Рождества сожигается какой-нибудь зеленый предмет. В Шотландии прислуга всех домов отправляется рано утром черпать воду в общинном колодезе, в предположении, что вода эта – лучшее средство против колдовства и что она предотвращает всевозможные несчастия. Такой же обычай существовал прежде в южном Валлисе, где для бедных жителей отправлялись рано утром с кружкою к общинному колодезю и затем, помочив зеленую ветку, вспрыскивали водою прохожих. В день Рождества также придают немаловажное значение. Если в Рождество лучи солнца показываются сквозь ветви яблони – это значит, что в следующем году будет хороший урожай, зато полнолуние в Рождество обещает плохой урожай. Дождь в Рождество предвещает засуху, а ветер, напротив, хороший год. Самым благоприятным днем для Рождества считается четверг. В таком случае следует непременно ожидать суровую, бурную зиму, хорошее и сухое лето и обильный урожай хлеба.

В Йоркшире и в некоторых других графствах Северной Англии дети ходят по дворам с «Wesleyhob», т. е. с пуком зелени (в виде парика), наполненном апельсинами, яблоками и орехами и разукрашенном лентами, и распевают при этом песни. Обычай этот заменяет собою мало-помалу другой обычай, называемый «Vessel». «Vessel» состоит из ящика с двумя куклами, нарядно и пестро одетыми и обставленными цветами и фруктами, в особенности яблоками, апельсинами и орехами. Куклы изображают Мадонну и сына Божьего. Ящик покрыт белым платком, и его носят из дома в дом. Пред каждым домом платок снимается, и поется всем известная песнь: The swen joys of the virgin (Семь радостей Пресвятой Девы).

Во многих местностях во время Рождества фермеры отправляются после ужина, в сопровождении домочадцев и друзей, к самым плодородным яблоням и приносят им в дар горячие пироги и яблочное вино, как будто в знак своей признательности.

В заключение упомянем еще об обычае, заслуживающем широкого распространения в христианском мире. На паперти церкви св. Кутберта в Акворте, в Йоркшире, приносится ежегодно в сочельник обильный корм для птиц. Наконец не следует забывать, что «merry England» (веселая Англия) никогда не забывает своих бедных в день Рождества, так что нередко воспоминание о радостях Рождества служит бедному утешением в течении целых шести месяцев.

Хотя Рождество Христово во всех христианских государствах считается великим религиозным празднеством, однако в Италии оно далеко не имеет того характера народного торжества, как, например, в Англии. Вообще у всех наций латинского происхождения от самых времен язычества величайшим праздником всегда считалось начало года – в новый год делают визиты, подарки и веселятся гораздо более, чем на Рождество. Впрочем в Риме празднование Рождества также отличается некоторыми характерными чертами, чрезвычайно живописными и ведущими начало из глубокой древности.

Внешний вид города оживляется. Лавки съестных товаров, в особенности «pizzicarol» или лучше колбасные, великолепно разукрашены, сияют огнями и окружены густой толпой, любующейся на аппетитное зрелище. Это давнишний обычай, который хотя и утратил прежние размеры, но отнюдь не исчез совершенно. В окнах красуются дорические колонны из сыру, гирлянды сосисок, груды ветчины и «cacio pecorino» (сыр из козьего молока, очень любимый у итальянцев). Все перевито густой лавровой зеленью и ветвями апельсинных деревьев, нагруженными плодами, которые напоминают вам, что, не смотря на суровую зиму, вы все-таки находитесь в благословенном климате Италии. Одна колбасная изобрела великолепный сценический эффект в своей витрине, при помощи зеркал и восковых свечей, так искусно расположенных, что глазам зрителей представляется двойная перспектива аппетитных явств, сочных окороков и сосисок, ведущих к величественной пирамиде Пармезана на заднем плане.

В настоящее время уж не видно на улицах Рима некоторых знакомых характерных фигур, прежде появлявшихся на Рождество по старинному обычаю – это pifferari, или волынщики; они имели обыкновение спускаться со своих гор и играть старинные стихи пред изображениями Мадонны; глядя на их живописные костюмы с овечьими шкурами, накинутыми на плечи, так и казалось, что они сошли с картины Перуджино или Гирландайо – «Поклонение пастырей». Но полиция запретила им играть на улицах Рима, и уже не слышно более визга их волынок. Зато выплывает масса монахов, монахинь в самых разнообразных и живописных одеждах; весь этот люд наполняет церкви во время религиозных церемоний. Их пестрая одежда – белая, черная, кофейная и серая, красивые головные уборы монахинь, случайно появляющиеся «восточные монахи, с длинными бородами в пурпуровой одежде – все это представляет любопытное зрелище для артистического глаза. Сюда примешивается разнокалиберная толпа семинаристов, среди которых багряная одежда воспитанников германской коллегии образует яркие пятна во мраке полуосвещенной церкви, или среди темной толпы народа. Надо признаться, что церковные церемонии теперь значительно утратили свой прежний блеск и великолепие.

Некоторые из них совершаются при закрытых дверях – porte chinse. Публика уже не допускается свободно на полуночную службу в сикстинскую капеллу, Санта-Мариа-Маджиоре и другие церкви.

Но один из самых популярных рождественских обычаев, самых интересных для иностранца – остается по прежнему Presepio, или изображение младенца Иисуса в яслях, вместе с фигурами Мадонны, св. Иосифа, волхвов, пастухов, пришедших на поклонение, ликующих ангелов и животных в стойлах. Бывает великолепное Presepio в церкви святых апостолов на площади того же имени, в церкви св. Варфоломея all'Isola и св. Франциска а Ripa. Но пальма первенства принадлежит церкви Арачели. Эта Францисканская церковь находится на северо-западной стороне Капитолийского холма и к боковой двери ее ведет высокая, крутая, замечательно живописная лестница. В нем хранится чудотворное изображение младенца Иисуса Santissimo Rambino; народное поверие приписывает ему целебное действие в болезнях. На Рождество и в Троицу это изображение, облеченное в белую одежду и украшенное драгоценными камнями, принесенными в дар целыми поколениями верующих – выставляется в Presepio. Все остальные фигуры из крашенного дерева, одетые в великолепные одежды, а Божия Матерь украшена драгоценными камнями. На заднем плане изображены цветущие равнины Палестины, где пастухи пасут своих овец, которые тут же на лице, белые и пушистые, как хлопчатая бумага. Целые толпы народа входят и спускаются, по крутым ступеням и на всех мессах в капелле присутствует множество публики.

Характеристическая черта рождественского обряда в Германии – сердечная задушевность, уничтожающая в этот день все сословные перегородки и сливающая их в одну дружную семью. В различные эпохи исторической жизни Германии этот день был народным празднеством. Происхождение рождественской елки, украшающей каждый семейный очаг, приходится искать в глубокой древности. В день зимнего равноденствия германцы язычники водружали в пещере сосну, как символ неумирающей жизни природы, и чествовали благодетельное солнце под видом круглого пирога, испеченного лучшим пирожником страны. Долго еще после обращения в христианство Германия сохраняла буйные и веселые обряды языческого празднования священного дня. В продолжении всего периода средних веков, праздник Рождества служил сигналом к повсеместным маскарадам и карнавалам. Переряженные люди в высоких колпаках с колокольчиками и вооруженные жезлами колдунов расхаживали по улицам с дикими плясками и предавались веселым дурачествам. Шут был царем дня и все население от мала до велика принимало деятельное участие в разных увеселительных проказах и шутках, продолжавшихся целых двенадцать дней.

Современное празднование Рождества представляет только бледное отражение старинных обычаев. Быть может оно и выиграло со стороны нравственного смысла, но несомненно утратило яркий колорит прежних каруселей и процессий.

В наши дни этот праздник принял более филантропический характер, и вместо детского ликования, с каким предки радовались дару жизни, современный немец несет благодарственную ленту за благо жизни в форме щедрой благотворительности, распахивая широко дверь богатого дома бедному брату, сажая его за свой стол и собирая вокруг елки вместе с детьми свою прислугу и стараясь разлить вокруг себя радость доказательствами теплой любви и расположения.

В протестантской северной Германии, где семейные празднества более развиты, чем в католических провинциях, существует обычай, что дети подкидывают родителям в рабочий стол отца или в швейную корзинку матери росписание предметов, какие они желали бы получить в подарок к празднику; эти росписания имеют даже техническое название «Wunschzettel», что не мешает, конечно, рассудительным родителям осуществлять с практическими видоизменениями фантастические грезы своего потомства. До сих пор большим почетом пользуется учреждение рождественской ярмарки. И даже в Берлине дворцовая площадь обстраивается традиционными балаганами, и императорская семья не смущается торговлей рождественских пряников и орехов у самых ворот своей резиденции. Покупки делаются охотнее в этих временных простонародных лавках, чем в постоянных, не только простолюдином, но и самими членами императорского дома. Впрочем это предпочтение вовсе не вредит торговле присяжных поставщиков жителей Берлина, так как нигде не привить так сильно, как в Германии обычай рождественских подарков. Родители обдаривают детей, дети родителей, господа дарят слуг, знакомые обмениваются обоюдными знаками расположения в виде всевозможных и самых разнообразных предметов. Площадь и магазины – все наполняется накануне Рождества веселой толпой покупателей и гуляющих; а дополнением к веселой картине служит оглушительный концерт трещоток и скрипок, задорно действующих в руках неутомимых уличных музыкантов. Мудрено представить себе более оглушительную и режущую слух музыку, чем все эти перекрикивающие и щеголяющие друг перед другом резкие звуки святочных инструментов. Рядом с палатками мелких торговцев публику привлекают на рождественскую ярмарку театральные представления, самые разнообразные выставки, панорамы, музеи с восковыми фигурами и проч.

В последние года, кроме елок, вошли в употребление, особенно в высших классах, зрелища следующего сорта. Вы вступаете в полуосвещенный зал. Поднимается занавес над большим яркоосвещенным транспарантом, изображающим в копии какую-нибудь из знаменитых картин немецкой или итальянской школы на сюжеты св. писания. И пока вы любуетесь эффектной картиной, невидимый хор ласкает ваш слух пением Лютерова псалма или кантата Перголеза.

Немецкая елка не проходит ни в одном семействе без участия слуг в домашнем празднике; рядом с подарками для детей необходимо встречаешь поднос, на котором вместе с орехами и пряниками, отложенными на долю каждого из домочадцев, находятся и подарки, предназначенные для них. Эти подарки носят специальное имя «Щедроты св. Николая». Лепта или «Щедрота св. Николая», по обычаю должна состоять не из денег, а уплачивается натурой и входит в обязательный состав жалованья при договоре о найме.

Праздник оканчивается ужином, состоящим по традиции из жареного карпа, маковых лепешек и более или менее обильного питья пунша.

В сочельник Рождества, ровно в полдень, как в городах, так и в деревнях прекращается всякая рабочая деятельность. Стар и млад спешат домой и приготовляют себе возможно лучший и пестрый наряд, чтобы встретить достойным образом добрую ночь (noche huona). Вечером все церкви освещены, во всех гостиницах господствует сильное оживление, на всех площадях и перекрестках идет пар от жарящихся на углях каштанов. В городах магазины ярко освещены и разукрашены лентами и флагами. Пестрые материи, золотая мишура и серебряный глазурь, фрукты в сахаре и пирожки, апельсины, яблоки, орехи и т. п. оказывают притягательное действие на прохожих и побуждают даже уличных бродяг к покупкам. Тем временем по домам разносятся «turron», миндальные пироги, попроще для бедных, пороскошнее для богатых. Не купить «turron» значило бы оскорбить святость праздника. Но и в домах у любезных верноподданных идет кипучая деятельность – на кухне и в гостиной. Как однажды в Англии суп с черносливом, а теперь плумпуддинг, так в Испании на кухнях заняты приготовлением для домочадцев и гостей миндального супа (sopa de almendrus), рождественские рыбы (resuqo) и главным образом индюшки или индюка с трефелями (pavo trufado).

Подобную же картину представляют деревни, так как и там собираются родственники, чтобы встретить достойным образом великий христианский праздник. Как

только ночь покрыла своим темным покровом масляничные рощи и виноградники, дворцы и хижины, горы и долины, пред каждым домом, пред каждой хатой и пред каждым образом Мадонны зажигаются лампадки. Из всех частных домов и общественных зданий раздаются крики радости и восторга. Там слышен треск петарды; здесь играют на разукрашенных лентами бубнах или распевают Messeria или различные рождественские песни, как напр.

Nocio el ninno qe Dios

(Родился сын Божий),

или

Esta noche es nocho buena

I no es la noche dovmir

(Эта ночь – добрая ночь

В эту ночь спать нельзя).

В тоже время огонь в кухне горит ярким пламенем, появляется и индюк, если не во всех, то по крайней мере во всех мало-мальски зажиточных домах, и наконец при шуме стаканов и распевая затрапезные песни все садятся за ужин.

В полночь веселию наступает конец, и религия вступает в свои права. Церкви наполняются народом. В деревнях знатные дамы отправляются в церковь, предводительствуемые всею мужскою прислугою, играющею на разных инструментах. По совершении религиозного обряда устраивается крестный ход – духовенство выносит «сына Божьего», роскошно разодетого и всего в лентах на поклонение народу, который падает на колени и крестится. Улицы и площади пустеют, повсюду постепенно наступает тишина и только монотонные шаги ночных сторожей прерывают от времени до времени спокойствие «святой, доброй ночи».

В день Рождества «мелкий люд» приносит десятину помещику и получает от него в знак благодарности немного денег или сладкий пирог. Почтальоны и разносчики газет также являются с поздравлениями. По существующему в Испании обычаю и докторам, и приходским священникам их пациенты и прихожане посылают на Рождество деньги, пироги и т. п. Что при этом и бедные получают свою долю – разумеется само собою; испанцы слишком благочестивы, чтобы упускать это из виду.

(«Киевлянин»).

О продолжении издания журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1882 году

Журнал «Руководство для сельских пастырей», издаваемый, по благословению Святейшего Синода, при Киевской духовной семинарии с 1860 года, издается и в сем 1882 году.

Подписная цена и с пересылкою во все места Российской Империи 6 руб. сер. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от консистории, правлений духовных семинарий и благочинных может быть, по примеру прежних лет, разсрочена до сентября 1882 года.

При сем редакция уведомляет, что она находит возможным, согласно с желанием некоторых подписчиков, продавать незначительное число приложений к журналу за 1879 год, по 2 р. с пересылкою за каждый экземпляр.

Редактор, Ректор семинарии архимандрит Виталий.

Об издании Епархиальных ведомостей в 1882 году

С 1882 года разрешены к изданию, по утвержденной Святейшим Синодом программе, Тобольские Епархиальные Ведомости, кои будут состоять из двух частей – официальной и неофициальной и выходить дважды в месяц, приблизительно в объеме неменее двух печатных листов, в 8°. Годовая цена изданию 5 рублей. Редакция при тобольской духовной семинарии.

Из выходивших в прежние годы:

1) Астраханския Епархиальныя Ведомости, с отделом официальным и неофициальным, выходят по воскресеньям. Цена с пересылкою 6 руб. Адрес: в редакцию «Астраханских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии, в Астрахани.

2) Владимирския Епархиальныя Ведомости (год (18-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, выпусками от 3-х до 4-х листов. Цена 4 р. с пересылкою. Адрес: в губ. г. Владимир, в редакцию «Владимирских Епархиальных Ведомостей».

3) Вологодския Епархиальныя Ведомости (год 19-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 3 р. с пересылкою. Адрес: в редакцию Вологодских Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии, в Вологде.

4) Волынские Епархиальные Ведомости выходят три раза в месяц. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в г. Кременец, в редакцию Волынских Епархиальных Ведомостей.

5) Воронежские Епархиальные Ведомости (год 17-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, выпусками от 3½ до 4-х листов и более. Цена 4 р., с пересылкою 5 руб. Адрес: в Воронеж в контору редакции «Воронежских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

6) Вятские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц. Цена с пересылкою 5 руб. Адрес: в Вятку, в редакцию «Вятских Епархиальных Ведомостей», в дом кафедрального собора.

7) Донские Епархиальные Ведомости (год 14-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. Адрес: в г. Новочеркасск, в редакцию «Донских Епархиальных Ведомостей».

8) Екатеринославские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в г. Екатеринославль, в редакцию «Екатеринославских Епархиальных Ведомостей».

9) Известия по Казанской епархии выходят два раза в месяц. Цена 4 руб., а с Правосл. Собеседн. – 10 руб. с пересылкою. Адрес: в редакцию «Православного Собеседника», при духовной академии, в г. Казань.

10) Иркутские Епархиальные Ведомости (год 20) выходят еженедельно. Цена в Иркутске 5 руб., с пересылкой 5 руб. 50 коп. Желающие получать в оклеенных тетрадях прилагают к подписной цене по 50 коп. на год. Адрес: в Иркутск, в редакцию «Иркутских Епархиальных Ведомостей».

11) Кавказские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц. Цена с пересылкою 5 руб. Адрес: в г. Ставрополь, в редакцию «Епарх. Ведомостей», при духовном училище.

12) Калужские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 15-го и 30-го чисел. Цена 3 руб. 70 коп. Адрес: в Калугу, в редакцию «Калужских Епархиальных Ведомостей».

13) Кишиневские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 6 р. с пересылкою. Адрес: в г. Кишинев, в редакцию «Епарх. Вед. при духовной семинарии.

14) Киевские Епархиальные Ведомости (год 21-й) выходят два раза в месяц. Цена с пересылкой 4 руб. Иногородные адресуются в редакцию «Киевских Епархиальных Ведомостей», в г. Киев.

15) Курские Епархиальные Ведомости (год 12-й) выходят дважды в месяц, 15-го и 30-го чисел, выпусками от 2-х до 4-х листов. Цена годовому изданию 5 руб. с пересылкою. Адрес: в Белгород курской губернии, в редакцию «Курских Епархиальных Ведомостей», при семинарии.

16) Литовские Епархиальные Ведомости (год 20) выходят еженедельно по воскресеньям. Цена 5 рублей. Адрес: в Вильну, в редакцию «Литовских Епархиальных Ведомостей».

17) Минские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 15-го и 30-го чисел. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в Минск, в редакцию Минских Епархиальных Ведомостей».

18) Московские церковные ведомости выходят еженедельно. Цена с пересылкою 4 руб. 50 коп. Адресоваться в редакцию, Москва, в епарх. библиотеку в Высокопетровский монастырь.

19) Нижегородские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц. Цена 2 руб. 50 коп. с пересылкою. Адресоваться: в Нижний Новгород, в редакцию «Нижегородских Епархиальных Ведомостей», в кварт. прот. Иоанна Виноградова, д. Г. Переплетчиковой.

20) Новгородские епархиальные ведомости (год 8-й) выходят два раза в месяц, 15-го и 30-го чисел. Цена 2 руб. 25 коп. с пересылкою. Адрес: в Новгород, редактору Ведомостей, секретарю консистории Н. Бернадскому.

21) Оренбургские епархиальные ведомости (год 10-й) выходят 2 раза в месяц. Цена 6 руб. с пересылкою. Адрес: в Оренбург, в редакцию Ведомостей.

22) Орловские епархиальные ведомости (год 18-й) выходят два раза в месяц. Цена с пересылкою 4 р. 50 к. Адрес: в Орел, в редакцию Орловских Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии.

23) Пензенские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, выпусками в 3 и более листа. Цена в редакции 4 руб. 50 коп., с пересылкою 5 руб. Адрес: в Пензу, в редакцию «Пензенских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

24) Пермские епархиальные ведомости выходят еженедельно, по средам. Цена за год 5 руб. с пересылкою. Адрес: в Пермь, в редакцию «Пермских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

25) Подольские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, Цена с пересылкою 5 руб. Адрес: в Каменец-Подольск, в редакцию «Подольских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

26) Полоцкие Епархиальные Ведомости (год 9-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в г. Витебск, в редакцию Ведомостей, при духовном училище.

27) Полтавские Епархиальные Ведомости (год 20-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена с пересылкою 5 руб. 60 коп. Адрес: в г. Полтаву, в редакцию «Полтавских Епархиальных Ведомостей».

28) Рязанские Епархиальные Ведомости (год 18-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. 50 коп., а с пересылкою 5 руб. Адрес: в г. Рязань, в редакцию «Рязанских Епархиальных Ведомостей», при духовной консистории.

29) Самарские Епархиальные Ведомости (год 16-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. с пересылкою. Адрес: в редакцию «Самарских Епархиальных Ведомостей» при духовной семинарии, в г. Самаре.

30) Саратовские Епархиальные Ведомости (год 18-й) выходят четыре раза в месяц; годовая цена 5 р. с пересылкою. Адрес: в г. Саратов, в редакцию «Саратовских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

31) Симбирские Епархиальные Ведомости (год 8-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена с доставкою и пересылкою 3 руб. Адрес: в редакцию «Симбирских Епархиальных Ведомостей», при духовной консистории.

32) Смоленские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. 50 коп. с пересылкою. Адрес: в г. Смоленск, в редакцию «Смоленских Епархиальных Ведомостей».

33) Таврические Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Адрес: в г. Симферополь, в редакцию «Таврических Епархиальных Ведомостей», при таврической духовной консистории. Годовая цена с пересылкою 5 руб. (без пересылки 3 рубля).

34) Тамбовские Епархиальные Ведомости (год 22-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в г. Тамбов, в редакцию «Тамбовских Епархиальных Ведомостей», при духовной семинарии.

35) Тверские Епархиальные Ведомости (год 6-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. 50 коп. без пересылки, с пересылкою 5 руб. Подписка принимается в г. Твери, в редакции Епарх. Ведом. и у местных благочинных.

36) Томские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в Томск, в редакцию «Томских Епархиальных Ведомостей», при томской духовной семинарии.

37) Тобольские Епархиальные Ведомости (см. выше).

38) Тульские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, от 4-х до 4¼ листов. Цена 5 руб. с пересылкою, а без пересылки 4 руб. 20 коп. Адрес: в г. Тулу, в редакцию «Тульских Епархиальных Ведомостей».

39) Уфимские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц 1-го и 15-го чисел. Цена 5 руб. 50 коп. с пересылкою. Адрес: в г. Уфу, в редакцию «Уфимских Епархиальных Ведомостей».

40) Харьковские епархиальные ведомости (год 16-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Цена 4 руб. с пересылкою. Адрес: в Харьков, редактору протоиерею И. Чижевскому, Екатеринославская улица, дом № 15.

41) Херсонские епархиальные ведомости (год 23-й) выходят два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел, книжками в 8-ю д. л. из 4-х и более листов. Цена 5 руб. с пересылкою. Адрес: в г. Одессу, в редакцию «Херсонских Епархиальных Ведомостей».

42) Холмско-Варшавский епархиальный вестник, издаваемый при холмско-варшавской архиерейской кафедре (год 6-й). Цена годовая 5 руб. Выходит два раза в месяц, 1-го и 15-го чисел. Адрес: Подвальная улица, № 5, в доме Свято-Троицкой церкви.

43) Черниговские епархиальные известия (год 22-й) выходят еженедельно. Цена 4 руб. 50 коп. с пересылкою. Адрес: в г. Чернигов, в редакцию «Черниговских Епархиальных Известий», при консистории.

44) Ярославские епархиальные ведомости выходят еженедельно, выпусками до 2-х листов, в 4-ю д. Цена 4 руб. Адрес: в г. Ярославль, в редакцию «Ярославских Епархиальных Ведомостей», при духовной консистории.

Открыта подписка на журнал «Странник» в 1882 году.

С октября 1880 года журнал «Странник» издается под новою редакцией, по следующей новой программе:

1) Общедоступные статьи, исследования, заметки и необнародованные материалы по всем отделам русской церковной истории.

2) Общедоступные статьи по разным отраслям богословского знания, преимущественно по общей церковной истории.

3) Церковные слова, поучения, речи, беседы и другие правоучительные произведения.

4) Рассказы, повести, характеристики, очерки из прошлого и современного быта нашего духовенства.

5) Бытовые очерки и характеристики из области религиозного строя и нравственных отношений нашего образованного общества и простого народа.

6) Стихотворения.

7) Ежемесячное внутреннее обозрение.

8) Отдельные статьи, посвященные обсуждению выдающихся дел и вопросов отечественной церкви, духовенства и нравственной стороны русского быта.

9) Наблюдения, записки и дневники приходских священников, сельских учителей и других народных деятелей.

10) Хроника важнейших правительственных и церковно-административных распоряжений и указов.

11) Иностранное обозрение: важнейшие явления современной церковно-религиозной жизни православного и неправославного мира на Востоке и Западе, особенно у славян.

12) Обзор русских духовных журналов и епархиальных периодических изданий.

13) Светские журналы, газеты и книги: отчеты и отзывы о помещаемых там статьях, имеющих отношение к программе нашего журнала.

14) Новые книги: критические и библиографические статьи о новых произведениях русской духовной литературы, а также и о важнейших явлениях иностранной богословской и церковно-исторической литературы.

15) Книжная летопись: ежемесячный указатель русских книг, выходящих в свет под духовной цензурой; библиографические новости.

Разные отрывочные известия и заметки по вопросам жизни общественной, народного образования, русского раскола и единоверия, миссионерских, просветительных, благотворительных, ученых и др. обществ, и проч.; новости; корреспонденции; ответы редакции.

17) Объявления.

Журнал выходит в начале каждого месяца, книгами от 10-ти до 12-ти и более листов.

Подписная цена за годовое издание журнала с пересылкою внутри Империи и доставкою в С.-Петербург шесть рублей; с пересылкою за границу восемь рублей.

Гг. иногородных подписчиков просим обращаться с требованиями исключительно по следующему адресу: в редакцию журнала «Странник», в С.-Петербург (Невский просп., д. №105, кв. №1).

* * *

Оставшиеся в небольшом количестве полные экземпляры «Странника» за 1881 год можно выписывать по прежней цене – за шесть рублей. – Последние три книги «Странника» за 1880 год, изданные новою редакцией, высылаются за два рубля. Цена полного годового издания за 1880 год – пять рублей. – За оба означенные года вместе «Странник» может быть выслан за десять рублей. – Требования на «Странник» за прежние годы, сначала его издания и по 1879 г., а также на книги, находящиеся в продаже у прежних его издателей, новая редакция «Странника» принимать и исполнять не может.

* * *

Издателей и авторов, желающих иметь в нашем журнале отзыв о своих книгах (в отделе «Новые книги» или «Книжная летопись»), или объявление о них, просим высылать в редакцию по два экземпляра своих изданий.

Всех, желающих содействовать новой редакции доставлением статей, материалов, заметок и т. п., просим обращаться по вышеозначенному адресу редакции.

Редакторы-издатели:

А. Васильков – А. Пономарев – Е. Прилежаев

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 11 января 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

Основное мировоззрение г. Соловьева и самой газеты, в которой помещена его статья, – так называемое славянофильское; следовательно, в ней мы имеем дело с известной политической доктриной или теорией, в которой религия и церковь имеют видное значение и место, как один из важнейших факторов народной русской жизни. Сущность того патриотического направления, которое обыкновенно называют славянофильством, состоит в том, что представители его недоверчиво смотрят на новый период русской истории со времени Петра I, когда Россия вошла

В близкие соприкосновения с западной Европою и восприняла от нее многие формы жизни, подавившие собою коренные русские начала, и ищут этих начал в древнерусской жизни, еще не исковерканной чуждыми влияниями.

Этими началами поочередно были у разных секций славянофильских то православие, самодержавие и народность, то родовой быт, то общинное вечевое начало, сломленное впоследствии государственною властию, и проч. Г. Соловьев, очевидно, придерживается как общей программы славянофильского учения, так и некоторых частных пунктов относительно основ народной русской жизни.

Рубежом двух диаметрально противоположных между собою периодов в исторической жизни России г. Соловьев полагает не эпоху Петра I, как это делают другие славянофилы, а патриаршество Никона, уклонившегося будто бы в католическую сторону.

Главными факторами древнерусской жизни автор статьи признает народ, государство и церковь или религию вообще, соответствующие славянофильским началам православия, самодержавия и народности. До патриарха Никона между народом и государством существовал средний примиряющий термин в лице православной иерархии; но последняя, сбившись де со времени патриарха Никона со своего прямого, истинного пути, вместе с тем перестала быть и связующим звеном между остальными факторами русской исторической жизни – землею и государством.

Отсюда произошла та рознь во внутренних отношениях русской жизни, которая существует и доселе и была причиною тех нравственных недугов, на которые указывает Св. Синод в своем пастырском послании. Следов., чтобы восстановить прежнюю гармонию в русской жизни, для этого, по проекту г. Соловьева, нужно только восстановить подобающий нашей церкви чисто духовный, нравственный авторитет и отказаться ей от того полицейского образа действий по отношению к раскольникам, какого держится она со времен патриарха Никона.

Чтобы определить истинное значение этой славянофильской доктрины и показать ее место в ряду других параллельных учений, – для этого считаем нужным заметить, что первоначально она возникла и развилась под отрицательным влиянием совершенно противоположного воззрения на русскую жизнь и историю так называемого западничества, которое, явившись в сороковых годах нынешнего века, совершенно отрицало древний период русской истории, как не имевший самостоятельного или, по крайней мере, более или менее разумного развития; последнее началось только с Петра I, включившего Россию в число европейских держав. По этому воззрению, тоже расходящемуся в отдельных пунктах в разные стороны, древняя Русь представляется косной, отсталой, задержанной в своем развитии азиатским варварством и византизмом. К числу особенно вредных влияний византизма на древнюю Русь относится у крайних западников и православная церковь, и иерархия, перешедшие в Россию из Византии и получившие на новой родине своей чрезмерное развитие, в ущерб государственной и общественной жизни. И только с секуляризацией церковных имуществ, уничтожением патриаршества и подчинением церкви государственному началу, церковь и иерархия вошли будто бы в должные границы и заняли подобающую незавидную роль в русской жизни.

Несмотря на диаметральную противоположность этих воззрений или доктрин, они сходятся между собою в предвзятости своих идей и в беспочвенности своих выводов, так что оба эти воззрения более или менее пренебрегают фактической стороной русской жизни и истории и нередко подбирают лишь только некоторые факты, которые, при известной окраске, более или менее подтверждают их теорию. Строго-прагматического изложения событий, в причинной связи их между собою, здесь не найдете.

Обращаясь затем к заинтересовавшей нас статье г. Соловьева, мы пересмотрим некоторые факты из русской жизни и истории, которыми он подтверждает свою теорию.

Исходным пунктом статьи г. В. Соловьева послужило известное послание Св. Синода пастырям и пасомым, от 5 апреля 1881 года, с увещаниями к покаянию и исправлению своей жизни. Как известно, это послание вызвано страшным событием 1 марта и обращено ко всем классам, званиям и состояниям русского общества, с указанием на самые главные, коренные недостатки русского православного общества, с целию устранения этих недостатков. Тут не было и не могло быть места каким либо более частным обличениям, направленным против известных сословий и классов общества, так как скопище крамольников, поднявших святотатственные руки на помазанника Божия, не принадлежало исключительно никакому сословию или классу русского православного общества. Но г. Соловьев находит, что послание Св. Синода ни единым словом не касается того особенного недуга, который удручает русский народ в его целости и составляет истинную причину тягостного его положения, т. е. не касается своих отношений к так называемым раскольникам и старообрядцам, отношений, которые были причиной разделения и вражды в недрах самой православной русской церкви. На это считаем нужным заметить, что 1) всего менее соприкосновенны к злодеянию 1 марта старообрядцы и раскольники и их отношения к православной иерархии, и едва ли было уместно пред гробом венценосного мученика, убитого отверженною шайкою злодеев, искать отдаленной причины этого страшного события в той среде, которая менее всего причастна злодеянию; 2) Св. Синод в своем послании с намерением не указывал на домашние распри, выражением которых служит раскол, чтобы не растравить еще более прежних язв, и остановился лишь на самых коренных, основных недостатках религиозной жизни русской, одинаково свойственных и истинным, и заблудшим чадам русской церкви, и предложил соответственные меры, которые одинаково обязательны для тех и других; 3) Св. Синод, признавая расколы и ереси в русской церкви действительно важным недугом, нашел более удобным предложить соответственное врачевство против этого зла в другое время, по иным побуждениям и мотивам, облегчив раскольникам способы воссоединения их с православною церковью, но г. Соловьев не касается этого указа Св. Синода, как будто не знает о нем; 4) но, что всего важнее, едва ли мог Св. Синод, не роняя своего авторитета, нарушить правду истории и взвалить на себя одного вину в образовании раскола в недрах православной церкви.

Следуя славянофильским принципам, г. В. Соловьев представляет дело в таком виде, будто бы раскол возник и образовался только с патриаршества Никона и поддерживался самой православной иерархией, которая вместо любви стремилась принуждением возвратить отпавших к единству. Но более глубокомысленные и серьезные исследователи истории раскола видят в нем не одних раскольников – поповцев, которых преимущественно имеет в виду г. Соловьев, а и другие чрезвычайно разнообразные населения, отличающиеся иногда чисто языческим, антихристианским характером, и не без основания возводят начало русского раскола ко временам язычества или двоеверия древней России. По различным окраинам и захолустьям России издавна коренились различные заблуждения языческого, двоеверного, а иногда и иноверного характера, частию обнаруживавшиеся в различных ересях и расколах, а иногда и вовсе не приходившие к сознанию вследствие низкого уровня образования и обособленности областей жизни древнерусской, таившей у себя всякие недостатки религиозной жизни. Но как скоро Русь стала собираться в одно целое, тогда яснее стали обнаруживаться и различные аномалии, существовавшие по областям, и стало высказываться стремление привести религиозную жизнь русского народа к одному знаменателю. Это стремление шло в параллель с объединением Руси в политическом и общественном отношении, в связи с большим и большим подавлением областных особенностей, и начато по инициативе государственной. Известно, что Стоглавый собор, обнаруживший такую пестроту и безалаберщину в религиозной жизни русских областей и захолустьев, предпринят по инициативе Иоанна Грозного, указавшего и самый тон для занятий и решений собора. Здесь уже, на этом Стоглавом соборе, вынаружились раскольнические особенности, возникшие из областных особенностей религиозной жизни и отклонений ее от желательной нормы. Патриарх Никон сделал лишь дальнейший шаг в том же направлении и действительно содействовал окончательному сформированию раскола, который принял теперь довольно разнообразные формы. В глухих захолустьях, напр., на Финском Севере, где и прежде зачастую обходились без священников, мало по малу образовался раскол безпоповщинский со всеми крайними его разветвлениями. Напротив, в средних и южных частях России, куда глубже проникла христианская и церковная жизнь, образовалась из областных форм древнерусской религиозной жизни форма раскола поповщинского, наиболее близкая к православной церкви.

В окончательном образовании раскола немало, конечно, виновен патриарх Никон превышением своей власти, строптивостью к царю и суровостью к заблуждающимся, за что и осужден собором пастырей. Но заметим, что даже и такие энергические и крупные деятели, как патриарх Никон, не в состоянии создать истории своими личными деяниями и являются лишь только более крупными, резкими, выдающимися представителями раз уже сложившегося исторического направления целой эпохи. Как «собинный» друг государя и разделявший с ним известное время даже царскую власть, он был только одним из носителей и поборников идеи централизации власти в московском государстве и, между прочим, усиления царской власти, чем объясняется и политическая подкладка некоторых раскольнических сект, признающих, например, царя антихристом. Но чтобы патриарх Никон сознательно или бессознательно уклонился на сторону католичества, усвоил себе коренное католическое заблуждение, с этим мы никоим образом не можем согласиться. «Это основное заблуждение, по словам автора, состоит в том, что духовная власть признается сама по себе, как принцип и цель», а не орудие только церкви для достижения этой цели, т. е. для водворения правды Божией на земле. Патриарх Никон первый решительно обособил духовную власть в России, поставил ее как что-то отдельное, вне народа и государства, и этим неизбежно вызвал чуждые и враждебные отношения между ними. Со времени Никона церковная иерархия стала пониматься, как верховная власть в юридическом смысле. Вот в чем состоит, по взгляду автора, вина Никона, а вслед за ним и всей русской православной иерархии.

Но юридические определения какой-либо власти, если она только действительно есть власть, необходимы вообще и в частности для церкви Божией, воинствующей на земле. Церковь имеет свое устройство, свои учреждения. В них по преимуществу выражаются церковные начала, чрез них по преимуществу церковь действует в мире и проявляет присущие ей благодатные духовные силы. Сюда относятся: 1) учреждения и порядки, прямо и существенным образом связанные с отправлением в церкви учения, священнослужения, суда и управления, имеющие основание в церковных канонах, и 2) учреждения и порядки, не связанные существенным образом с внутреннею, духовною жизнию церкви, как, например, канцелярские порядки в духовных присутственных местах и т. п. Отношение тех и других порядков и учреждений существенных и несущественных, внутренних и внешних, в разное время было различно: или внутренние преобладали над внешними, как, например, в первые века христианства, в века гонений до Константина Великого; или внутренние и внешние учреждения и порядки церковь стремилась привести в должную гармонию между собою, как это было со времени Константина Великого до 16 века, или же, наконец, внешняя государственная сторона, вместе с развитием государства, стремилась взять перевес над внутреннею, церковною. Эпоха патриарха Никона и характеризуется последнего рода отношением между внутренней и внешней сторонами церковного управления; но такой порядок вещей создан был не патриархом Никоном, а гораздо раньше его, и шел crescendo и после его низвержения. Тут нет ничего католического, а все свое родное, вытекающее из общего развития государственной власти в России, и внешние учреждения и порядки церкви зависят не от самой церкви или ее иерархий, а от власти государственной, которая во всякое время может изменить их, лишь бы сохранены были учреждения и порядки, прямо и существенным образом связанные с отправлением в церкви учения, священнослужения, суда и правления.

Но государственная власть, очевидно, находила более удобным или выгодным нивелировать всякий вид обособленности и самостоятельности как в других сферах русской жизни, так и в сфере церковной. Великий преобразователь России Петр I, бравший образцы для своих реформ на западе Европы, преобразовал и русскую церковь, уничтожив патриаршество и учредив Синод, и положил прочное начало превращению ее в одно лишь духовное ведомство, параллельное другим ведомствам государственным. Внутреннею пружиною его реформы было как стремление продолжить централизационную политику своих предшественников, так и образец западноевропейских держав, постепенно ограничивавших самостоятельность и власть церкви. Русская церковь тут опять-таки ни при чем. Она не хваталась также за меч государственный для поддержания своего авторитета и борьбы с раскольниками, не хваталась за него уже потому, что не в ее распоряжении был этот меч. Ответ патриарха Иоакима раскольникам, приводимый автором, передаваемый при том с чужих слов, нам кажется еще сомнительным и во всяком случае не может еще служить выражением мнения русской иерархии о необходимости преследовать раскольников огнем и мечом. Напротив, мы имеем основание полагать, что светская власть, владевшая мечом, несравненно более духовной заинтересована была в подавлении раскола, а следовательно и в преследовании его. Многие раскольники считали царя антихристом и не хотели присягать ему; следовательно, представлялись гражданской власти какими-то крамольниками, готовыми пристать при первом удобном случае к внешним врагам. Да и менее всего вредные раскольники и прежде, и в недавнее время считались опасным элементом потому, что составляли statum in stato, свою крепко сплоченную корпорацию, которая разделяла русский народ на два враждебные лагеря, эксплуатирующие друг друга, и подрывала внутреннее могущество России. Конечно, в те давние времена суровых казней и преследований, которым подвергались и сами представители церкви, едва ли возможно было заступничество православной иерархии за преследуемых раскольников, которых она не переставала называть своими чадами, хотя и заблудшими; но с другой стороны едва ли можно указать и такие примеры, когда представители церкви по собственной инициативе и сами преследовали и карали раскольников и сектантов. Взамен того, мы видим много примеров того, как представители православной церкви и иерархии старались действовать на заблуждающихся исключительно словом убеждения. Еще в царствование Петра I Св. Синод неоднократно публиковал для раскольников объявления о том, чтобы они без всякого опасения являлись в Синод для разглагольствований о сомнениях, и издал целый ряд полемических сочинений, которые по своему тону и приемам, устарелым для нашего времени, стоят однако несравненно выше современных им раскольнических подпольных пасквилей и других полемических изделий.

В виду указанных, а также и нижеследующих фактов мы не можем согласиться и с тем мнением рассматриваемой статьи г. Соловьева, что смягчение форм гонений на раскольников произошло по чину не церкви, а светской власти, и что духовная власть будто бы даже противодействовала этому облегчению. «Когда Петр Великий, по соображениям государственной выгоды, заменил казни раскольников фискальными против них мерами, – говорить автор, – когда затем Петр III, Екатерина II, Александр I и Александр II, по личным побуждениям человеколюбия и веротерпимости, все более и более ослабляли религиозные преследования, иерархия не только не руководила ими в этом, но и задерживала их добрые начинания, ревниво охраняя латинское начало принуждения в делах веры и совести». Конечно, светская власть, смотря на раскол преимущественно с политической точки зрения, очень часто и не спрашивала совета духовной власти относительно раскольников, не подчиняющихся церкви; но, когда было возможно, то и православная церковь оказывалась передовою в деле гуманного, истинно-христианского обращения с заблуждающимися. Когда Екатерина II, в видах увеличения народонаселения империи, призывала бежавших за границу раскольников вместе с иноземцами, то в 1766 году, по благословению Св. Синода, издано было увещание старообрядцам, составленное иеромонахом, впоследствии митрополитом Московским, Платоном. В этой книжице двуперстное сложение, 8-ми конечный крест и другие подобные обряды церковные признавались не разрушающими ни слова Божия, ни догматов, ни правил церковных, и старообрядцы приглашались за решением своих недоумений обращаться к пастырям православной церкви. «Ежели вы о некоторых церкви обычаях сумнитесь и соблазняетесь, – говорится здесь, – то без всякой опасности требуйте от духовного правительства, или от других, каких хотите, пастырей, чтоб ваши сомнения они разрешили и утешили бы беспокойство вашего соблазна. Уверяем вас самою истиною, что назначатся вам искусные мужи, или каких вы захотите, которые с вами со всякою тихостию поступать имеют». Лучшие люди из старообрядцев откликнулись на этот зов и обратились к Петербургскому митрополиту Гавриилу, Псковскому епископу Иннокентию и князю Потемкину с просьбой о даровании им, если не особого хороепископа, то особых священников от православной церкви, и получили от них уверение в возможном исполнении их желания в форме единоверия. Но князь Потемкин смотрел на это единоверие, как только на средство населить свою пустынную тавриду старообрядцами и лишь только тормозил дело единоверия. Его подвинул вперед, как известно, также митрополит Платон. В царствование Александра Благословенного система правительственных отношений к раскольникам колебалась несколько раз. В первое десятилетие этого царствования, под влиянием модного в то время масонского мистицизма, правительство оказывало особенное снисхождение близким к масонству сектам, но не старообрядцам. И последние, правда, воспользовались – было общею веротерпимостию этого царствования и в 1811 году, во время народной переписи, привлекли в свою среду массу православных или, по крайней мере, числившихся православными; но в 1820 году Министр Вн. Дел Кочубей нашел, что число раскольников простирается до двух миллионов, а чрез 10 лет может учетвериться, и потому предлагал мнение свое – принять осторожность против быстрого распространения раскольнических сект. И в эти годы, по свидетельству м. Филарета, получил начало Секретный комитет по делам раскола, действовавший во все время царствования Николая I. Следов., поворот в системе правительственных отношений к раскольникам при Александре I произошел вовсе не по инициативе духовной власти. Что же касается Секретного комитета, то в нем, кроме светских членов, были духовные лица, которые, однако же, предлагали против раскола меры чисто-религиозно-нравственные, как напр. миссии, которые действительно стали учреждаться с 1827 года. По ходатайству м. Филарета, «жестокословные порицания» обрядов, все, смущающее раскольников, все, ныне ненужное, выпущено из предисловий к псалтири и часослову в последних изданиях и предположено выпустить из всех обличительных (полемических) книг (Скрижаль, Жезл, Пращица и т. п.) при новом перепечатании их. Тот же м. Филарет несколько раз, по поручению Св. Синода, объяснял старообрядцам, что проклятие Собора 1667 г. положено не на их обряды, а на противление церкви, и проч. В 1853 году, в заседании особого Секретного комитета по раскольническим делам, единственный член его из духовных лиц, преосвященный Херсонский Иннокентий предлагал меры исключительно духовно-нравственные, касающиеся главным образом поднятия руководительной и просветительной деятельности самого духовенства.

Правда, знаем мы много примеров и того, как архипастыри и пастыри русской церкви предстательствовали пред светскою властию против дарования раскольникам испрашиваемых ими привилегий, как наприм. митрополиты Филарет и Григорий; но это они делали в видах ограждения православной и единоверческой церкви от притязаний раскольников, так как последние могут жить и развиваться только насчет православной церкви. В этом отношении наши пастыри церкви прислушивались к голосу своих православных и единоверческих пасомых, которые нередко роптали на распущенность и своеволие раскольников, на их пропаганду среди православных, на домогательство ими особенных прав и даже преимуществ пред православными. В 1823 году, когда старообрядцы Рогожского кладбища в Москве поставили полотняную полковую церковь в одной из своих часовен, – об этом открыл епархиальному начальству и правительству ропот православных. Из времени конца царствования Николая I и начала царствования Александра II мы имеем несколько частных писем православных и единоверцев к митрополитам Московскому Филарету и С.-Петербургскому Григорию с жалобами на своеволие и пропаганду раскольников и на особые льготы раскольников, которых не имеют православные и единоверцы. И если проектируемая г. Соловьевым мировая сделка православной иерархии с раскольниками, по его мнению, привлечет к себе лучших людей образованного общества; то взамен того не оттолкнет ли она от церкви громадного православного и единоверческого населения?! Это – серьезный вопрос, который нельзя решать сплеча и над которым следует серьезно подумать.

Относительно нравственного и умственного бессилия нашей иерархии, в котором обвиняет ее г. Соловьев, можно было бы согласиться с автором уже в силу одного христианского смирения и даже общего всем людям стремления к самоусовершенствованию путем сознания своих слабостей и ошибок и избежания их на будущее время. Но автор унижает нашу иерархию и духовенство в этом отношении перед другими параллельными факторами русской жизни, а этим самым заставляет и нас сделать посильную оценку проявлениям прошлой и современной церковной жизни сравнительно с другими сферами русской жизни, чтобы отыскать истинный корень зла, разросшегося теперь в нашем отечестве, и указать соответственные меры к его уничтожению. К этому мы и обратимся в следующий раз.

В печати и в обществе не раз было заявлено, что церковное хозяйство и приходо-расходные книги ведутся неправильно. В этих заявлениях, конечно, есть доля правды. Почему же – спрашивается, – церковные суммы неправильно и не сполна записываются на приход? Причины тому, по моему мнению, следующие: во 1-х, причт и старосты обыкновенно боятся не соответствующих поборов с своей церкви на епархиальные нужды сравнительно с прочими церквами в епархии. Если мы, – говорить причт со старостою, – будем сполна записывать доходность своей церкви, а соседи утаят, то, в случае раскладки побора на какой-либо епархиальный предмет, наша церковь, на основании своей доходности, должна будет платить рубль, а соседние церкви, при видимо-одинаковых условиях, – 80, 60 коп. Такое опасение не безосновательно, доказательством чего может служить следующее обстоятельство: когда на нашем благочинническом съезде порешили общую сумму взноса со всего благочиния на нужды по учебной части уравновесить по церквам, то некоторые причты с церковными старостами добровольно – по долгу справедливости почти вдвое увеличили взнос от своих церквей, чтобы тем облегчить другие церкви, и все остались довольны. А потому необходимо всем причтам и старостам проникнуться мыслью – писать книги согласно с истиною, записывать суммы так, как они поступают на приход: деньги, вырученные от продажи свеч, и показывать свечными, жертвуемые в кошелек и кружку – кошельковыми и кружечными и т. д. Тогда возможно будет составить вернейшую разрядную ведомость всех церквей в епархии по доходности их; тогда можно будет и общий взнос со всех церквей по епархии на нужды по учебной части уравновесить – соразмерить с доходностию их; тогда причты и старосты не станут опасаться не соответствующих взносов с своих церквей и следовательно не будут иметь одного из побуждений к неправильной записи церковных сумм.

Во 2-х, книги не пишутся правильно по причине обременительного стеснения в расходах на церковь (на что было уже указано о. Левашевым в статье о церковн. хозяйстве, помещенн. в 8 № «Рук. для сельск. паст.» за 1881 г.). А потому дозволить причту в согласии со старостой производить расходы на один предмет до 100 руб., а если есть где церковное попечительство, то в согласии с ним и до 200 руб. Но при этом обязать причты и старость, чтобы расход во 100 или 200 руб. производился под тем условием, если находятся все необходимые предметы для богослужения, обеспечены взносы на епархиальные нужды и наравне с церковным благолением имеются и содержатся в приличном виде помещения для причта.

3-я причина, вызывающая неправильную запись церковных сумм, это – необходимость в расходах на жалованье благочинному или на пополнение разных сборных кружек. Поэтому было бы, кажется, справедливо разложить жалованье, причитающееся благочинному, пополам на церковь и причты, а также дозволить жертвовать от церкви в разные сборные кружки, если они уже окажутся пустыми.

Вот главные причины, которые побуждают причты и церковных старост сочинять книги. А что касается до того, будто причты и старосты вынуждены бывают неправильно показывать прибыль или убыль в приходе, потому что епархиальное начальство за прибыль в приходе сумм награждает, а за убыль подвергает взысканию, то это едва ли справедливо. Ныне мне удалось расположить кого-нибудь к пожертвованию, а наследующий год нет. За что же будут с меня взыскивать? А потому, что за необходимость для меня умолчать об оказавшейся убыли? Равным образом, если на приходе ежегодно значится хотя незначительная прибыль, то ужели епархиальное начальство только на основании этого может наградить меня? Было бы другого рода дело, если бы оказавшаяся убыль, хотя косвенно, давала право заподозрить в утайке церковных денег. Да епархиальное начальство – добирается ли в настоящее время до разности в приходе сумм? Еще при прежнем взносе свечной суммы обращалось внимание на разности в ежегодной прибыли или убыли этой суммы.

Нельзя также допустить, чтобы священник со старостою скрывали церковные суммы с целью поживиться хотя частию этих сумм. Никакой, кажется, священник не согласится воровать из церкви деньги в свою пользу, да еще притом за одно со старостой. (Деньги всегда находятся на руках у старосты, а потому, без ведома его, их нельзя взять). И совесть не дозволит священнику делать это, да и шила в мешке не утаишь. Остается оградить церковные суммы от утайки со стороны одних церковных старост. С этою целью дело поставлено у нас так: у старосты имеется домашняя книга; на одной странице этой книги он записывает получение денег на месяц для покупки всякой мелочи, а на другой – весь расход до последней копейки, сделанный в продолжении месяца. На приходной же странице записываются им счетом и по сортам все свечи, выданные как для освящения церкви, так и для продажи. Свечи находятся на руках у старосты и в воскресные и праздничные дни он сам продает их⁷. Свечи, назначенные для освящения церкви и для продажи, хранятся старостою в отдельных ящиках, а равно и приносимые свечи. В тех видах, чтобы староста или сторож не могли обращать в продажу свечи, назначенные для освящения, а также чтобы приносимые свечи были выставляемы, – у нас с успехом практикуется такая мера: коль скоро свечи назначены для освящения церкви или окуплены, то у тех и других понемногу обжигаются светильни. Деньги, выручаемые старостою от продажи свеч, всякий раз опускаются в припечатанный ящик. Точно также деньги, собираемые от пожертвований в кошелек и кружки, тотчас же в конце службы опускаются в особые запечатанные ящики. Для размена денег у старосты на руках всегда имеется рублей до 20–30. По окончании месяца все суммы высчитываются и опять пока записываются в домашнюю книгу старосты и потом по ней подводятся итоги прихода и расхода денег за месяц, пересчитываются и перевешиваются и свечи по сортам. Если окажется недочет, или причет в сумме, находившейся на руках у старосты, или в сумме, вырученной от продажи свеч в продолжение месяца, то староста обязывается дать объяснение, или недостачу восполнить; а за излишек, как за неаккуратное ведение дела, делается замечание. Потом уже все записывается в шнуровые книги.

При этих месячных учетах старость, да и в продолжении всего месяца, великую бы услугу церковному хозяйству могли оказать члены церковного попечительства. Во-первых, они бы могли наблюдать за спуском старостою денег в кошельковый, кружечный и свечной ящики; во-вторых, просматривать, все ли в настольной книге записано старостой на приход, как-то: пожертвования денежные, поступившие ему в руки, пожертвования холстом, льном, хлебом и пр.; в-третьих, проверять, правильно ли показана сумма, вырученная старостою от продажи приносного холста, льна, хлеба и пр.; в-четвертых, просматривать статьи расхода, сообразны ли цены в них показаны и действительно ли произведены необходимые расходы.

Само собою разумеется, что контроль попечительства над приходом и расходом церковных сумм, конечно, не исключает контроля со стороны благочинного, указаниями которого должно руководиться и попечительство.

Вот условия, при которых, по моему мнению, возможно правильное ведение как церковного хозяйства, так и приходо-расходных книг.

С. Н. М.

«Сельский вестник»

В 1882 году будет издаваться в том же виде, как в минувшем году, и рассылаться бесплатно во все волостные правления.

Для других мест и лиц, желающих получать «Сельский вестник», подписная плата на год с 1-го января назначается:

для городских подписчиков в С.-Петербурге 1 рубль и за доставку на дом по почте 1 рубль;

для иногородных 1 рубль и за пересылку по почте 60 копеек.

Лица, желающие получать «Сельский вестник» в 1882 году через волостные правления, платят за весь год с почтовою пересылкою всего 1 рубль. Таким лицам газета будет высылаться из редакции прямо в волостные правления.

Подписка принимается только в конторе редакции «Правительственного вестника» в Петербурге.

Желающие могут получить «Сельский вестник» за 4 месяца минувшего 1881 г. за 1 р. с пересылкою.

Желающих получить «Сельский вестник» с 1-го нумера, редакция просит поспешить подпискою.

Об издании вновь Газеты-журнала «Гражданина»

Хотя пословица и говорит, что от добра добра не ищут, но прислушиваясь к общему настроению мыслящего общества, приглядываясь к жизни, нас окружающей, и прочитывая письма ко мне моих читателей, я пришел к несомненному убеждению, что говорить в настоящее время о добре исключительно – крайне недостаточно. Добро – добром, а зло оставлять без внимания теперь нельзя, ибо оно несравненно сильнее добра. Такова мысль многих, и я принужден ее признать за основательную. Вот почему я возобновляю издание «Гражданина», на прежних условиях, но с существенными улучшениями в пользу читателей, а именно: выходить будет «Гражданин» не раз в неделю, как прежде, а не менее двух раз, дабы все подписчики, получающие в провинции почту два раза в неделю, могли бы получать № «Гражданина» с каждою почтою. Во вторых, убедившись в том, что вообще наши газеты или скучны или скучноваты, я приму все меры и направлю все усилия к тому, чтобы, в отличие от других изданий, «Гражданин» никогда не был скучен, а напротив являлся бы в полной мере интересным от начала до конца чтением, с живыми и бойкими статьями по всем отделам и вопросам. В третьих, я намерен ввести в газету новинку. Читающим людям, чтобы следить за спором или за полемикою по разным общественным вопросам, приходится выписывать разные газеты. В этой полемике всего чаще заключается брань, всего менее порядочный и уважением к противнику проникнутый спор. В интересах читателя я пытаюсь ввести в «Гражданине» особый новый отдел: Спор, в котором люди, но люди порядочные, будут излагать в виде прений свои сомнения по политическим и общественным вопросам.

Кроме того, мы дадим особо широкое место в «Гражданине» для постоянного общения провинции со всеми сферами мысли и дела в петербургской жизни, и для этой цели вводим два особые отдела: отзвуки из большого света и курьезы печати; в последнем отделе мы будем писать о разных петербургских газетах и журналах. Наконец, мы будем день за днем вести и помещать в «Гражданине» Дневник событий, мыслей и слухов. Таким образом, с Божиею помощью, мы твердо намерены сделать из «Гражданина» самую интересную газету в нашей печати.

Что же касается печальной судьбы «Гражданина» в 1877 и 1878 годах, то читатели помнят и знают, что по независевшим от меня обстоятельствам, я должен был с 1877 года прекратить всякое участие в заведывании делами «Гражданина» и не мог, бывши в отъезде, даже ведать о печальном повороте уступленного мною в другие руки «Гражданина».

Но не взирая на то, мне трудно, даже невозможно, воскрешая ныне, с Божьею помощью, газету «Гражданин», которым я заведовал с 1872 по 1877 год, не признавать себя, из привязанности и уважения к старым моим читателям, хотя сколько-нибудь обязанным вознаградить их за ущерб, понесенный ими в 1878 году. Вследствие этого я решился к Рождественским праздникам каждого года (начиная с 1882 года) всем годовым подписчикам «Гражданина» высылать в виде премий литературный сюрприз, и думаю, что они этими сюрпризами будут довольны.

Затем, что касается «Добра», то, прекращая его издание к будущему году, по удовлетворении всем обещанным подписчиков, мы для добра на Руси отведем в «Гражданине» особый отдел.

Об издании нового журнала «Добряк»

Обращаем особенное внимание на журнал «Добряк», имеющий выходить с 1 января 1882 года по воскресеньям.

Журнал этот будет посвящаться карикатурам на общество, сатиру, юмору и беллетристике.

Сверх того в нем будут помещаемы картины из современной жизни.

Мы пригласили к постоянному участию двух талантливых художников-карикатуристов.

Журнал этот первый опыт подобного издания в нашем лагере, и с соблюдением прежде всего изящества карикатуры на массу смешных типов и явлений в нашей современной жизни.

Далеко недостаточно обличать заблуждения наших противников, надо осмеивать и беспощадно осмеивать все смешные стороны современной жизни, и в этом отношении эта жизнь, несмотря на множество расплодившихся карикатуристических изданий, непочатый угол, за возделывание которого мы и примемся, имея сотрудников и материал во всех сферах общества.

Надеемся в этом отношении дойти трудом и усердием до приравнения журнала «Добряк» к лучшим по части карикатур изданиям за границею.

Итак, приступаем к нижеследующим объявлениям и открываем подписку на издания «Гражданина» и «Добряка».

* * *

С 1-го января 1882 г. будет снова выходить на прежних основаниях, в том же направлении, с теми же сотрудниками, и по прежней программе газета-журнал «Гражданин» не менее двух раз в неделю.

Содержание каждого № будет следующее: Краткие и живые передовые статьи – Петербургская летопись – Отзвуки из большого света – Курьезы в печати – Занятное в провинции – Петербургские Комиссии – Церковь и Епархия – Земская летопись – Иностранная летопись – Москва – Ото всюду – Особый отдел (взамен издаваемого в 1881 году журнала «Добро»). О добрых делах и людях – Фельетон – Роман или повесть – Стихотворения – Последняя страничка – В приложении: Споры между порядочными людьми разных мнений.

Для незнакомых с прежним Гражданином, мы считаем долгом заявить, что ГРАЖДАНИН всегда был самостоятельным борцом за порядок, основанный на любви и уважении ко всему, что любить и чтить русский народ, и на презрении к тому, что под прикрытием либеральничания (либеральничать значит насиловать свободу) прямо или косвенно растлевает, уродует и разрушает здоровые начала и основы русской жизни.

Главная цель будет заключаться в том, чтобы доставлять читателям в полной мере интересное чтение, живое знакомство Петербурга с провинциею, и провинции с Петербургом, и полную возможность из провинции следить за нашею жизнью в Петербурге и в политике не отрывочно, не скучно, а последовательно и занимательно.

Мы приглашаем в сотрудники и корреспонденты всех порядочных людей, с условием сообщать нам не грязь, не клевету, не скандалы, а интересные данные и события, освещающие ту или другую сторону русской жизни.

Подписная цена: на год с пересылкою 8 руб., на ½ года 5 руб., на ⅓ года 4 руб. для провинциального духовенства, сельских учителей и воспитанников учебных заведений подписная цена на год не 8 руб., а 6 руб.

Годовые подписчики Гражданина получают к Рождеству каждого года, начиная с 1882 года, премию в виде литературного сюрприза.

Годовые подписчики Гражданина, желающие подписаться на еженедельное иллюстрированное издание с карикатурами: «ДОБРЯКЪ» платят за оное не 7 руб., а 4 руб. в год.

* * *

С 1 января 1882 года будет выходить по воскресеньям новый журнал: «ДОБРЯКЪ»

Иллюстрированное, с картинками, карикатурами и беллетрическим отделом издание для семейного чтения.

Программа его следующая: Картины из современной жизни; каррикатуры, романы, повести, рассказы, очерки, сатирические и смешные эскизы и заметки, стихотворения, шарады, ребусы и загадки с премиями. Обширный почтовый ящик.

Самые дешевые в Петербурге цены на объявления.

Цель издания: осмеивать все достойное смеха в наше время и в нашем обществе.

Отличительная черта издания будет – изящество.

Цена на год – 7 руб. с пересылкою.

Цена на ½ года – 4 руб. с пересылкою.

Цена на ⅓ года – 3 руб. с пересылкою.

Подписчики «Гражданина» получают «Добряка» за 4 руб. в год с пересылкою.

Подписка на оба издания принимается в С.-Петербурге; Манежная, № 2, у Спаса Преображения и у всех книгопродавцев; для иногородных исключительно в редакции.

Редактор-издатель Князь В. Мещерский

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 18 января 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

Г. Соловьев, указывая три важнейшие фактора исторической жизни России – народ или землю, государство и церковь, полагает, что желательная гармония между ними, составляющая идеал общественной жизни, уже существовала de facto в древней России до патриаршества Никона и должна быть восстановлена в настоящее время. Мы признаем те же самые факторы исторической жизни России и идеалом ее почитаем гармонию этих факторов, но полагаем, что эта гармония не осталась позади, в дониконовском периоде, как уже пережитая форма внутренних отношений России, а находится впереди, как путеводная звезда, освещающая нам путь к самоусовершенствованию. Ни в дониконовском периоде, ни в последующие два столетия никогда не было полной гармонии между землею, государством и церковью, хотя эта гармония постоянно имелась в виду, и к ней направлялся и направляется весь ход исторического развития России. Было время, когда идея государственной власти и политического единства России едва только мерцала в усобицах удельной системы и ужасах татарского разгрома и ига. С другой стороны, земля или народ, составляющий главный строительный материал для создания государства, закрепощен был в неволю за помещиками и оставался в ней более двух с половиною столетий. Наконец, и церковь, более всех содействовавшая усилению самодержавия и политического объединения и могущества России, была ограничена государством в круге своей власти и действий и почти низведена на степень духовного сословия, параллельного сословиям дворянскому, военному, мещанскому, крестьянскому и т. д. Словом, все эти три важнейшие фактора русской исторической жизни в своем стремлении к взаимной гармонии между собою не достигали в прошлом своей задачи, лишь пробовали только свои силы и не раз проявляли их с замечательной энергией насчет других параллельных факторов, а вследствие этого и сами нередко страдали в своих собственных интересах и в своем внешнем положении. Не будем же идеализировать эту отжившуюся старину, для нас непригодную: что было, то прошло и былью поросло. Мы воспользуемся лишь уроками прошлого для того, чтобы избежать прежних ошибок и идти вперед к предначертанной цели сообразно с требованиями нашего времени. Полагаем, что такой взгляд наш сообразнее будет с верою в божественное провидение, все направляющее к лучшему, и с историческими законами прогрессивного развития, освободить нас от слишком мрачного взгляда на современное положение России и даст нам бодрость исполнять прямые наши обязанности, указанные пастырским посланием Св. Синода.

Высказанные нами мысли о негармоническом развитии важнейших факторов русской жизни в древний период ее развития находят подтверждение себе даже у писателей того направления, к которому принадлежит г. Соловьев. Так, например, покойный Хомяков говорит следующее о политическом бессилии первоначального русского государства: в до-татарский период русской истории «случайно были соединены несколько племен славянских, мало известных друг другу, не живших никогда одною общею жизнию государства; соединены они какою-то Федерацией, основанною на родстве князей, вышедших не из народа, и – быть может – отчасти единством торговых выгод: как мало стихий для будущей России!.. Области жили жизнию отделенною, самобытною... Народ не просил единства, не желал его. Внешняя форма государства не срослась с ним, не проникла в его тайную, задушевную жизнь. Когда же честолюбивый князь стремился к распространению власти своей, то против него не только восставало властолюбие других князей, но еще более завистливая свобода общин и областей, привычных к независимости... До нашествия монголов никому, ни человеку, ни городу, нельзя было сказать: я – представитель России, я – центр ее, я сосредоточу в себе ее жизнь и силу! Когда же пришли татары, то многие, убежавшие с берегов Дона и Днепра и т. д. в леса, покрывающие берега Оки и Тверцы, верховья Волги и скаты Алаунские, построили новые села и новые города, так что север и юг, смешавшись между собою, проникнули друг друга, – и началась в пустопорожних землях, в диких полях Москвы, новая жизнь, уже не племенная и не окружная, но общерусская. Москва была город новый, не имеющий прошедшего, не представляющий никакого определительного характера, смешение разных славянских семей, и это – ее достоинство... Она столько же была созданием князей, как и дочь народа; следственно, она совместила в тесном союзе государственную внешность и внутренность, – и вот тайна ее силы! Наружная форма для нее уже не была случайною, но живою, органическою, – и торжество ее в борьбе с другими княжествами было несомненно. Следствием этого торжества было «распространение России, развитие сил вещественных, уничтожение областных прав, угнетение быта общинного, покорение всякой личности мысли государства в лице государя, добро и зло – допетровской России»⁹.

Вот зарождение и возрастание первого важнейшего фактора исторической русской жизни – государства! Оно выработалось совокупными жизненными силами целой России, как необходимое средство самозащиты народа от внешних врагов, как воплощение идеи единства всей Руси. Выдвинутое обстоятельствами на первый план, оно по необходимости должно было заслонить собою и оттеснить на второй план другие факторы русской жизни, т. е. народ и церковь. Но и последние два фактора не одинаковую испытали участь и притом не одновременно. Масса простого народа прикреплена была к земле и закрепощена за помещиками в конце XVI века. С этого времени всякое проявление прежнего областного народоправства и областной обособленности в каком бы то ни было отношении стали считаться ненормальными, незаконными явлениями и подвергаться ограничениям и преследованиям. Закрепощенный народ остановлен был на том уровне религиозно-нравственного и умственного состояния, которое характеризуется у нас метким словом «двоеверия», т. е. смешения христианской веры с остатками язычества и суевериями и привязанности к букве и внешнему обряду религии. Народ инстинктивно чувствовал на себе давление централизующей власти и протестовал против него целым рядом бунтов и народных движений, проходящих через XVII и XVIII столетия. Смысл подобного протеста имели и разные расколы, и ереси в русском народе, имевшие частию политический, частию религиозный характер. Протестуя против политического, государственного давления, раскольники и сектанты избирали мотивом для своего протеста внешние формы религиозной жизни, к которым они привыкли и которые думало теперь гражданское и церковное правительство привести к одному общему знаменателю. Понятно, что протест направлен был и против православной иерархии, так как последняя шла об руку с государством и поддерживала его в централизационных его стремлениях.

Позже народ подпала действию централизационных стремлений государства русская, православная церковь и ее иерархия. Идея самодержавной царской власти взлелеяна была православною русскою церковью на византийских преданиях и применена к русскому государству в тяжелые времена татарского ига и собирания русской земли в одно целое. В период возрастания государственного могущества России, русская церковь идет об руку с государственною властию и оказывает ей самую существенную, деятельную помощь. В это время и сама церковь достигает наибольшего своего благосостояния внешнего и становится органом и проводником духовного образования, единственного тогда во всей России. Образование это получило свое начало в южной России, вызвано было здесь стремлением южноруссов защитить свое православие и свою народность от нападений иноверцев и иноплеменников и с первого раза получило религиозно-богословское направление, хотя не чуждалось и чисто национальных интересов края. Перешедши вместе со школами на север России, южнорусская ученость и здесь удерживала на первых порах свой прежний характер религиозно-богословский и с одной стороны полемизировала с нашими старообрядцами и раскольниками во имя чистоты начал веры и церкви православной, с другой стороны – защищала православие от католиков и протестантов, наводнивших Россию со времени Петра I, оказывая в тоже время нравственную поддержку государственным интересам России. Но и в лучшую эпоху своего процветания русская церковь со своей иерархией не была в полном смысле средним примиряющим термином между землею и государством, хотя и никогда не выпускала из виду этой высокой задачи своей, и именно в силу самозамкнутости закрепощенного народа и подавления областной жизни общегосударственною. Почти с самого начала христианства в России идет целый ряд разных ересей и расколов в русской церкви, который служить естественной прелюдией к тому великому расколу, который образовался в России во второй половине XVII века. Наконец, и сама церковь и ея иерархия в XVIII веке мало по малу теряет прежнюю широту своего влияния, лишается некоторых своих прав и преимуществ и превращается в одно из государственных ведомств, ведомство православного исповедания. Разросшееся государство включило теперь в свои пределы множество инородцев и иноверцев, нередко стоявших у кормила правления и распоряжавшихся судьбами самой церкви. В настоящее время православных во всей России считается свыше 54 миллионов, а других вероисповеданий свыше 16 миллионов и в том числе менее миллиона раскольников; следовательно, православный элемент составляет только ¾ всего населения российской империи, тогда как остальная ¼ населения, с прибавлением к ней приезжих иностранцев, не подлежит ведению и прямому влиянию православной церкви. В силу такого численного отношения православных и иноверцев в России, православная русская церковь и стала пониматься, как одно из государственных ведомств, а не как всеобъемлющая сила, параллельная, по широте своего влияния, государственной власти, а это совершенно опущено из виду г. Соловьевым. Да и в тесных пределах своего ведомства православная русская церковь постепенно подвергалась ограничениям своей власти и прав как по требованию государственного интереса, так и еще более по влиянию властных иноверцев и иноземных доктрин. Петр I уничтожил патриаршество в России и первый наложил руку на церковные имущества, которые потом еще несколько раз секуляризировались при Екатерине II и Николае I, – и все это делалось во имя государственных интересов. Исключительно по преобладанию иноверцев, стоявших во главе правления в царствование Анны Иоанновны, русская иерархия в это время испытывала тяжелую участь и не досчитывалась многих из своих членов, подвергшихся лишению сана и ссылке. Во 2 половине XVIII века, с царствования Екатерины II, получили сильное развитие в России так называемые просветительные идеи, радикально противоположные стремлениям и интересам церкви, но тем не менее наложившие свою печать на все отправления тогдашней государственной и религиозно-общественной жизни России. Возникла светская, т. е. носящая будто бы свет разума – наука и литература, противоположная духовной науке и литературе, с противоположными будто бы качествами и стремлениями. Представители церкви, особенно низшие, стали замыкаться в свой тесный круг и образовали из себя духовное сословие, параллельное низшим сословиям государственным, мещанскому и крестьянскому. Виды государственные, простирались даже на то, чтобы духовное сословие и по бедности своей более или менее сближалось с крестьянским сословием. В сенатском указе от 4 апреля 1801 года, между прочим, изъяснено следующее Высочайшее повеление относительно улучшения материального быта духовенства определенным трудом со стороны прихожан. «Из поднесенного нам от Св. Синода доклада усмотрев повсеместные неудобства и затруднения, происшедшие при исполнении конфирмованного в 11 день января 1798 года положения о обрабатывании церковных земель и продовольствии церковного причета, признали мы за нужное обратить внимание на наилучшее сей части устройство. При уважении первых начал сего положения открывается, что с одной стороны поставляет церковнослужителей в беспрерывной зависимости от прихожан в насущном их хлебе, с другой, полагая на сих последних новую и необычайную им повинность, оно разрывает между ими тот союз мира, любви и доброго разумения, каковой между всеми сынами церкви, а паче между пастырями церковными и стадом их словесным вера полагает; к сему присоединяется и то уважение, что духовенство, быв самим Богом предуставленно к назиданию нравов народа, имеет обязанность примером своим привлекать и одобрять его к трудолюбию и ко всем хозяйственным упражнениям; а как между ими земледелие есть благороднейшее и полезнейшее и в связи государственных нужд необходимейшее, то пред лицом нашим нет в империи состояния, коему бы вниманием к нему и даже самым непосредственным его производством заниматься было постыдно, напротив все, что относится к нему, в очах истинные мудрости почтенно и всякого одобрения достойно». На этом основании Император Александр I, отменив положение 11 января 1798 года, о церковных землях, приказал обратить часть сию в прежнее ее положение. «Мы надеемся, – говорится далее в указе, – что мирское духовенство, чтя в основателях веры и древних патриархах первобытные церкви первых земледельцев и ревнуя святому их примеру, неуклонно пребудет в сей апостольской простоте нравов и упражнений, толико сан его украшающей и сближающей его с состоянием людей, наиболее требующих духовной помощи и утешения». Этим указом сказано было последнее слово политической экономии русского государства относительно низших слоев духовенства, которое прикреплено было теперь к церковной земле, как за два века назад прикреплено было крестьянское сословие к земле помещичьей, а вместе с тем поставлено в зависимость и от помещичьей власти. Насколько возможно было, при таких условиях, религиозно-нравственное воздействие пастырей церкви на пасомых, – об этом приведем выдержки из «Еженедельного Нового Времени» за прошлый год об отношении русского барства к русскому духовенству в XVIII в. Чем более забирали в XVIII веке силу русские бояре и немцы, – говорится здесь, – тем крепче стесняли духовенство: оно очутилось в бедственном положении и в зависимости от помещиков, а отсюда естественно проистекало его невежество. Не только у низшего, но и у высшего духовенства отнимали право за правом, и сами архиереи во многом зависели от князей и бояр. В либеральное царствование Екатерины II, когда боярство стояло наверху величия и силы, оно в большинстве не желало подчиниться своему духовенству; отрицая церковную обрядность, оно редко посещало православные церкви. Придет, бывало, помещик-вольнодумец в храм Божий для развлечения и для потехи над служителями алтаря, прикажет напр. пономарю разбежаться козлом и отворить лбом царские двери, к великому ужасу народа, или вытащить за волосы дьякона из алтаря в облачении, и проч. Эти факты общеизвестны и доселе сохранились в преданиях многих сел. В Синод или Сенат шли одна за другой жалобы на обиды духовенства от разных начальств; от какого-нибудь исправника или тородничего страдала подчас не одна спина или борода священника, а иногда и дароносица, которую он имел при себе. В селах над духовенством величались дворяне, которые, после дарования грамоты и вольности дворянства, стали чаще проживать в своих имениях и кроме того, к несчастию духовенства, часто оказывались философами, смотрели на попа, как на представителя суеверий, и унизить его считали признаком образования. Духовенство по возможности противодействовало распространению духа вольнодумства, но и это не всегда было безопасно. Св. Тихон Задонский вступил однажды в спор с помещиком – вольнодумцем и получил от него пощечину. Энергический архиерей Арсений Мациевич, который насмотрелся на жалкое существование духовенства, с горечью говорит о боярах своего времени: «у нас много изволят лучше кормить собак, нежели священников. Иные же помещики от церквей земли отнимают, и управы на них не изыскивать».

Такова была судьба важнейших факторов исторической жизни России – государства, народа и церкви с ее иерархией. Последние два волей-неволей подчинились государству и содействовали его объединению и укреплению, играя пассивную роль до нашего времени. Наконец, эпоха создания государственного кончилась, и наступило время для поднятия приниженных слоев русского народа. Начало этому положено в прошедшее царствование великим актом освобождения крестьян от крепостной зависимости, касающимся не одних крестьян и помещиков, а всего народа русского. В основе этого акта лежит великая мысль о равноправности всех людей, но не в имущественном отношении, а относительно равенства прав, равенства перед законом и судом. И вот, необходимым последствием этого дела является целый ряд благодетельных преобразований, касающихся или всего русского народа, или отдельных от него сословий, – преобразований, проникнутых тою же великою мыслью. Такой общенародный характер имеют земские собрания и городские учреждения, где одни общие земельные и хозяйственные интересы соединяют между собою людей разных сословий и классов. Такого же характера – учреждение гласного судопроизводства, в котором уничтожаются мало-помалу все сословные перегородки, – и все дети нашего общего отечества становятся равными перед законом. Также идея равноправности людей и уничтожения сословной замкнутости положена в основание и частных преобразований нашего времени, касающихся отдельных сословий.

Что же касается православной русской церкви и духовенства, то, ввиду их приниженного положения, и на них должны были простираться освободительные реформы прошлого царствования. Они прежде всего и коснулись материального обеспечения церкви и духовенства. Конечно, тут не могло быть речи о наделении церкви и духовенства, подобно наделению крестьян, хоть бы частью отобранных прежде церковных имуществ, вполне достаточночествовавших для содержания церкви и духовенства, – не могло быть об этом речи уже по тому одному, что в настоящее время едва ли можно распутать те правовые осложнения, какие возникли на почве бывших церковных и монастырских имуществ. Но долг справедливости требовал дать освобождающимся церкви и духовенству соответственное вознаграждение или, по крайней мере, пособие из государственного казначейства, необходимое для удовлетворения самых коренных нужд церкви и духовенства. И вот, в прошедшее царствование они получают обеспечение от правительства, и духовенство уже не так зависит в материальном отношении от прихожан, как прежде, и следовательно сильнее может действовать на них в духовно-нравственном и религиозном отношении. Духовные школы тоже получают правительственную субсидию, преобразованы и открыты для юношества других сословий, желающего получить богословское образование. Уничтожена наследственность духовных мест и замкнутость сословия.

Какой же результат всех этих и других реформ в освободительном духе, коснувшихся ведомства православного исповедания? По словам г. Соловьева, результат неутешительный, так как будто бы и в настоящее время в нашей церкви замечается отсутствие проявлений христианской деятельности в жизни общественной и отсутствие плодотворного действия в области духовной науки и просвещения. Но автор, очевидно, опускает из виду те проявления деятельности и мысли в нашей церкви, которые отличают ее в последнее время. Мы не говорим о том, что бывшее духовное сословие, и доселе составляющее главный, если не единственный контингент для иерархии, представляло чуть ли не единственное по развитию образования сословие в государстве, что из него вышла масса полезных деятелей на всех поприщах общественной и государственной жизни, – все это давно известно; но, если мы обратим внимание на современную деятельность его в сфере церковной, то и здесь увидим значительный прогресс в сравнении с не очень давним положением церкви и духовенства. В настоящее время все епархии православной церкви покрыты густою сетью церковных попечительств и братств, имеющих в виду и вещественные нужды церкви и прихода, и духовно-нравственное просвещение прихожан; во многих епархиях существуют миссионерские учреждения, и ведутся беседы с заблуждающимися чадами церкви. Архипастыри повсюду заботятся о введении постоянного проповедания слова Божия в храмах и вне храмов, – и сами священники настолько интересуются этою отраслью своего служения, что никакое издание не имеет между ними такого успеха, как издание проповедническое. В некоторых епархиях при большей части приходов учреждены духовенством церковно-приходские школы, – и не вина духовенства, если его думали, не очень давно, оттеснить не только от учреждения народных школ, но и от преподавания в них закона Божия. Не вина духовенства и в том, что крестьянин иногда зайдет в кабак, а не в церковь, которая от него слишком далеко находится.

Несогласны мы с автором статьи и относительно отсталости и бессилия современной духовной науки, особенно если сравнить ее с прежней духовной наукой и современной светской. Пусть сначала укажут нам силу и жизненность современной светской науки, поставленной в более благоприятные внешние условия, чем наука духовная. Последняя же делала и делает посильно свое дело и развивается понемногу. В настоящую эпоху развития исторического элемента в науке, особенно ценными представляются исследования наших богословов по церковной истории общей и русской и историческому изучению православной догматики. Не заходя далеко в глубь прошедшего, укажем некоторые труды по духовной науке, вышедшие в 1881 году. Таковы: том X истории русской церкви высокопреосвященного Макария; 2 половина 1-го тома истории русской церкви Е. Голубинского; часть 2 истории русской словесности Порфирьева; Иоаким, патриарх Московский, свящ. П. Смирнова; Духовные школы в России до реформы 1808 года, П.В. Знаменского; 2 том опыта православно-догматического богословия, архимандрита Сильвестра, и др. Кроме опыта богословия, архимандрит Сильвестр известен другими богословскими монографиями и этюдами, ответами на догматические схемы старокатоликов, из коих некоторые, как образцовые, в свое время переведены были на иностранные языки. Вышло в прошлом (1881 г.) году и довольно обширное философское сочинение г. Линицкого «О религии и нравственности», написанное по поводу современных исследований об этих предметах. И если обвиняют духовную науку в отсталости и безжизненности, то это делают или по крайнему религиозному вольномыслию, или же просто по старой привычке – голословно порицать все духовное, не взявши на себя труда поближе познакомиться с практическою и умственною деятельностью нашей церкви и духовенства: может ли что доброе быть из Назарета? «В отношении к русскому духовенству, – говорит Еженедельное Новое Время, – мелкие русские дворяне относятся по преданиям своих предков XVIII в., а высшие тузы иногда дозволяют священникам бывать у них по великим праздникам, для вручения известной лепты. Но живого общения, равного братского отношения нигде не увидите между духовенством и помещиком. История провела между ними слишком глубокий ров, и только высшие учебные заведения отчасти сглаживают его; а в жизни боярин большой руки никогда не обратится за утолением духовной жажды не только к образованному русскому монаху, но и к светскому профессору духовной академии».

Что же нам делать, если жизнь церкви и духовная наука, прогрессивно развиваясь, все-таки кажутся многим неудовлетворительными? Ничего более, как твердо и неуклонно идти по начатому пути, который уже успел привести к значительным благим последствиям, по пути дальнейшего освобождения сословий от их прежней замкнутости. Это имеет отношение и к улучшению внутренних отношений церкви и духовенства, и к усилению их религиозно-нравственного влияния на пасомых.

Доселе духовное сословие и православная церковь в России почти отождествлялись между собою, так как первое составляло главный и почти исключительный контингент для второй: церковное служение было, так сказать, монополиею одного духовного сословия, исторически сложившегося. Требовалось уничтожить эту монополию и сделать церковное служение доступным истинному призванию избранников из всех сословий и классов русского народа. Начало этому и положено было, как мы видели, в прошлое царствование, но не доведено до своего естественного конца. Сословные капиталы, учреждения и порядки продолжают еще существовать в духовном ведомстве и сплачивают его в одну компактную сословную массу. Что же делать с этой массой, питающейся от церкви? Конечно, нельзя ее вычеркнуть из книги бытия русского народа и, лишив ее сословных материальных средств, оставить на произвол судьбы, без всякой почвы под ногами. С другой стороны, в настоящее переходное время едва ли и возможно заменить кем-либо эту массу в ее служении церкви, так как мы видим, что из других сословий поступают в духовное звание весьма и весьма немногие. Поэтому мы полагаем, что задача настоящего времени по отношению к духовному ведомству состоит пока только в том, что бы возможно более разрядить сословную атмосферу духовного ведомства и сделать возможным приток в нее свежему воздуху, иначе говоря – сделать более правильным процесс дыхания этого сословного организма. Жизненное дыхание духовного ведомства и должно состоять в том, чтобы оно выдыхало из себя излишние, ненужные, непризванные и вредные для него элементы и вдыхало новые, свежие, претворяя их в собственную кровь. Духовенство само желает, чтобы облегчено было духовным лицам снятие с себя духовного сана, чтобы не тормозилось деятельное участие представителей церкви в делах земских и городских, в народном образовании, чтобы духовные школы вышли из своего теперешнего изолированного положения, сравнены были по программам с параллельными школами других ведомств и открывали беспрепятственный путь как в университеты и другие высшие учебные заведения, так и к государственным и общественным должностям других ведомств. Для привлечения же новых сил к служению церкви более существенными мерами представляются: учреждение специально-богословских школ для приготовления кандидатов священства из всех сословий, уравнение содержания духовных лиц с содержанием параллельных должностных лиц по другим ведомствам, пересмотр и утверждение церковного законодательства и судопроизводства на строго-канонических началах и освобождение духовных лиц от многих несвойственных им обязанностей, возлагаемых на них другими ведомствами.

При постепенном оживлении духовного ведомства и церкви в сейчас указанном направлении, открылась бы перспектива благотворного во всех отношениях воздействия ее на православную Русь. Но путь к этой перспективе – во всяком случае – далекий и трудный и усеян терниями и волчцами. Это путь улучшения социальных условий и политико-экономических реформ, которые менее всего зависят от самого духовенства и церкви и могут быть осуществлены правительством только при дружном содействии всех сословий и классов русского православного народа. Всякие другие меры к возвышению религиозно-нравственного авторитета и влияния церкви, предлагаемые г. Соловьевым, как, например, всенародное признание иерархией своих мнимых ошибок, собрание поместного собора для отмены постановлений собора 1667 года и т. п. мы считаем или нецелесообразными, или слишком частными и не касающимися сущности дела. Не будем же, в виду недавно пережитых тяжких обстоятельств нашего общего отечества, по-детски сваливать вину друг на друга и оправдывать себя. Каждый из нас более или менее виноват в нарушении своих прямых обязанностей, на которых должно покоиться семейное, общественное и государственное благо, – и пастырское послание Св. Синода всех одинаково призывает к покаянию и исправлению своей жизни, не исключая и пастырей и учителей веры и даже к первым к ним обращая свое слово.

Н. Петров

(Из отчета владимирского «Братства св. Александра Невского» за время с 1-го ноября 1880 по 2-е ноября 1881 г.).

Отчет братства сообщает в высшей степени интересные и обстоятельные сведения о широком распространении по владимирской епархии внебогослужебных собеседований и о благодетельном их влиянии на народ. По свидетельству отчета, в 37 округах эти собеседования ведутся часто, в 16 бывают редко, в 7 же совсем еще не заведены. «Из тех приходов, где правильно организованы внебогослужебные собеседования, слышатся отзывы утешительные. Священники причислили сей особый вид народной проповеди к числу непременных своих обязанностей, и народ так освоился с ним, что пропуск в зимнее время в какой-либо праздник внебогослужебного собеседования вызывал в некоторых приходах даже недовольство на священника.» Не подлежит сомнению, замечает отчет, что в деле духовно-нравственного образования простого народа польза этих собеседований громадна. Наблюдение и опыт (замечает один из священников, о. Соколов) дают основание предполагать, что простой народ от внебогослужебных собеседований получит более пользы и назидания, чем от церковных поучений, потому что он, по своей малоразвитости, в поучениях многого не понимает, или не может запомнить, и произнесение их часто не производит никакого действия на умы и сердца слушателей. Тогда как ход собеседований позволяет каждому, в случае затруднения понять что-либо или усвоить, спрашивать объяснения и повторения; и следовательно при внебогослужебных собеседованиях можно всегда достигать известной доли пользы и назидания».

Из заявлений священников (из которых некоторые представили журналы о собеседованиях) видно, что собеседования находили всюду многочисленных посетителей, цифра которых (не всегда определяемая в заявлениях) по местам доходила от 100 до 200 человек, а в гор. Александрове во время великого поста даже до 1000 человек. Местом для собеседований были: храм, училище, церковная сторожка, дом священника (где под праздники часто и ночевали прихожане), а летом в иных местах велись собеседования и под открытым небом. В некоторых из приходов заведено пение при собеседованиях, весьма любимое простым народом. «В большей части приходов, говорить отчет, каждое собеседование делится на два отдела. Первый отдел заключает в себе объяснение общедоступных молитв, символа веры, заповедей, воскресных и праздничных евангелий и апостолов богослужения; 2-й отдел содержит в себе чтение священной истории Ветхого и Нового Завета, житий святых и истории праздников православной церкви, и обличение суеверий и предрассудков. В некоторых приходах на собеседованиях к вероучению и нравоучению присоединяются простые рассказы о важнейших событиях отечественной истории, о некоторых явлениях видимой природы, о предохранении здоровья в заразительных болезнях и о первоначальной помощи в оных. В иных приходах народ до такой степени освоился с собеседованиями, что и сам принимает деятельное участие в них, то свободно высказывая священнику во время собеседования свои суждения и недоразумения, то подтверждая рассказами замечательных случаев из жизни своей или других истин, выясняемые священниками». «В своих собеседованиях священники применяются к разумению прихожан, к их образу жизни и нравственному состоянию» (в отчете указано много фактов, убедительно доказывающих это). Из некоторых отчетов священников видно, что собеседования действуют весьма благодетельно на искоренение ложных, нередко языческих понятий, суеверий и предрассудков народа (напр. опахивания полей против падежа скота и т. п.). «В тех приходах, где велись внебогослужебные собеседования, народ в большем количестве против прежнего начал посещать храм Божий в воскресные и праздничные дни. Заметна стала в народе любознательность и толковость в усвоении христианских истин, у грамотных стала развиваться охота к чтению, а у неграмотных – к слушанию житий святых. Так, неоднократно случалось на Гусевской фабрике, что прочитанное в церкви слушатели просили себе на дом, чтобы прочитать вторично в кругу своей семьи». – Способствуя просвещению народа в вероучении христианском, внебогослужебные собеседования вследствие того производят видимое влияние на улучшение и жизни нравственной. «В с. Алексине убежденные собеседованиями священника крестьяне положили: на сходах, собираемых для обсуждения общественных дел, бывать всегда в трезвом виде и не допускать на них водки. В д. Юдихе приговором от 3 деревень, вследствие убеждений священника на собеседованиях, постановили совсем не быть питейному дому, и с 1 января текущего года его уже не существует». – В приходах с раскольническим населением эти собеседования оказываются особенно благодетельны. «Известно, что наш простой народ любит слушать рассказы и в особенности чтения от божественного... Раскольники весьма ловко этим пользуются... Долг пастыря предотвратить своих прихожан от подобных увлечений и ничем другим он не может лучше достигнуть этого, как именно внебогослужебными собеседованиями». По свидетельству отчета, после таких собеседований «доверие и любовь к расколу начинают охладевать и даже между раскольниками, особенно в молодом поколении, западает искра любви к православной церкви», чему примером служат случаи обращения из раскола в православие, указанные в отчете.

Вообще отчет, еще не оконченный, очень богат весьма отрадными фактами как благодетельного влияния внебогослужебных собеседований на народ, так и значительно оживившейся и на значительную высоту поднявшейся пастырско-учительской деятельности духовенства владимирской епархии. Дай Бог, чтобы и из других епархий шли такие же утешительные вести.

(Церк. Вест.).

В 1882 году политическая и литературная газета «Востокъ» будет издаваться по прежней программе. Новые подписчики получат первые главы исторического романа г. Ксено (из великой борьбы за независимость Эллады): Героиня новой Греции, который обнимает собою более 650 страниц.

За год с доставкою и пересылкою 8 р. и за полгода 4 р. 50 к.

Для заграничных подписчиков 10 р. и за полгода 5 р.

Подписка принимается в Москве, в редакции газеты «Восток», у малого Каменного моста, д. Полякова, у А. Н. Ферапонтова на Никольской и др.

* * *

Вышла новая книга: «Правила и практика церкви относительно присоединения к православию неправославных христиан», историко-каноническое исследование.

Преподавателя Костромской духовной семинарии, магистра богословия, священника Александра Серафимова. Кострома. 1881 г.

В первой части книги раскрываются правила св. апостолов, вселенских и поместных соборов и св. отцов, относящиеся к присоединению неправославных мирян, во второй – правила и практика церкви относительно присоединения неправославных клириков, в третьей части излагаются самые чинопоследования присоединения неправославных через крещение, миропомазание и покаяние.

Цена книги 80 коп. с пересылкою. С требованиями обращаться к автору в Кострому.

* * *

Об издания в 1882-м году Иллюстрированного журнала «Семейные вечера»

Журнал этот состоит под Высочайшим Покровительством ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕОДОРОВНЫ. Рекомендован Ученым Комитетом Министерства Народного Просвещения – для гимназий, уездных училищ и народных школ. Состоящ. при IV отд. Собствен. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА Канцелярии Учебным Комитетом для чтения воспитанницам женск. учебн. заведен. ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ. Духовно-учебным Управлением рекомендован начальствам духовных семинарий и училищ и Главным управлением военно-учебных заведений рекомендован для библиотек военных гимназий и прогимназий, как издание, представляющее обильный материал для выбора статей, пригодных для чтения воспитанников.

Годовое издание Семейных Вечеров будет состоять из 24 книг, составленных по следующей программе: 1) Стихотворения, повести и рассказы как русских, так и иностранных писателей; 2) Биографий замечательных людей. 3) Очерки народных обычаев, преданий разных стран. Картины частной жизни в разные эпохи. 4) Путешествия. 5) Статьи по части истории, отечественной и всеобщей. 6) Статьи по естественным наукам. 7) Разборы замечательных сочинений. 8) Известия о замечательных открытиях, изобретениях и наблюдениях.

Статьи будут тщательно распределяться таким образом, чтобы первый отдел издания, состоящий из 12 книг, украшенных картинами, распадался на две половины, из которых первая составила бы вполне пригодное чтение для детей от 8-ми до 14 лет, а вторая – для детей от 5-ти до 8-ми лет. Другой же отдел заключал бы в себе по преимуществу статьи, приспособленные для семейного чтения так, чтобы все члены семьи нашли в этом отделе вещи, которые прочлись бы с одинаковым интересом и пользой.

К отделу для Семейного чтения, как и в 1881 году, будут рассылаться приложения рисунков новейших рукоделий, а к отделу для детей – рисунки технических искусств и различныя игры и занятия, а также награды подписчикам, решившим определенное редакцией количество задач.

Кроме того, всем подписчикам на оба отдела «Семейных Вечеров» будет разослана, в виде премии, олеография.

Подписная цена:

Полный журнал (24 книжки) 10 р. (без доставки), 11 р. (с доставкою).

Отдел для детей (12 кн.) 5 р. (без доставки), 5 р. 50 к. (с доставкою).

Отдел для семейного чтения и юношества (12 кн.). 5 (без доставки), 5 р. 50 к. (с доставкою).

Для всех учебных заведений, подписавшихся на полный журнал и обращающихся прямо в редакцию, уступается 1 руб.

Для земских школ, подписавшихся не менее, как на 25 полных экз., уступается 2 руб.

Рассрочка допускается: для лиц служащих в казен. учреждениях за ручательством гг. казначеев, для воспитательных и учебных заведений за ручательством их начальств. А для прочих подписчиков по соглашению с редакцией.

Рассрочка допускается по третям не иначе, как по соглашению с редакцией.

Подписка принимается:

в редакции журнала «Семейные Вечера», С.-Петербург: Пушкинская (Новая) улица, д. № 14, кварт. № 5.

Редактор-Издательница С. Кашпирева

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

В небольшом кругу произведений светской литературы по вопросу о духовенстве есть с одной стороны такие, которые проникнуты живым сочувствием к духовенству, описывают его жизнь, нравы и деятельность со стороны положительной; но с другой стороны есть и такие произведения, в которых жизнь духовенства, его нравы и деятельность описываются со стороны отрицательной, т. е. изображаются только темные стороны в духовенстве.

В ряду произведений светской литературы последнего времени, проникнутых сочувственным отношением к духовенству и положительным взглядом на его жизнь и деятельность, останавливает на себе внимание прежде всего произведение г. Лескова «Соборяне» – старогородская хроника». В этом рассказе изображается жизнь и деятельность нашего духовенства, начиная с 30-х и до 60-х годов настоящего столетия, и изображается, вообще говоря, со стороны положительной. С такой же положительной стороны изображается наше, впрочем уже современное, духовенство и его деятельность в другом произведении светской литературы последнего времени, в «Записках сельского священника»¹⁰. Правда, в этих записках указываются некоторые неодобрительные действия наших благочинных, но главными героями в этом произведении, как в «Старогородской хронике», являются священники положительного типа, пастыри, исполненные благородных помыслов и возвышенных стремлений.

Рассматривая далее произведения светской литературы, в которых жизнь духовенства, его права и отношения к своим сословным обязанностям описываются со стороны более или менее положительной, нельзя не обратить внимания на известную поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Поэма эта, как непосвященная специально вопросу о духовенстве, касающаяся этого вопроса только мимоходом, преимущественно только в 1-й главе, не представляет такого подробного описания жизни духовенства и его деятельности, какое мы видим в двух вышеуказанных произведениях; но и в том немногом, что высказал автор в своей поэме о нашем сельском духовенстве, можно видеть тоже сочувственное отношение к духовенству и тот же положительный взгляд на его отношения к своим обязанностям, какой виден в «Старогородской хронике» и в «Записках сельского священника».

Насколько верно самое изображение жизни и деятельности нашего духовенства, представленное в указанных нами произведениях светской литературы, об этом мы скажем в своем месте; теперь же постараемся указать главнейшие из тех сочинений светской литературы, которые в изображении жизни и деятельности нашего духовенства проникнуты отрицательным направлением.

В ряду таких произведений обращает на себя внимание прежде всего роман г. Преображенского «Из кулька в рогожку», в небольшом отрывке которого «Казанский приход»¹¹ изображается наше городское духовенство 40-х годов с отрицательной стороны. С такой же стороны изображаются наши священники в другом произведении светской литературы – в очерках Северова «Дожил»¹²; только очерк этот касается не городских, а сельских священников и притом современных нам. – Наконец, в ряду произведений, касающихся нашего духовенства с отрицательной стороны, следует упомянуть о повести Забытого «Велено приискивать»¹³. В этой повести, правда, нет такого глубокого глумления и насмешек над духовенством, какое встречается в двух предыдущих произведениях, но тем не менее названная повесть Забытого, также как и два вышепоименованные произведения, описывает преимущественно мрачные стороны жизни и нравов нашего духовенства. Повесть эта, касаясь, как и очерк Северова, современного сельского духовенства, различает в духовенстве этом два поколения священников – «старых и молодых или отцов и детей».

Указанные нами произведения не исчерпывают собою всех произведений светской литературы последнего времени по вопросу о духовенстве, но дело в том, что и в тех произведениях, которые нами не указаны, замечается тот же двойственный характер в изображении нашего духовенства. А потому мы не останавливаясь на других произведениях, обратим внимание на те, которые поименованы нами.

Два произведения с положительными воззрениями на наше духовенство: «Старогородская хроника» Лескова и поэма Некрасова касаются нашего духовенства прежнего времени; третье же – «Записки сельского священника» изображает современное нам духовенство. Но расходясь между собою относительно времени, к которому относится изображаемая духовная среда, произведения эти сходны в основном взгляде на жизнь и деятельность духовенства. По изображению всех этих трех произведений наши священники представляются в свете более или менее привлекательном. В каждом из этих произведений в большей или меньшей мере священники наши представляются не холодными и безучастными требоисполнителями, а пастырями в лучшем смысле этого слова. Они принимают живое и деятельное участие в положении своих прихожан, входят в их нужды, заботятся об образовании и распространении в народе просвещения и проч... Только на пути своей деятельности встречают они, или по крайней мере в прежнее время встречали, много препятствий как в материальном своем положении, так еще более в противодействии разных влиятельных светских лиц. – Таков общий вывод можно сделать из указанных нами произведений, проникнутых положительными воззрениями на наше духовенство. Справедливо ли все это как в отношении к духовенству прежнего времени, так и в отношении к духовенству современному? Нам кажется, что если не все, то по крайней мере многое из того, что утверждается о нашем духовенстве прежнего времени в вышеуказанных произведениях, нужно признать за верное в такой или иной мере.

Нельзя прежде всего отрицать той мысли, проведенной в «Старогородской хронике» Лескова и поэме Некрасова, что наше духовенство прежнего времени встречало большие препятствия к достижению своих целей в крайне скудном материальном обеспечении. Эта истина, давно сознанная многими, кто всматривался в быт нашего духовенства, несколько раз повторенная в разных духовных периодических изданиях, в последнее время начинает сознаваться, по видимому, еще больше и высказываться не только в духовной нашей литературе, но очень часто и в литературе светской, не только в отношении ко времени прошедшему, но и к настоящему. Но если общественное мнение соглашается с тем, что даже современное нам духовенство, поставленное в гораздо лучшее материальное положение, чем в каком оно находилось назад тому лет 20–30, все-таки остается необеспеченным настолько, чтобы материальное его положение не препятствовало ему исполнять свой долг надлежащим образом; то это тем более нужно сказать в отношении к духовенству прежнего времени, о котором говорят «Старогородская хроника» и поэма Некрасова. Духовенство тогдашнее было еще хуже обеспечено с материальной стороны и встречало с этой стороны еще более препятствий к надлежащему исполнению своих обязанностей. Не важно здесь то, что лучшие из священников прежнего времени, не желавшие ограничивать свое пастырское служение одним требоисправлением, терпели в своей жизни разные недостатки и лишения, а то важно, что они находили в материальной необеспеченности сильные преграды своим стремлениям. Приходилось ли этим пастырям действовать среди раскола, тут добрые и разумные действия их могли разрушаться их же собственным причтом, который, нуждаясь в дневном пропитании, не мог не согласиться на подкупы раскольников и потом действовать врозь со своими настоятелями. Приходилось ли действовать в среде православных, здесь материальная необеспеченность мешала им установить между собою и пасомыми должные отношения.

Точно также нельзя не согласиться с другою мыслью, с особенною настойчивостью проводимой в Старогородской хронике Лескова, именно, что деятельность наших священников прежнего времени, помимо необеспеченности в материальных средствах, встречала еще большие препятствия со стороны светских влиятельных лиц, которые так или иначе соприкасались с духовенством и его деятельностью. В этом отношении, кроме чиновников, особенно останавливают на себе внимание помещики. Эти последние, имея в своем распоряжении крестьян, живя большею частию их трудом, располагая их имуществом – как своею собственностью, привыкли жить своевольно, не встречая ни от кого преграды своему произволу. Неудивительно поэтому, что помещики не только притесняли крестьян, но немало стесняли и самое духовенство. Правда, набожные помещицы, как говорит Некрасов, дарили иногда подрясники священникам, но гораздо больше дарилось им от помещиков разных притеснений и обид. В «Церк. Общ. Вестнике» (за 1875 г., №42) приведен следующий факт, характеризующий отношения помещиков к священникам и те препятствия, какие от этих лиц встречало духовенство в своей деятельности. Жил в одном селе недалеко от церкви помещик – только беспокоил его сладкий сон поутру звон церковный. «Батька, – говорил помещик своему священнику, – не звони рано, ты меня будишь и не даешь спать мне». – «Нельзя не звонить рано, отвечал батюшка, к утрени звонят». «Не звони, говорю тебе, а то плохо тебе будет. – Нельзя не звонить». – «И вот у самого дома священника, рассказывает корреспондент, ставятся столбы, вешается на них двухпудовая железная доска, и сторож, по приказу барина, стучит в нее изо всей мочи до половины ночи, не давая спать батюшке. – Но этот факт, как кажется, характеризует отношения помещика православного исповедания к духовенству. Что же после этого сказать о помещиках римско-католического исповедания, которыми так богат весь юго-западный край России? Здесь, разумеется, во время крепостничества отношения помещиков к священникам были еще хуже, препятствий и стеснений в своей должности священнику от этих магнатов было еще больше. Здесь, можно сказать, священник не мог прожить одного дня, чтобы не получить какой-либо неприятности от «вельможного пана», или его домочадцев. Он не мог спокойно прослужить в какой-нибудь церковный праздник, боясь, чтобы «пан», недовольный призывом народа от работы в церковь, не измыслил какой-нибудь кляузы на него и не лишил его прихода, или не сослал его в монастырь «на исправление». Словом, в тех местах, где были помещики-католики, там участь священника была так же жалка и безотрадна, как и участь его прихожан, хотя впрочем были и добрые помещики, относившиеся к духовенству если не дружелюбно, то по крайней мере не враждебно, или безразлично.

Но если наше духовенство встречало постоянные препятствия в своей деятельности как со стороны матереальной необеспеченности, так и в противодействии влиятельных лиц (помещиков и чиновников), то возникает вопрос, были ли в среде нашего духовенства прежнего времени такие священники, которые не ограничивали своей деятельности одним требоисправлением? Могли ли из прежних наших духовных школ выходить в духовную среду лица, способные совершать не одни требы, но и проникнутые сознанием высших интересов пастырского служения, люди с благородными стремлениями, незабитые умственно и нравственно? Мы думаем, что и на этот вопрос можно отвечать в положительном смысле. Как ни неудовлетворительно было в разных отношениях положение наших духовных школ в прежнее время, однако и тогда наши семинарии давали людей, принимавших живое участие в обыденных нуждах и горестях своих пасомых, каков, напр., «поп» поэмы Некрасова. Среди священников того времени, близко стоявших к народу и видевших его страдания под игом крепостного права, его умственную и нравственную забитость, были даже и такие, которые, подобно о. Туберозову (в «Старогородской хронике»), серьезно задумывались над положением страдавшего под крепостничеством народа, желали ему лучшего порядка вещей и готовы были содействовать его благу. Что это действительно так, ясно показало участие духовенства в деле народного образования после 19 февраля 1861 года. Когда совершилось освобождение крестьян от крепостной зависимости, многие наши священники, получив свободу в своих действиях в отношении к народу, которой они совершенно были лишены во время крепостничества, благодаря деспотизму помещиков, принялись за распространение в народе грамотности и просвещения. Движимые любовию к народу, призванному к свободной жизни, без всякой поддержки со стороны правительства, многие священники стали собирать в зимнюю пору в свои дома или в дома причетников крестьянских детей с целию обучить их грамоте. Дело обучения, по словам «Церк. Общ. Вестника» (за 1879 г., № 109), тогда начиналось и велось просто: «не заглядывали обыкновенно в каталоги, какие там книги одобрены, разрешены и рекомендованы к употреблению при обучении, не наводили справок у сведущих лиц, какая система классных столов признана наилучшею и т. п. Но насколько велико было самое усердие священников прежнего времени к делу народного образования, можно судить по тому факту, что из 520 училищ, существовавших на лицо в Саратовской епархии к 1 января 1862 г., только очень небольшое число открыто было по распоряжению гражданского начальства, и еще меньше по почину светских лиц: огромное же большинство всех этих школ обязано своим открытием почину или непосредственному воздействию священников (Церк. Общ. В. 1878 г., № 123). Таким образом, заботливость нашего духовенства прежнего времени о народном образовании – заботливость свободная и непринужденная, исходившая из одной любви к народу и желания поднять его сколько-нибудь из умственного и нравственного отупения, доказывает, что в среде духовенства прежнего времени были священники, которые понимали свое пастырское призвание несколько иначе, чем просто только как совершение богослужения и отправление разных треб.

Но если в прежнее время были такие священники, которые понимали и исполняли свое служение лучшим образом, не ограничивали его одним только требоисправлением, но и входили в нужды народа, заботились о распространении среди его просвещения, то это тем более может быть приложено к современным священникам.

Из духовных семинарий после их преобразования стало выходить достаточно людей, обладающих большими или меньшими познаниями, проникнутых благородными, возвышенными стремлениями. Эти люди не ограничиваются в своем пастырском служении одним требоисправлением – они являют много видов доброй и полезной деятельности, направленной ко благу церкви и народа. Так дело просвещения и образования народа и в настоящее время еще ведется преимущественно духовенством. Правда, кроме церковно-приходских школ, которыми заведывает духовенство, у нас в последнее время заведены школы министерские и земские, но все-таки значительная доля образования получается народом и в церковно-приходских школах. Хотя состояние этих школ незавидно, однако несомненно, что духовенство через них содействует распространению грамотности среди простого народа и будит в нем потребность образования. В этом состоит неоспоримая заслуга нашего современного духовенства, которую начинает признавать за ним и светское общество, по крайней мере некоторые видные представители его. Так инспектор народных училищ Казанской губернии сообщал попечителю Казанского округа в своем отчете, между прочим, следующее: при осмотре им училищ царевококшайского уезда замечено, что «местные сельские общества сочувственно относятся к делу народного образования, и что честь пробуждения в темных массах уезда сознания пользы в школьном обучении детей принадлежит главным образом духовенству, справедливо считающему школы одним из главных средств к религиозно-нравственному просвещению своих пасомых и умеющему заслужить полное доверие с их стороны» (Киевск. Еп. Вед. за 1880 г., № 16, стр. 8). И эта заслуга духовенства в деле народного образования тем ценнее, что духовенство как трудилось прежде, так и до сих пор продолжает трудиться над делом народного образования безмездно, или за самое незначительное вознаграждение, чего не отрицает и циркуляр Министра Народного Просвещения, который говорит, что «при настоящем положении сельского духовенства, некоторые виды его народообразовательной деятельности, именно устройство и содержание церковно-приходских школ, и обучение закону Божию в школах, содержимых на местные средства, встречают почти повсеместно препятствия в бедности самого духовенства и в скудости полагаемого ему вознаграждения за преподавание закона Божия»; вследствие чего г. Министр Н. Пр. принимает на себя заботы о поддержании церковно-приходских школ ходатайством о назначении им постоянных соответственных пособий из казны¹⁴. Мало того: некоторые священники, заботясь бескорыстно о народном образовании, иногда даже сами на свои средства приобретают разные необходимые пособия (Церк. Общ. В. за 1878 г., № 114).

Руководя церковно-приходскими школами, современное духовенство и другими способами содействует народному образованию. Сюда относятся воскресные и праздничные собеседования с народом о предметах веры и нравственности, которые ведутся теперь во многих местах нашего отечества, при чем опять-таки нередко случается так, что священники на собственные средства приобретают разные необходимые для этого пособия. Так, по словам «Вятских Епарх. Вед.» (за 1875 г., ноябрь), священником Малмыжского собора в сентябре 1875 года открыта воскресная школа с целию распространения в народе знания закона Божия и грамотности, при чем, замечают «Ведомости», учебные пособия приобретены священником на свои средства. Замечательно, что школа открыта для удобства прихожан в 9-ти верстах от местожительства священника, и последний нисколько не обременяется этим и даже не стесняет крестьян подводами.

Распространяя просвещение в народе то посредством школ, то посредством воскресных бесед, то наконец посредством проповеди с церковной кафедры, современные священники принимают близкое участие и в других нуждах своих васомых и по мере своих сил и средств помогают им. Такая помощь народу и участие духовенства в его нуждах особенно высказались в 1871 году, когда как в городах, так и в селах, свирепствовала холера. В это несчастное время многие наши священники не только утешали и укрепляли народ верою в милосердие Божие, но нередко являлись для него фельдшерами и докторами, конечно, настолько, насколько сами были сведущи в медицинских познаниях. И народ действительно ценил заботы священников и видел в них именно своих благодетелей, о чем можно судить по нижеследующему факту. «В холеру 1871 г. молодой священник, недавно поступивший на приход, решился отвести свою жену, напуганную ужасами эпидемии, к тестю. Выехав из своего двора, ничего не подозревая, у коловорота» (у околицы) он встретил целую толпу крестьян, видимо чем-то опечаленных. Священник велел остановить лошадей и спросил о причине сходки. Крестьяне потупили в землю глаза... Наконец самый старейший из всех деревенских стариков приблизился к священнику, бросился к его ногам и отрывисто проговорил: «Батюшка! Вы у нас один!.. не оставляйте нас... без вас мы все пропали»¹⁵...

Ввиду всего, сказанного нами о современном духовенстве, нельзя не согласиться с тем изображением его, какое представляет автор «Записок сельского священника». Несомненно, что в среде наших священников есть достаточно таких, которые, подобно о. Александру (в «Записках сельского священника«), деятельно заботятся о народном просвещении и в тоже время входят в разные нужды своих прихожан, покровительствуют слабым и беззащитным, искореняют зло и разные грубые инстинкты в народной массе и пр... Нельзя согласиться с автором «Записок с. священника» только в том, что богатый приход, в который поступил молодой священник, представлял из себя царство сатаны, что в нем «вовсе не было Бога». Богатство при умственной и нравственной малоразвитости нашего простого народа может, разумеется, содействовать распущенности его нравов и развитию грубых пороков, но едва ли при этом дело может дойти до совершенного забвения Бога, вера в Которого в нашем простом народе тверда.

Так представляется наше духовенство в произведениях светской литературы, проникнутых положительными воззрениями на духовенство. Посмотрим, каким оно представляется в произведениях с отрицательным характером. Из таких произведений одно, именно «Казанский приход Преображенского описывает наше духовенство прежнего времени, а два – очерк Северова «Дожил» и повесть Забытого. «Велено приискивать» изображают наших современных священников.

По изображению «Казанского прихода», обыденная жизнь наших священников прежнего времени текла так, что в этой жизни не видно было никаких благородных стремлений: у одних священников она проходила в стремлениях к обогащению, к наживе денег; у других протекала за рыбной ловлей; иных, высших стремлений священники прежнего времени, по изображению «Казанского прихода», не знали. Иногда, впрочем, являлся у них запрос на умственную работу, но эта потребность удовлетворялась либо чтением своих рукописных тетрадей, наполненных разными суеверными замечаниями, либо рассуждениями о самых пустых «материях». Как пусто проходила жизнь наших священников прежнего времени, так, по словам очерка Северова «Дожил», она течет и доселе. И доселе наши сельские священники, по словам Северова, живут, не преследуя в своей жизни никаких серьезных, благородных стремлений. Они проводят жизнь свою только в лежании на полатях и полной бездеятельности, так что даже не подумают о воспитании своих детей. Они никогда ничего не читают, ни о чем серьезном не рассуждают. Подобно священникам прежнего времени, наши молодые современные священники, по очерку Северова, ограничиваются в своих пастырских обязанностях только требоисправлением, но и то веря в разные нашептывания и наговоры; они ездят на требы с какими-то сомнениями, доходящими до суеверия. Небольшую уступку нашему современному духовенству, при изображении его жизни с отрицательной стороны, сделала и повесть Забытого «Велено приискивать». По изображению этой повести, наши современные старые священники так же, как и священники 40-х годов, пребывают в какой-то умственной и нравственной летаргии. Благодаря распоряжению епархиальной власти, в домах старых священников есть духовные журналы, но эти журналы обыкновенно никогда не читаются ими. Они преследуют только интересы практические, которые так наблюдаются ими, что за ними они не видят ни умственных, ни нравственных интересов. Только в молодых современных священниках повесть Забытого видит некоторое умственное оживление и стремление к высшим интересам. Но и эти священники, по словам повести, скоро сходят в жизни на дорогу своих отцов, скоро начинают смотреть на все с практической точки зрения. Этого мало. Благодаря своему прогрессивному направлению, молодые священники, по словам повести Забытого, скоро сводят дружбу с разными захолустными вольтерианцами и с удовольствием разделяют с ними все, начиная с бесед неблаговидного характера и кончая картежной игрой и пьянством. – Так представляется наше духовенство в указанных нами произведениях отрицательного характера.

Мы вовсе не намерены отрицать того, что наше духовенство, даже современное, не достигло желаемого совершенства ни в умственном отношении, ни в нравственном, что его быт и нравы имеют еще и до сих пор много темных сторон. Тем более не можем отрицать этого в отношении к духовенству прежнего времени. Но мы не можем вполне согласиться с тем, что представлено в рассмотренных нами произведениях с отрицательным характером: в произведениях этих, особенно в «Казанском приходе» Преображенского и очерке Северова, есть много преувеличенного, много неправды в изображении духовенства, неправды, исходящей прямо из нерасположения авторов к изображаемой ими среде.

В самом деле, можно ли согласиться с таким изображением жизни и нравов городских священников, хотя бы и 40-х годов, какое представляет Преображенский в «Казанском приходе»? Положим, что при тогдашнем сухом, схоластическом семинарском образовании и могли выходить из семинарий личности умственно и нравственно неразвитые. Положим, что вступая в жизнь, они, подобно о. Андрею (в повести Забытого «Велено приискивать»), оставляли в стороне всякие высшие интересы, забывали скоро то, что давала им семинария, и входили только в дела хозяйственные. Положим, что эти священники не занимались своим делом, как следует, не говорили проповедей, ограничиваясь одним только требоисправлением. Но неужели среди городских священников того времени были и такие, которые не знали в своей жизни никаких других занятий, кроме постоянного, изо дня в день, пребывания на рыбной ловле? Описывая таким образом жизнь наших священников прежнего времени, автор совершенно опустил из виду самый характер служебных обязанностей священника, которые, как известно, таковы, что требуют от священника иногда безотлагательно являться на их исполнение. Но допустим, что автор сказал это только, как говорят, для красного словца; и он сам сознает, что пребывать постоянно, изо дня в день, на рыбной ловле священнику, да еще городскому, у которого каждый час может случиться такая или иная треба, не возможно. Останется ли все-таки верным то воззрение автора на священников 40-х годов, будто бы они были умственно так тупы, что искренно, наравне со всяким простым необразованным человеком, верили в разные нашептывания и наговоры? Полагаем, что тут у автора вполне несправедливое воззрение на наших священников прежнего времени. Как ни неудовлетворительно было состояние наших духовных школ в прежнее время, но нам кажется, что пребывание в школе духовных воспитанников, изучение ими наук семинарских все-таки имело значение для них, хоть по крайней мере настолько, чтобы оградить их от суеверий; а между тем автор Казанского прихода не хочет на это обратить никакого внимания, и священников, окончивших курс в семинарии, поставляет положительно на одну точку с простым и совершенно неграмотным народом.

Но как ни очевидны несправедливости в изображении нравов, жизни и умственного состояния наших священников прежнего времени в «Казанском приходе» г. Преображенского, все-таки несправедливости эти не так ярко бросаются в глаза, как то невероятное описание жизни, нравов и умственного состояния наших современных сельских священников, какое представлено в очерке Северова «Дожил». В самом деле, очерк Северова, как мы видели, прямо и положительно утверждает, что современные молодые сельские священники ровно ничего не делают ни по приходу, ни по дому. Но при рассмотрении произведений с положительным характером мы уже имели случай заметить, что современные священники не только трудятся над образованием, но принимают участие и в других нуждах своих пасомых. Уже выходя из этого соображения, мы могли бы сказать, что автор взводит напрасное обвинение на молодых современных священников. Положим, что правило не без исключения, что в то время, как одни из наших священников могут делать много для образования народа, другие могут не принимать никакого участия ни в том, ни в другом. Но важно вот что: могут ли вообще так проводить свою жизнь наши современные молодые сельские священники, как описывает автор очерка «Дожил»? Можно ли допустить, что молодые священники постоянно лежать на полатях, ни о чем серьезном не рассуждая, ни во что не вникая ни по дому, ни по приходу? Нам кажется, что автор, утверждая это, выпустил из виду не только факты, свидетельствующие о большей или меньшей деятельности современного духовенства, но он не обратил внимания на те условия, которые решительно не позволяют согласиться с тем изображением молодых священников, какое представлено им в своем очерке. Так автор, кажется, совершенно забыл то обстоятельство, что молодые священники, имевшие в 1874 году, когда автор писал свой очерк, семейство, состоявшее из семи детей, кончили курс семинарии либо в начале 60-х годов, либо несколько позже. Но известно, чем ознаменовалось это время у нас. В это время особенно сильно возбуждена была мысль в обществе и литературе. Это движение мысли охватило университеты, академии, не обошло и семинарии; под влиянием этого общего возбуждения и в семинаристах сильнее, чем во всякое другое время, пробудилась жажда знания и труда. Семинаристы тогда много читали, много рассуждали и интересовались текущими вопросами жизни. Все это должно было быть хорошо известно автору. Спрашивается, неужели это общественное движение мысли, коснувшееся и семинаристов, не оставило ровно ничего в них после выхода их из семинарии? Неужели по выходе из семинарии они все оставили и даже не сохранили в себе простой, естественной во всяком образованном человеке, любви к чтению и умственным занятиям? Неужели эти семинаристы, поступив священниками в село, так сразу и отрешились от всех своих знаний и потеряли охоту ко всяким умственным занятиям? Этому решительно невозможно верить. Мы не оспариваем того, что самые условия сельской жизни могут представлять священникам препятствия заниматься умственным трудом: в селах нет библиотек, нет даже людей, с которыми можно было бы рассуждать о чем-нибудь серьезном; но с другой стороны верно и то, что сельские священники все-таки располагают средствами выписывать хоть один какой-нибудь духовный журнал, который может доставлять хоть не обильную, но все-таки достаточную пищу их уму. Но положим даже, что сельские священники, забравшись в захолустье и обременившись семейством, утрачивают самую охоту к умственным трудам; отсюда однако не следует то, что эти священники должны вообще ничего не делать и проводить время на полатях. Известно, что наше сельское духовенство и до сего времени крайне не обеспечено материально; поэтому сельскому священнику нужно много трудиться по хозяйству, чтобы прокормить свою семью. И действительно, в сельских приходах, особенно бедных, хлебопашество, огородничество, пчеловодство и пр. составляют неизбежное занятие наших батюшек, так что в этом отношении они почти нисколько не разнятся от простого крестьянина. Но автор совершенно опускает из виду эти условия и прямо утверждает, что сельские священники всю свою жизнь проводят в буквальном ничегонеделании. Они, по словам автора очерка «Дожил», не заботятся даже о воспитании детей своих. Мыслимо ли это в самом деле в молодых священниках? Ведь в настоящее время даже в крестьянских семействах пробуждается сознание того, что детей нужно учить грамоте, и многие из них заботятся об этом. А молодые священники из студентов семинарии, по словам автора, так тупоумны и узки в своих понятиях, что у них даже этого сознания нет, и они даже не хотят обучать своих детей грамоте. Похоже ли это на правду? Мы искренно убеждены, что в таком изображении не узнает себя ни один современный сельский священник. Такое изображение сельских священников есть ни более, ни менее, как или полное незнание их быта, или клевета на духовенство, глумление над семинарским образованием.

Но не только в «Казанском приходе» Преображенского и очерке Северова находится много неправды и преувеличения в изображении жизни и нравов наших священников; преувеличения эти мы находим и в том изображении духовенства, какое представляет повесть Забытого. В этой повести останавливает на себе внимание то чрезмерное практическое направление, каким, по словам повести, особенно проникнуты наши старые священники. Действительно, мы не отрицаем того, что материальная необеспеченность нашего духовенства содействует в иных священниках развитию практического направления, но едва ли на самом деле это направление так сильно, что оно заглушает в них все другие интересы, как мы читаем это в повести Забытого. Такое представление автора как-то плохо мирится с тем известным фактом, что наше современное духовенство совершенно бескорыстно заботится об умственном и нравственном просвещении народа, так что некоторые священники, как мы говорили выше, даже на собственные средства выписывают разные учебные пособия для народа. Но если бы даже и справедливо было то, что сельские священники, все еще поставленные в крайне неблагоприятные условия в материальном отношении, преследуют в своей жизни практические интересы более, чем интересы умственные и нравственные, то автору повести «Велено приискивать», указывающему на это явление в священниках, следовало бы указать и самую причину этого явления. Ему следовало бы во имя правды, подобно Некрасову, указать, что причина, парализующая стремления священников к высшим интересам, заключается не столько в них самих, сколько в условиях их жизни, в материальной необеспеченности; между тем г. Забытый берет только один голый факт и ничего не говорит о самой причине этого факта. Что же касается того, будто бы молодые священники, по словам повести Забытого, вступая в жизнь, скоро не только начинают смотреть на все с практической точки зрения и даже подсмеиваются над всем, что выходит из круга практических интересов, охотно дружатся со всякими захолустными вольтерианцами, разделяют их мысли и все вообще грязные элементы этой среды, то мы можем сказать на это, что на такое изображение молодых священников мы смотрим только, как на характеристику, имеющую в виду одни исключительные случаи, хотя из повести Забытого, собственно говоря, этого не видно. Напротив, где повесть эта касается молодых священников, она представляет их совместно с разными «захолустными вольтерианцами», играющими в карты, пьянствующими и отпускающими шутки, гармонирующие с общим тоном речи.

Из всего сказанного нами о произведениях светской литературы, изображающей отрицательные стороны жизни и нравов нашего духовенства, нельзя не видеть, что в произведениях этих есть много преувеличенного и несправедливого как в отношении к духовенству прежнего времени, так и в отношении к духовенству современному.

Д. Д-в.

Вопрос о пастырском служении в настоящее время возбуждается как в обществе, так и в литературе. Живой интерес этого вопроса вытекает, конечно, из взгляда на пастырей церкви, как на лиц, призванных к возвышению религиозно-нравственного уровня народной жизни. Вполне разделяя этот взгляд, мы вместе с тем не можем не сказать того, что пастыри церкви оставались и остаются почти единственными руководителями народа по пути усовершенствования его в религиозно-нравственной жизни. Конечно, есть и возможны исключения. Но исключения эти нисколько не обусловливаются нежеланием пастырей выполнять свою миссию по отношению к народу, но более всего и чаще всего зависят от неясного представления условий, при которых возможна успешность пастырского служения. В виду этого мы постараемся указать на некоторые условия, при которых успешнее можно бы действовать пастырям церкви среди народа. При этом заметим, что намечаемые нами условия таковы, что им в известной мере должен удовлетворять каждый пастырь церкви.

Для успешности пастырского служения прежде всего необходима особенная подготовка. Теперь думают, что для деятельности пастырей церкви не представляется надобности в такой подготовке; достаточно будто бы ограничить их образование низшими школами, дабы они могли быть требоисправителями и совершителями церковно-общественного богослужения. Но думать так – все равно думать, что для деятельности врача нет нужды в предварительной подготовке, так как он на практике может приобрести кое-какие сведения из врачебного искусства. Как опасно неподготовленному врачу поручать больных, так точно опасно неподготовленному пастырю поручать прихожан для религиозно-нравственного их просвещения. Подготовка пастыря, говоря вообще, должна состоять в приобретении общего образования и образования специально-богословского.

При надлежащей подготовке, пастырю церкви необходимо сочувственное отношение к своей деятельности. Такое отношение к делу придает пастырю необходимые ему бодрость и энергию; безучастное же отношение к делу ведет к подавлению этих душевных качеств. Кроме того, пастырь церкви, при сочувственном отношении к делу, испытывает внутреннее довольство, а иногда и высшее наслаждение. Религиозно-просветительная деятельность увлекает его, успех в этом случае радует его, сознание приносимой пользы успокаивает его, чувство доверия, с которым относятся к нему прихожане его, доставляет ему сердечную отраду. Безучастное же отношение пастыря к своей деятельности приносит ему недовольство. Эта деятельность представляется ему скучною и вызывает в нем те неприятные чувствования, которые вообще нередко сопровождают всякую нашу деятельность, если мы относимся к ней несочувственно.

Важное условие для сочувственного отношения пастыря к своему делу составляет любовь его к своей пастве. Любовь эта должна вытекать из глубины души пастыря; она одинаково должна простираться на всех прихожан и быть любовию разумною. Такая любовь должна проявляться не в снисхождении к слабостям, недостаткам и порокам прихожан, а в благоразумном и целесообразном ведении их по пути нравственного усовершенствования. Разумная любовь не исключает в известной мере и строгости пастыря, а напротив включает ее в себя. Любя прихожан, пастырь желает, чтобы они совершенствовались, а потому и относится с известною строгостию к тем их нравственным недостаткам, которые составляют уклонение от пути к усовершенствованию; но при этом он терпеливо выжидает результата своих пастырских наставлений и внушений.

При любви и терпении, пастырю церкви необходимо иметь твердость воли и настойчивость. Только при твердом и настойчивом образе действий пастыря достигается цель по отношению к нравственному совершенствованию прихожан. Если эта цель ясно сознана, а также ясно сознаны и средства к достижению ее, то пастырь не имеет повода быть слабым и нерешительным. Тому только естественно колебаться, кто не выяснил себе цели своих действий и средств к достижению ее. Своенравие и упорство не уместны при пастырском служении. А потому, говоря о твердости и настойчивости, мы имеем в виду спокойное, обдуманное и добросовестное исполнение пастырем своих обязанностей, а не личную прихоть и не желание поставить на своем, как это бывает при своенравии и упорстве. Но при этом необходимо пастырю церкви иметь самообладание, которое будет удерживать его от неуместных вспышек и даст ему возможность спокойно и с достоинством исполнять свои пастырские обязанности по отношению к прихожанам.

Бдительность тоже должна составлять отличительную черту пастыря церкви. Он должен зорко следить за ростом и развитием семени духовной жизни в душе каждого прихожанина, оберегать возрастание этого семени от зловредного влияния греховной жизни. Если же зловредное влияние греха уже обнаружено, он должен пресечь дальнейшее развитие его, очистить душу духовными врачевствами. Внося в душу прихожан свет, благодать, силу и жизнь Христову, он обязан, подобно мудрому педагогу, испытывать и прилагать все меры и средства к избавлению пасомых от духовной смерти и возведению их к жизни духовной во Христе. Средствами для этого служат: напоминание, увещание, выговор, ободрение и т. п.

Одним из главных средств для приобретения пастырю церкви всех означенных свойств служит самоусовершенствование его. Это самоусовершенствование заключается в религиозно-умственном труде, т. е. в чтении и изучении предметов религии христианской, в наблюдении за религиозно-нравственною жизнию прихожан и во взаимных собеседованиях пастырей церкви о вопросах, касающихся их служения делу христианской веры и нравственности.

Выше было замечено, что для успешности пастырского служения необходима известная подготовка. Но пастырь не должен оставаться на той ступени своего духовного развития, на которой он стоял при начале поступления на должность священника. Богословские знания, приобретенные им в семинарии, не дают ему права довольствоваться ими. Кто сам стоит на одном месте, тому трудно подвигать других вперед, и кто не чувствует стремления к самоусовершенствованию, тот не может возбудить это стремление и в других. Имея в виду сельского пастыря, заметим, что проводя свою жизнь в деревне, вдали от образованного общества, и в течении многих лет продолжая заниматься одним и тем же делом, он очень естественно может охладить в своей ревности, может потерять душевную энергию к просвещению народа в духе веры и нравственности христианской, если не будет сам поддерживать и оживлять себя непрерывным приобретением новых познаний. Эти познания сообщаются в книгах священного писания, в писаниях свято-отеческих, в научных изложениях предметов православной веры и проповеди, в книгах церковно-исторического содержания, в книгах, руководствующих к изучению природы, а также и в книгах педагогического содержания.

Если пастырь церкви забывает то, что было ему известно из области религиозной, богословской, если он не упражняет свою мысль в умственно-религиозном, богословском направлении, то он делается вообще слаб, малоспособен к размышлению о предметах веры и нравственности христианской. Отсюда является неумение к духовному учительству, неумение говорить импровизацией проповеди, неумение заинтересовать прихожан религиозным знанием, открыть им свет христианского боговедения в домашних или воскресных общественных беседах, – отсюда отсутствие приходских библиотек и проч. Когда ослабевает направление ума к богословским занятиям, тогда мало помалу утрачивается и любовь в сердце пастыря к своему служению. Сердце пастыря горит любовию к своему служению, когда в его сознании достаточно богословского, религиозно-умственного материала, сведений прежних, познаний новых, мыслей свежих, касающихся христианской религии; словом, когда происходит обмен и подновление религиозно-умственного материала. Истощается этот материал – гаснет и сила любви к пастырскому служению в сердце, которое направляется тогда к житейским, исключительно материальным интересам.

Наблюдение за религиозно-нравственною жизнию прихожан знакомит пастыря с этою жизнию и с особенностями этой жизни каждого из них, а также дает возможность приобретать много ценных для него знаний. Для успешности наблюдений необходимо записывать их, а для этого полезно вести дневник. Записавши свои наблюдения, пастырь будет иметь возможность проверять их новыми наблюдениями. Кроме того, самое записывание наблюдений ведет к тому, что пастырь обдумывает их и крепче запоминает. При знании жизни прихожан, пастырь может целесообразно влиять на каждого из них. Учить истинам веры и нравственности можно сразу многих прихожан, нравственно же влиять лучше поодиночке, действуя особыми, пригодными для каждого из них, средствами. Делая наблюдения над жизнию прихожан, пастырь приобретает многое и для собственного образования. Нельзя думать, что постоянное обращение с прихожанами и повторение одних и тех же наставлений и назиданий составляет неблагоприятное условие для самообразования пастыря. Если он наблюдает за последовательным развитием религиозно-нравственной жизни прихожан, то он имеет широкое поле для своего усовершенствования. Каждый раз ему нужно думать и заботиться о новых мерах к тому, чтобы прихожане не останавливались в этом отношении на одном месте, а подвигались вперед.

Взаимные собеседования пастырей церкви, касающиеся возвышения религиозно-нравственного уровня народной жизни, составляют также весьма важное средство к самообразованию пастыря. «Ум хорошо, а два лучше» – говорить народная пословица. «Двоим лучше, нежели одному, говорить премудрый; потому что есть им добрая награда среди трудов их. Ибо ежели один который-нибудь из них упадет, другой поднимет товарища своего. Но беда одному, который упадет, когда нет другого, который бы поднял его» (Еккл.4:9–10). Как бы ни был пастырь церкви богат знаниями, опытом и наблюдениями, какими бы учеными пособиями ни владел для продолжения своего образования, но если он будет во всем поступать единственно по собственному усмотрению и, не слушая ни чьих советов, во всем полагаться лишь на самого себя, то скоро сделается человеком крайне односторонним.

Во время беседы со своими сослуживцами по пастырской должности, пастырь высказывает свои наблюдения, свое мнение о той или другой стороне жизни прихожан и, в свою очередь, сам выслушивает мнение своего собеседника. Таким образом оба они имеют пользу от беседы. Часто во время беседы выясняется такая мысль, до которой пастырь сам не дошел бы. Одно уже изложение мыслей другому полезно, так как оно ведет к уяснению и приведению в связь этих мыслей. Обыкновенно для обмена мыслей и совещания существуют у нас так называемые благочиннические съезды, а также съезды училищные и епархиальные. Но так как эти съезды имеют своею задачею решение дел, мало относящихся к пастырской практике, то полезно было бы учредить по благочиниям съезды специально с целию бесед о пастырской практике по отношению к пасомым. Такие съезды не только способствовали бы к усовершенствованию пастыря, но и поддерживали бы его, возбуждали бы в нем интерес к пастырскому делу, и содействовали бы водворению между пастырями единства в действиях, а это очень важно в пастырской практике.

Заметим при этом, что средства к самоусовершенствованию пастыря тогда только окажут ему действительную услугу, когда в нем самом возбуждено искреннее желание совершенствоваться. Без такого желания все средства будут недействительны. Только тот приобретает знания, кто ищет их, и только тот совершенствуется, кто стремится к усовершенствованию себя. Образование ни к кому само не приходит; оно является результатом усердной деятельности, направленной к приобретению его. А для такой деятельности необходимо внутреннее побуждение.

Умственное усовершенствование тесно связано с нравственным усовершенствованием. Пастырь церкви должен служить примером для своей паствы. Поэтому он постоянно должен следить за собой, строго относиться к себе и оценивать свои действия с нравственной точки зрения. Он всегда должен иметь пред собою идеал нравственного совершенства. Такой идеал начертан учением Спасителя и Его апостолов.

Все эти условия успешного пастырского служения, скажут нам, могут быть выполнены только при материальном обеспечении пастырей церкви. Мы согласны с этим. Действительно, пастырям церкви приходится терпеть нужду в средствах к содержанию себя и своего семейства, а в особенности они нуждаются в средствах к воспитанию своих детей. Что же делать? Мы думаем, что средствами к обеспечению пастырей церкви должны быть: а) практикующиеся испокон – века доброхотные подаяния от прихожан, б) воспособление в виде жалованья от казны, в) воспитание детей их на казенный счет. При таком способе обеспечения духовенства все требования от пастырей церкви относительно возвышения религиозно-нравственного уровня народной жизни, по нашему мнению, могут быть более или менее выполнены ими.

Л.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

А) Об исключении из 8-го члена символа веры – слова «истинного».

Почти каждое слово может быть заменено или выражено другим словом – однозначущим, то есть имеющим одну и ту же мысль, наприм., употребляемые в Заонежье непонятные слова: «прытко» и «штони» могут быть заменены или выражены другими понятными для всех словами: первое (слово «прытко») – словами: «очень», «весьма», «гораздо», – а второе (слово «штони») словами: сейчас, только что. Выражения: «он прытко нездоров», он очень, или весьма, или гораздо болен – однозначущи, – при разности слов имеют одну мысль. Или вместо «штони ушел» можно сказать: Он сейчас, или только что ушел. Здесь слова различны, но мысль одна и та же. Значит, можно различными словами выражать или высказывать одну и ту же мысль. Иногда одно слово имеет несколько значений. Наприм., славянское слово «аще» значит «или», «если», «хотя»; славянское слово «напрасно» значит «внезапно, нечаянно и вдруг». В уставе, изданном в ҂зрм҃а. году при царе Михаиле Феодоровиче и п. Филарете, на обороте конечного 63-го листа напечатано: «напрасно судия придет». Здесь слово «напрасно» значит «внезапно или нечаянно». В том же уставе на обороте 558-го листа напечатано: «исходитъ и ударяетъ с̾ сущими съ нимъ в̾ камбанаріи напрасно, и во вся древа, и желѣзное, и тяжкая камбаны и клеплютъ довольно». Здесь слово «напрасно» значит «вдруг, вместе».

Теперь перейдем к объяснению об оставлении слова «истинного» в 8-м члене символа веры.

Символ веры первоначально составлен на греческом наречии. Первыя слова 8-го члена (символа веры) погречески читаются так: «ке ис то пневма, то агион, то кирион, то зоопион». Первые переводчики или перелагатели символа веры с греческаго на славянский язык слово «то кирион» выражали славянским словом «Господа». По-гречески – о кириос, а по славянски – Господь. В этом случае 8-й член символа веры читается так: «И в Духа Святаго Господа, животворящаго» (т. е. верую). Другие же – последующие переводчики слово «то кирион» выражали словом «истинного», так как греческое слово «кириос» (без члена – о) значит «господственный, истинный»¹⁶. В этом случае 8-й член символа веры читался: «И въ Духа Святаго, истиннаго, животворящаго». После сего, новые переписчики славянских книг, не знавшие и не понимавшие греческих книг, соединили оба слова: и Господа, и истиннаго, в одно речение, и оттого вышло такое чтение: «И въ Духа Святаго Господа истиннаго, животворящаго». С письменных книг чтение 8-го члена в таком виде внесено было и в печатные. Что такое чтение неправильно, в доказательство можно сослаться на уважаемого и старообрядцами Максима грека, ученика его, инока Зиновия, и на Стоглавый собор.

Максим грек, пересматривавший и исправлявший книги почти за 130 лет до п. Никона, при пересмотре символа веры выскоблил или загладил в 8-м члене символа веры слово «истиннаго». Когда же на соборе 1531 года Крутицкий владыка Досифей спросил Максима: «в здешних, в наших книгах написано: «И въ Духа Святаго истиннаго» и ты, Максим, «истиннаго" загладил для чего?» На этот вопрос Михаил Медоварцов, бывший при Максиме писцем, ответил: «говорил ему Максим, что у них того в греческих книгах нет, и он потому загладил». При ученике Максима грека, иноке Зиновие, 8-й член символа веры читался неодинаково. Одни читали без прилога «истиннаго», а другие хотя вставляли слово истиннаго, но в этом случае не произносили слова «Господа». По этому случаю было разногласие – спорили, которое чтение вернее. «Вопроси мя, – писал Зиновий, – Захарiя клирикъ, глаголя: въ символѣ ови глаголютъ: И въ Духа Святаго Господа, овiи же глаголютъ: И въ Духа Святаго, истиннаго; – аще есть разньство нѣкое въ глаголѣхъ сихъ? Рекохъ же ему: иже правою вѣрою кто глаголютъ нелицемѣрнѣ, мню, не много разньства здѣ, аще и мнится не едино именно. Обаче жъ есть страхъ въ селицѣ, еже неглаголати: И въ Духа Святаго «Господа». Видѣхъ бо въ правилѣхъ древняго перевода книги, преписаны же быша при Ярославѣ князѣ – сынѣ Владимировѣ и при епископѣ Іоакимѣ, въ началѣ крещенiя нашея земли: во изображенiи православныя вѣры писано – И въ Духа Святого Гдⷭ҇а, а не написано: И въ Духа Святаго «истиннаго», но написано Господа».

На Стоглавом соборе, бывшем в 1551-м году, за 100 лет до патриаршества Никона постановлено: «нѣцыи глаголютъ: И въ Духа Святаго Господа, истиннаго: ино то негораздо (неладно). Едино глаголати: или Господа или истиннаго» (Стоглавника гл. 9).

В печатных книгах, изданных после Стоглаваго собора до п. Никона, чтение 8-го члена символа веры без прилога «истиннаго» находится в большом катехизисе на л.113, гл. 21¹⁷, в малом катихизисе в изъяснении 8-го члена символа веры¹⁸, в Кирилловой книге на листах 554¹⁹ и на обороте 430²⁰. Если бы отнятие слова «истиннаго» составляло порчу истинной веры и изменяло православный смысл речения, то святейшие патриархи, при которых поименованные книги были изданы, усмотрели бы такую важную ошибку и без исправления ее не дозволили бы печатания книг, а тем более распространения их.

В книге о Вере на листе сѳ҃і/219 напечатано в исповедании веры, како присяжницы папѣ Римскому даша: «И въ Духа Святаго Господа оживляющаго, Который отъ Отца и Сына исходитъ». Далее объяснено, что слово «отъ Сына» прибавлено несправедливо. Если бы отнятие слова «истиннаго», которого нет в этом речении, сделано было несправедливо и составляло порчу веры, то оно также писателем книги было бы осуждено и опорочено, как опорочено прибавление слова «и от Сына». А так как не сделано этого, то и заключай, что чтение «И въ Духа Святаго, Господа» – чтение верное, вполне православное.

В Кормчей книге в четырех местах приводятся слова 8-го члена символа веры, но приводятся согласно постановлению Стоглавого собора: в двух местах без прилога «истиннаго», и в двух местах, хотя с прилогом «истиннаго», но без слова «Господа». Выпишу эти места.

1) На 13-м листе с самого начала Кормчей в статье, начинающейся сими словами: «Благоволеніемъ Вседержителя Бога и Отца», на 8, 9 и 10 строках напечатано: «и дѣйствомъ Святаго Духа, истиннаго и животворящаго, иже отъ Отца исходящаго, иже со Отцемъ и Сыномъ спокланяема и славима». Здесь есть слово «истиннаго»; но нет – «Господа».

2) В предисловии о седми вселенских соборах на седьмом листе сказано, что отцы 2-го вселенского собора «Господа животворящаго Пресвятаго Духа уясниша». Здесь нет прилога «истиннаго», а поставлено слово «Господа».

3) В главе о Латинах и Фрязях – в первом издании 48-й (л. 400), а в последующих изданиях 47-й (на обороте 78-го листа) напечатано: «И въ Духа Святаго Господа и животворящаго». Здесь опять есть слово «Господа», и нет прилога «истиннаго».

4) В конце Кормчей, на 2-м конечном листе, сказано, что святейший и блаженнейший православный епископ Сильвестр всей твари повелел веровати «И въ Духа Святаго, истиннаго и животворящаго». Здесь поставлено слово «истиннаго», но нет слова «Господа».

Итак, рассмотревши и добросовестно обсудивши приведенные выписки, всякий человек, ищущий истины, а не препирательств, должен согласиться, что осуждать п. Никона и православную великороссийскую церковь в том, будто они, поставив в 8-м члене символа веры слово «Господа», и исключив слово «истинного», изменили символом веры, совершенно несправедливо, и взведенное обвинение есть прямо клевета. Не Никон и не православная церковь изменили символ веры, а те переписчики книг, которые к слову «Господа» прибавили слово «истиннаго». Стоглавый собор за 100 лет до п. Никона постановил говорить одно что-либо: «Господа» или «истиннаго»; ученик Максима грека, инок Зиновий, говорит, что хотя разнства в этом немного, но только лучше говорить Господа вместо истинного, так как в самых древних книгах, писанных при великом князе Ярославе, – за 600 лет до патриаршества Никона, – 8-й член сумвола веры писали без прилога «истиннаго». Потому-то и Максим грек загладил слово «истиннаго», что не было его в греческих книгах, с которых переложены наши славянские; потому-то, т. е. чтобы согласно было с древнейшими славянскими книгами, писанными при великом князе Ярославе и отце его св. равноапостольном Владимире, и греческими, с которых перелагались или переводились славянские, опущено слово «истиннаго» и при п. Никоне. Опустив или исключив из 8-го члена символа веры слово «истиннаго», св. православная великороссийская церковь очистила символ веры от нововведения, которое сделано было не знавшими греческого языка переписчиками славянских книг. – При этом убедительнейше прошу тебя запомнить, что в вышеупомянутых старопечатных книгах прямо сказано, что 8-й член символа веры: И в Духа Святаго Господа, без прилога «истиннаго», составили, преподали и веровать и исповедовать научиша отцы 2-го вселенского собора. Зри и вонми: в большом катехизисе на ті҃ на обороте сказано, что веровать: И в Духа Святаго Господа животворящаго (без прилога «истиннаго») научили нас богоносные отцы. В книге Кормчей гл. 48, л. 400, сказано, что этот образ (символ) веры сложен от евангельских речений, а потому и надобно говорить: «И въ Духа Святаго Господа животворящаго», что так, без прилога «истиннаго», учил веровать и исповедовать и св. Иоанн Дамаскин. Зри о сем в Кирилловой книге на обороте 131, 428 и 430 листов. Следовательно, так, а не иначе, то есть, без прилога «истиннаго», должны читать 8-й член символа веры и все православные христиане, в том числе и мы с тобою, любезный собеседник мой. Внимая наставлению, напечатанному в большом катехизисе на листе тк҃г, «во освѧщенномъ сѵмволѣ снце речемъ, и тако исповѣ́дꙋемъ: Вѣрꙋю, и въ Дх҃а Ст҃аго Гдⷭ҇а и животкорѧщаго, иже отъ Оц҃а исходѧщаго, иже со От҃цемъ и Сн҃омъ спокланѧема и славима».

Б) О замене слов „Сыне Божий» в молитве Иисусовой словами „Боже наш».

Молитва: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас – не заслуживает ни малейшего осуждения. Эта молитва не противна истинной вере; в этой молитве нет ни одной мысли еретической или несогласной с православною верою. Следовательно, в ней нет и порчи св. веры, ибо какая порча веры в том, что Иисус Христос называется Богом. Слова «Боже наш» яснее выражают понятие о величии Господа Иисуса Христа: потому что Сыном Божиим называли Иисуса Христа и еретики ариане, но Богом – никогда. Арий говорил, что Иисус Христос есть Сын Божий, но не Бог, а тварь, за что и осужден был на первом вселенском соборе (смотри об этом в предисловии Кормчей, на листе шестом). В Кирилловой книге не опорочивается, а похваляется молитва «Господи, Иисусе Христе, Боже наш». Вот что в этой книге на листе фн҃в. (на обороте) напечатано: «Въ молитвѣ «Господи, Iисусе Христе Боже» коеждо слово исполнь есть повелѣнiй богомудрыхъ. Ово бо отъ еретикъ токмо проста человѣка Владыку Христа Бога нашего неразсмотряюще и безстудно глаголаху быти, яко же Арiй и арiане». И на обороте 555 листа: «глаголю же еже реши: « Гдⷭ҇и Іс҃е Хрⷭ҇те Бж҃е», четыре зловѣрная повелѣнiя злыхъ еретикъ побѣждена быша». Сознавая святость и величие этой молитвы, при преподобном Никоне черногорце, все простые монахи читали эту молитву так: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». Никон же черногорец жил в 11-м столетии после Рождества Христова. Значит, молитву Иисусову за 600 лет до патр. Никона читали так, как она читается в православной церкви и ныне. Смотри об этом в книге Никона черногорца слов. 29 глав. 208. Ты видел, что и наши старинные книги похваляют молитву: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас». Да и всякий человек, любящий правду и истину, может своим умом рассудить и понять, что в этой молитве нет ничего худого. Говоря: «Господи, Иисусе Христе», мы уже понимаем и свидетельствуем, что Иисус Христос есть Сын Божий, – тот самый, Который родился от девы Марии, страдал, умер, воскрес и вознесся на небо. Иисуса Христа никто не назовет ни Отцом, ни Духом Святым. Со словами «Иисусе Христе» соединяется и та мысль, то понятие, что Он именно, а не другой кто есть единородный Сын Божий. А когда я к словам «Иисусе Христе» прибавляю: Боже наш, тогда этим выражаю и свидетельствую ту мысль, то понятие, что Иисус Христос, Сын Божий, есть и Бог наш, а не тварь и не простой человек, который также может называться Сыном Божиим. Таким образом этими словами: Боже наш осуждается и опорочивается ересь Ария, который называл Иисуса Христа Сыном Божиим – тварью (т. е. сотворенным также, как сотворены и другие люди) и потому мог читать: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий», но никогда не согласился бы произнести: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш». Итак, кто не опорочивает, а читает молитву: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш», тот этим свидетельствует, что он непричастен ереси Ариевой, и признает Иисуса Христа, Сына Божия, своим истинным Богом. – Заметь еще при этом вот что. Во многих старопечатных книгах, как то: в Следовательной псалтири, в Уставах, Триодях и Служебниках, в молитве: за молитв св. отец наших, печаталось и: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий и иначе – именно: Господи, Иисусе Христе, Боже наш. Для примера укажу тебе в Триоди цветной, печати московския, в лето ҂зр҃кѳ, на листе (сн҃в. (252) такое чтеніе: «за мл҃твъ ст҃ыхъ ѿц҃ъ нашихъ, Ги҃ Іс҃е Хс҃е Бж҃е наши помилуй насъ».

Миссионер П. Мегорский

Примечание: Однажды было собеседование с раскольником дер. Игумновской, Вырозер. прихода, Петрова уезда, Алексеем Матосевым. По окончании собеседования он пожелал, чтобы я изложил на бумаге то, что говорено было об исключении слова истинного из 8 чл. сум. веры и о молитве Иисусовой. Предложенные беседы суть копии с тех записей, которые были мною переданы своему собеседнику. Автор.

I.

Когда я вступил на паству и стал отправлять пастырские обязанности, то заметил, что прихожане не ходят на богослужение в храм Божий – Желая знать причину этого, я прежде всего обратил особенное внимание на исполнение прихожанами христианского долга св. исповеди. За 14 лет рассмотрены были исповедные росписи о бывших и не бывших у исповеди и св. Таин причастия; из них сделана выписка с показанием, – кто сколько лет коснел в нераскаянии, и оказалось следующее: (приход до 500 д. м. п. и до 600 д. ж. п.) не бывших на исповеди 1 год – 166 душ обоего пола; 2 года – 74 души; 3 года – 42 души; 4 года – 47 душ; 5 лет – 41 душа; 6 лет – 23 души; 7 лет – 13 душ; 8 лет – 17 душ; 9 лет – 13 душ; 10 лет – 8 душ; 11–10 душ; 14 и более лет – 26 душ; вовсе не бывших у исповеди – до 200 душ, и кроме этих открыто много положительных раскольников. – Поразительная и неслыханная мною беспечность прихожан, в отношении первейшего и необходимейшего христианского долга, заставила меня нарочно посещать селения приходские и делать каждому из закоснелых напоминание о душевной погибели нераскаянных. Что особенно замечательно было, на первых порах, при обращении к нераскаянным со словами пастырского вразумления, так это то, что многие отвечали с робостию и тайным страхом, и приходили в какое-то лихорадочное состояние. Одна девица по имени М., слишком давно не приобщавшаяся св. Таин Христовых, при напоминании ей христианской обязанности в св. и великую четыредесятницу, вдруг вспыхнула и, после убеждений, на слова – «пойдешь ли на исповедь», как-то неистово вскричала: «не пойду»! Вероятно, одумавшись, она накануне праздника Благовещения пришла на исповедь, а в день праздника приобщилась. После приобщения она целую неделю страдала невыразимыми муками, что по временам случалось с нею и прежде, в течение 20 лет, хотя далеко не в таком виде, как по приобщении св. Таин Христовых. Девица М. была уже на пути к совершенному расколу; но после моих увещаний и после чудесного ее исцеления от болезни через неделю по приобщении по сие время пребывает в православии и горячо благодарит Бога, что Господь избавил ее от заблуждений и с ними от мучительных припадков болезни.

По случаю неуместной торговли грешника с отцом духовным при исповеди за труды, на первых же порах моего пастырства, я строжайше запретил приходящим на исповедь рыться не во время в карманах и делать не своевременные сложения и вычитания при расчете с отцом духовным. За труды по исповеди я предложил давать вознаграждение в пасхальное время, если будем живы, а если умрем, то пусть это вознаграждение будет на помин души пастырской.

Меры, предпринятые мною к вразумлению нераскаянных, на первый раз подействовали на немногих: на исповеди было из нераскаянных только 41 душа. Но и то слава Богу!

II.

При посещении приходских селений с пастырскими вразумлениями нераскаянных и заблуждающих, и нечаянно встретился с одним из приверженцев поповщинской секты. Я давно искал случая повидать его; но он или укрывался, или же был в отлучках. В настоящий раз он был дома и, по-видимому, изумился от неожиданного моего посещения.

– Здорово Я-в, сказал я ему, мы с тобою не видались еще.

– Здравствуйте, батюшко. Напрасно вы не ходите ко мне: я вас ведь не обегаю.

– Полно-полно, дружек, все дома нет тебя, или замок висит. И теперь, думаю, повесил бы замок, если бы знал, что я зайду к тебе.

Раскольник засмеялся.

– Вот что Я-въ: долго ли ты будешь особняком, скажи пожалуйста. Я до сих пор положительно не знаю, что думать о тебе: раскольник ты или православный.

– А что же, батюшко, нашто вам?

– Да как, братец, нашто?! Если бы ты жил не в этой деревне и не в моем приходе, то Господь с тобою, конечно, я не спросил бы тебя, да и не знал бы тебя. Я священник-пастырь, и мне нужно знать: все ли овцы целы в моем стаде.

– Да, это правда, – с улыбкою сказал заблудший. Я слышал, что вы научаете хорошему наших неучей, и учите их.

– А ты что же отстал от нас?

– Нет, я не отстал, – сказал он, и Николая угодника (во имя которого церковь в приходе) почитаю, и церкви не бегаю... Только зачем у вас книги новые? Я им не верю. Если бы вы служили по старым книгам, то я бы и не подумал отставать от вас. Да еще и то сказать, порядков нет в ваших церквах: начал не несут, и когда молятся, то все по сторонам глядят, да и бока-то все протолкают... какой уж это порядок!

Я сказал, что это одна клевета; что верно он сам глядел по сторонам во время молитвы, иначе никого бы не видел, кто как молится, – и что в церковь ходил, должно быть, только для любопытства, а не для молитвы. Церковь редко полна бывает народа и толкать в бока, значит, некому. – Но неужели лучший порядок в ваших домах, где вы молитесь? – сказал я.

– Да нет, сказал он, я и там ведь не нахожу порядка.

– Если же тебе хочется видеть старые порядки церковные и жить при них, говорил я, то для этого у нас есть единоверческие церкви.

– Я и то думаю: если бы была эта церковь здесь, так я перешел бы туда и оставил бы теперешнюю веру.

– Но будет ли лучше? – спросил я. – Ты не нашел порядка в нашей церкви, не находишь порядка в поповщинской вере. Поживешь в единоверческой церкви, – и там скажешь: нет порядка... Не лучше ли прежде всего поискать порядка в самом себе? Уже ли ты думаешь, что ты во всем прав и никогда не погрешаешь? Если бы ты управлял церковию, то какой бы порядок стал наблюдать?

– А такой, как пишут старые книги. Да уж бы и выходить вон с моленья не велел до время.

– Да разве не все одно пишут книги старые и новые?

– Нет, по старым спасались святые, а ныне – нет и одного.

– Значит, и у вас хотя старым книгам служат, а святых нет? спросил я. Разве в прежнее время, при старых книгах, не было грешников, которые и теперь в аду? Разве книга спасает тебя? Если ты не умеешь грамоте, так ужели тебя книга старая спасет за то только, что ты похвалишь старую книгу, не узнав – какова она? Как же спасались неграмотные, которым не было дела до старых или новых книг? Ты слыхал, что праведнику закон не лежит?

– Да мало ли что… А почему же сказано, что кто одну иоту погубит, тот анафема.

– Я верю этому, продолжал я; но только ты эти слова не так понимаешь. Это сказано не о книгах, а о том, что написано в книгах, и сказано не о буквах, а о том, что означают буквы. А старые и новые священные книги пишут одну и ту же правду о Боге, о церкви, о благодати, о добрых делах для спасения и т. п.; хотя и есть перемена в буквах, но буквы не составляют той иоты, за погубление которой священное писание грозит анафемой. Что эти буквы не имеют особенной важности, так это видно даже из книг евангельских и других. – При сем я указал собеседнику на молитву Господню, изложенную различно в евангелиях, указал на литургии Василия Великого и Иоанна Златоустого и пр., на что мой совопросник не возражал, а только твердил бессознательно о важности старых книг.

– Я вижу, что ты нечто понимаешь, говорил я, но только жалею, друг, что ты не находишь порядка нигде. А потому советую тебе обратиться к православию, подружиться с нами, раскаяться пред Богом, и тогда, – будь уверен, – Сам Бог невидимо укажет тебе порядок. Обратись на путь истины и ходи опять к Угоднику Божию в церковь нашу.

– Подумаю, сказал заблудший, а раскольником меня не пишите: сегодня я раскольник, а там может – буду и у вас в церкви… На все воля Божия.

– Вот так хорошо сказано! Дай Бог тебе здоровья и спасения за доброе слово. За тем, прости.

III.

Однажды по совершении погребения крестьянки, по тайному состраданию к покойной, я предложил брату ее – волостному старшине помянуть сестру, по христианскому долгу, литургиями и панихидами, на что я изъявил с своей стороны полную готовность. О благодарности за труды у меня и мысли еще не было, и хорошо, что не было: старшина, услышавши мое предложение, сказал: «помянуть, как же, надо непременно, да только про обедни у нее и помину не было. Она, покойница, говорила: как-де только умрет, сейчас же нарядить сорокоуст и просила читать его по псалтири и «нарядить» для того кого-либо из «начетчиков». На это я с прискорбием сказал старшине следующее. Я не ожидал услышать от вас такие слова. Теперь я понимаю ваши мысли и крайне сожалею о вас. Неужели вы считаете лучшим читать псалтирь какому-либо бродяге, почти безграмотному и ничего не понимающему, или какой-либо богомолке, нежели в церкви Божией отслужить литургию, на которой Сам Господь ходатайствует о нас пред Отцем небесным. Сколько бы все ваши начетчики ни читали «псалтирей», сколько бы они ни клали поклонов земных и поясных, все это не принесет той пользы душе умершего, какую приносит и одна божественная литургия.

«Это не моя воля, – говорил старшина, – но что мне наказывала покойная сестра, то я и должен выполнить, и отдам 5–10 рублей за сорокоуст псалтирей, и больше ничего. Вот вам за погребение, получите ваше».

Подивился я, что такая голова заправляет целою волостию. Что, подумал я, поделаешь с такой головой, которой не могут не слушать все головы волости, если дело коснется нужд церковных или обязанностей христианских, – если бы пришлось обратиться к христианскому содействию в том главы обществ.

IV.

«Батюшко, кормилец, – говорила мне мать учившегося у меня сына, – что Андрейко-то не шалить ли больно, не ленится ли? У нас все говорят грамотеи-то, что он читать не умеет... Ты не давай ему шалить-то». Но Андрей, ученик мой, и без матерних предостережений ведет себя скромно, учится своим чередом, хотя иногда и не без детской лености. Псалтирь читает довольно порядочно. Посему заявление матери, на первый раз, показалось мне даже несколько странным. Я уверял ее, что сынок читает порядочно и начинает учиться писать.

«Да что же говорят: он кануны-то не умеет читать? – возразила мать. – У нас вон у солдата учатся мальчики, так те читают кануны, а над моим-то Андрейком смеются, да все и дразнят: у попа-де учится, а канунов читать не умеет».

Кануны заинтересовали меня и я спросил: для чего же Андрею так скоро нужно знать кануны?

«А по родителям-то читать, – отвечала мать. – Мы, грешники, молиться не умеем: так хоть бы когда послушал, да и помолился, а то все иди в люди, да проси».

Разве у вас кто читает по родителям? – спросил я.

«Как же, батюшко, ребятишки-то и читают. Читают и большие, да те-дороги. Признаться, и мальчики даром-то не читают, а все подай «семишник» (2 коп.), так и будут читать. Так вот Андрейку-то и хотелось бы научить поскорее читать кануны».

С удовольствием, голубушка, – сказал я. – Но разве вы забыли, что церковь Божия молится о родителях? Разве ваш Андрей или другой грамотей лучше умеют молиться?

«Ой нет, батюшко! Да ведь нам не всегда приходится в церковь-то ходить, так хоть дома помолимся.

– Ну, это хорошее дело. Я Андрея научу читать канон об умерших.

– Да ты по чему (по какой книге) научишь его? – возразила мать. Я- в (раскольник поповщинской секты) говорит, что в ваших книгах кануны не годятся; что нужно непременно старую книгу купить, да только больно дорога... А то ведь и опять будут смеяться над Андрейком.

Зная Я-ва, я упрекнул мать в том, что она прежде всего посоветовалась с ним, а не с отцом духовным, и, зная вполне бессмысленную грамотность заблуждавшего, сказал, что Я-в читает хуже ее Андрея и понимает не лучше: потому и слушать его не нужно, да и грешно, так как он отпал от церкви православной.

– Ну – так уж как знаешь: ты больше нашего разумеешь, – порешила мать.

После такого разговора меня мучило раздумье: не потому ли здесь учат девки и солдаты грамоте детей, чтобы научить их читать «кануны» за «семишник» или за 5–10 рублей по умершим, и сим довольствоваться вместо церковного поминовения? Не от того ли здесь нет ни сорокоустов церковных, ни поминовения на проскомидии, ни панихид, и храм Божий пуст во время служб даже в великие праздники?!

В 231 № газеты Заря, за 20 октября прошлого года, в корреспонденции из могилевского уезда, подольской губернии, сообщен был чрезвычайный факт кары Божией, постигшей крестьянина с. Насековки, Ивана Подорожника, за ложную клятву пред св. крестом. Это сообщаемое могилевским корреспондентом «Зари» явление не менее, по нашему мнению, чрезвычайно и замечательно, чем громкий факт чудесного исцеления дочери графа Канниста, – факт, преданный широкой гласности. Нам лично известно от лица, близко знающего этот факт исцеления, что сам знаменитый доктор Шарко, исследовавший исцелившуюся, этим чрезвычайным явлением был поставлен в тупик и, возвращаясь из путешествия по России в свою Францию, между прочим искренно сказал провожавшим его: я с недоумением оставляю эту страну снегов и чудес. Надеемся, что и наш факт серьезных людей заставит задуматься.

Дело это было так, по рассказу корреспондента: крестьянин Подорожняк был нечист на руку; жил он в работниках у еврея и был хозяином много раз подозреваем в воровстве. Наконец, Подорожняк украл «барду» (но нашему топору), все улики были против него; но Подорожняк никак не хотел сознаться в своей очевидной вине. Хозяин еврей пожаловался уряднику, который стал производить дознание о краже крестьянина Подорожника. Тут Подорожняк предложил подтвердить свою якобы невинность присягой. Положен был на стол св. крест и хлеб. Подорожняк, опускается на колена и взывает: «Господи! если я виноват в этой краже, то пусть помрет мое единственное дитя». И что же? произнесши эту ужасную клятву, Подорожник встал и торжествующим взором обвел всех присутствующих, как бы говоря: что ловко я вас, жид и полиция, перехитрил и провел? – Но не провел он, несчастный, Господа Бога! Тотчас, после ложной клятвы отца, его дитя, которым Подорожняк поклялся, совершенно здоровое, вдруг умерло! Не прошло и четверти часа, как вбегает в хату, где судили Подорожника, в убитом, растерзанном виде и слезах, жена его и объявляет о скоропостижной смерти своего единственного дитяти. Все были поражены. Подорожняк остолбенел от страха кары Божией и тотчас раскаялся в ложной своей клятве и сознался в воровстве.

С нравственно-религиозной и даже общественной точки зрения подобные факты в. замечательны, достойны внимания и широкой гласности. Жаль только, что светская пресса наша и само общество относятся к подобным чрезвычайным явлениям холодным образом, как к другим обыденным случаям, – пожаров, повешания и т. п.. Нет, такие явления редки, чрезвычайны и в. серьезны, чтобы ставить их на ряду с обыденностью, и пропускать незамеченными, – а в наше время так в особенности грешно...

Поэтому, глубоко интересуясь подобными явлениями, настоящей нашей заметкой желали бы обратить внимание на это чрезвычайное, в нравственном отношении в поучительное явление; тем более, что в наше время религиозно-нравственной распущенности не только в темной массе народа, но и в среде понимающей и мудрствующей, уж слишком легкомысленно обращаются с присягой... Не лишне бы и гг. присяжным, присягающим и имеющим присягать, прочитать об этой интересной истории и припомнить пословицу: «всех нас Бог милует до поры, до времени». В заключение нельзя не сказать – слава Богу, что Господь делает нас свидетелями своего Провидения о нас в этих чудесных событиях²¹!

(Ряз. еп. вед. 1881 г. № 24).

Студ. К. ак. В. Скворцов

В пособие к изучению русского проповедничества в современном его состоянии печатается новая книга, под названием: «ОБРАЗЦЫ РУССКОЙ ПРОПОВЕДИ XIX В.» с выводами из них, составляющими правила гомилетики.

Собирая в одну книгу лучшие образцы русской проповеди XIX в. в разных ее формах и направлениях, мы имели в виду – дать возможность всем, кто интересуется делом проповедничества, но не имеет возможности следить за всеми, появляющимися в печати проповедническими произведениями, – познакомиться с современным состоянием русской церковной проповеди. Мы надеемся, что чтение этих образцов будет способствовать образованию правильного взгляда на проповедь – со стороны ее предмета, формы, внутреннего и внешнего характера у молодых проповедников слова Божия. Здесь они узнают из примеров, а не из отвлеченных правил – о чем и как надобно проповедывать в настоящее время, чтобы их проповедь соответствовала своему высокому назначению и производила доброе влияние на слушателей.

Опытнейшие руководители в деле проповедничества, например известный автор превосходнейшей гомилетики, Я. К. Амфитеатров, признают самым важным и полезным занятием при гомилетике – историю проповеднической литературы. Действительно, при знакомстве с историческим ходом развития церковной проповеди в разные времена, ярко выступают и достоинства, и недостатки того или другого направления проповеди в разные периоды ее существования, а это само собою указывает и на те средства, которыми можно исправить недостатки современного нам проповедничества. Для ознакомления с прошедшими судьбами церковной проповеди а) в древней христианской церкви на Востоке и на Западе вообще и б) в частности – в церкви русской, мы можем указать друзьям и любителям церковного проповедничества на появившиеся уже в печати след. книги:

1) Святоотеческая Хрестоматия с биографическими сведениями о святых отцах проповедниках вселенской церкви и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них (В ней помещено 57 проповедей восемнадцати проповедников греческой и латинской церкви (II–VII в.)). Цена 1 р. 50 коп. с пересылкою.

2) Историческая Хрестоматия для изучения истории русской церковной проповеди, с общей характеристикой периодов ее, с биографическими сведениями о замечательнейших проповедниках русских (с XI–XVIII в. включительно) и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них (Она заключает в себе 105 проповедей, принадлежащих 36 проповедникам). Цена 2 р. 50 коп. с пересылкою

Учебный комитет при Св. Синоде признал их весьма полезными при историческом и практическом изучении проповедничества и вторую удостоил премии высокопреосвященнейшего митрополита московского Макария. С требованиями обращаться в г. Киев преподавателю семинарий, свящ. М. Поторжинскому. Выписывающие обе книги вместе (900 стр. очень убористой печати) платят 3 р. 50 коп. с пересылкою.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

Нашему юноше пастырю приходится пастырствовать в наше мудреное, осложненное, в наше тревожное время. Поставленному впереди словесных овец ему прежде всего следует подать им свой пастырский голос, чтобы овцы узнали в нем истинного своего пастыря, поставленного от пастыреначальника Христа, для их пасений и спасения. Да, буквально следует подать и постоянно подавать им свой пастырский голос. А он, иной из юных пастырей, буквально не подает им своего голоса, знакомого пастырского голоса, к которому они и отцы их привыкли искони. Первое подавание пастырского голоса, самое простое и обычное, это в Божией службе. Но и тут не слышно пастырского голоса. Священник, священнодействуя, буквально шепчет, или едва-едва шевелит губами, вообще бережет свои горло и грудь. Не жалейте горла, не жалейте груди, – это хлеб наш. Плотник, столяр, землекоп, сапожник добывают себе хлеб руками и ногами, и никто не спрашивает их, как тяжело достался им труд их и плод труда, который идет в пользу других. А мы отчего же жалеем своего голоса, которым добываем себе хлеб? Еще преступнее, когда мы небрежем о явственном священнодействии, когда бормочем, когда скрадываем слова и звуки. Еще неблаговиднее, когда отсекаем целые части из уставного богослужения; когда представляем молящимся только программу того, что мы должны прочитать и пропеть, да не прочитали и не пропели. Еще неблаговиднее, когда мы отвыкаем священнодействовать по старинному, по уставному, строго, точно, благоговейно; когда позабываем старо-церковную интонацию при чтении молитв и возгласов; когда оставляем без употребления староцерковные умилительные напевы, так что они даже совсем забылись и вышли из употребления; когда вносим светскую необычную в церкви манеру чтения и говора. Еще жалче, когда у иного юного священника в церкви не встречаешь ничего такого, на чем можно бы душу отвести: сам священнодействует невежественно и небрежно, просто на-просто читать по церковному не умеет; псаломщик его еще невежественнее и небрежнее своего настоятеля, – ни чтения, ни пения настояще-церковного в церкви; никто им из прихожан не помогает, никого из прихожан, ни из взрослых, ни из детей, не озабочиваются приучить к клиросному участию в священнодействии... Противно, возмутительно видеть, как иной при этом стыдится, не умеет правильно благословить; не умеет, не хочет, упорствует в нежелании истово перекрестить или даже вовсе не крестить собственное чело, небрежно махая перстами около носа или бороды... Вы думаете, что народу не нужен вам явственный церковный, старо-обычный, привычный для них, пастырский голос? Как же вы хотите, чтобы паства духовная шла за нами, когда пастырь не делает даже этого самого простого и необходимого дела, не подает овцам знакомого священнического голоса в священнодействии, ни обычного звучного говора, ни правильного благоговейного чтения, ни церковного умилительного пения?

Вы чувствуете уже, что будет речь о другом подавании пастырского голоса, учительнаго голоса. Боже! Тут что? Сходите вот по ближайшим церквам, прислушайтесь, часто ли, громко ли раздается там учительный голос пастырей? « Читайте, – говоришь, – из печатных книг, из прологов, из церковных историй, из Библии. Дивно, но верно: иногда не ведают, где и книги сицевые обретаются. А нужные книги, не все, не всегда, но почти всегда обретаются в церковных библиотеках. Библии по иным церквам не бывает! Юные, по здешнему ученые священники, и те иногда не ведают и ответить не могут, имеется ли в церкви Библия²³. В общем, могу к счастию засвидетельствовать, поднимается в нашей братии дух разумения, дух пастырского учительства, по местам даже настойчивого. Но я говорю о юнейших рядах, от которых справедливо ждать больше духовной бодрости, духовной трезвенности, духовного делания.

Идущему впереди паствы пастырю требуется палка. Требуется, чтобы самому опираться на нее. Ведь нелегкое дело пастырское водительство. Иди, постоянно иди вперед. Стой также постоянно и подолгу; ноги устают, руки опускаются. Волки кругом стада, волки в самом стаде; не голыми же руками отгонять их. Что же бы такое была эта палка опоры, палка самозащиты? Конечно, прежде всего благодать Божия, а затем и все то, чем она привлекается, вера, молитва, самоотвержение. Но эта палка есть и книга. На чем опрется сам, чем поруководствует словесную паству, чем отборонится от этих хищников: расколоучителей, скопцов, нигилистов, исмаилитских пропагандистов, священник, который Библии не читает; у него для этого глаза болят; в несколько лет священнослужения он даже не задался вопросом, есть ли около него Библия; который никаких церковно-учительных книг не читает и не спрашивает; никаких апологетических книг даже не ведает; никаких расколо-обличительных не видал и в глаза; который нередко жадно хватается за одно только чтение, за одну только больно бьющую палку, которую можно кинуть в ноги пастыре-начальствующим? Запаситесь апологетическими, запаситесь противораскольническими книгами. Церковно-учительных везде довольно по церковным библиотекам. Но читайте же, да учитесь, да учите. Подавайте словесным овцам, которым в душе часто приходится усвоять только одно из этих наименований, – подавайте им свой словесный, свой разумный, пастырски-учительный голос. Посмотрите на овец неразумных в притче Спасителя. Понурив свои головы к земле для щипания травы, для кормления себя, они движутся и на пажити питания, и к водопою, и к овчему двору, не столько по зрению, тем менее по собственному соображению, сколько по слуху, по голосу пастыря водителя. Перенесите оттуда свой разумный взор на овец словесных. Не видите ли, что все понурили свои головы в заботы о куске хлеба, о благосостоянии семьи, о пропитании и воспитании детей, о здоровье, о положении общественном? Много ли средь этих разнообразных забот усмотрите попечения собственно о спасении души, о неуклонном шествии к горнему Иерусалиму? Много ли думы о том, что не имамы зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем? Много ли заботы о том едином, чтобы задняя забывая, в предняя же простираяся, со усердием стремиться к почести вышняго звания? Пусть же пастырь добрый, подавая словесным овцам свой пастырски-учительный голос, постоянно напоминает всем, погруженным в житейские попечения, чтобы они, заботясь о временном, не забывали вечного, чтобы словесные овцы могли уразумевать, куда они направляются, к небесному ли царствию или во дно адово, насколько они приблизились к небу и далеко ль отстоять от пропасти ада. Не молчите, не спите, встаньте, пробудитесь. Время грозное. Пусть разбудят эту вековую спячку хоть его громы, громы последнего грозного времени.

Идите, вооружившись палицею веры и слова Божия, впереди стада, не стойте, ведите его на жизненные пажити по пути ко спасению вечному. Ведь путь к горнему Иерусалиму узок, скалист, тернист, усеян соблазнами, изрыт пропастями, там змия ползет, там лев ходит, рыкая, иский кого поглотити. Нужно бодрствование, нужна духовная опытность, нужен пример высокой христианской жизни. Покажите же если и не высокий, то хотя простой пример скромной христианской жизни, верной заветам отцов.

А то посмотрите, вот юноша пастырь погнался за житейскими развлечениями, удобствами, интересами, за ними одними чуть не исключительно. Вот завелось теперь, что у него и вид для прихожан чуждый... И вот пастырь духовный укатил по большой мирской дороге, устранился от старозаветных, житейских обязательных для священника обычаев, оторвался от простоты жизни своих овец. А овцы разбрелись по разным дебрям, пастыря знать не хотят, хотя пастырю они и очень нужны.

Для чего нужны? Для чего... Да ведь он же пожертвовал для них собою! Ведь по окончании учебного курса ему открыты были все пути жизни, так по крайней мере ему самому казалось. А он закабалил себя для священства. Да ему же жить нужно. Дом нужен, который прихожане обязаны ему построить. Да и ругу собрать, да и денег дать. Ведь у него жена, дети, и много их. Нужно ж их прокормить, воспитать, в университеты разослать. Ведь уважительность этих нужд очевидна для всякого. И выходит последняя беда горше первых. Пастырь не идет, или идет впереди овец лениво, – худо. Пастырь знакомого пастырского голоса им не подает, – худо. Пастырь оторвался от жизни овец, удаляется от них, погнался за житейскими удобствами иного рода и характера, наровит покатить по мирской утоптанной дороге, – еще хуже. Но самое худое, когда пастырь очутился сзади овец, – когда погнался за ними, для чего? Да чтобы стричь их, только всего. Нужно же по крайней мере клок шерсти получить с каждой из них. Посмотрите, прочитайте известную главу из пророка Иезекииля, подумайте, не похоже ли? Так говорит Господь Бог: горе пастырям Израилевым, которые пасут сами себя. Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы едите тук и волною одеваетесь, а стада не пасете. Слабых вы не укрепляли, и больной овцы не врачевали, и пораненой не перевязывали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И рассеялись овцы без пастыря, и рассеявшись сделались пищею всякому зверю полевому. Блуждают овцы мои по всем горам, и по всякому высокому холму, и по всему лицу земли рассеялись овцы мои, и никто не разведывает о них, и никто не ищет их. За то пастыри выслушайте слово Господне. Так говорит Господь Бог: вот Я на пастырей и взыщу овец моих от руки их, и не дам им более пасти овец, и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец моих из челюстей их, и не будут они пищею их (Иез.34:1–10). Вы только вообразите эту картину: духовного пастыря, который, расставив руки, бежит за овцами, чтоб ухватить и остричь их, а овцы от него в россыпь, всякая спасается, как только может. Не с натуры ли? Вообразите и продолжение этой картины: вот он беспомощно вопит на весь свет: да помогите же, добрые люди, пособите поймать и остричь их, вишь, они все разбегаются... Жаль, конечно, жаль и пастыря, и овец.

Когда-то, в очень старые годы, была и у самих пастырей палка, чтобы загонять овец даже для того, чтобы стричь их. Затем эта палка очутилась и употреблялась только в руках гражданской власти. А теперь, увы, вовсе почти не употребляется в этих видах. Пастырям приходится пасти себя, пася стадо по заповеди апостола: пасите не нуждею, но волею, ниже неправедными прибытки, но усердно, – и по притче Христовой: овцы глас его слышат и пред ними ходить, и овцы по нем идут, яко ведят глас его. По чуждем же не идут, но бежат от него.

Самое же последнее, конечное горе изображено у пророка Малахии, и также списано с натуры, с нашего последнего времени. Говорит Господь Саваоф вам, священники, бесславящие имя мое. Вы говорите: чем мы бесславим имя твое? Тем, что говорите: трапеза Господня не стоит уважения. Вы хулите имя мое тем, что говорите: трапеза Господня не стоит уважения, и доход от нее пища ничтожная. При том говорите: вот сколько труда! И пренебрегаете ею... Если вы не послушаетесь, и если не примете к сердцу, чтобы воздавать славу имени моему, говорит Господь Саваоф, – то я пошлю на вас проклятие, и прокляну ваши благословения, и уже проклинаю, потому что вы не хотите приложить к тому сердца... Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он вестник Господа Саваофа. Но вы уклонились от пути сего, для многих послужили соблазном в законе, разрушили завет Левия, говорит Господь Саваоф. За то и я сделаю вас презренными и униженными пред всем народом, так как вы не соблюдаете путей моих (Мал.1:1–2).

Часто думалось и думается, вот в Апокалипсисе говорится: гряду к тебе скоро, и двину светильник твой от места своего, аще не покаешься (Откр.2:5). Не выполняют ли это прещение Господа все эти массы духовного юношества, которые бегут вон из духовного звания, которые говорят: трапеза Господня не стоит уважения и доход от нее пища ничтожная; при том говорят: вот сколько труда, и пренебрегают ею?! Светильник наследственного избрания Божия от древних духовных родов явно передвигается в другие ново-призываемые на церковное служение роды. Аминь.

V.

В числе нераскаянных, живших в моем приходе, был некто Тимофей, не бывший на исповеди более 12 лет.

– Что ты, друг, не ходишь на исповедь? – спросил я его однажды, зашедши в его дом.

– А за чем идти к тебе? – Злобно ответил мне несчастный: грехи мои Бог знает; ведь ты не снимешь их с меня; да мне и некогда идти к тебе.

При сем он суетился, ходил из угла в угол в доме своем, как блуждающий, и спешил куда-то.

– Ах, Тимофей, Тимофей, сказал я: видно, друг, ты мало думаешь о душе и не боишься смерти! Видно ты забыл, что на том свете ожидает страшное мучение нераскаянных грешников. Молись, чтобы не умереть тебе без покаяния за твое ожесточение. Послушай меня: ведь я не худа желаю тебе. И в писании сказано: аще не покаетесь, погибнете...

Ты сам-то молись, а меня учить нечего: я уже не с твое живу. (Мне было тогда 25 лет, а ему 60 лет). Поди-ко дальше, а мне пора в свое место.

Тимофей вместе со мною вышел из своего дома и не возвратился: во время перевозки дров на фабрику он был убит, и несчастный без раскаяния «ушел в свое место». Но спаси его Господи и помилуй, так страшно в жизни сей уже наказанного, но крещенного и печатию Духа святого запечатленного... Несчастие с нераскаянным, однако, побудило некоторых из подобных ему очистить свою душу покаянием.

VI.

Крестьянка А. своею набожностию, постоянными вздохами и исканием спасения, давно занимала меня. При каждом свидании с нею, в числе разговоров, у нас непременно были разговоры о спасении, при чем она постоянно твердила одно: «говорят, больно трудно спастись». Не раз высказывала, что «и в церковь-то будто бы нынче больно уж грешно ходить, и что ходят грешники, не зная за чем, и только больше грешат»... Впрочем она, хотя изредка, все-таки ходила на богослужение в церковь Божию, ежегодно пред сим приобщалась св. Таин Христовых; но в последний год я что-то вовсе уже не замечал ее при богослужениях, да и на исповедь она уже не приходила. Посему, в последнее свидание, я не преминул спросить ее: почему она в церковь перестала ходить, да и на исповеди не была? Она отозвалась обычною своею «многогрешностию» и недосугами. Заподозривая свою православную в недобром уклонении от православия, я упрекал ее в том, что она послушала «богомолов» и соблазнилась их наветами. Потом я спросил ее: не подружилась ли она с ними, не приютила ли их, по обычаю, яко странных, в дом свой? Крестьянка А. откровенно призналась в своей дружбе с «богомолами».

– Прости, батюшко, Бога ради, – сказала она: всего только однажды, на Благовещеньев день, нынче в пост и то – по обету, я призывала их отпеть мне «всенощну». Большак (муж) и то все бранит меня за это.

А этот «большак» трехлетие был церковным старостою, и мне странно показалось, что даже и такое служение церкви, как старосты, не оставило должных следов православия в доме его. Не мог я не подивиться и не высказать крестьянке своего прискорбия, и высказал, упрекая ее...

– Да что же, батюшко, разве больно велик грех я сделала, что позвала к себе отпеть всенощну? – говорила она мне. Ведь я обещалась, так нельзя же было не исполнить обета...

И за сим рассказала она мне про свое обещание: ей не здоровилось, и она на молитве своей дала обещание Пресвятой Богородице – пригласить людей из другой веры и отпеть в доме всенощну – «может-де и полегче будет».

– Неразумный обет ты поспешила выполнить, – говорил я, – а забыла обет, данный при крещении – отрицаться всегда от диавола и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его. Ты нарушила православие: ты ходила в церковь и каждый год принимала страшные Тайны Христовы, а теперь оставила Христа, оставила церковь Его святую и пошла за хищными волками в чужое стадо блуждающих. Бог тебя накажет!

– Я хотела было еще попросить у тебя благословения перейти в ихнюю веру, заявила крестьянка, да уж видно ты не благословишь.

– Церковь наша проклинает таковых, а не благословляет, голубушка! Ты заблудилась; Бог тебя накажет!

– Прости, батюшко, больше не буду давать такие обеты.

– Тогда простит тебя Бог, говорил я, когда придешь на покаяние и получишь именем Божиим прощение, а теперь ты в грехе и бойся, чтобы не умереть тебе без раскаяния, как Тимофей.

VII.

Приходит ко мне деревни В. крестьянин П. И. и объявляет, что крещенный мною младенец Стефан похоронен им близ деревни Л., на раскольническом кладбище. На вопросы мои о причинах такого поступка он объяснил, что больная жена его, в исполнение обета своего, перевела младенца в поповщинскую веру; младенец на днях помер и потому похоронен отцом на поповщинском кладбище. Пораженный не первым в таком роде событием исчезновения младенцев и желая вполне разузнать дело, я сейчас же собрался в дом недоброго вестника и от его жены услышал следующее: «я была больна, батюшко, и младенец мой тоже хворал. По прежней памяти пришел ко мне старичок из Иванова и читал мне все «от божества»; велел перевести младенца в другую веру и за то обещал, что я и он выздоровеем. Вот я тут же и дала обещание, а старичок и стал читать какие-то молитвы, и чем-то мазал младенца. Я вот выздоровела, а младенец помер. Если бы я знала, что он помрет, то ни за что бы не дала переводить его в другую веру. Он смутил меня, сказал, что младенец выздоровеет, а вот – помер… К тебе я не посмела вести младенца хоронить, думала, что ты осердишься на то, что и перевела его в другую веру, и вот поэтому сам большак похоронил его в 1. Теперь и сами спохватились, что нехорошо сделали, да делать нечего – не воротить… Наложь епетенью».

Таковы действия хитрого раскола и оправдания сочувствующих оному чад мнимо-православных. При пропаже младенцев случалось слышать и такие оправдания, наприм. на вопрос: где младенец? мне давали такие ответы: я ходила, батюшко, Богу молиться к Троеручице. Дорогою сдремнула, под кустиком уснула и младенца с собою положила… проснулась, а его и нет!»

VIII.

«На-ко, батюшко, какую штуку-то я отрыл у раскольников; почитай, да дай мне скорее требничка: у нас зашел большой спор о крещении с нашими раскольниками»… Так говорил пришедший ко мне мой тайный помощник по вразумлению заблуждающих, руководимый мною начетчик, – один из ревнителей православия и прихожанин. При этом он вручил мне раскольническую запись, писанную полууставом, служащую страшным соблазном для невежествующих. В ней говорится о том, как молящийся должен складывать персты, толкуется слово солдат, указываются признаки антихриста и проч.

«Ну – а что же там у вас затеялось на счет крещения-то? – спросил я у своего помощника.

«Известный вам Я-в наш, – говорил спрошенный, – деревенских наших баб с ума свел; он говорит им, чтобы остерегались нынешних попов: они-де заставляют вас веровать в сатану»...

Господи помилуй! невольно произнес я, в первый раз в жизни услышавши такую страшную клевету.

«Он пристает к бабам и долбить одно, – продолжал мой рассказчик, ты помнишь ли, ты слышала ли, как поп-то спрашивал, когда крестил младенца: «веруешь ли ему«? и заставлял говорить: «верую ему». Знаешь ли кому это – ему? Это значит «сатану – веруешь ли в сатану. Вот кому нонешние попы учат вас веровать! Бабы глаза вытаращили и меня спросили: неужто-де это и правда, что говорит нам Я-в?! Так, батюшко, не оставь, дай мне требничка: я им все покажу, как у вас совершается таинство крещения и Я-ву велю рот замазать чем-нибудь, чтобы не лгал, как дух лукавый».

Требник вручен доброму ревнителю с должным напутствием и чрез два дня возвращен с торжественным самодовольством защитника православия, по случаю посрамления Я-ва раскольника, при всех бабах, уловленных было им в свое единомыслие.

Нельзя при этом не сказать, что пастырю иногда лучше и надежнее действовать на раскол чрез посредство других, наприм. семейных, соседей и им под., нежели лично и непосредственно. К своему собрату заблудший откровеннее и доверчивее относится, нежели к пастырям, о которых злые клеветники не стыдятся учить, что они, пастыри, заставляют веровать в сатану... Долготерпеливе Господи, помилуй и вразуми заблуждших, так неистово хулящих имя Твое: не ведают бо, что говорят!

Священник Николай Румянцев

С. Березники

Корреспондент «Моск. Церков. Вед.»²⁵ обращает внимание на достоподражаемый пример плодотворной деятельности приходского священника г. Коломны о. А-я М. Л-ва по распространению духовно-нравственных книг среди народа, в окрестностях г. Коломны. Этот монастырь, еще до вступления в члены «отдела по распространению духовно-нравственных книг», предпринимал поездки по железным дорогам, беседуя с народом в вагонах, и по ближайшим к Коломне деревням; его беседы имели такое действие, что находившийся при нем большой запас книг обыкновенно на первых же порах истощался. Но особенно плодотворною является деятельность о. А-я со времени вступления в члены «отдела«: можно указать на множество примеров, когда предлагаемые им книги после обычной беседы разбирались сотнями. В каждой беседе он излагал содержание книжек, объяснял многие места в них и вообще беседовал с народом о пользе и значении духовно-нравственных книг. Такая неутомимая деятельность о. А-я вызвала сочувствие в богатом фабриканте с. Озер М.В. Маргунове, который сразу взял для своих фабричных 2000 экз. поучений против пьянства, 1800 экз. о брани скверными словами, 1300 о покаянии и 1300 о воровстве. Кроме этого, о. А-ий привлек очень многих в члены «отдела». – В виду постоянно больших требований на разные книги о. А-ий открыл при своем доме книжный магазин и при каждом удобном случае, когда бывает дома, с большою любовью беседует с приходящими и разъясняет содержание и значение той или другой книжки. Нельзя не выразить сочувствия этой плодотворной и полезной деятельности о. А-я и не пожелать, чтобы он нашел себе подражателей в лице других наших пастырей.

(«Ц. В.»)

Вышла новая книга: „Правила и практика церкви относительно присоединения к православию неправославных христиан», историко-каноническое исследование.

Преподавателя Костромской духовной семинарии, магистра богословия, священника Александра Серафимова. Кострома. 1881 г.

В первой части книги раскрываются правила св. апостолов, вселенских и поместных соборов и св. отцов, относящиеся к присоединению неправославных мирян, во второй – правила и практика церкви относительно присоединения неправославных клириков, в третьей части излагаются самые чинопоследования присоединения неправославных через крещение, миропомазание и покаяние.

Цена книги 80 коп. с пересылкою. С требованиями обращаться к автору в Кострому.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

29-го января, в 11½ часов ночи, скончался Высокопреосвященный митрополит Киевский Филофей на 75 году своей жизни, ознаменованной великими и незабвенными доблестями.

Покойный Владыка, в мире называвшийся Тимофей Григорьевич Успенский, был сын диакона. Родился в 1808 году в селе Закобякине, Даниловского уезда, Ярославской губернии. По окончании курса в ярославской духовной семинарии, он поступил в московскую духовную академию, где в 1832 году окончил курс первым магистром и, приняв монашество, был бакалавром по кафедре сначала церковной словесности, а потом с 1833 года по кафедре герменевтики и церковной археологии. В 1838 году он определен был на должность инспектора с.-петербургской духовной академии, и в следующем году возведен был в сан архимандрита; в 1842 году из с.-петербургской академии он перемещен ректором в харьковскую семинарию, из которой в том же году переведен в вифанскую семинарию; в 1846 году поручено ему настоятельство в московском Златоустовом монастыре; 1847 года в марте он определен ректором московской духовной семинарии и настоятелем косковского Высокопетровского монастыря. Епископское служение Высокопреосвященного Филофея началось тоже в Москве, где он в 1849 году в Алексеевском соборе ставропигиального Чудова монастыря хиротонисан во епископа Дмитровского, викария московской епархии. Прослужив здесь под руководством митрополита Филарета четыре года, он в 1853 году был переведен епископом в Кострому, а в 1857 году в Тверь, где в 1861 году возведен в сан архиепископа. В звание митрополита киевского и священно-архимандрита киево-печерския лавры Высокопреосвященный Филофей назначен был Высочайшим рескриптом 15 мая 1876 года и прибыл в Киев 12 июля, так что на киевской кафедре он был немного более пяти с половиною лет.

Еще будучи архипастырем тверской паствы, Высоко-преосвященный Филофей в мае 1859 года вызван был в С.-Петербург для присутствования в Св. Синоде, в котором и присутствовал, за исключением летних месяцев, когда возвращался в свою епархию, до мая 1868 года. Сделавшись митрополитом киевским, с каковым званием всегда соединяется и назначение членом Св. Синода, Высокопреосвященный Филофей снова стал принимать участие в высшем управлении русскою церковью и ежегодно значительное время присутствовал в Св. Синоде до мая 1881 года.

Почивший иерарх имел следующие ордена: св. Анны 1 степени, св. Владимира 2 степени, св. Александра Невского (1865 г. апреля 4), тот же орден с алмазными знаками (1874 г. марта 31) и св. Владимира 1 степени (1879 г. апреля 1). В 1856 году августа 26 ему была Высочайше пожалована драгоценная панагия; в 1869 г. апреля 20 алмазный крест для ношения на клобуке.

Из этого краткого очерка служебной деятельности и наград Высокопреосвященного Филофея видно, что высшее духовное начальство и верховная государственная власть высоко ценили достоинства и заслуги его, поручая ему более и более обширный круг деятельности и скоро отличая его в ряду прочих деятелей. Действительно и по отзыву лиц, издавна соприкасавшихся с ним по службе, и по признанию всех служащих, близко стоявших к нему в последнее время, он был один из самых ревностных в исполнении долга между лицами нашей иерархии. Ни одно дело, подлежащее его решению, не проходило без его глубокого внимания и обсуждения. Всецело посвящая себя исполнению возложенных на него обязанностей, он при рассмотрении поступающих к нему дел забывал даже о пище, так что поданный ему обед стоял иногда по несколько часов нетронутым. В основании всех его начальственных действий лежала строгая законность, чуждая всякого произвола и пристрастия; а законы им глубоко были изучены как по духу, так и по букве. И если случалась у него в этом отношении хотя бы малейшая ошибка, он тяжко скорбел о ней и спешил ее исправить. Но в тоже время его управление отличалось мягкостию, сердечным участием в положении подчиненных. Независимый в своих суждениях он всегда готов был выслушивать нужные разъяснения дела. Обыкновенно скромный и молчаливый, он умел в нужном случае возвышать свой кроткий голос, забывая и интересы своего личного положения и отношений. Таким он был во всех сферах своей служебной деятельности; таким знали его и тогда, когда круг возложенных на него обязанностей еще не был обширен.

Но в тоже время он сделался известным, можно сказать, целой России, особенно в последние годы, своими высокими нравственными достоинствами при всем старании его прикрыть их глубоким смирением. Не будет преувеличения, если скажем, что в лице его воплотился или воскрес образ великих отцов и учителей древней христианской церкви, которые научали окружающих не столько словом, сколько самым делом. Основною характеристическою чертою в жизни этого святителя с юных лет было подвижничество в самых высоких и строгих формах. Везде и всегда он жил келейною уединенною жизнию, преимущественно сосредоточенною на подвиге молитвы, внутреннего самоиспытания и духовного усовершенствования. Постоянным спутником этого подвига было самое строгое воздержание и постничество, удивлявшее окружавших его и неоставляемое им ни в преклонной старости, ни в болезнях, ни во время последнего недуга, когда врачи безуспешно советовали ему ослабить это воздержание. Он не чуждался чтения произведений современной светской литературы, но его душа преимущественно питалась словом Божиим и святоотеческими писаниями. Он не блистал витийством слова, – хотя и в этом отношении, пока не был обременен немощами плоти и многосложностью административных трудов, он занимает видное место в ряду русских иерархов, что доказывается множеством оставшихся его слов и поучений, которые наверно в свое время будут отпечатаны. Но он по своей жизни, величественно отражавшейся и в его наружном виде, был поистине светильник церкви, светящий и горящий; и достаточно было видеть его при священнослужении или услышать от него несколько слов беседы, чтобы ощутить его духовно-нравственную высоту. Как бы в соответствие всей жизни, посвященной духу, самая болезнь предсмертная почившего святителя последовала от потрясения духовно-нравственного. Духовная природа святителя, жившего неземными идеалами, не могла перенесть впечатления страшного события 1-го марта 1881 г. и пред ужасом преступления и тяжестью бедствия Россия потряслась в самых основах своих. Под гнетом впечатления, повлекшего за собою множество бессонных ночей, у почившего открылись тяжкие, нервные страдания, до крайности ослабившие его изнуренный организм. Чувствуя невозможность полного восстановления сил, почивший архипастырь во время болезни неоднократно выражал желание сложить с себя обязанности митрополита, которых он уже не мог исполнять; но высокое уважение к доблестям его и слабая надежда на выздоровление не допускали удовлетворить этому желанию.

Болезнь Владыки во всей силе обнаружилась в мае минувшего года, в бытность его в Петербурге, и тогда же опытными врачами признана весьма серьезною и трудно излечимою. Но киевская паства уверена была, что мощный дух святителя, окрепший в строгом подвижничестве, при помощи живущей в нем благодатной силы, преодолеет немощи плоти и в продолжение осьми месяцев во всех церквах киевских возносимо было моление о его выздоровлении. В конце мая он в крайнем изнеможении перевезен был в Киев. Здесь в Голосеевской пустыни, при самых благоприятных условиях к поправлению здоровья, он в летние месяцы, можно сказать, ожил, так что в состоянии был принимать высших духовных и светских лиц и с некоторыми из них беседовал по часу. Но это была временная вспышка угасающей жизни. С начала осени, по переезде из пустыни в лавру, возбуждение и ослабление сил до января наступающего года менялись несколько раз, и он иногда даже следил за течением наиболее важных дел по управлению, хотя бремя сего управления вполне уже возложено было на двух его викариев. В январе он время от времени становился слабее, а с половины месяца совсем слег в постель. Впрочем до самой кончины сохранил полное сознание и твердую память, постоянно взирая на икону Спасителя. Незадолго до кончины он исповедался и приобщился святых Таин, что повторял многократно во время своей продолжительной болезни. Почивший святитель по заявлению наместника лавры, неотлучно присутствовавшего при нем, скончался мирно и свято. Около полуночи 29-го января лаврский колокол возвестил жителям Киева о кончине архипастыря. Понятно всякому, как тяжело отозвалась эта печальная весть в сердцах всех, благоговевших пред святителем. С раннего утра следующего дня лаврский двор стал наполняться прибывшими поклониться покойному. Панихиды по нем ежедневно назначены были три раза в день: утром, в полдень и вечером. 1-го февраля, при многочисленном собрании народа, в 11 часов дня, торжественно совершен был вынос тела из митрополичьих покоев в великую лаврскую церковь. Незадолго до выноса прибыл архиепископ волынский Димитрий, которому вместе с архиепископом полтавским Иоанном от Св. Синода поручено погребение.

В выносе участвовали кроме преосвященного Димитрия оба викария киевской митрополии – преосвященный Иоанн Чигиринский и преосвященный Михаил уманский, вся лаврская братия и все городское духовенство, а также служащие в консистории, наставники и воспитанники академии, семинарии и духовных училищ и высшие светские лица. Процессия шла в стройном порядке по заранее составленному церемониалу; на пути она четыре раза останавливалась: пред южными вратами церкви, пред олтарем, пред северными и западными вратами, для совершения литии. Кипарисный гроб, обитый фиолетовым бархатом, осеняемый трикириями и рипидами, но внесении в церковь поставлен был среди ее на особом возвышении, и вслед затем преосвященными совместно со всем духовенством отпета была панихида. Погребение назначено 4-го февраля. Ко времени его прибыл преосвященный полтавский Иоанн. Литургия, начавшаяся в исходе 9-го часа, совершена была четырьмя преосвященными, шестью архимандритами и шестью протоиереями. Самое погребение, в котором уже участвовало все духовенство – белое и монашествующее, началось в 12-ть часов и по причине многих слов и речей окончилось в четыре часа; после сего в таком же порядке, как и при выносе тела, процессия с гробом направилась чрез Святые ворота лавры в ближние пещеры. Здесь пред входом в пещеры в Воздвиженской церкви с правой стороны гроб поставлен в склепе рядом с гробом Высокопреосвященного Филарета. Погребение совершалось с обычною торжественностью, приличною высокому сану покойного. Самое замечательное в нем составляют надгробные слова и речи. В этих словах и речах со всею ясностию выступает величественный и в высшей степени поучительный образ почившего святителя. Несмотря на продолжительность их, они выслушаны были многочисленною публикою, какую только могла вместить великая церковь печерская, с глубоким вниманием. Всех слов и речей вместе со словом ректора Киевской духовной семинарии было десять. Мы долгом считаем все их поместить в нашем журнале, так как они представят полную характеристику покойного, в тоже время имеют поучительное и руководительное значение для современного пастырства. В настоящем № помещается слово отца ректора Киевской семинарии, архимандрита Виталия, сказанное на литургии после концерта.

Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох: прочее убо соблюдается мне венец правды, его же уготова Господь любящим Его (2Тим.4:7, 8).

Так сказал о себе св. апостол Павел, взирая на конец своего земного поприща и в виду ожидаемой им впереди новой лучшей жизни. Не тоже ли самое, братие, может сказать о себе и в Бозе почивший наш архипастырь и отец, образ которого пред нами теперь так живо предносится и так много напоминает собою те черты, в которых великий апостол языков изобразил свои земные подвиги и труды? К крайней нашей горести, братия, нам уже теперь не услышать от нашего приснопамятного архипастыря ни сих, ни каких либо других утешительных слов, ибо он уже совершенно окончил свое земное поприще и отошел от нас за те пределы, которыми прерываются все земные отношения и из за которых более не раздается человеческое слово. Но, братия, тогда как уста нашего архипастыря заключились и слово его навсегда смолкло, мы имеем пред нашим духовным взором его неумирающие дела, которые теперь так много говорят и не престанут говорить о нем громче всякого слова. Эти-то именно дела его не могут не побудить нас к тому, чтобы вместо его самого сказать нам о нем, что и он, следуя примеру апостола, в своей недавно окончившейся жизни подвигом добрым подвизался, течение скончал, веру соблюл: прочее убо соблюдается ему венец правды, его же уготовал Господь любящим Его.

В самом деле, кто не знает, что вся жизнь нашего почившего святителя была не иным чем, как непрерывным рядом подвигов христианского благочестия и бескорыстной, самоотверженной любви в отношении к другим? Кто не знает, что среди мрака, распространяемого ложною ученостью, при религиозной холодности, навеянной своекорыстным духом времени, почивший архипастырь всегда являлся пред взором верующих солнцем, освещающим умы и согревающим сердца?

В последнее время образцы строгого подвижничества, которыми богата история православной церкви, стали забываться в обществе; даже в нашем святом граде, где так много почивает мощей святых подвижников, внимание к этим образцам христианского самоотвержения заметно ослабело во всех классах общества... А люди, надменные своим умственным развитием и богатством стихийной мудрости не стеснялись открыто заявлять, что подвижничество – достояние времен минувших и в наш век практический не приложимо. И большею частию такие заявления со стороны некоторой части общества встречали себе живое сочувствие, так как в них кроется оправдание и поблажка страстям испорченной человеческой природы. Но смотря на почившего архипастыря, каждый убеждался, что он наглядно изобличает собою всю ложь таких заявлений. Знаем, что он не выставлял на показ своего строгого подвижничества, но довольно было взглянуть на него особенно во время его священнослужения, чтобы убедиться, что он человек не от мира сего, что он всецело отвергнулся себя и посвятил всего себя Богу. А таким действительно он и был неизменно от юных дней своей строго-подвижнической жизни. И все, видевшие и сколько-нибудь знавшие его, от мала до велика, засвидетельствуют, не обинуясь, что он истинный подвижник, что в его лице царил дух подвижничества, которым прославились угодники Божий здесь почивающие, и который завещали они сей святой обители на все века. А как могущественно он влиял своим подвижничеством на всю свою паству!...

Люди, мудрствующие по стихиям мира, а не по Христе, будучи не в силах отвергнуть высокое достоинство подвижничества, самого в себе, усиливаются по крайней мере доказать, что с ним несовместно благотворное служение обществу. Подвижник оторван от общества и заключен в самом себе, говорят они; он не может быть ни администратором, ни судьей. Но кто не признает, что наш почивший архипастырь, неусыпный страж стада Христова, самым делом доказал противное? Круг вверенного ему служения был весьма обширен. Кроме многочисленных и многосложных дел по управлению епархиею, он в течении многих лет призываем был заниматься делами по высшему управлению всею русскою церковию. И церковь русская всегда в лице его, как твердого носителя истинного духа Христова, находила крепкий оплот для отражения тлетворных стремлений духа времени. И лица, близко стоявшие к нему, всегда ясно видели, с каким глубоким вниманием он занимался каждым делом, как зорко следил за исполнением законов в решении их, каким был строгим блюстителем правды. Дух подвижничества, которым он был проникнут, не препятствовал этой его деятельности, а еще облегчал и оживотворял ее; ибо и в ней он находил подвиг служения Богу. Он явил в себе образец самого деятельного правителя и справедливого судии. А как тесно душа его связана была с обществом, как живо он сочувствовал его истинным интересам? Он всегда сердечно радовался благу отечества и глубоко скорбел при виде зол, поражавших жизнь его. Он никогда не был безучастным зрителем позорнейших ненормальных явлений в обществе, особенно в позднейшее время, и для блага общества делал со своей стороны все возможное. Даже и во время своей болезни, забывая всю немощь своей плоти, он не переставал с пламенным сердечным чувством высказывать пред окружающими его свои задушевные желания, чтобы вся паства его усилила молитвы за Царя и Россию.

Люди, мудрствующие по стихиям мира, а не по Христе, желая во что бы то ни стало устранить подвижников от дел управления и суда, заявляют, что подвижники на этом поприще могут быть только строгими формалистами, или неумолимыми исполнителями буквы закона, что они неспособны внимать нуждам человеческой природы и быть снисходительными к ее неизбежным слабостям; напротив, будучи строги к себе, они усиливаются только возложить неудобоносимое бремя и на других. В пять лет своей деятельности по управлению вверенной нашему архипастырю епархии, он, благосердый, успел и в этом отношении доказать противное. Подчиненные ему всегда видели в нем кроткого и незлобивого, любвеобильного, милостивого и снисходительного отца. И он действительно никого из нас не преогорчил, это всем нам известно. И об этом, без сомнения, все знающие его засвидетельствуют, особенно знают об этом окружающие его гроб доверенные от него лица по разным отраслям епархиального управления. И та область епархиального управления, которая ближе всего ко мне, также испытывала одни только благости и остается при самых благодарных и светлых воспоминаниях о нем. В пять минувших лет вверенная мне здешняя семинария успела получить от него не мало милостей. Он всегда с отеческим благоснисхождением относился к учащим, входя в их нужды и удовлетворяя им по мере возможности; он также отечески заботился и о нуждах учащихся, особенно о нуждах бедных сирот, для которых он успел исходатайствовать увеличение штата казенно-коштных воспитанников почти на целую половину против прежнего; при чем простер свою заботливость и на улучшение внешней обстановки семинарии соответственно ее внутреннему благоустройству и для этой цели успел испросить у высшего начальства значительную сумму. И вообще, в короткое время его святительского служения у нас, мы вполне свыклись с представлением о нем, как о таком благопопечительном архипастыре и отце, который всегда готов дать покровительство, поддержку и поощрение…

Вспоминая подвиги и труды почившего святителя нашего, так далеко простирающиеся в жизни и деятельности его от великого и до малого, можем ли мы не проникнуться скорбию и печалию о нем, видя его окончившим свое земное поприще? Да, исполненные глубокой скорби, расстаемся мы со святителем Божиим; нам хотелось бы, чтобы он еще и еще оставался с нами, руководя нас по пути истины и правды Божией, оживотворяя нас животворным духом любви Христовой. Но судьбы Божии неисповедимы, и мы должны принять их с полною покорностию и смирением. Наш доблестный архипастырь во гробе лежит бездыханен; но с нами остаются его добрые дела, которые всегда будут служить нам путеводною звездою к достижению истинных целей нашего земного странствования. Утешаем себя тем, что мы имели архипастыря – святителя, который был живым носителем благодати Божией и не вотще потрудился на ниве Христова делания. Он оставил нам свой образ, озаряющий нам путь в живот вечный, – тот священный образ, который всегда будет благотворно влиять на нас и слава которого никогда не померкнет в своем благодатном величии. Он оставил нам образ своей жизни, которая от юных дней его была несением креста Господня, требующего от нас бескорыстной любви и всецелого самоотвержения. Он соблюл веру Христову в совершенной чистоте и святости, и соблюл ее до конца, пребыв верен Господу и в самой своей смерти.

О, святителю Божий, во Бозе почивший наш архипастырь и отец! Блажен путь твой, в онь же идеши от нас. Тебя ожидает венец правды, уготованный от Господа любящим Его. Уповаем, что Господь славы скажет и тебе, как и всем любящим Его: «в путь узкий хождший прискорбный, вси в житии крест, яко иерем вземшии, и Мне последовавший верою, приидите, насладитеся, их же уготовах вам почестей и венцов небесных». Не забудь же нас в своих молитвах у престола Всевышнего – не преставай молиться Господу и на небе, как ты всегда молился Ему и на земле за церковь Его святую, за Царя, за Россию. Просим тебя об этом усердно, владыко святый, особенно просим: помолись Всевышнему о том, чтобы образ твоих светлых дел хоть сколько-нибудь отражался в нашей жизни при настоящих соблазнах мира, чтобы мы могли доставить тебе возможность сказать пред лицом всемирного Судии: се аз и дети мои, их же дал еси мне. Аминь.

Ректор Киевской духовной семинарии,

архимандрит Виталий.

Приближается то время, когда в прошедшем году совершилось беспримерное в летописях наших злодеяние – совершилось убийство незабвенного царя – благодетеля, покровителя и освободителя многих миллионов не только своего, но и чужеземного народа, – совершилось убийство в собственной столице, среди белого дня, среди своих подданных. Вот уже год в исходе, а это потрясающее событие, как тяжелый камень, давило и давит сердца всех честных, истинно русских людей. Во всей своей ужасающей ясности, неотразимо стоит еще доселе пред нашим сознанием, пред смущенною совестью нашею, окровавленная тень державного мученика – нашего общего царственного отца и благодетеля, – не просто убитого, но зверски растерзанного гнусными злодеями. Можно ли и вообразить еще что большее и горшее, чем это несчастие и бедствие?! Но за что же постигло нас такое тяжкое наказание?

Издревле известна та святая истина, что благочестие и добродетели народа суть щит и покров для государства против всех опасностей. Напротив, беззакония или грехи народа всегда сопровождались несчастиями и бедствиями для всего государства. Мало этого. За грехи народа Бог умалял иногда даже дни самых лучших царей. Пример этому представляет царь еврейский, Россия. Подобного ему, говорится в слове Божием, не было пред ним царя и по нем не восставал таковый.

Но поскольку народ еврейский сделался недостойным милости Божией, то царь, любимый небом и землею, во цвете лет, преждевременно приложился к отцам своим. Поразмыслим же, православн. хр., не наши ли грехи и были причиною того, что правосудный Господь и нашему царю, благочестивейшему и наилучшему из царей, попустил преждевременно пасть от руки богоотступных и вероломных убийц? Ведь и в нашем русском, православно-христианском народе, к глубокой скорби, святая вера обуревается и слабеет, заповеди благочестия не исполняются, верность церковным уставам и порядкам нарушается, предания отеческие ни во что вменяются. В семейную и супружескую жизнь вошли разлад и нестроение, в воспитание детей – расслабление и потворство, в службу государственную и общественную – нерадение и своекорыстие, в науку – необузданное вольномыслие, в душу каждого – гордость, любостяжание, жажда удовольствий, невоздержание и зависть. Вот до какой степени возрос порок в нашем отечестве! Милосердый Господь много раз спасал для блага народного, для нас, драгоценнейшую жизнь нашего возлюбленного Монарха, чтобы своими чрезвычайными милостями подвигнуть нас к покаянию и исправлению жизни. Но мы не только не каялись, но еще более и более прогневляли Всевышнего своими новыми беззакониями. И вот Он поразил нас величайшим бедствием – восхитил внезапно и призвал к Себе нашего державного отца и благодетеля России, сподобив его вкусить смерть мученическую. А из этого не очевидно ли само собою, что потребно от нас, чтобы в будущем не постигали нас беды и несчастия?

Да! Нельзя не видеть, что для отвращения гнева и наказания Божия требуется от нас покаяние и исправление жизни. А потому усугубим в наступающее время покаянные чувства наши и возопием ко Господу с воплем крепким: согрешихом, Господи, согрешихом и крайнего Твоего отвращения достойны сотворихомся. Затем потщимся всячески об исправлении своей многогрешной жизни. Да будет у нас неколебима вера в Бога и верность помазанным от Него царям, которые даются непосредственно от Бога народам и в судьбе коих предначертываются великие и спасительные для человечества судьбы Божии. Будем твердо держаться отечественного престола, отечественных законов, мудрых обычаев наших благочестивых предков, которые, при всей простоте нравов и кажущейся необразованности, умели содействовать благосостоянию отечества. Постараемся всячески не только хранить себя от вражеских лукавых наветов и от всякого развращения, но и противопоставлять дерзости врагов усиленную ревность об охранении начал порядка и благоустройства общественного. Будем единодушно стараться о поощрении ближнего своего на всякое доброе дело и об отклонении его от всего вредного. Докажем на деле, что в среде русского народа нет места вероломным преступлениям. Постараемся всеми зависящими от нас мерами способствовать к искоренению их. Когда таким образом мы будем вести себя, как истинные и верные сыны и дщери царя небесного и царя земного, тогда, веруем, не напрасна будет надежда наша на лучшее будущее и при том не в здешней только временной, но и в загробной, вечной жизни. А так как мы сами собою, без помощи Божией, не можем даже и помыслить что либо доброе и воля наша в делании добра слабее трости, ветром колеблемой: то будем всегда обращаться ко Господу с усердною молитвою о ниспослании благодатной помощи Его к деланию добра, и Он, Всеблагий, дарует нам силы, яже к животу и благочестию, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте.

Протоиерей Гавриил Краснянский

Г. Рига.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 21 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов. Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов, ул., собств. дом.

При погребении Высокопреосвященного Филофея произнесено было разными лицами одно слово и восемь речей. Они следовали в таком порядке: 1) пред самым началом погребения, когда священнослужители заняли места около гроба почившего, с амвона сказал слово преосвященный Михаил, епископ уманский и ректор Киевской духовной академии; 2) по прочтении первого евангелия была речь преосвященного Иоанна, епископа чигиринского; 3) после второго евангелия произносил кафедральный протоиерей П.Г. Лебединцев; 4) за третьим евангелием следовала речь студента Киевской духовной академии; 5) за четвертым – другого студента той же академии; 6) по прочтении последнего евангелия произносил речь профессор Киевской духовной академии и член консистории протоиерей А.М. Воскресенский; 7) во время пения канона была речь депутата от тверского духовенства, протоиерея Владиславлева; 8) по окончании погребения, пред выносом гроба из церкви, была речь наместника лавры архимандрита Илариона; 9) последнюю речь сказывал студент Киевской духовной академии при опущении гроба в могилу.

Один из иерархов древней вселенской церкви, слагая слово в честь другого святителя, своего отца по духу и учителя и друга, началом слова поставил следующие слова: «хваля его буду хвалить добродетель: ибо одно и тоже – наименовать его и восхвалить добродетель». – Если бы и я теперь начал теми же словами мое слово о почившем святителе: не навлек ли бы на себя чьего-либо осуждения в пристрастии, или упрека в преувеличении?

Знаю, глава священная, что если бы я при жизни твоей сказал пред тобою и пред другими о тебе таковое слово: твое глубокое смирение смутилось бы и властным словом понудило бы умолкнуть мою речь. Но не для тебя, отец наш и учитель, нужно слово хвалы: похвала твоя пред Богом и в Боге. Для нас нужно слово о тебе, и благослови ради сего мое немощное слово. Притом же хвалою добродетели восхваляется Бог, от которого Единого в людях добродетель и которому Единому подобает всякая хвала и слава и честь во веки веков.

Не осудите ли и не упрекнете ли меня вы за смелое, по-видимому, сравнение почившего святителя сего с прославленным святителем древним? Простите смелости, но не спешите осуждением и упреком. При долговременном наблюдении мне все казалось и кажется, что почивший святитель, вместе с родственным ему по духу и добродетели учителем его и отцом, великим святителем Москвы Филаретом, были как будто люди не нашего века, как будто взяты Богом из лика высоких святителей древней церкви и поставлены в наш век с начертанием: таков вам подобаше архиерей, – и любознательный, или, если угодно, только любопытствующий взор невольно останавливался при сем на двух святителях древней вселенской церкви. Ошибка ли, пристрастие ли в сем наблюдении и суждении? Не думаю.

Буду сплетать венок на главу, достойную венца, из неувядаемых цветов добродетели, возложенных на главу древнего святителя древним иерархом, и вы увидите, достоин ли я упрека и осуждения за смелое, по-видимому, сравнение. Может быть, окажусь достойным только сожаления за неискусное плетение, за то, что мое слово хвалы будет ниже восхваляемого? Но учитесь снисходительности, по примеру хотя почившего же святителя, которого снисходительность к другим равнялась разве только строгости к себе.

«Каждый преуспевает в чем-нибудь своем, а некоторые и в нескольких из многочисленных видов добродетелей; но во всем никто не достигал совершенства, без всякого же сомнения не достиг никто из известных нам. Напротив того, у нас тот совершеннейший, кто успел во многом, или и в одном преимущественно». Так оговаривается древний иерарх, восхваляя восхваляемого им святителя. Да, полного совершенства на земле нет и быть не может; совершен здесь тот, кто достиг, по милости Божией, совершенства во многом или даже в одном. Дерзнет ли кто отрицать, что почивший святитель достиг совершенства не в одном, а во многом, очень во многом, и совершенства в такой высокой степени, что для людей и хороших, но обыкновенных, особенно в наш век, такое совершенство представляется достойным удивления и недостижимым для подражания? Не думаю, чтобы кто стал отрицать сие. Легкомыслие и самомнение и достойное порождение их – злоречие и чесание языка едва ли кого-либо из смертных когда-либо оставили в покое; но примечания достойно, что если кого, то усопшего святителя, злоязычие касалось менее, чем кого-либо. Так высок и чист был нравственный образ святителя, что и всемогущее злоязычие считало себя бессильным или стыдилось много раскрывать рот и показывать язык.

Что прежде всего не могло не быть приметным для всякого, даже по одному его внешнему виду, это то, что почивший был муж высокой подвижнической аскетической жизни, такой высокой, что невольно исторгает удивление. Художественная кисть живописателя древнего Иерарха изобразила нам в следующих, между прочим, чертах аскетический образ восхваляемого им подвижника – святителя: его богатство – ничего у себя не иметь и жить с единым крестом, который почитал он для себя дороже многих стяжаний... Достойны удивления (в нем) воздержание и довольство малым... Кто до такой степени был почти не вкушающим пищи и (не много будет сказать) бесплотным? Многоядение и пресыщение отринул он и не находил великого ни в чем том, что, пройдя чрез гортань, имеет равное достоинство; но пока был жив, поддерживал жизнь самым необходимым, и одну знал роскошь – не иметь и вида роскоши, взирая на Христа, обнищавшего для нас, чтобы обогатились мы божеством... Самою вкусною вечерию его и снедью служили хлеб и соль и трезвенное питие (вода). Этим же, или не оставляя этого, облегчать и врачевать свои недуги было у него общим правилом любомудрия... Велики девство, безбрачная жизнь, вчинение с ангелами, существами одинокими. Но кто же лучше его или девство чтил, или предписывал законы плоти, не только собственным примером, но и произведениями трудов своих? – Довольно пока. Не чувствуются ли вам в этом изображении древнего аскета – святителя знакомые черты аскетического образа жизни почившего святителя? Обладать многим и считать себя чуждым всего этого многого, как бы ничего не имеющим, отдавая это многое неимущим и нуждающимся, на бесчисленные дела благотворения, на множество дел и предприятий полезных и оставляя себе малое, – какая высота взгляда на блага земные! Многое всегда для других, себе же всегда малое: мало хлеба, мало рыбы, мало злаков и овощей, мало вина, и то только уже в преклонении лет для подкрепления естественных немощей старости, мало пития, потерявшего уже силу лакомства и ставшего потребностью и питием даже бедных, всего мало для себя, всего много для других, – какая чистота христианского воззрения на блага мира! И это – мало для себя было правилом святителя с юных почти лет, из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день, непрерывно, неослабно, терпеливо, тихо, с миром, – какое постоянство и, так сказать, выдержанность христианского духа, какое торжество господства духа над плотию! И все это – не по болезни тела, обладавшего здравием, и не от недостатка, а при избытке. Все это – вольный подвиг свободного духа, решившегося поработить себе совершенно плоть, распять ее со всеми ее страстями и похотями, по слову апостола. Сколько для достижения такой свободы духа и господства над плотию нужно было борьбы, терпения, настойчивости, скорбей, лишений, смущений; сколько незримых для мира слез, бдения, утруждения, молитв! Боже мой, какая высота!

Век удобств житейских, век комфорта, век наживы, век поклонения золотому тельцу! Много ли найдется в нем людей, способных иметь такой возвышенный христианский взгляд на вещи? Много ли способных не только стремиться душей к таковому совершенству, но и серьезно подумать о нем? Много ли желающих подражать сему и могущих решиться на сие? Много ли наконец даже могущих правильно ценить эту добродетель аскетизма? Не найдутся ли даже умники, которые готовы покивать главами своими и поглумиться в своей мнимой мудрости над подобным самоотвержением? Чего доброго, может быть, и найдутся, хотя вероятно и не очень многие, потому что добродетель подвижничества в такой силе, как у почившего, все же и для нелюбящих подвижничества если не достолюбезна, то достопочтенна. Вот бы, по мнению таковых, если бы громкие общественные дела; вот если бы громко кричали люди прогресса и т. д. и т. д., иное бы дело, мы преклонились бы, а то – личный аскетизм, созерцательная жизнь, келейные подвиги и т. под., – что в этом особенно важного и великого и даже полезного для общества, чтобы превозносить подвижника, которому нравилось так жить? Нравилось, личный вкус, – что важного и великого и даже полезного? Препирательства с такими взглядами, если они есть, конечно бесплодны. Душевен человек не приемлет, яже духа Божия, сказал еще давно великий апостол Павел, юродство бо ему есть, и не может разумети, зане духовне востязуется (1Кор.2:14). Говорить с глухим о мелодии звуков и со слепым о красоте цветов неудобно. Но и душевный человек, кажется, не должен бы не понимать вот чего: подвижническая жизнь, особенно святителя, поставленного на высоком свещнике церкви, есть не только личный подвиг, но имеет глубочайшее общественное значение, более глубокое, чем иные громкие дела мира, прославляемые сынами мира. Праведный человек – это, по притче Христовой, закваска мира, которая тихо, без шума, без треска, заквашивает все тесто и тем дает ему вкус и питательность. Праведными людьми мир стоит, ибо ими держится строй нравственный общества, без которого строй внешний тоже, что тело без духа. Сколько тысяч и тем людей направлялись к добродетели, может быть незаметно для себя, одним созерцанием этого нравственно – возвышенного образа аскета-святителя, одним слухом об этом великом подвижнике, одним благословением, принятым от него, одною беседою с ним, одним словом, слышанным от него? Кто скажет нам об этом? Скажет народное сознание, народное чутье, народный инстинкт, выразившиеся в глубоком почтении и благоговении к нему на всем пространстве необъятной России. А общенародное сознание в подобных вещах не ошибается. Если в чем верно присловие, что глас народа – глас Божий: то в подобных проявлениях народного чувства, еще хранящего веру и благочестие, как основу своей жизни, и чуткого к своим праведным мужам. Но довольно о сем!

Внешнее есть проявление внутреннего; в силе выражается сильное, в слабости слабое, в возвышенном высокое и т. д. Высокая подвижническая жизнь есть выражение высоты духовных нравственных совершенств. В человеке вечно борются два начала, по апостолу – плоть и дух: плоть похотствует на дух, дух же на плоть. Аскетизм есть выражение торжества духа над плотию; чем выше подвижническая жизнь, тем полнее торжество духа над плотию и качеств духа над стремлениями плоти. Если так, то у подвижника должен быть превосходный союз духовных качеств и свойств, так сказать, целый свиток цветов духовных совершенств; приражения же плоти и дел ее не должны в нем проявляться. Чем необоримым и не допускающим прекословия увериться нам в силе и красоте духовных качеств почившего святителя? Кроме собственных наблюдений, могущих иметь и личный (субъективный) характер, возьмем мерилом слово непогрешимое апостольское. Дела плоти, говорит оно, известны. Они суть, кроме грубых пороков, нечистота, студодеяние, вражды, рвения, завиды, ярости, разжжения, распри, соблазны, зависти, и подобная сим (Гал.5:19–21). В какой степени все это и подобное препобеждено почившим, явно для всех. Не менее ясны и плоды духа, победившего в нем плоть, и составляющие прекрасное достояние победителя: плод же духовный есть любы, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание, на каковыx нет закона (Гал.5:22–23). Я преступил бы пределы слова, если бы стал подробно изображать, до какой высокой степени проявились эти высокие дары духа в жизни и деятельности усопшего подвижника-святителя. Какой однако прекрасный свиток цветов добродетелей, исчисленных апостолом и осуществленных святителем! И как велико было бы нам взять себе хотя по одному из помянутых цветов!

И все эти цветы распускались, и все эти плоды зрели в глубочайшем смирении, сокровенности и тайне кроткого и молчаливого духа. Впрочем, таков закон духа: все великое и важное в нем растет и зреет в смирении и сокровенности; иначе и быть не может. Отрешение от плоти, сосредоточение в духовном созерцании, духовное предстояние пред лицом Господа всеведущего и всесильного неизбежно порождает смиренное сознание собственного ничтожества, бессилия, немощи. Но в этом то и корень величия дел духовных и обилия плодов духа, зреющих в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа. Этим они отличаются от громких трескучих дел мира, нередко имеющих только вид величия; у тех слава внутрь, у этих – вне; те прочны, вечны, – эти скоропреходящи; те имеют характер сокровищ нетленных, по слову Христову, эти гиблющи. – Живо сознавал это почивший труженик, и вот почему он так стремился стяжать и стяжал себе эту охрану всех добродетелей – глубокое и нелицемерное смирение даже до самоуничижения и сокровенность делания духовного в самых разнообразных его видах.

Но, Боже мой, предо мною еще такое обилие неувядаемых цветов его добродетелей, и что буду делать? Брать их по единому – преступлю всякую меру слова; сократить слово – согрешу пред святителем и вами. Дай мне меру, любитель и ценитель меры во всем (свойство мудрого); позволь сократить речь о тебе, не любивший отягощать собою других, но позволь и еще сказать слово правды о тебе, любитель правды!

Возвышенна эта любовь его ко храму Божию и неутомимость его в священнодействиях церковных, глубокая назидательность которых невольно поражала соучастников его в сем и молящихся с ним, – поражала даже до того, что иногда некоторый ужас и трепет обнимал душу при виде этой глубочайшей сосредоточенности его и духовной созерцательности. Древние сказания о праведниках, удостоившихся сослужения ангелов, приобщавшихся огнем и во огни, созерцавших сошествия Духа святого на бескровную жертву, невольно иногда приходили на память. Достолюбезно в нем это неустанное трудолюбие, не оставлявшее для праздности ни минуты и непрестанно занятое делом до изнеможения, даже до того, что отнимало время, необходимое для покоя изнуренной плоти.

Прекрасно это вечно ровное настроение душевное, даже при самых сложных, трудных и запутанных обстоятельствах. Пленительно это незлобие при виде некоторых слабостей и немощей человеческих, не от злости и злобы происходящих, – эта выразимся так, гуманность в лучшем и благороднейшем смысле слова, без потачки злу. Прекрасна эта обдуманность в слове и решении, эта осторожность и строгость в суждении, в слове, в решении; эта внимательность к слову и действиям других. Прекрасна самая молчаливость его, мужа мудрого и опытного духовно, молчаливость, говорившая иногда душе более и сильнее, чем говорливость. Преклонимся пред этой строгостью его в охранении всяческих интересов, касающихся православной церкви, пред этой непреклонностью его в соблюдении всего церковного не только по духу, но и по букве, пред этой ревностью его по православию. Прекрасна эта вдумчивость его в каждое слово, в каждое дело, в каждое слышимое или читаемое им суждение, эта обстоятельность мысли и слова. Достоин удивления твердый взгляд на людей и события, умение оценить их с настоящей христианской точки зрения, отличить хорошее от худого и указать ту или другую сторону, на первый и неопытный взгляд едва приметную, но существенную. Преклонимся пред этой независимостью взглядов и образа действий, для которых единственным основанием были закон и правда, как она понималась им. Умилительна эта всецелая преданность его воле Божией, чистая, детская, особенно выразившаяся в труднейшее время посланного ему Богом испытания, время не краткое последней болезни его. – И что еще? Воспомните сами еще ряд этих и подобных высоких качеств почившего, а мы погоним слово к концу.

Еще лишь несколько живых цветов из венка, сплетенного древним иерархом своему отцу и другу. – Ни к чему не нужны были ему ничтожная честь, которая проходит скорее разливающегося дыхания, и скорогибнущая слава. Он не увлекался ничтожными и лживыми грезами, которые как приходят одна за другою, так и улетают, не хватал он руками мимотекущий поток, не ловил, как нечто твердое, тень и не сжимал ее руками, не простирал длани к туману и не осязал его. Его лучшее богатство – Христос, который непрестанно возносил ум его горе. – Да, так и наш святитель! – И еще крылатое слово древнего оратора: если бы кто был не говорлив, не шутлив, не охотник до собраний и для многих не нравился тем, что не бывает всем вся и не всем угождает, что из этого? Для имеющих ум не скорее ли он заслуживает похвалу, нежели порицание? Разве иной станет винить и льва за то, что смотрит не обезьяной, что у него и поступь благородна, вместе удивительна и приятна? Но и то сказать: кто был столько приятен в собраниях, как он (когда бывал)? Он мог увлекательно беседовать, шутить назидательно, уязвлять не оскорбляя, выговора не доводить до наглости, и похвалы – до потачки, но в похвале и выговоре избегать неумеренности, пользоваться ими с рассуждением и наблюдать время, по законам Соломона, назначающего время всякой вещи (Еккл.3:1).

Таково тебе от меня слово, заключает св. Григорий Богослов слово свое в похвалу другу своему, которого называл и отцом, и учителем, св. Василию Великому, в день церковного празднования которых почил о Господе оплакиваемый отец и учитель наш. Таково тебе слово от меня, отче мой и учителю незабвенный. Если бы я имел дерзновение и уверенность, что в этом слове есть нечто достойное тебя: и сказал бы, что это слово тебе от меня и вместе от высшего духовного училища твоего, к которому ты был так милостив не по заслугам его, и от прочих училищ земли Киевские, отечески любимых тобою. При еще большем дерзновении, я сказал бы, что слово это тебе от всей церкви и паствы страны Киевския, глубоко тебя любящей и чтущей! Люби и ты ее и по смерти так, как любил при жизни, и молися человеколюбцу, Христу Богу нашему, о еже спастися нам.

Мы же, отцы и братие, вознесши теплые молитвы о нем к Господу, да успокоит его в селениях праведных, не престанем, во свидетельство любви нашей к нему, постоянно возносить о нем таковые молитвы, в которых имеют нужду и праведные мужи. Вместе с сим будем чаще вызывать образ его в душе нашей; мы будем лучше от сего. Худо, если на нас придет слово пророческое: праведник погибе, и никтоже не приемлет сердцем; мужие праведнии вземлются, и никтоже разумеет, яко от лица неправедных взяся праведник (Ис.57:1). Праведниками мир стоит, по милости Господа, Ему же подобает всякая слава, честь и поклонение ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Благослови, почивший в Бозе святитель Божий, сказать и мне, хотя что-либо, при гробе твоем!

Знаю, что при жизни своей, ты по глубокому смирению своему, никогда и никому не дозволял открыто говорить что-либо в похвалу твою. Ты не любил этого и устранял от себя не только похвалы, но даже и простые воспоминания имени твоего, при всяких торжественных собраниях, не исключая и церковных.

Но я осмелился стать здесь и говорить, испросив соизволения и разрешения всего собора предстоящих гробу твоему святителей.

Итак, ради их святыни, ради утешения всего собрания духовных чад твоих, с молитвою и слезами окружающих тебя ныне, благослови, Владыко святый, сказать что-либо при гробе твоем и мне и, притом, не как твоему викарию, а как бывшему – назад тому слишком сорок лет – воспитаннику, студенту твоему, по четырнадцатому курсу санкт-петербургской духовной академии.

Но, Боже мой, что же я скажу? – Не по моим силам описывать всю твою жизнь, все дела и труды твои, на разных местах служения, в течении столь многих лет. Об этом уже сказали и еще скажут другие многие. Ярославль скажет о твоем рождении и первоначальном воспитании; московская духовная академия – о твоем высшем образовании и первоначальном учительстве; Первопрестольная столица поведает о тебе, как о любимом помощнике и сотруднике незабвенного для всех митрополита московского Филарета; Кострома, – как о своем самостоятельном пастыре – епископе; Тверь же, – как о своем архиепископе; наконец Киев, как о своем митрополите. Вполне же и окончательно скажет о тебе история Российской церкви. А мне, твоему бывшему ученику, от лица всех бывших твоих воспитанников и учеников, да будет позволено сказать о тебе только как о бывшем инспекторе и профессоре санкт-петербургской духовной академии, сначала в сане простого иеромонаха, а потом и архимандрита.

Всем, находившимся когда-либо под инспекцией почившего святителя, известно, что он, в деле воспитания, как инспектор одного из высших духовно-учебных заведений, всегда был совершенно чужд двух, одинаково вредных, крайностей: во-первых, так называемой фамилиарности и притворной – фальшивой, только наружной гуманности, большею частию потворствующих воспитанникам, расслабляющих, развивающих гордость, самомнение, мысль о полном равенстве и независимости; во-вторых, той жесткости, суровости, напыщенности, сухости и бездушности, кои так сильно охлаждают, отталкивают от воспитателя сердца воспитанников и, можно сказать, мертвят чувства их.

Нет! Почивший архипастырь, как инспектор, всегда и ко всем своим воспитанникам был в высшей степени внимателен, снисходителен, искренен, доступен, глубоко-христиански сочувствен, истинно-отечески ласков и приветлив; но все это, однако же, без всякой разслабляющей мирской фамилиарности, без всякой светской потворствующей гуманности.

С другой стороны, святитель Филофей, как инспектор, всегда держал себя с достоинством, солидно, серьезно, степенно; но с тем вместе, в высшей степени просто, ровно, смиренно, симпатично, без малейшей суровости, без всякой тени властности или повелительного тона.

Словом, никто из студентов никогда не видал инспектора Филофея ни смеющимся, ни гневающимся. Только самое доброе со стороны воспитанников его и высоконравственное дело могло вызвать на лице его легкую улыбку, – и эта улыбка была чисто-ангельская, святая, не земная. Но ни какой проступок студента, как бы важен он ни был, не мог вызвать гнева или раздражения и негодования в душе инспектора Филофея. Он никогда не позволил себе пред провинившимся ни одного укорительного слова, никакого уничижительного упрека, ни малейшего угрожающего взгляда или гневного движения. Здесь была, со стороны его, одна отеческая скорбь о грехе, одно искреннее сожаление о допущенном проступке, одно сострадание к тяжкому положению согрешившего. Если же необходимо было и взыскание или наказание – то оно всегда сопровождалось отеческим наставлением отца инспектора, вразумлением, увещанием; смягчалось прощением и молением его о неповторении соделанного.

И от того-то, конечно, самое лицо иеромонаха Филофея всегда было или как лицо праведного Лазаря, по восстании своем из гроба, как говорить предание, никогда не смеявшегося, – или как лицо ангела Божия, благовествующего одну милость, одну радость и спасение от Господа.

Таков был инспектор иеромонах и затем архимандрит Филофей! Так всегда он был сдержан, самоуглублен, сосредоточен. Таким твердым и неуклонным одарен он был самообладанием. Он руководил своих воспитанников не сухими инспекторскими инструкциями, а прежде всего живым примером собственной высоконравственной и истинно-христианской жизни и деятельности. Он первый и самым точным образом исполнял все эти инструкции. Он сам и для всех был примером во всем. Ясно было для всех, что он, подобно пророку Давиду, предзрел Господа своего пред собою выну; учился и научился кротости и смирению сердца у самого Иисуса Христа, кроткого и смиренного сердцем.

Нужно ли говорить, какие вследствие сего устанавливались отношения между студентами и инспектором? – Это были истинно-христианские отношения, дышавшие полным взаимным доверием, уважением, самою искреннею любовию и благодарностию. Каждый студент всего более боялся того, чтобы как-нибудь не огорчить, не опечалить, не смутить добрую душу своего отца инспектора; каждый считал за грех скрыть от него проступок свой; все искали случая, как и чем заявить благодарность своему воспитателю – отцу. Но этот незабвенный отец – воспитатель просил от воспитанников своих, особенно при прощании с ними, только той благодарности, чтобы они хоть когда-нибудь, помолились о нем; чтобы те из них, кои сподобятся получить благодать священства, хоть за первою литургиею воспомянули имя его на святой проскомидии.

Что сказать об усопшем, как о профессор духовной академии?

Отрадно было студентам слушать лекции по нравственному богословию из уст высоконравственного иеромонаха, а потом архимандрита Филофея. Эти лекции всегда были не только просты, ясны, общепонятны, но и многосодержательны, глубоконазидательны, задушевны. Преподававший их не заботился ни о блестящем красноречии, ни об изысканном многоречии, ни о напрасных словопрениях. Уроки его и все на них объяснения обыкновенно были кратки, сжаты; но всегда строго-православны, всегда солию благодати Божией растворены. Чужд он был новомодных, заграничных теорий, своеобразных и высокопарных западных взглядов. Не увлекался он никакими новизнами инославных богословов, как бы ни были они блестящи. Твердо и неуклонно стоял он в своем деле на почве отечественного православия. Все у него было основано на слове Божием, на божественном предании, на правилах седми вселенских и девяти поместных соборов, на учении великих вселенских учителей и святителей, каковы: Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Афанасий и Кирилл Александрийские, Кирилл Иерусалимский и прочие. Сверх сего – и это составляло главную особенность и отличительную черту всех его лекций – каждая мысль этих лекций, каждое положение, почти каждое выражение подтверждались у него и примерами древних святых подвижников церкви Христовой – изречениями таких великих отцов, каковы: Иоанн Лествичник, Авва Дорофей, Исаак Сирин, Ефрем Сирин и многие другие. Писания их, а наипаче писания святого Ефрема Сирина и святого Иоанна Лествичника, он особенно любил, и изречения из оных особенно часто приводил в лекциях своих по нравственному богословию.

Таков был почивший в Бозе святитель, как профессор духовной академии.

Но если в настоящем случае уже сами обстоятельства неизбежно требуют сказать что-либо и о дальнейшем его служении св. церкви, то прежде всего можно и должно сказать в особенности о том, что бывший профессор и инспектор академии, иеромонах и потом архимандрит Филофей, всегда и везде был себе верен, что он нигде ни в чем не изменялся и после; что по духу, характеру и правилам своим, он таков же был и в сане епископа, и в звании архиепископа, и на кафедре митрополита, и в Святейшем Синоде, и в Киево-Печерской Лавре. Везде, всегда, во всем, со всеми все также у него была неизменная благость, кротость, любовь, смирение, терпение, самообладание, самоотвержение, подвижничество, строгость к себе, благоснисхождение к другим. Если же и была в нем какая-либо в сем отношении перемена, то разве только та, что в сих христианских добродетелях он с каждым годом восходил все выше и выше, от силы в силу, от совершенства в совершенству, постепенно и непрерывно усугубляя, возращая, приумножая данные ему от Господа благодатные таланты.

И вот, быть может, почему и так давно составилось о почившем иерархе известного рода мнение и своеобразный взгляд на него, как в среде современных архипастырей русской церкви, так и в среде православного русского народа.

Между иерархами отечественной церкви он, по духу и жизни, считался достойным занять место в сонме известных православных святителей четвертого христианского века, в среде великих святых подвижников того же времени и даже в священном лике мужей апостольских.

А русский православный народ, отсюда притекающий в Киево-Печерскую Лавру для благоговейного поклонения нетленно почивающим здесь святым угодникам Божиим, еще в первый год святительства здесь почившего архипастыря, еще при первом взгляде на святолепное лицо его, составил себе понятие о нем, как о новом живом угоднике Божием, мощи которого хоть сейчас можно положить в ближних или дальних пещерах Киево-Печерской Лавры, рядом с прославленными святыми мощами, почивающих там древних русских угодников Божиих.

Поистине дивный и необычайный глас церкви и народа об усопшем святителе! Но сей всеобщий глас в настоящем случае не есть ли вместе и глас Божий? Не сам ли Господь Бог видимо и осязательно засвидетельствовал истину сего гласа чрез особенные обстоятельства смерти и погребения священнослужителя своего?

Так день, предшествовавший кончине отца нашего, – 28-е января, – есть день святой памяти преподобного Ефрема Сирина, великого подвижника и учителя церкви Христовой в четвертом веке, – подвижника, которого, как было сказано, особенно чтил и пред которым особенно благоговел преставившийся отец наш.

Самый день преставления святителя нашего, – 29-е января, – есть день перенесения мощей святого священномученика Игнатия Богоносца, одного из преславных мужей времен апостольских.

День, последующий за преставлением архипастыря нашего, – 30-е января, есть день священного собора трех великих вселенских учителей и святителей четвертого века: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, – святителей, писаниями коих с особенною благоговейную любовию всегда пользовался почивший наш святитель.

День погребения благодетеля нашего, – 4-е февраля, – есть также день одного из древних святых и богоносных учителей церкви Христовой, – преподобного Исидора Пелусиота.

В средине же сих дней стоят еще более великие и знаменательные дни: день принесения Богомладенца Иисуса Пречистою Его Материю во храм Иерусалимский, во еже Поставити Его пред Господом, и затем день сретивших здесь Господа Иисуса, святых и праведных Симеона Богоприимца и Анны пророчицы.

А место погребения святителя Филофея? Оно есть действительно одно из тех священных мест, кои давно предуказаны ему гласом православного русского народа. Это – пещера в лаврском Кресто-Воздвиженском храме, уже покоющая в себе священные останки в Бозе почившего приснопамятного митрополита Киевского Филарета. Это пещера на самом пороге к ближним пещерам святых угодников Божиих печерских.

Ужели в самом деле все это произошло случайно? Ужели во всем этом нет никакого особенного высшего, таинственного значения? – Но в мире Божием нет ничего случайного. Все здесь происходит по особому смотрению и устроению Божию. И рождение наше, и смерть, и все прочия обстоятельства жизни нашей управляются самим Богом и премудрым Его о нас промышлением.

А потому, братия, надобно верить, что если Господь, Отец небесный, призвал к Себе отца нашего именно в сии великие и святые дни великих и святых своих избранников; то это знаменует, что преставльшийся архипастырь наш, если не во всем, то во многом был подобен сим избранникам Божиим; что милосердый и праведный Господь за все это вчинит душу усопшего отца нашего там, идеже сии святые избранники и угодники Его упокояются; что таким образом боголюбивая душа его, подобно душе Симеона Богоприимца, отойдет ко Господу своему с миром, с радостию, с блаженным упованием и, по слову Господню, во благих водворится; что святитель Божий Филофей, как здесь предстоял престолу Бога, в церкви Его земной, так и там, в церкви Его небесной, по великой милости Господней, будет поставлен пред Господом, чтобы не только самому вечно пребывать и блаженствовать во свете лица Божия, со всеми святыми; но и молитвенно представительствовать пред царем небесным о нашем спасении, о приведении и нас всех в царствие небесное.

И вот, братия, откуда мы должны почерпать утешение – в настоящей скорби нашей!

Так не скорбеть и плакать должны мы, отдавая сегодня последнее целование усопшему отцу нашему, а духовно назидаться при гробе его – благодарить Господа Бога за то, что Он сподобил нас иметь такого отца, как сей отходящий от нас святитель – усердно молить Создателя, чтобы Он даровал нам силы, хотя сколько-нибудь, подражать вере и благочестию сего разлучающегося с нами архипастыря – молить, чтобы благодатный дух сего в Бозе почившего отца нашего, если не сугубый, то хоть такой же или сколько-нибудь подобный ему, всегда пребывал, непрестанно действовал и в нас.

В почившем архипастыре нашем всегда и во всем выражался дух целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви. Будем же молить Господа, да живет, да царствует дух сей и во всех нас, и во всех учебных заведениях наших.

Об усопшем святителе можно сказать, что и он, подобно древним святым святителям, был для всей православной отечественной церкви правилом веры – веры апостольской, отеческой, истинно-православной – был образом кротости – истинно – Христовой кротости, никого не осуждающей, никого не оскорбляющей, всем и все прощающей – был учителем воздержания – воздержания всецелого и наипаче от страстей и похотей несмысленных и вреждающих. – Будем же молить Отца нашего небесного, да сотворит благодатию своею, чтобы и каждый из священнослужителей Христовой церкви был всегда и для всех правилом веры, образом кротости, учителем воздержания, или, по слову апостола, являл в себе для всех верных образ и живой пример: словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою.

В Бозе почивший иерарх глубоко чтил всякую власть, всякое начальство. Он всецело предан был закону Божескому и человеческому, церковному и гражданскому, любил отечество, благоговел пред помазанниками Божиими, горячо молился за благоденствие державы их, за долгоденствие и спасение всего царствующего Дома, всего христолюбивого, воинства, всех верных сынов церкви и отечества. – Помолимся же и мы Царю царствующих и Господу господствующих, да царствует и везде, во всех слоях нашего русского общества, этот святой, животворящий, всесозидающий и благоустрояющий дух любви к Царю и царствующему дому, – дух преданности церкви и отечеству, – дух покорности и неизменной верности закону и предержащей власти, – дух христианского смирения, послушания, взаимного благорасположения и, – как начало и основание всякого блага и порядка, – дух страха Божия.

Господи! Молитвами отшедшего к Тебе святителя и отца нашего сотвори, чтобы по имени нашему и по христианскому званию нашему было устроено и все житие наше, – чтобы, как он духовный руководитель наш, соответственно мирскому и иноческому именам своим²⁷, от юности своей и даже до последнего своего издыхания, был истинный Богочтец и Боголюбец, так и каждый из нас, подобно ему, везде, всегда и во всем да будет и истинный Богочтец, и истинный Боголюбец. Аминь.

Иоанн, епископ чигиринский, викарий киевской епархии.

В Бозе почивший Архипастырь и Отец!

Господь избрал и поставил тебя светильником церкви Христовой. Не сокрыл Он тебя в уединении пустынном, но Ему угодно было, чтобы ты стоял на высоком священнике – на святительской кафедре древнейших градов нашего отечества. – Не светом мирской науки, не знанием всего в природе от кедра до иссопа и от глубин моря до звезд небесных сиял ты среди пастырей и пасомых, но ты просвещал всех тем духовным светом, который желал видеть в своих учениках и апостолах Господь наш Иисус Христос – светом боговедения, тем светом духовной мудрости, которым славились древние пастыри и учители церкви, подвижники веры и благочестия. Никого не ослеплял твой свет, никого не поражал он блеском своих лучей, но возбуждал, оживлял и назидал души, ищущие спасения, возращая в них все благое, содействуя к тому, да совершен будет человек на всякое доброе дело уготован.

Богато вселилось в тебя слово Христово во всякой духовной премудрости, – оттого и всякое твое слово было благо – к созиданию веры (Кол.3:16), давая благодать слышащим (Еф.4:29). Не высокая ты мудрствовал, но со смирением испытывал, что есть воля Божия благая угодная и совершенная: оттого и мудрость твоя была не похожа на мудрость мирскую, но она была мирна, кротка, благопокорлива, исполнена дел благих. Уча словом, ты еще более назидал примером своей благочестивой жизни, показывая верным в себе образ житием, любовию, духом, верою, чистотою (1Тим.4:7–12).

Не тоже ли любовь, не тоже ли кротость, соединенную с христианским терпением, проявлял ты и в управлении вверенною тебе паствою, для блага коей не щадил ты слабых сил твоих? Поистине, начальствование твое было для нас благим игом; ты начальствовал не по страху, а духовно, кротко, отечески, не жезлом бия, но вразумляя, исправляя, руководя и содействуя.

Великим назиданием для всех служило и твое благовейное священнодействие. Сей древний храм – свидетель, с каким благоговением возносилась тобою молитва и приносимы были бескровные жертвы Господу на сем жертвеннике. Не умолчим и о том, что для многих глубоко поучительным было и одно воззрение на святоподвижнический лик твой, напоминавший собою лики первоначальников сей святой обители.

Так просветился свет твой пред человеки! Видя твое искреннее благочестие, высокое твое смирение, твою пламенную любовь ко Господу, они прославляли Отца небесного, даровавшего тебе такую благодать. Но, увы, как непродолжительно было сие утешительное для всех служение твое среди нас! Угас великий светильник церкви, сокрылся от нас светильник, указывавший путь в царствие небесное! Великая скорбь объемлет ныне Киевскую паству. Чем же теперь могут утешиться скорбные души?

Бывает в видимой природе, что лучи заходящего солнца не вдруг оставляют пройденную им местность, но, преломляясь в воздушных слоях, озаряют ее еще некоторое время и после того, когда дневное светило перестает уже быть видимым. Не вдруг охлаждается и самая земля, согретая солнечною теплотою в течение дня. О если бы и свет духовной твоей мудрости и твоего благочестия, увонший о Господе архипастырь, сохранялся сколько можно долее в сердцах наших и по твоем отшествии от нас! О если бы и по преселении твоем в небесны обители не оскудевала в твоей пастве та теплая любовь к Господу Иисусу и ко св. церкви, высокий пример которой являл ты в своей жизни!

Да дарует Господь сие утешение нам, видевшим вечерний свет твоей жизни. Моли о сем за нас Господа, святителю Христов. Нас же, твоих чад, прости и благослови.

Высокопреосвященнейший Владыко!

Прости мне великодушно, если мое неискусное слово не сможет достойно восхвалить твоих духовных совершенств и вполне выразить тех чувств, которые наполняют сердца воспитанников твоей духовной академии при твоем гробе: ибо, в присутствии именитейших иерархов церкви русской и толикого множества досточтимых иереев ее, невольно чувствуешь себя смущенным, – и только безграничное благоговение и восторженное удивление твоим высоким добродетелям нудит к слову.

Святый Владыко! Глубокою скорбию наполнила наши сердца весть о твоей кончине. Чутко и тревожно следили мы за ходом твоей болезни; часто и горячо просили в своих молитвах Врача душ и телес воздвигнуть тебя от одра болезни… Но Всевышнему благоугодно было призвать своего праведника в небесные обители свои, – и вот мы собрались здесь теперь с целию в последний раз поклониться твоему праху и в час разлуки с тобою выразить свою скорбь, это движение нашего чувства, доброго, святого, ибо имя ему – любовь. Движимые чувством этой искренней любви к тебе, мы дерзаем над дорогими останками твоими вызвать в своем представлении твой высоконравственный образ в свое назидание.

Доблестнейший архипастырь! Твое отшествие в блаженные чертоги Отца небесного окружило твой образ в наших глазах ореолом святости, – твой образ, на который еще при жизни твоей мы обыкли взирать с удивлением и полным благоговением, как на образ великого праведника и строгого подвижника. Да и возможно ли было не благоговеть пред тобою, когда уже одно многолетнее и доблестное служение твое православной церкви, когда высокие и сложные задачи неутомимого святительского служения твоего, отеческая заботливость о вверенных твоему бдительному надзору словесных паствах и, наконец, ревностные труды по управлению обширною митрополиею, когда, повторяем, уже одно это вызывает искреннее, полное и благоговейное удивление к тебе. Но не в этом только заключалось твое достоинство. Все великие труды твои служили только внешним выражением внутренних совершенств твоих.

Посвятив себя исключительно на высшее духовное служение Богу и на спасение ближних, ты, святой Владыко, был истинный пастырь словесного стада Христова, верный хранитель евангельских истин и апостольских Преданий, истинный светильник, поставленный Отцом небесным пред человеки, и непрестанный молитвенник за русский народ. И отрадно было видеть, что доблестные качества пастыря православного, ставящие его на высоту его великого призвания, находили в тебе лучшее выражение и применение: любовь и милость были у тебя живы и действенны. Как из богатого родника, в обилии струились из тебя и другие многочисленные ключи разнообразных христианских добродетелей: самоотвержение и кротость, простота и смирение, – вот в чем выражалось твое истинное величие! И это все с поразительною яркостию отражалось во внешнем твоем виде: в строгом, но вместе с тем и кротком лице, в величественном, но уже изможденном и убеленном сединами виде твоем, а главное – в величественной простоте, которая возбуждала к тебе беспредельное уважение. Отрадно было видеть, что ты, великий святитель Христов, всю жизнь заботясь о том, чтобы быть достойным сосудом благодати Божией и ни словом, ни делом не уронить своего высокого сана, с честию выполнил долг своего призвания: высоко держал знамя правителя паствы Христовой. Приемлю смелость, почивший архипастырь, упомянуть и о других твоих добродетелях.

Проводя подвижническую жизнь свою в строгих подвигах иноческого благочестия, умеренности и постничества, довольствуясь лишь малым, избыток от своих средств ты посвящал на дела благотворительности, на пользу многих неимущих. Да и вся жизнь твоя, не обинуясь можно сказать, была непрерывный подвиг самоотвержения на пользу церкви и отечества. Но и при полном христианском самоотвержении, ты, в глубине смиренного сердца, сознавал одно лишь свое недостоинство, – и вот смиренная душа твоя изливалась в усердной молитве ко Творцу небесному. Любя молитву и общественное богослужение, ты любил часто священнодействовать, чтобы, предстоя престолу Отца небесного, живее и глубже сознать свое недостоинство. Оттого священнодействие твое всегда проникнуто было чувством глубоко-религиозного благоговения; оттого каждое твое церковно-общественное служение производило на присутствовавших неизгладимое впечатление и внушало к тебе благоговейное почтение всякому, кто хотя один раз в жизни видел тебя в храме Божием... Но не мне, приснопамятный иерарх церкви русской, не мне недостойному перечислить все твои высокие добродетели и апостольские труды на поприще служения церкви и отечеству: о них свидетельствуют пред пастыреначальником нашим Господом Иисусом Христом именитые архипастыри Его церкви самым предстоянием своим твоему гробу. Я же, в сознании не полноты своего слабого слова, восполню его теплою и усердною молитвою к Создателю и Жизнодавцу: да воспримет Он праведную душу твою в горния обители Свои, в сонме святых Своих, идеже праведники упокояются.

Да простит же мне твое смирение, великий святитель Христов, что благоговейное уважение и глубокое удивление твоей святости повлекли мое слово к изображению высоконравственного образа твоего, не поддающегося слабой кисти руки неискусной.

Покланяясь тебе в последний раз, смиренно молю тебя от лица воспитанников твоей духовной академии быть непрестанным молитвенником за наш рассадник духовного просвещения, за всех его питомцев и наставников наших. Мир праху твоему, незабвенный архипастырь!

Высокопреосвященнейший Владыко!

Преклонивши свои головы пред твоим прахом, стоят у твоих ног трое юношей. То – юноши, сначала шедшие разными путями, но после встретившиеся на одной узкой и непроторенной тропинке, чтобы друг за другом продолжать по ней свой жизненный путь. Все горести и радости, вся жизнь этих юношей теснейшим образом связана с тобою. И однако они, при виде твоих останков, не проливают потоки жгучих слез, не слышно их тяжелых, надрывающих душу вздохов. Что ж это? Не жестокая ли бессердечность, не крайняя ли детская наивность мешает зародиться в душе их и проявиться вовне вполне естественному чувству тяжкой скорби по дорогом усопшем? Ответом на эти вопросы послужит краткий очерк выдающихся моментов их жизни, все лучшее которой дано тобою, Владыко святый.

Ближе других двух юношей стоит у твоего гроба один воспитанный «в страхе Божием». Его пути – пути во храм и школу. Ровно, тихо и невозмутимо течет его жизнь. Раз только смущенный безбожными голосами, он переживал тяжелое состояние сомнения в истинности избранного им пути. То был момент важный, с решающим значением, момент, за которым следовало или полное, окончательное утверждение в верности своего пути, или печальное уклонение на путь противоположный. Но помнит он твой образ, Владыко святый, и в нем обретает свой якорь спасения.

Непосредственно за этим юношею стоит другой. То был мрачный сын мрачного отца. «Полный сомнения, грустный, с тоскою на сердце» он некогда умолял окружающую природу разрешить его жизни загадку и вечно тревожный вопрос, вопрос о Боге, мире и человеке. Но она не вняла его горячей и пламенной мольбе. Напрасно несчастный ждал и томился, пока ты, Владыко святый, своею жизнию не решил ему этих гнетущих пытливую душу вопросов.

За этим юношею стоит третий. То был « сын века сего. Рожденный и воспитанный вне благотворного влияния религии, и не испытывая силы окружающей природы, в решении гнетущих пытливую душу вопросов « не обинуясь сталь на сторону последней. Но кроткий твой образ встает перед ним, и юноша смущен. Он познает силу новую, доселе ему неизвестную. Для него наступает новая жизнь, жизнь духа. Так тихо свершается обращение его (на путь истины).

Побуждаемые чувством высокой любви к тебе, эти трое юношей теперь пришли отдать тебе последний долг. Они знают тот путь, куда ты идешь, и потому не льются над твоим прахом их безутешные слезы, не раздаются раздирающие душу вопли отчаяния. С благоговением они смотрят на тебя, желая на веки сохранить в своей памяти дорогие им черты. С благоговением они проводят останки твои и в последний раз незримо примут от тебя благословение на неуклонное странствование по истинному пути здешней жизни, пока не соединятся с тобою для жизни райской и небесной, по милости Господа и Спасителя.

Усопший Архипастырь и Отец!

И мне недостойному, меньшему из братий выпал высокий жребий отверсть свои уста при гробе твоем. Ты безмолвствуешь, но твое молчание выше всякого красноречия. Дай же мне в твоем молчании найти предмет слова, соответствующего настоящему нашему положению и душевному нашему настроению.

Ты безмолвствуешь... но св. церковь влагает в безмолвные уста твои столько слов, что если бы мы душою и сердцем усвоили себе хоть некоторую часть оных для исполнения в жизни, то оказались бы достойными учениками твоего из гроба исходящего учения. Вонмем же, братие, глаголам усопшего архипастыря нашего, глаголам несомненно его, но не живым глаголам, а от лица его выдаваемым нам св. церковию:

«Се лежу, возлюбленнии мои братие, посреде всех молчалив и безгласен: уста упразднишася, язык преста, и устне препяшася; руце связастеся и нозе силетостеся, зрак изменися, очи угасосте, и не видять рыдающих, слух не приемлет печалующих вопля, нос не ухает кадильнаго благовония; истинная же любовь никогда же умерщвляется. Тем же молю всех знаемых и другов моих, помяните мя пред Господем, яко да в день судный обрящу милость на судищи оном страшном» (Стих. Сам. гл. 3 погреб. свящ.). Итак прежде всего и главнее всего усопший архипастырь наш приглашает, просить и молить всех нас знаемых и другов своих поминать его пред Господом. Какое скромное желание, какая смиренная мольба! И без этого напоминания, и без этой мольбы, мы, все мы, окружающие гроб сей, как духовные дети своего архипастыря, по одному сыновнему долгу, должны возносить сердечные молитвы ко Господу, да обрящет он милость на судилище оном страшном. К прискорбию – в жизни, в практике, бывает часто так, что даже дети забывают свой прямой долг в отношении к родителям. И если наставление усопшего архипастыря, преподаваемое нам от лица его св. церковью, может показаться обычною фразою, которая, как именно обычная фраза, не произведет действенного влияния на наши сердца, то жизнь усопшего архипастыря, та деятельность его, те некрасноречивые, но веские по своему глубокому содержанию речи его, с которыми он обращался к имевшим счастие пользоваться его словом вразумления и наставления, должны вызывать ответное слово благодарности в той именно форме, в какую облачает его св. церковь. Да, наш долг возносить искренние, сердечные молитвы об упокоении души архипастыря в селениях праведных – за его истинно-христианскую подвижническую жизнь, которая, по мимо его ведома, представляла высочайший образец для подражания, – за его смирение и кротость, соединенную с твердостию характера и отсутствием всякого личного произвола, – за его многознаменательное немногоглаголание, за то всегда полное жизни и силы. Усопший архипастырь, как видно, помнил слова древнего мудреца: «иной молчит, и сказывается мудрым, а иной бывает ненавистным за многую болтливость. Мудрый человек будет молчать до времени, а тщеславный и безрассудный не будет ждать времени» (Сир.20:5–7). Так и усопший архипастырь всегда любил молчать до времени, и если уже находил нужным отверзать уста свои для слова, то из этих уст выходили слова любви и правды: любви к немощным и страждущим, искавшим слова утешения – правды в решении дел, которые подлежали его рассмотрению. Как ближе знакомые с ходом дел, подлежавших ведению усопшего архипастыря, открыто можем засвидетельствовать, что слова его, или иначе говоря, решения его были всегда осторожны, осмотрительны и вполне законны. Такой образ деятельности в решении дел и судеб подведомых смотрению усопшего не есть ли назидательный и поучительный урок для каждого, потому что каждый – или как глава семейства, или как член общества, или как служебный деятель – мог иметь сведение о служебной деятельности архипастыря, в его деятельности высоко-образцовой находить пример и наставление для своей жизнедеятельности на всех поприщах, и потому обязан за это жизненное наставление по долгу благодарности возносить сердечные молитвы об успокоении души его.

Есть, братие, еще деятельность, хоть не всем доступная, но всеми зримая и всем желающим доставляющая наслаждение, которое выше всех земных наслаждений. Разумею совершение божественной литургии. Кто присутствовал, а не присутствовать мог только намеренно уклоняющийся, – при частом совершении божественной литургии усопшим архипастырем, тот не мог не видеть в лице его и во всех действиях подобия тех великих архиереев Божиих, память которых свято чтится всею церковью. Высокоподвижническое выражение лица, глубокий, сосредоточенный взор, благоговейное священнодействие, – все это, взятое вместе, на всех, присутствовавших во св. храмах, в которых усопший Владыка приносил бескровную жертву, производило такое высоко-умилительное, назидательное впечатление, что всякий, испытавший на себе силу этого великого впечатления, если бы знал слова апостола, непременно говорил бы с ним и повторял: таков нам подобаше архиерей, преподобен и незлобив... (Евр.7:26). И вот – за эти-то не столько словесные, сколько жизнедейственные уроки вразумления и назидания мы, по долгу учеников, должны, внемля голосу св. церкви от лица усопшего, возносить свои молитвы ко Господу, чтобы Он за архипастырские подвиги усопшего, в назидание и научение наше, воздал ему, как верному делателю в вертограде Божием, мзду достойного делателя, верного раба, и призвал его войти в радость свою. Верим и уповаем, что имя почившего архипастыря, как строгого подвижника веры и благочестия и совершителя пренебесных тайн, будет жить в памяти не только нас – киевлян и киевской паствы, но и в памяти всех лиц, в среде которых почивший Владыка совершал свое архипастырское служение и на которых имел свое высоко-нравственное влияние, оканчивая оное лицами Богом хранимого царствующего Дома.

«Воспоминаю вам, братие мои, и чада, и друзи мои, не забывайте ми, егда молитеся ко Господу: молю, прошу и мил ся дею, навыкайте сим в память, и плачите мене день и нощь (Аллил. погреб. свящ.), снова взывает к нам усопший архипастырь, взывает речью скорбно-слезливою, – речью недостойного грешника, имеющего мало надежды на милость Господа. Нам представляется, что такой тон речи, такой скорбно-молитвенный глас как бы не свойствен архипастырю, когда его высоко-подвижническая жизнь, по нашему взгляду, дает ему право с дерзновением предстать престолу Всевышнего, когда он, по нашим понятиям, отходя из сей жизни, мог сказать с апостолом: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох, прочее убо соблюдается мне венец правды, его же воздаст мне Господь в день он, праведный Судия (2Тим.4:7, 8). Подтверждением нашему мнению могут служить последние дни и часы жизни усопшего архипастыря, в которые он, оставивши всякое попечение о земном, имел единственное желание жить со Христом, каковое и выразил неоднократным, благоговейным приобщением пречистого тела и крови Его. А мирная кончина архипастыря, при просветленном взоре его и лице, ясно говорила окружающим его смертный одр, что архипастырь наш отходит из сей жизни, как зрелая пшеница в небесную житницу, что если не словами, то выражением лица своего он давал понять всем о том мире душевном, с каким отходил из сей жизни праведный Симеон Богоприимец. Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, с миром – эта предсмертная молитва праведного Симеона выражалась в святых взорах и в просветленном лице нашего архипастыря, – и он... заснул сном праведника. Что же, после этого, означает выше приведенная скорбная мольба, которую св. церковь влагает в уста усопшего архипастыря? Это недоумение наше разрешает сама св. церковь, влагая в уста усопшего архипастыря следующие многознаменательные слова: братии разлучаюся, другов оставляю всех и отхожду. Камо убо иду, не вем, или како имам быть, тако не вем». «Лукавый путь, имже отхожду, имже никогда же ходих, и страна она незнаема, идеже никто же никакоже познавает мя; многих тогда водителей потреба, многих молитв спутешествующих спасти душу окаянную, дóндеже достигнути ко Христу « (Аллил, погреб. свящ.). Итак разгадка нашего недоумения состоит в том, что как бы человек ни был нравственно совершен, он не может считать себя достигшим в меру возраста исполнения Христова; напротив, всегда будет сознавать свое недостоинство пред Всесвятейшим и, при полной вере во всеискупляющия заслуги Господа, покрывающия грехи всего мира, не может не ощущать в душе своей страха за открывающуюся неизвестную будущность. «Камо убо ныне души идут, камо убо ныне тамо пребывают, желах ведати таинство; но никтоже доволен поведати». Вот эта-то неизвестность, что каждого из нас встретить по выходе из сей жизни, и составляет естественную и законную причину страха тем большего, чем неизвестнее предстоящее нам будущее. Несомненно, что усопший святитель вполне понимал ожидающее за гробом всякого человека, потому и подвизался добрым подвигом, чтобы стать одесную престола Божия, в сонме благословенных Отцом небесным, но и он не мог быть чуждым страха часа смертного – не по пристрастию к земной жизни, а именно по смиренному нравственному самоуничижению, по глубокому сознанию своей не вполне надлежащей подготовленности стать с дерзновением, как достойному, пред Всесвятейшим. Такой страх вполне достоин искреннего христианина!

С другой стороны жизнедеятельность святых, величайших подвижников веры и благочестия, свидетельствует о том, что чем выше становится подвижник веры и благочестия в своих подвигах, тем более просветляется его духовное зрение, тем глубже становится сознание недостижения нравственного идеала, нравственного преуспеяния – быть совершенным, якоже Отец небесный совершен есть, тем глубже, при достоинствах, сознание своего недостоинства. В этом отношении моление св. церкви от лица усопшего архипастыря – плакать об нем день и ночь – выходит и весьма естественным, и вполне справедливым. О, если бы и мы, по примеру усопшего архипастыря, старались прежде всего о преуспеянии в подвигах добра и благочестия, старались быть христианами не на словах только, а самым делом, и затем – при упражнении в добре – сознавать свое нравственное недостоинство пред всесвятейшим Господом, и стремились восходить нравственно от силы в силу, от одной добродетели к другой, чтобы и для каждого из нас наступление часа смертного было вожделенным событием – как исполнение заветного нашего желания скорее разрешиться от уз сей жизни и затем со Христом жить.

В этом отношении сам усопший архипастырь наш преподает нам следующее глубоконазидательное наставление: почто мене рыдаете люто, о человецы? Почто всуе мятетеся? – Смерть есть всем успокоение. Отнюдуже глас Иова услышим глаголюща: смерть мужу покой есть (Блажен. погреб, свящ.). Так, незабвенный отец и архипастырь, веруем твоему слову, что смерть мужу покой, покой от здешних житейских хлопот и треволнений, от здешних невзгод, огорчений и страданий, и затем – всесовершенное, блаженное успокоение там, где нет ни печали, ни воздыхания. Но смерть – покой такому мужу, каковым был ты, доблестный архипастырь наш. Научи же и нас, Владыко, как и всем нам соделаться таковыми мужами, чтобы и мы могли, подобно тебе, встречать смерть с радостным лицом, как друга, вводящего нас в другую, блаженную жизнь. По своей обычной скромности ты ответишь нам: един есть учитель Господь Иисус Христос, живите по Его заповедям, и Он дарует просимое вами благо. Верно слово, и всякого приятия достойно; но беда наша в том, что и при желании делать угодное Богу, жить по закону Христову, мы часто не находим в себе сил к исполнению своих добрых желаний. В этом случае позволяем себе обратиться уже к тебе, архипастырь, с сердечной мольбой. Как архипастырь наш, руководивший нас при жизни, продолжи к нам свою любовь и по видимой разлуке с нами, потому что духовный союз, связующий тебя с нами, не прервался смертью. Как ты просил и просишь молитв наших об успокоении души твоей в селениях праведных, так и мы дерзаем просить тебя быть нашим молитвенником пред Господом: моли всеблагого Спасителя о пастве твоей, о св. Лавре сей, да все добрые семена, посеянные в них твоею высоконравственною подвижническою жизнию, возрастают и принесут плоды для блага св. церкви и отечества нашего!

Не забудь, Владыко святый, в своем предстательстве пред Господом и нас смиренных тружеников в высоком святилище христианско-богословского образования. Ниспосли нам твое архипастырское благословение, каким ты, нравственно-христиански-высокий богослов, умел благословлять и оживлять нас в скромных трудах наших. Благослови, Владыко святый, дабы чистота христианского учения великих святителей – Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста и высоконравственное учение Ефрема Сирина и других святых Христовой церкви осиявали и наш вертоград духовной науки, осиявали не только теоретически, но и практически, чтобы из нашего духовного вертограда выходили не только учителя, но главным образом творцы слова в оживлении и оживотворении духом непоколебимого православия и православной земли русской.

«Жительствовав во благочестии и украшен архипастырь (священник) твой, Христе, жрец и приноситель божественных таинств, Твоим божественным повелением прейде от житейских молв к Тебе: его же Спасе, приим спаси, и с праведными упокой, его же принял еси, великия ради Твоея милости» (Погреб. свящ.). Аминь.

Почивший о Господе Иерарх!

Любимая тобою и глубоко почитающая тебя паства тверская во главе с ея архипастырем послала нас недостойных поклониться до лица земли честному гробу твоему, в котором мирно покоятся священные останки твои, и вместе с великою церковью киевскою вознести в нынешний день в этом святом храме смиренные молитвы об упокоении души твоей в обителях небесных: не отринь подвига любви, подъятого во имя твое. Паства тверская твердо верует, и с нею, без сомнения, веруют и все истинные сыны церкви Российской, что всесвятый и премилосердый Господь дарует тебе дерзновение и на небе предстоять престолу Его, как ты предстоял здесь на земле: о, воздвигни там преподобныя руки твои, вместе с почившими великими иерархами всероссийскими, и особенно со многими угодниками Божиими киевскими, о Благочестивейшем Государе, о мире и спасении всего народа русского, о великой пастве киевской, о любимой тобою пастве тверской и о нас недостойнейших. И если Богоспасаемый град Киев самым местом вечного твоего покоя будет немолчно поведать о тебе всему народу русскому, как о теплом молитвеннике за нас, как об истинном преемнике св. апостолов и учителей церкви; то и паства тверская с любовию и радостию разделит этот великий подвиг поведания о тебе; потому что девятнадцатилетнее твое служение на тверской кафедре оставило много неизгладимых следов истинно-апостольского твоего служения церкви Божией, потому что для кафедры киевской, на которой ты процвел яко крин, ты уготовлялся на кафедре тверской, и потому что чистая душа твоя соединила «всех чад вверенных тебе от Господа паств в единое великое семейство, истинно тобою любимое и истинно тебя любящее.

Незабвенный святитель наш!

Еще одна минута, и ты изыдешь из храма сего и никогда уже не внидешь в оный; не станешь, как ангел Божий, пред сим святым престолом, и не увидим мы более здесь твоего богосветлаго лица. Изыдешь не на покой твой, куда мы тебя провожали, – нет, тебе устроен другой покой, в который мы на раменах своих внесем твои драгоценные останки.

Мрачно это покоище для других, но не для тебя. Место твоего нового покоя давно освящено великими подвигами преподобных, давно озарено светом благодатных дарований; туда внесешь и ты свет твоей веры, пламень твоей любви, высоту твоей свято-подвижнической жизни.

Одинокими лежат в могиле усопшие, но ты, отец наш, не будешь там один. Тебя ждет незабвенный для города Киева святитель – присноблаженный Филарет, с которым ты возляжешь²⁸. С тобою там будут святые и преподобные отцы печерские: Антоний, Поликарп, Варлаам, Никон, Нестор Летописец, святые отцы епископы – Меркурий, Симон и Ефрем²⁹ и другие преподобные, житию которых ты подражал, и, подобно им, был для всех образ: верою, любовию, кротостию, смирением, чистотою, незлобием, строгим воздержанием. Какое светлое место твоего покоя в земле! Оно лучше всех чертогов, какие видим на земле. Какие дивные обитатели там! Века проходят, а память их идет в род и род, тысячелетия минуют, а они – все будут живы в своих нетленно почивающих и чудодействующих телесах. Таков новый покой твой, дорогой наш архипастырь; таковы новые твои сообитатели!

А душа твоя?.. О, она несомненно там – в селениях святых, в лике праведных и преподобных. Она давно жаждала своего покоя на небе и отражала в твоем лице полную отрешенность от мира сего, так что многие, взирая на тебя, говорили: «он совсем не принадлежит земле». Но в тяжком восьмимесячном недуге ты вполне дозрел, как пшеница для житницы небесной. – Бывало скажешь тебе: «надеемся, что Бог услышит молитву церкви об исцелении»... Ты всегда отвечал: помолитесь лучше, чтобы Господь скорее взял меня. Случалось говорить: верно Господь по любви своей возложил такой крест, для наследия вечного блаженства. Ты опять отвечал: «я не достоин сего; правосудие Божие зрит неведомые нам грехи, судит и помышления наши. Не об этом ли очищении невольных согрешений и скорейшем преселении в вечную жизнь ты в последние два месяца молился по пяти и более часов утром и вечером?.. Прости меня, отче святый, ежели поведаю, что и в полунощи видели иногда тебя стоящим в молитве на коленах, тогда как ты не мог прегибать подломленной ноги³⁰. Не была ли эта сокровенная молитва твоя за нас грешных, за весь православный мир, за благочестивейшаго Государя, о котором ты так часто говорил, особенно в первый период твоей болезни, и так сильно внушал больше молиться о Царе и царствующем доме?

Недостаточно, верно, было для тебя подвига молитвенного, – и ты на немощное, изболевшее тело твое возложил долгий, очистительный пост: девятнадцать последних дней не вкушал ты никакой пищи. На наши убеждения и просьбы – подкрепить себя немного ты отвечал: не могу, – теперь важные для меня дни». Действительно важные! Ты один видел, что скоро придет вестник твоего преселения в вечность, и он пришел в знаменательные для тебя дни: 15-е генваря ты вспоминал день твоего рождения в мир; 28-день благодатного возрождения в купели крещения, а 29-новый день рождения для вечности. Утром этого дня с какою радостию ты принял пречистое тело и кровь Господа Иисуса Христа; с какою любовию лобызал потом спасительную чашу, св. крест и евангелие! Наступал уже последний час... Но не было никаких признаков скорой кончины. Ни стона не слышно, ни страданий предсмертных не видно было. Ты не сошел с твоего жесткого ложа; не совлекся даже одежды, в которой всегда видели посещавшие тебя. При чтении духовником исходных молитв, душа твоя безболезненно, тихо, мирно, свято отошла ко Господу. Тело осталось в прямом положении, с крестообразно сложенными на персях руками, как видим оное теперь во гробе; на лице полное спокойствие; уста как бы говорили: «слава Богу».

Дивна кончина твоя, святитель Божий. Так умирает только праведник; он один пребывает в покое, когда и скончавается. Честна смерть твоя пред Господом!

Не потому ли, отец наш, так легко нам у гроба твоего, как легко бывает у гробов праведников? И слезы льются, но неболезненные, а облегчающие душу, как бы в молитве пред Богом. Мы будто не погребаем тебя, но торжествуем твое отшествие на высшее, пренебесное служение. Молись о нас там, святителю Божий; из нашего сердца никакое время не изгладит твоего светлаго образа. Вот и венки на гробе твоем от города Киева, как символ вечной о тебе памяти Киевской паствы и всего православного народа.

Благослови же, Владыко святый, поднять твое крестоносное тело и перенести в Крестовоздвиженскую церковь к телесам преподобных.

Вечная память тебе, досточтимый святитель и отец наш!

Жизнь твоя, весьма поучительная и полезная для духовных чад твоих, вечно будет жить в сердцах и устах наших, поучать нас и располагать к благочестию!

Пред гробом твоим дерзаем в последний раз обратиться к тебе: приими от нас последнее обращение, досточтимый святителю!

Не похвалы расточать собрались мы сюда. Не нуждается в них почивший отец наш теперь, как не искал их и при жизни; хвала его ныне у Господа славы. Не о славе земной он заботился, но постоянно душою болел о ближних своих; его сердце исполнено было самой горячей, искренной и христианской любовию к своим пасомым. Он знал свою паству, любил ее, как любил и весь русский народ: нужды народа были его нуждами и скорби народа – его скорбию.

Если нужны примеры, братие, то зачем далеко искать их?! У кого не живет еще в памяти недавно случившееся событие – страшное, потрясшее всю Россию, ужаснувшее всех верных ее сынов! Монарх наш, в Бозе почивший, пал от изменнической руки нечестивцев!..

Сильно была опечалена земля русская, не один верный сын отечества пролил обильные слезы; но кто был так сильно поражен этим ударом, как тот, с кем мы расстаемся теперь в сей жизни на веки?

Он ясно видел всю важность этого несчастия, ясно созерцал всю нравственную испорченность нас – легко увлекающихся юношей, из среды которых к несчастию вышли злодеи.

Событие это так сильно потрясло душу святителя, всегда желавшего покоя и мира всем, что гармония его душевных и телесных сил была нарушена, связи его и без того уже слабого организма были расшатаны; к этому присоединились, может быть, еще и другие нам неизвестные скорби, – и вот теперь вы видите печальные последствия: он во гробе, бездыханен, не учит среди нас, и уж никогда не услышим мы его теплых слов увещания или наставления.

Смотрите, братие, святитель не перенес горя русского народа; за всех нас он страдал и всем нам молил он прощения у Господа Бога. Не свидетельствует ли это о чистой, пламенной, высокой христианской любви к ближним, полагающей душу свою за други своя?

Но буди благословен, учителю благий! Радуйся же, добрый наставниче, так как и в успении твоем ты наставляешь на путь истины и добра!

При жизни твоей тобою насеяны в сердцах наших добрые семена веры и божественной любви; молись же, святителю, о нас пред престолом Всевышнего Бога, да возрастит и укрепит Он в нас насаждение твое, а не раскаянных и заблуждающихся поставить на путь веры и правды, да прольет милость свою на людей своих и на народ свой и спасет погибших!

Молись о нас, святителю наш, и благословенно буди имя твое во веки. Аминь.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 21 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов, ул., собств. дом.

«Глубочайшая тема всей всемирной истории есть борьба веры с неверием», – сказал еще Гёте. И действительно, борьба эта составляет не только серьезнейшую задачу церкви, но и всей нашей исторической жизни; поэтому и вопрос о том, каким образом лучше, успешнее бороться и побеждать неверие, есть вопрос, без сомнения, первой и величайшей важности.

Под неверием вообще должно разуметь все те направления и системы, которые отрицают библейски-христианское учение о Боге и мире, – не признают богодухновенности св. Писания и теоретически и практически отвергают центральный пункт нашей веры – Христа, как Сына Божия, и совершенное Им спасение человеческого рода.

Так как неверие, по своему происхождению, содержанию и характеру нападения на христианство, бывает неодинаково, то отсюда, естественно, и способы борьбы с неверием могут быть различны и притом – неодинакового достоинства. Так, грубый насмешник над всем святым и религиозным и человек, под влиянием каких либо обстоятельств, усумнившийся в своей вере, но искренно ищущий истины, требуют, без сомнения, не одних и тех же средств убеждения; и опять: иначе нужно вести борьбу с признающим божественный авторитет св. писания, и иначе с тем, который подвергает сомнению и самый этот авторитет. А что способы борьбы с неверием могут быть неодинакового достоинства, это также не подлежит сомнению.

Так, римская церковь, в былые времена своего могущества, очень часто прибегала к физическому насилию над неверующими, предавая их жестоким пыткам и даже смерти; но такой способ борьбы, сколько противен всему духу евангелия, столько же и бесплоден; он ведет к уничтожению неверующих или неверия в его личных представителях, но не ослабляет, а напротив усиливает и ожесточает неверие в его идее или принципах. С утратой обаятельного влияния на государственные власти в католических странах и с потерей светской власти в своей собственной области, папство, пользуясь преимуществами своей иерархической власти, прибегает теперь к сильным репрессивным орудиям духовной власти в борьбе с неверием, к запрету и порицанию свободного мышления и чтения либеральных произведений прессы, к анафематствам и т. п. И этот способ ведения борьбы с неверием сам по себе не состоятелен, или по крайней мере не имеет должной силы в наше время, время гордости и увлечения свободною, самодеятельною, «непредзанятой» мыслию. Наша надежда в великой и жестокой борьбе с неверием должна основываться главным образом не на внешней власти и опорах со стороны государства и не на преимуществе иерархической власти, но единственно на Господе, ниспославшем нам Духа истины (Ин.5:26). Благодатным воздействиям этого Духа, не подавляющего, а требующего от каждого из нас свободного изследования и добросовестного самоопределения воли, мы должны предоставить, в конце концов, убеждение сердец и умов в истине христианского откровения. Но соответственно этому и наша человеческая задача в борьбе с неверием должна состоять не в чем ином, как в стремлении победить противников духовно-нравственным орудием, т. е. прежде всего твердым и безбоязненным свидетельством нашей веры во Христа, затем возможно полным и основательным изложением и защищением нашего богооткровенного учения и наконец деятельным фактическим показанием истины Христовой в нашей собственной христианской жизни.

Так как неверие может проявляться в индивидууме (отдельном лице), в науке, как систематическом оправдании его, и в практически-социальной жизни (в прессе, обществах, союзах); то и задача апологета разделяется на три части, именно – каким образом лучше всего победить неверие в индивидууме, в науке и практически-социальных проявлениях его. Мы останавливаемся здесь только на первой и последней части апологетической христианской задачи.

Для правильной и успешной борьбы с неверием индивидуальным, с неверием отдельных лиц, нужно прежде всего обратить внимание на причины происхождения неверия в этих лицах. Отыскивая внутренние и общие основания неверия, мы должны иметь в виду то, что Господь, конечно, не без причины поставил рядом друг с другом неверие и жестокосердие (Мк.16:14; Лк.24:25).

И действительно, всякое неверие последним и глубочайшим основанием своим имеет не какое-либо затруднение в принятии и усвоении откровенных истин веры, но ожесточение и упорство естественного сердца, не желающего преклониться пред могущественным авторитетом богооткровенных истин. Оснований этого ожесточения может быть указано два: с одной стороны, малодушие, не решающееся рассмотреть свои внутренние пороки во всей их глубине и сознать величие дел и путей Божиих, а отсюда, с другой стороны – как ни странно, по-видимому, – гордая самонадеянность, полагающаяся более на человеческое знание и деятельность, нежели на могущественное руководство Божие, желание достигнуть всего путем собственной самодеятельности, а не помощию Бога и Его единородного Сына Иисуса Христа. К этим внутренним основаниям враждебного отношения к откровенной христианской религии присоединяются еще положительные нечистые склонности сердца: стремление к исключительно земному благополучию, ободряемое и поощряемое новейшим материалистическим отрицанием загробной жизни, страсть к деньгам, – это страшное чудовище, несравненно более препятствующее вере, нежели все сочинения критиков и философов, взятые вместе, и борьба с которым бессильна одним логическим оружием. Таковы общие и внутренние основания неверия: они лежат в глубине сердца и воли.

Отсюда лучший способ борьбы с неверием в индивидуумах есть психологический. Нужно сперва привести неверующего, – конечно не каким-либо инквизиторским путем, но теплым симпатическим отношением к его внутреннему состоянию, – к ясному и верному сознанию внутренних причин его неверия и тех действий, какие оказывает оно на его нравственное развитие. Нужно предложить ему на разрешение следующие вопросы: каким образом в самом начале возникло в нем сомнение? С какой стороны оно пришло? И не было ли в нем самом нравственного предрасположения к сомнению? Что послужило решительным толчком, давшим место в его сердце неверию? Не упрекала ли его совесть? Может ли он сказать, что его неверие стало для него источником внутреннего блаженства? Замечает ли он в себе в параллель развитию неверия постоянный нравственный прогресс? Истинно ли возвысило его неверие, – просветило, указало меру в счастии и подает силу и утешение в несчастии? Все эти вопросы, при здравых и добросовестных ответах на них, неизбежно приведут неверующего к мысли о всецелом изменении направления, принятого его духовною жизнию.

Но неверие, хотя и сильно колеблемое само в себе, всегда находит некоторую опору в неудовлетворимом требовании строго-научных, положительных доказательств истин христианского откровения. Его девиз: «Прежде всего нужно знать, а затем верить». Такое требование совершенно извращает истинное отношение между верой и знанием. Поэтому, далее, необходимо показать неверующему, что его требование строго-научных доказательств для истин веры неосновательно, – что он не справедливо смешивает религиозно-нравственную область с математически-научной. Истины веры не могут и не должны быть доказываемы математически; они прежде всего усвояются сердцем и затем только все яснее и яснее познаются разумным знанием, как божественные, истинные, необходимые. Если бы вера была просто делом доказательства, то лишилась бы характера веры, перестала бы быть нравственным актом, свободною уверенностью в невидимом (Евр.11:1), опирающеюся прежде всего на внутреннее чувство истины, на совесть человека. Вера есть дело свободы; она возвышается над всеми логическими доказательствами, представляя широкое место сомнениям рассудка с тою целью, чтобы его принятие божественных истин всегда оставалось делом свободного нравственного самоопределения.

Так как для истин веры нет и не может быть доказательств в собственном и строгом смысле, – доказательств принудительных, то естественно ожидать от неверующего того заключения, что, значит, между верой и знанием существует непримиримая и вечная противоположность. Против этого мы должны сказать неверующему, что вера и знание отнюдь не противоречат друг другу, – напротив, первая служит источником глубочайшего и наивысшего знания. Смиренная преданность истинам откровения, действующего с высшим авторитетом на наше нравственное чувство истины и добра, преданность или доверие, неизбежное при всяком обыкновенном человеческом образовании, сопровождается ощущением небесного света, при посредстве которого постепенно раскрывается в нас истинное понятие о Боге и здравое воззрение на наше собственное существо и состояние, на источник, сущность и средства уничтожения греха и, наконец, на наше вечное назначение. Таким образом, свободная самопреданность разума в послушание Христово (2Кор.10:5) не только не делает разум слепым, но – напротив, истинно-зрячим и глубоко-проницательным; так как истинная вера есть необходимое предварительное условие всякого высшего ведения. Ап. Петр от лица всех учеников говорит Христу, что они прежде уверовали, а потом познали, что Он Христос, Сын Бога живаго. Точно также и Сам Христос утверждает познание Его учения, как истинно-божественного, не на логическом основании, но на правой нравственной деятельности человека: кто хочет творить волю Его (Пославшего Меня), тот узнает о сем учении, от Бога ли оно… (Ин.7:17). Таков вечный и неизменный порядок в знании высших истин: вера есть и основание, и источник нашего глубочайшего познания.

Но неверующий, как и все мы, имеет еще ближайшее и простейшее средство к убеждению в истине христианской веры. Пусть он только спросит себя: не согласна ли христианская вера с глубочайшими потребностями его сердца, и не удовлетворяет ли она им? Этот пункт – самый важный в психологической борьбе с индивидуальным неверием. Вся сущность дела здесь состоит в следующем. Нужно раскрыть неверующему мысль о существовании зла и недостаточности естественных сил человеческих для борьбы и победы над ним. Вполне справедливо говорят, что борьба между верой и неверием есть только борьба между легко относящимися ко злу и теми, которые чувствуют в нем тяжелый гнет и успокоиваются лишь в Том, чье иго благо и бремя легко. Следует спросить неверующего: может ли он, да и вообще кто либо из людей, похвалиться беспорочною нравственною жизнию и способностию владеть собою всегда и при всех случаях? При этом нужно иметь в виду, что нравственное совершенство наше не должно быть определяемо и оцениваемо с точки зрения наших относительных человеческих понятий о нем, по сравнению одних людей с другими; ибо в этом случае мы, созданные по образу Божию, унижали бы свое собственное достоинство. Наша цель бесконечно выше, нежели какую указывают мудрецы мира или поэты: будьте святы, потому что Я (Господь Бог ваш) свят (Лев.11:14); будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный (Мф.5:48), – вот идеал нашего совершенства, вот цель нашего бытия! Не чувствуем ли мы этой бесконечности нашего назначения? и не сознаем ли, что для этого необходима совершенная свобода от всякого зла? – Но если даже самые строгие моралисты признавали, что для такой цели недостаточны никакие естественные силы, что, при всех напряженнейших усилиях, наша нравственность остается весьма несовершенною; если, таким образом, наши собственные усилия оказываются недостаточными для удовлетворения глубочайшим потребностям нашего духа, а с другой стороны в Иисусе Христе мы видим высочайший нравственный образец, в котором по крайней мере ни один здравый глаз не может открыть никаких пятен, – такой идеал совершенства, пред которым даже благоговеют сами рационалисты; то отсюда самое благоразумное и правильное заключение такое: мы, связанные грехом и утружденные в бесплодных попытках к освобождению от него и однако предназначенные к высочайшему совершенству для достижения этой цели, должны вступить в личное общение, в жизненное соединение с единственно совершенным, известным нам в истории нашего рода, Сыном Божиим и человеческим, Искупителем мира, Иисусом Христом. Но как скоро вы пришли к этому заключению, то мы объявляем вам, что в этом-то и состоит наша христианская вера и вся наша христианская жизнь! Мы верим, что бессилию человеческой самодеятельности в освобождении от зла и греха наконец пришла на помощь свободная милость Бога, величественная, всеудовлетворяющая помощь – Христос.

Предоставим здесь неверующему свободный выбор. Если он хочет сам оставаться своим спасителем, то пусть подумает, не обманывается ли он относительно силы зла в себе и своей способности победы над ним. Если же он обратится к божественной помощи, которая давно стучит в двери его сердца, как спасительный отклик на все тревожные вопросы его ума и страдания совести, то его вера будет великим нравственным делом – основанием всего истинно великого и доброго, к чему он способен, как человек, в тоже время он получить и непоколебимую уверенность в божественной истине и непреложности этой веры, так как содержание ее непосредственно оправдается перед его совестью доказательством силы и духа, и он почувствует себя, если не совсем здоровым, то переходящим из состояния опасной нравственной болезни в состояние здоровья.

Вот вкратце сущность психологического способа борьбы с неверием в индивидууме или отдельном лице. Само собой понятно, что он может и должен быть видоизменяем по отношению к разным лицам, применительно к их степени образования и особенно к нравственному состоянию. При этом полезно и даже необходимо прибегать к указанию личного свидетельства защитника веры, т. е. его собственного ощущения спасения, как фактического ручательства за истину спасения во Христе; это указание на свой личный опыт весьма сильно действует на другого и быстро встречает в нем отголосок. Весьма важно также обращать внимание неверующего, особенно имеющего научное настроение мысли, на то, что при его извращении истинных отношений между верой и знанием отнюдь не разрешаются многочисленные загадки, разные темные для нас вопросы, что он неизбежно многому верит и многое принимает такое, что всецело недоказуемо и безусловно необъяснимо, даже что без веры в библейское откровение – тайны нашего бытия, мира, церкви и ее истории бесконечно увеличиваются.

Под такими заглавием помещена дельная статья одного народного учителя К. Листова, в августовской книжке отечественных записок за 1881 год. Хотя направление этого журнала нельзя признать правильным, однако означенная статья, за исключением в ней некоторых либеральных замашек, представляет в существе дела плод тщательного наблюдения над народною школою и народною жизнию; она трактует о таком предмете, который дает ей право на наше внимание и с которым, полагаем, нашим читателям интересно и полезно познакомиться.

Большинству из наших читателей, конечно, хорошо известна бурса при духовно-учебных заведениях. Многие из них, вероятно, добром вспоминают хорошие порядки и стороны духовно-учебных бурс, которым они обязаны своим воспитанием. Но не мало находится лиц, не сочувственно относящихся к бурсам вообще. Не так давно было время гонения на бурсу. Бурса и бурсак, бурсацизм, бурсацкие нравы и привычки – эти и подобные названия даже у некоторых лиц из духовного звания означали что-то неприглядное, непривлекательное. А между тем бурса – явление естественное и в известное время совершенно неизбежное. Это можно доказать и историческим очерком бурс, развившихся у нас на Руси при духовно-учебных заведениях, и современными данными о деревенской бурсе. А что естественно, с тем мириться необходимо. Мы ограничимся пока деревенскими бурсами, как они изображены в статье К. Листова.

Под бурсами К. Листов понимает небольшие общежития, устроившиеся или в училищных зданиях, или же в особенных помещениях при сельских школах. По словам автора, имевшего случаи наблюдать над бурсами в различное время и в различных местностях Руси, на севере, северо-западе и в средней полосе России, бурса – явление почти повсеместное; она встречается чуть ли не при каждой школе в том или другом виде «. Когда и как впервые появились на Руси деревенские бурсы, автор не указывает. Да и в самом деле трудно сказать об этом что-нибудь положительное. Всего вероятнее, что в некоторых местах Руси существовали деревенские бурсы, в той или другой форме, еще гораздо раньше нашего времени; но ничем особенным не заявляли себя, и потому о них до настоящего времени мы ничего и не знали, по крайней мере из печати.

При покойном Государе, Императоре Александре II-м, попечительная заботливость правительства была направлена и на народные школы. Не мало их открылось там и сям на Руси. А вместе с этими школами зарождались, росли и развивались и деревенские бурсы. Момент появления и роста бурс падает также и на наше время. Весьма интересно поэтому проследить причины зарождения развития бурс. Об них прежде всего говорить автор означенной статьи; и мы сделаем тоже. Предварительно заметим только, что наблюдения автора, как видно из некоторых данных, главным образом относятся к Белоруссии и смежным с нею губерниям.

Разбросанность, малолюдность сел и деревень, в соединении с бедностью крестьян, а также отдаленность школ от поселков – вот что, по словам Листова, прежде всего влияло на зарождение доревенских бурс. Завести школу при каждой деревнюшке, напр. в двух избушечной или трех избушечной, не мыслимо; бегать ежедневно в школу за несколько верст, а иногда даже за десятки, при нашей деревенской беспутице, при наших вьюгах, холодах, коротких зимних днях и при деревенской наготе и голоде тоже невозможно. Отвозить детей ежедневно в школу родители – крестьяне ни за что не согласятся, так как и согласиться на такое дело они не в силах. Итак, чтобы выучить грамоте своих детей для нашего крестьянина средней и северной полосы России остаются две возможности: первая – поместить учащихся на квартирах в тех деревнях, где имеются школы; вторая – оставлять детей при самой школе на руках учителя, т. е. завести на деревне бурсу. Для того, чтобы поместить всех учащихся непременно в деревне, требуется устраивать школы все-таки при сравнительно крупном селении, что в вышеуказанной полосе Россия встречается крайне редко, да при том такое селение всегда наполнит школу одними своими детьми. Затем необходимо, чтобы родители учащихся не затруднялись платой за постой своих детей в чужой семье, а наконец требуется, чтобы все крестьяне пришкольной деревни имели охоту держать при своей семье школьников, и чтобы каждый школьник непременно нашел себе в такой деревне хозяина, что допустить тоже не особенно легко. Сверх того, на Руси нередко приходится встречать школу, помещающуюся в волостном правлении; а это последнее в свою очередь иногда устроялось за пределами сел и деревень, в глуби полей и даже в глуши лесов. Неудобства посещения таких школ детьми из дальних деревень очевидны. Поневоле самим заправителям и устроителям таких школ приходилось подумывать о постройке особого здания для общежития учащихся. Последствием всех указанных условий и явилась, по Листову, бурса в деревне³².

Другого рода причины, на которые указывает далее Листов, причины, так сказать, нравственного свойства, влиявшие на развитие деревенской бурсы, тоже могли действовать всегда и везде. «Приходится иногда встречать родителей, желающих отделаться от своих детей, засадив их на зиму под крылышко учителя. При опросе родителей получаешь такие ответы: – коли правду-то говорить, так уж баловник он несусветимый, вздыху не дает. Вот сократить к тебе его и привели. Не жалей ты его, выучи ради Христа. Или: – уйми парнишку, Христа ради!.. возьми ты его к себе и выпори хорошенько. – Я не имею такого обычая. – На то ты и учитель... Нет, как хошь, а уйми... Иногда ради исправления отдают под непосредственный надзор учителя уже взрослых птенцов, лет 18–19, с которыми по тем или другим обстоятельствам трудно бывает справиться самим родителям. У некоторых родителей к побуждениям нравственного свойства примешивается желание иного рода, чтобы их дети занимались при учителе успешнее, чем дети других. «Они рассуждают так», говорит при этом Листов: учитель за детьми будет постоянно присматривать, шалить не даст и в свободное от общих занятий время заставить призаняться; смотришь, в зиму-то он уйдет дальше других (От. зап. стр. 402 и 403).

Естественное зарождение бурс на чисто народной почве и их развитие К. Листову пришлось наблюдать самому. Назначили его учителем в только что открывшуюся, благодаря распоряжению посредника, школу в одной из белорусских деревень. «Отвели мне, говорит автор, классную комнату и комнату для моего жилища – холодную», «кутузку», при волостном правлении. В классную комнату и комнату кутузку ходы шли через присутственную комнату волостного правления. Ни сторожа, ни кухни не полагалось. Казалось, где бы тут развиться бурсе? А развилась». Далее следует интересный рассказ о том, как именно появилась в деревне бурса. В виду этого именно интереса позволим себе сделать некоторые более подробные выписки из статьи Листова.

На первых порах в школе было не более 27 человек. «Из 27 человек учащихся, – продолжает автор, – человек 10–12 каким-то образом очутились у меня на руках при волостном правлении; остальные же или бегали домой – одни на село, «на местечко» по местному выражению, что было в полуверсте за рекой, или размещались по ближайшим деревням, в двух-трех верстах от школы. Стало быть, условия для развития бурсацкой жизни были не особенно благоприятны. Места при школе для учащихся почти совсем не было, рядом находилось большое село – местечко и невдалеке несколько деревень, где все учащиеся могли бы найти себе жилище.

Из какого же контингента учащихся образовалась бурса? Прежде всего у меня явился непрошенный сторож, ученик лет 18–19, взрослый хлопец, почти единственный доброволец моей школы

Что, и вас пригнали учиться? – спрашиваю я в недоумении. – Нет... меня не прогнали... я сам пришел, отвечает мне юноша... Где же вы жить будете? – Тут... – Где? переспрашиваю я с удивлением. – Тут и буду, невозмутимо отвечает хлопец. – Где же это тут? и не понимаю. – Пан старшина сказал: ходи за учителем, самовар ставь, сапоги чисти, мети пол, печь топи, будь за место сторожа: ну, и пущу, говорит, тебя в волость жить. – А кормить вас кто ж станет? – Сам буду. – Кто это сам? – Я бульбы с собою захватил: буду печь. Хлеб у меня есть. – Где ж вы будете картофель печь? – А как буду печи топить, так и печь стану. – Ну, а когда выйдет весь хлеб и картофель, тогда что станете делать? – Привезут; привезут братья и привезут. – Кроме картофеля и хлеба, вы, стало быть, и есть ничего не будете? – Нет... а кто его знает, может быть и стану. Братья обещали, когда что... Да тут вот и еще будут жить, так с ними устроюсь. – Еще станут жить? Кто же еще? – Да другие два хлопца из нашей же вески. И из других, я слыхал, весок тоже придут. Все вместе и будем жить. Старшина пускает: только, говорит, тихо живите. Из нашей-то вески богатый приедет. Отец-то вот и просит меня, чтобы и приглядел за его сыном; кашу, капусту, что другое варить буду, бульбу печь. И горшки привезет. После коляд колбасы жарить стану, а то и ране, на деды привезут... Вот погодите, и вас угостим! – Спасибо! Только я все-таки не понимаю, как вы здесь устроитесь. Тут жить негде. – Эва! Места сколь, а жить негде. В одной канцелярии сколько человек уместится, да вот здесь, в училище... Всем место будет, вот увидите. – Ну, хорошо, вы уместитесь сами, а кухни-то у вас все-таки нет? – На что нам кухня? Нам и этой галанки будет, и в ней все сготовим».

Как сказал хлопец, так и сделалось. Вскоре по открытии учения в школе, появились в ней и бурсаки. «В один вечер я вижу, говорит Листов, что в сборной и присутственной комнате правления около печи на корточках сидит и печет картофель не один мой сторож – ученик, а целая пятерка маленьких хлопцев, а через день или через два набралась и дюжина. Из дюжины живших со мною в правлении детей человек 6 было неимущих. Им нечем было платить за квартиру хозяевам, нечем отплатить за хлопоты и беспокойство. Не пусти их жить в правление старшина – их и в школе не было бы. Деревни их отстояли далеко, так что об ежедневном путешествии в школу и думать было невозможно. А два-три мальчика из Дюжины отданы были отцами в правление, чтобы вертелись постоянно на глазах учителя. Отцы их говорили мне обыкновенно следующее: -> Мы, значит, вам их на руки оставим; авось на ваших глазах поменьше баловства будет. Ну, вы их, где следует, и пугните... Мальчик у меня шустрый, учиться должен... А вы его уж не в пример другим... приглядите! Там коли что... мы вас и сами не оставим «... Остальные человека три были оглашенные, изгнанные из семьи за невозможностью держать их дома и в надежде, что школа и учитель укротят буянов. Один задурил от предстоящей ему солдатчины, но в школе много смирился... Второй, хлопец лет 10–12, избалованный малый, живой, подвижной, не дающий покоя никому из окружающих, ни родным, ни чужим. Среди школьников и он стих. Третий, мальчуган лет восьми, сын священника, ребенок талантливый, но, благодаря семейной неурядице, сделавшийся скрытным, злым. Однако школа и на этого ребенка подействовала спасительно. Итак, шесть человек поселилишь вместе со мною под одною кровлею и составили то, что я называю деревенскою бурсою в зародыше, в первой стадии ее развития (От. зап. стр. 405–406).

Как видят читатели, мы имели полное право сказать, что бурса – явление естественное и при известных условиях вполне неизбежное. Как таковое, народная бурса не могла заглохнуть и исчезнуть в самом же начале; напротив, она должна была расти и развиваться. Это мы и видим на деле.

Вслед за рассказом о появлении на Божий свет бурсы в одной из белорусских школ, у автора статьи мы находим довольно подробное описание целых четырех типов бурсы при народной школе, какие подмечены им за время его учительства. Размер нашей статьи не позволяет нам подробно коснуться этого интересного описания. Остановимся лишь на более характерных чертах быта и жизни современной народной бурсы.

В настоящее время самый обычный тип деревенской бурсы – это небольшое общежитие, человек в 12–15, при самом же училище, для которого притом, помимо комнат, назначенных для волостного правления и учебных занятий, не имеется никакого особого помещения. Понятно само собою, никаких особых приспособлений для более или менее благоустроенной жизни в общежитии тут не существует. И однако мальчики из народа, дети от 8 до 12 лет, ухитряются жить при школе одни. Иногда дети живут долго, чуть не всю зиму, без родительского руководства. Как же они живут?

Для человека, хорошо незнакомого с бытом народа, его бедностию, неприхотливостию, выносливостию, привычкою к самостоятельности и труду, представятся просто невероятными некоторые вещи в описании бурс К. Листова. Вот собрались крестьянские дети для совокупного житья в школе, при волостном правлении, в учебное время (с осени до ранней весны). Иной уезжает из родительского дома чуть не на всю зиму. Учащиеся при этом забрали с собою только самое необходимое для своего существования: хлеб, соль, картофель, полотенце, торбочку или сундучок, в котором все это помещается, наконец постель. У более состоятельных еще имеется: крупа гречневая и овсяная, несколько яиц, масло, капуста кислая, молоко, преимущественно творог, да горшочки. Вот и все, чем довольствуется крестьянский бурсак. Ни кладовой, ни шкафов в этих бурсах не встречается: и постель, и сундучки с торбочками помещаются просто в холодных сенях. Никакой прислуги бурсак не знает. Взрослые товарищи, хлопцы лет 18–19, правда попадаются, но юные крестьяне обходятся прекрасно без их руководства. По личному наблюдению Листова, маленькие бурсаки «любят жить исключительно своим умом».

День школьного бурсака начинается очень рано. Неизбалованный жизнию крестьянский мальчик в 5–6 часов утра уже на ногах. Затем следует уборка постели (спят бурсаки просто на полу на легких подстилках, состоящих из войлока или из соломенника) и затопка печи. Когда постель убрана, очередной метет пол. Потом бурсаки принимаются за приготовление завтрака и обеда.

Кушанья – самые неприхотливые. Бедняки довольствуются одним хлебом с картофелем, испеченным в «галанке», так как при волостном правлении русской печи не бывает. Более состоятельные бурсаки имеют и какое-нибудь самое простое хлебово собственного приготовления.

«Прежде всего, рассказывает Листов о крестьянах, зародившейся при нем бурсы, выступали на сцену люди заправского обеда. Едва печь достаточно разгорелась, мальчуганы принимаются за мытье, за полосканье своих глиняных «горшочков», «кашничков» и т. п. Выполоскавши посудину, стремятся к своим сундучкам и мешечкам и здесь договариваются – что сегодня варить и как варить. В компании и удобнее, и спорее, и веселее готовить. Компании на обед и ужин составляются по большей части добровольно, по взаимному соглашению самих детей. Изредка отцы навязывают своему сыну компаньонов, то ради родственных связей, то из хозяйственных видов... Случается и нередко, что компании, связанные стороннею силою, идут дурно; но компании, основанные на добровольном соглашении самих бурсаков, идут всегда прочнее. Компании бывают разные. Одни составляются на неопределенное время – пока любится, или пока нужда не разгонит участников против их воли по разным углам. Другие – составляются на определенное время, чаще всего на один обед, ужин, завтрак. Компании первого типа чаще всего устраиваются лицами более состоятельными, так как состоятельные хозяева могут давать своим детям приварок почти постоянно... У бедняков чаще всего обед состоит из «сухомятки». Но случается, что и бедняку выпадает счастье. Вдруг родители пришлют сынишке масла, крупы, молока, капусты, свиного сальца или чего-нибудь подобного; разумеется, счастливец ищет себе компаньона осуществить свое счастье, и вот является компания на день, на два и много-много на неделю. Нужно заметить, что компании того и другого типа устраиваются только для уничтожения «варева», «хлебова», а хлеб всегда составляет «особь статью»... Присмотритесь к хлебу учащихся, и вас поразит разновость в достоинстве его. У одного ребенка хлеб чистый, белый, без подмеси и хорошо просеянный; у другого чистота в хлебе уже сомнительного достоинства; у третьего подмесь настолько резко бросается в глаза, что вы в состоянии сразу определить, какая она и сколько ее пущено в ржаную муку; у четвертого, наконец, подмесь ячменя, картофеля, овса или даже мякины является уже и не подмесью, а главною составною частью хлеба. При таких обстоятельствах, обмен хлебом, натурально, и не выгоден для некоторых. – Число лиц, участвующих в компании, редко превышает 2–3 человека. В школах, где бурса развилась полнее, встречаются компании и из четырех-пяти лиц; но в большинстве случаев и там норма два-три человека для столовой ассоциации (От. зап. стр. 413 и 414).

В компании дети сидят около печи и наблюдают за своими горшечками и кашниками (бедняки же присматривают за тем, как пекутся их картошки). При помощи простой палки – потому что в некоторых школах не встречается даже ухватов, – дети справляются со своими горшками, придвигая и отодвигая их от огня, по мере нужды. – Печь истопилась. Дети сами ее закрывают. С появлением дневного света начинаются классные уроки. Для школьного бурсака не одна лишь забота об уроках. Между ними он сбегает не один раз к печи для наведения справок, в каком положении его «варево». Тряпка и ложка – вот орудия, при помощи которых бурсак узнает, уварились ли щи, похлебка и каша, или нет. Около полудня у бурсаков – обед. «Бурсаки – бедняки едят хлеб с солью да картошку; бурсаки состоятельные или счастливые принимаются за щи, кашу, похлебку и т. п.»

По окончании послеобеденных учебных занятий, школьные бурсаки вместе с приходящими учениками выходят в поле, на улицу, где играют и резвятся. К вечеру возвращаются в школу сильно прозябшие, но зато веселые и живые. Начинается приготовление ужина в затопленной снова печке. Одни просто пекут картошки, другие, которым выпало на долю готовить варево вечером, а не по утру (по тесноте «галанки», все компании не могли в один раз сварить своих простых кушаньев), присматривают за горшочками. В вечернее время шутки, остроты, побасенки и вообще веселые разговоры детей слышатся постоянно. Но вот детям захотелось послушать и рассказов своего учителя.

«Дяденька, а, дяденька! расскажи нам что-нибудь! – приступают к учителю бурсаки. – А не почитать ли что-нибудь лучше? – Ты, дяденька, теперь расскажи нам, а потом, вот как мы с печкой управимся, ты и почитай. Разумеется, говорит Листов, не согласиться на такую просьбу невозможно. И рассказы, и чтение при таких условиях приносят великую пользу учащимся, если ведутся с толком и разумением... В эти вечерние часы мне удавалось больше сообщить моим ученикам познаний о мире видимом, физическом, дать более нравственных уроков, чем во время классных занятий, сплошь посвященных изучению азбуки, письма, счисления и т. п. предметов. Вечерние беседы сроднили меня с детьми; мы стали лучше понимать друг друга, почувствовали взаимную симпатию и так привыкли друг к другу, что порознь становилось нам скучно» (От. зап. стр. 415, 416 и 418).

Когда учителя не бывало с бурсаками, и они оставались в вечернее время совершенно одни, так бурсаки, за отсутствием надлежащего освещения, проводили при лучине время до сна просто в сказках.

Такова обыденная жизнь бурсаков. Во время волостных сходов, иногда собиравшихся даже ночью, сложная жизнь мира вторгалась в однообразную жизнь бурсаков. Дети с любопытством следили за сходкою, присматривались, прислушивались и иногда выносили сильные впечатления (см. стр. 417 и 418).

Описанная нами на основании наблюдений Листова бурса первого типа всего более распространена по деревням, как по крайней мере уверяет автор статьи о деревенской бурсе. Она служит и образцом для бурс остальных трех типов. Черты ее быта встречаются и в этих бурсах. Так как последние представляют менее любопытного, то мы остановимся лишь на немногом из описания так называемой Листовым бурсы № 2, 3 и 4.

Благодаря тем или другим условиям число школьных бурсаков превысило 15. В таком случае ощущается настоятельная потребность уже иметь отдельную при школе комнату, специально предназначенную для жития в ней бурсаков. Бурсацкие эти комнаты иногда бывают отделены от классной комнаты капитальною стеной, иногда же – нет. Притом они имеют русскую печь, или даже особую кухню с русскою печью, для приготовления пищи бурсаков. Обычное также явление здесь: у русской печки появляются: или особая кухарка – распорядительница, или, по крайней мере, особые дежурные женщины, по большей части родственницы бурсаков. Впрочем бурсаки и при кухарках, и дежурных женщинах готовят себе кушанья сами. Характерная черта комнаты для общежития – нары. Нары устроиваются почти всегда в несколько этажей, что представляет громадные неудобства. Детям ночью приходится слезать с высоких нар сонным и в глубокую темную ночь – отсюда паденья, ушибы, чуть не увечья. В школах, где есть нары, едва ли духоты и грязи не больше, чем там, где их нет. Где наров не имеется, детям приходится ежедневно прибирать свою постель, выносить ее в сени или куда-нибудь из комнаты; от этого комната хотя несколько освежается. Итак, бурса второго типа, как и бурса первого типа, не представляет почти никаких удобств для общежития. В отличие от первой в ней, правда, есть и особая комната для житья, имеется также и распорядительница по кухне. Но духота, теснота, нечистота суть обычные явления и в бурсе 2-го номера.

Бурса № 3 – это общежития уже в принаровленных к ним особых зданиях, устроенных отдельно от школы. Виновниками таких бурс Листов признает отчасти самих крестьян, отчасти же распорядителей школьным делом – мировых посредников, инспекторов народных училищ и пр. Бурса 3-го типа чаще всего встречается, по наблюдению Листова, в северо-западном краю, где имеется много школ, выброшенных из селений в леса, в поля и на большие дороги. «Общежития в особом здании устроиваются везде на один лад. Небольшой домик, в три окна по лицу, с большой казарменной комнатой для спанья и пребывания детей после и до уроков, с кухней, где красуется чуть ли не одна русская печь, да с небольшими сенями, где устроены один или несколько чуланов для хранения съестных припасов и иных пожитков бурсацких – вот и весь нехитрый, незатейливый склад здания для деревенской бурсы. В большой казарменной комнате есть стол и нары в несколько этажей, а больше ничего. Если дети надумают заниматься, они должны идти в классную комнату. Полагается ли освещение для общежития – не лучина, а настоящее освещение – не знаю, говорит Листов. Большею частию я встречал в общежитии лучину и только иногда видел керосин... Без сомнения, в особом здании детям лучше живется, и в особенности там, где это здание устроено со старанием и умением. Лично мне не привелось видеть мало-мальски порядочно устроенных бурсацких помещений, но слыхать слыхал»... (От. Зап. стр. 424).

Закончим свое описание деревенской бурсы коротенькой заметкой о бурсе 4-го типа. Неблагоустроенность бурс, особенно же нищенский стол бурсаков, обратили на себя внимание некоторых добрых радетелей о народных школах. Нашлись из них благотворители, решавшиеся наделять детей – бурсаков приварком. Большинство бурсаков питается в «сухомятку», иначе сказать, одним хлебом и печеным картофелем. А в весеннюю распутицу у некоторых учащихся является недостаток даже и в этом. Состоятельные добрые люди (из крестьянского и дворянского звания) взялись поставлять все необходимое для варева простой пищи, и дети таким образом получают возможность каждый день после уроков поесть чего-нибудь горячего. Бурса с даровым столом для учащихся и отнесена Листовым к 4-му типу бурсы. По словам автора статьи о деревенской бурсе, «даровая доставка приварка сделает для школы и бурсы чрезвычайно много: она избавит детей от периодического голодания, даст возможность многим беднякам правильно посещать школу, а учителю – правильнее, систематичнее и успешнее вести дело обучения. А всего больше – даст возможность многим беднякам попасть в школу и, стало быть, увеличить процент грамотных, увеличить прилив детей в школу до желательных размеров» (Ibid. стр. 427).

Народная бурса своими характерными чертами и особенностями, без сомнения, вызовет у наших читателей полезные размышления и соображения. Интересно, в самом деле, сопоставить бурсу духовно-учебных заведений с деревенской бурсой, показать сходство в существенных сторонах той и другой и различие. Пока об этом мы не будем вести речь, а станем на чисто практическую почву и поставим для разрешения такой вопрос: как сельскому пастырю отнестись к явлению народной бурсы?

Бурса, мы сказали выше, есть явление вполне естественное, при известных условиях и обстоятельствах необходимое. В настоящее время бурсы по деревням по большей части только еще выходят из своего зачаточного состояния. Но можно думать, что они будут расти и развиваться. Быть может, недалеко то время, когда они, как громадная сеть, покроют обширные пространства русской земли. Быть может, во многих и многих приходах, притом в разных частях Руси, появятся в той или другой форме народные бурсы. В чем же сельский пастырь преимущественно может проявить свою деятельность по отношению к деревенским бурсам?

По нашему искреннему убеждению, священнику, сообразно с его первейшими пастырскими обязанностями, прежде и важнее всего следует обратить внимание на религиозно-нравственную сторону питомцев народной бурсы. Из описания деревенской бурсы мы уже видели, как много свободного, незанятого ничем, времени остается в вечернюю пору у деревенского бурсака. Будь у священника возможность посещать бурсаков, – и вот для него открывается широкое поле деятельности: молодые умы восприимчивы, и путем рассказов, бесед, чтений и пр., разумеется в христианском направлении, можно сильно повлиять на них. Пастырское слово, исходящее от сердца, из глубины религиозных убеждений, весьма действенно. Прекрасный сельский учитель С. Рачинский говорить по этому поводу следующее: «благо той школе, которая обладает законоучителем, беззаветно преданным делу народного образования, видящим в нем необходимое дополнение своей пастырской деятельности! Она не умрет, какие бы ее ни постигли внешние и внутренние невзгоды. Она пустит и глубокие корни, и широкие ветви... Урок закона Божия, исходя из уст любимого священника, учащего своею жизнию, приобретает громадную силу. Священник, и вне классов следящий за жизнию учеников, оторванных от семьи, приходящий в их бедные жилища на утреннюю и вечернюю молитву, входящий в их маленькие горести, в их горькие нужды, – делает больше и лучше, чем самый искусный преподаватель. Он придает смысл этой насильственной жизни детей вдали от родного дома, под сению церкви. Он завязывает с своею паствою те неразрывные связи, которые одни дают прочность и действенную силу его школьным поучениям. Хороший священник – душа школы, школа – якорь спасения для священника» («Русь» № 47 стр. 14).

Там, где пастырям, по тем или другим причинам, невозможно самим часто навещать бурсаков, следует по крайней мере установить им самый тщательный надзор и контроль над бурсою. Вещь весьма опасная – выпустить совсем из виду жизнь бурсаков. От народной школы, по мнению Рачинского, следует ожидать в будущем или очень много доброго, или наоборот. Тоже можно приложить и к бурсам в частности. Входя в близкие, непосредственные отношения с детьми из народа (а при существовании бурс, как мы видели из описания их, это стало вполне возможно для народного педагога), сельский учитель, смотря по своим нравственным принципам, воззрениям и образу жизни, может внести и много доброго в жизнь народа, и много злого.

Близкое общение священника с бурсаками, без сомнения, с пользою отразится и на умственной стороне их. В оживленных частных беседах пастырь пополнит их классные пробелы по тем или другим предметам, уяснить то или другое, возбудить любопытство к разным полезным вещам, пробудит их самодеятельность и утвердить их привычку к труду. Ученики наших сельских школ вообще весьма любознательны и трудолюбивы, имеют наклонность к самодеятельности. В общежитии, во время внеклассное, они могут, под руководством своего пастыря и выбранных им для себя помощников из среды учащихся, восполнять свои сведения, а главное раскрывать свои умственные способности чрез чтение, напр., серьезных книг, чрез производство умственных и письменных арифметических задач и т. д.

Есть еще одна сторона в жизни деревенской бурсы, на которую не мешает сельским пастырям, на сколько разумеется это возможно, обратить свое внимание. Плохое устройство помещений для деревенских общежитий, их теснота, неприспособленность к мало-мальски сносной в них жизни, страшная бедность учащихся – почти повсеместное явление. Устранить это – задача для пастыря, правда, весьма не легкая, но в некоторых по крайней мере местностях осуществима. Нередко находятся в приходах лица, обладающие значительным состоянием, набожные, склонные к благотворительности. Отчего сельским пастырям не направлять деятельность таких лиц, по крайней мере по временам, и на постройку более или менее порядочного помещения для школьников – бурсаков, и на материальные пособия, в такой или другой форме, им же? Где существуют и прекрасно идут приходские попечительства, там сельский пастырь чрез них может благотворить бурсакам. Наконец, почему иногда, и самому пастырю, если разумеется позволяют это его чисто пастырские обязанности, не взяться за сносное устроение бурс с материальной стороны? Среди сельских священников нередко встречаются люди с хозяйственными наклонностями и стремлениями. Отчего же и не направлять их на такое доброе дело, как постройка особого здания, приспособленного для житья в нем нескольких деревенских мальчиков, устройство в нем различных необходимых для общежития принадлежностей и проч.? Достопочтенный С. Рачинский, указывая на нужду устройства в наше время правильных общежитий при сельских школах, именно надеется на разумную инициативу священника, берущего на себя организацию правильнаго общежития («Русь № 45 стр. 10)³³.

Як. С-в

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 9 марта 1882 г. Цензор прот. М. Богданов. Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

За весьма чувствительною потерею для православной русской церкви в лице преосвященного митрополита Киевского Филофея, по неисповедимым судьбам Всевышнего, скоро последовала, кажется не менее чувствительная, другая потеря в лице преосвященного рижского Филарета, который хотя не занимал столь же высокого поста, но по своим талантам, учености, по своему твердому характеру и всецелой преданности служению, успевшей ознаменовать себя незабвенными заслугами, стоял в раду знаменитейших русских иерархов. Он скончался внезапно от нервного удара 23-го февраля в 3 часа по полудни. Печальная весть об этом получена в Киеве утром 24-го февраля и глубоко огорчила киевлян, которые все хорошо знали доблестного святителя и неизреченно любили его, так как большая часть служебной деятельности его совершилась в Киеве.

По особой близости почившего к киевской духовной семинарии, в которой он был несколько времени ректором, и по его достопамятному отношению к издаваемому семинариею журналу «Руководство для сельских пастырей», которому он положил прочное начало, мы долгом считаем изложить на страницах нашего журнала сведения об этой замечательной личности.

Преосвященный Филарет, в мире Михаил Прокониевич Филаретов, родился в 1824 году от бедного диакона в селе Боршове, Воронежской губернии, Коротоякского уезда. В духовном училище и в низшем отделении воронежской семинарии он не выдавался пред товарищами особенною талантливостию и успехами. Но его отличные способности с особою силою обнаружились уже в среднем отделении семинарии, где после первой трети он занял первое место в списке учеников и оставался на этом месте до конца курса. В столь молодых летах он показал редкий между его сверстниками пример самоотвержения из любви к науке. Как первый ученик, он, конечно, более всех достоин был перевода в высшее отделение семинарии; но желая более освоиться с науками, преподаваемыми в философском классе (среднем отделении), чрез чтение относящихся к ним книг и упражнение в сочинениях, он добровольно остался на повторительный курс. В высшем отделении во весь курс он был опять первым учеником. По тогдашнему обычаю на него возложена была должность старшего, и поручено его надзору определенное число ученических квартир. По рассказам лиц, состоявших под его надзором, он уже тогда заявил влиятельную силу своего характера и административный такт. Оказывается, что он в глазах учеников имел больший авторитет и сильнее действовал на них, чем, например, нынешние помощники инспектора семинарии. В воронежской семинарии существовал такой порядок: старшие, кроме надзора за вверенным каждому участком, поочередно в продолжение недели осматривали квартиры и всех участков, в видах объединения своей деятельности и взаимного контроля. Когда наступала очередная неделя Михаила Прокопиевича Филаретова, ученики особенно бывали настороже и тщательно избегали какой-нибудь неисправности или неаккуратности. За всем тем он нимало не отталкивал от себя надменностью или подавляющим духом деспотизма; напротив, его искренно любили за его веселый характер, общительность и любезность: так умел он мирить строгое исполнение возложенного на него долга с товариществом. Нельзя не пожалеть, что это давнее учреждение в наших учебных заведениях, при котором выросли и воспитались наши отцы, деды и прадеды, теперь совершенно, без всякого следа уничтожено. Мы вполне согласны, что старшие иногда делали злоупотребление своей власти, и самая инспекция нередко через меру на них полагалась. Но кажется рациональнее было бы изыскать меры против таких крайностей, чем истреблять самое учреждение. С его уничтожением порвалась живая, ничем незаменимая, связь между начальствующими и учащимися, при существовании которой не бывало и, кажется, не могло быть в жизни духовно-учебных заведений таких печальных явлений, какие в последнее время повторялись в некоторых семинариях и влекли за собою великие неприятности и для начальствующих, и для учащихся. Но вместе с тем прохождение должности старшего в молодых людях устанавливало сознательную привычку строго держаться определенных правил в нравственной жизни, развивало примерное благоприличие во внешнем поведении и умение действовать на лиц, подлежащих надзору и руководству. Нам известно много личностей, с честию проходивших административное поприще, которые счастливым началом в приобретении необходимых для сего качеств обязаны были именно некогда возложенной на них должности старших. Проходимая Михаилом Прокопиевичем должность старшего особенным образом сблизила его с бывшим тогда инспектором семинарии, впоследствии ректором орловской семинарии, весьма замечательным администратором и аскетом. Не мудрено, что эта близость тогда же открыла возможность молодой впечатлительной натуре воспринять и глубоко усвоить достопочтенные качества своего руководителя. Окончив курс семинарских наук первым студентом, Михаил Прокопиевич Филаретов послан был начальством для продолжения образования в киевскую духовную академию. Здесь он блистательно выдержал приемный экзамен и в списке студентов занял первое место, которое оставалось за ним до конца академического курса. Мы слышали, что об одном из первых его сочинений профессор сделал такой отзыв: «Филаретову не следовало бы и поступать в академию, он настолько развит, что академия едва ли даст ему больше развития». Товарищи искренно были привязаны к нему и невольно подчинились его влиянию. Он не чуждался веселых компаний и обычных в студенческом быту развлечений, даже выступал при этом в роли передового лица, но никогда не позволял себе крайностей и незаметно сдерживал других, так что товарищи прозвали его своим «дядькою». Академическое начальство и тогдашний митрополит киевский, высокопреосвященный Филарет, были в восторге от его успехов и отличных качеств его души. При своей талантливости, учености и глубокому пониманию жизни, он какое бы ни избрал поприще общественной деятельности, несомненно далеко опередил бы своих товарищей и сослуживцев. Но желая с большею свободою и всецело посвятить себя науке и служению церкви, он по окончании академического курса добровольно пожелал принять монашество, хотя это, по-видимому, и не гармонировало с его живым и веселым характером. Высокопреосвященный Филарет и бывший тогда ректор академии, впоследствии архиепископ казанский – Антоний очень обрадованы были его желанием; первый благословил наречь его при пострижении своим именем «Филарет». В 1851 году, окончивши курс первым магистром, иеромонах Филарет оставлен баккалавром при Киевской академии по предмету свящ. писания и эту кафедру с честию и славою занимал до 1858 года; при чем в скором времени возведен в экстраординарные профессора и в сан архимандрита. В начале 1858 года по определению Св. Синода он назначен инспектором казанской духовной академии, где пришлось ему служить вместе с ректором Иоанном, бывшим потом епископом смоленским. Это совместное служение оставило в нем глубокие следы, так что, по возвращении в Киев, совершившаяся с ним перемена резко бросалась в глаза: в нем сохранились все добрые качества его души, но он приобрел серьезность и сановитость, необходимые для предстоявшего ему высшего служения. В казанской академии пришлось ему служить не более двух лет. В январе 1860 года он перемещен был ректором в Киевскую духовную семинарию. В этой должности пробыл он только десять месяцев; но и в столь короткое время успел оставить по себе в семинарии незабвенную память.

Своею близостию к наставникам, частными беседами с ними, при которых умел незаметно вовлекать их в рассуждения о преподаваемых ими предметах, возбуждал и поддерживал в них энергию. Ученики как нельзя более были довольны его гуманными отеческими отношениями, особенно его чтениями по догматическому богословию. В решительной оценке успехов учеников он старался утвердить правило, чтобы наибольшее внимание обращаемо было на их сочинения и экспромты. Успел он также твердо поставить экономическую часть семинарии. Контракты с подрядчиками, составленные под его руководством и отличающиеся обстоятельностию и предусмотрительностию, послужили образцами на будущее время.

Много сделано им и для ограничения произвола канцелярии, при чем он смело выступил в борьбу с утвердившимися обычаями. Вообще на всех отраслях управления семинариею резко отпечатлевались следы его ума и характера. Но особенно он оставил по себе память в семинарии, совершив в короткое время служения два великих дела. Семинарская церковь – знаменитый памятник древности, построенная католиками в первой половине XVII века в память торжества католичества над православием и по дивным судьбам промысла навсегда сделавшаяся памятником торжества православия над католичеством и униею, при своей замечательной архитектуре и обширности, по недостатку средств не имела надлежащего благолепия и удобств. За отсутствием отопления почти на полгода в ней прекращалось богослужение, за исключением небольшого теплого придела, в котором с большим трудом могли помещаться только воспитанники казеннокоштные. Это неудобство вредно отражалось на воспитании, так как инспекция не могла следить за исполнением религиозных обязанностей квартирными учениками, составлявшими в семинарии большинство. Отец ректор Филарет с наступлением вакационного времени энергично взялся за переделку семинарской церкви: он устроил в ней отопление, переменил каменный пол на деревянный и прилично ее украсил. На все это требовалась весьма значительная сумма денег, тогда как церковная касса едва в состоянии была покрывать текущие расходы. Где достал он средства – одному Богу известно. Этим оказана была великая услуга и семинарии, и целому подолу, так как обширная семинарская церковь, сверх воспитанников, может вмещать до двух тысяч народа, а кроме ее на подоле в то время не было поместительных церквей, которые к тому же все были холодными. Еще более замечательно его другое великое дело: это твердая постановка издаваемого при семинарии журнала – «Руководство для сельских пастырей». Дело об издании журнала начато еще предшественником отца Филарета, бывшим ректором семинарии архимандритом Иоанникием, ныне высокопреосвященным экзархом Грузии, и как раз к приезду ректора Филарета вышло разрешение издания от Св. Синода, так что первый год журнала должен был начаться не с генваря, а с марта 1860 года. Много требовалось труда и опытности в надлежащей постановке материальной или экономической стороны издания, но еще более в установлении его духа и направления. В трех томах первого года нет ни одной статьи лично принадлежащей ему и с его именем; но зато и нет ни одной, которая не была бы им подвергнута тщательному пересмотру, исправлению и часто даже совершенной переработке; во многих статьях целые страницы, необходимые для раскрытия и уяснения дела, вышли из-под его пера. Он часто изнемогал под бременем этой работы и даже выражал желание сложить его с себя. При всем том ему немало пришлось вынести борьбы с авторитетными и влиятельными сотрудниками, которые, нередко имея в виду более себя, чем читателей, готовы были печатать в юном издании статьи, не заслуживающие внимания, а также немало стоило усилий ободрить и воодушевить молодых сотрудников, робко вступавших на это поприще. И он в продолжение каких-нибудь восьми месяцев так прочно установил характер и направление журнала, что журнал неизменно существует уже двадцать третий год, пользуясь вниманием довольно многочисленной читающей публики.

В ноябре 1860 года отец Филарет переведен был в ректоры киевской духовной академии и оставался в этой должности до конца 1877 года. Подробное описание его деятельности, как ректора академии, мы предоставляем его ближайшим сотрудникам и сослуживцам, которое, без сомнения, не замедлит появиться в издаваемых академиею журналах и в свое время нами сообщено будет читателям в извлечении. В настоящем же очерке мы коснемся только самых выдающихся фактов его служебной деятельности в упомянутый период времени. В продолжение этих слишком 17-ти лет под руководством отца ректора Филарета в киевской духовной академии воспиталось множество наставников академии и семинарии, лиц начальствующих в духовно-учебных заведениях и вообще лиц занимающих видные должности в духовном ведомстве; не мало из его воспитанников и в святительском сане. Он начал и усовершенствовал новый академический журнал «Труды киевской духовной академии», который по своему в высшей степени серьезному и ученому характеру, кажется, занимает первое место в ряду подобных периодических изданий. Он своим личным пожертвованием украсил академическую актовую залу портретами основателей и благотворителей академии, а также портретами учивших и учившихся в ней за все время ее существования, завел при киевской академии церковно-археологический музей и привлек множество членов в учрежденное при нем церковно-археологическое общество, при чем сам сделал замечательный вклад памятников древности в музей, истратив на собрание их несколько тысяч своих собственных денег. Он преобразовал здания академические и дал изящный вид помещениям студентов и аудиториям, а для квартир лиц, служащих при академии, выстроил новый огромный корпус, на который ассигновано было свыше ста тысяч рублей. Он возобновил две церкви Братского монастыря, в которые собираются на богослужение студенты, и богато их украсил. Развить религиозное чувство в студентах и привязать их к богослужению – было одною из важнейших задач его деятельности, и с его стороны к тому употреблено много усилий в такие годы, когда при общем брожении умов либеральные идеи и холодность к богослужению неудержимо вторгались и в среду воспитанников высших духовно-учебных заведений. Но он в тоже время был наставником в молитвенном излиянии чувств пред Богом для всего православного городского общества. Его благоговейное служение всегда привлекало в академическую церковь столько народа, что церковь весьма обширная не могла вмещать его. Особенно его чтение акафиста пред чудотворною иконою Богоматери, издавна установленное еженедельно по субботам, которое он всегда сам совершал, в высшей степени было трогательно и умилительно и многих заставляло проливать обильные слезы.

В 1866 году отец ректор академии Филарет назначен был членом комиссии для обсуждения предположенного преобразования духовно-учебных заведений и пробыл в С.-Петербурге около года. В числе членов комиссии он, как нам известно, был одним из сильных деятелей и твердо отстаивал свои идеи – плод его многосторонней опытности в педагогическом деле и его разумных наблюдений; но он остался на стороне меньшинства, не соглашавшегося со многими пунктами выработанных комиссиею новых уставов для духовно-учебных заведений, чем возбудил против себя неудовольствие в некоторых влиятельных личностях. Время доказало справедливость заявлений отца ректора Филарета: новые уставы едва просуществовали десять лет, как уже дали почувствовать свою несостоятельность и вызвали необходимость подвергнуть их пересмотру и исправлениям во вновь составленных для сего дела комиссиях. Возвратившись из С.-Петербурга в Киев на свою должность, отец ректор Филарет с прежнею энергиею взялся за нее и неутомимо трудился в продолжении одиннадцати лет. Не перечисляя всех дальнейших трудов его, укажем лишь некоторые характеристические черты всей его деятельности. Его сочинений отпечатанных не много; но зато все они отличаются высокими достоинствами. А диссертация о книге Иова, приготовленная им на степень доктора богословия, по зрелости мыслей и по отделке, можно сказать, – классическое произведение. Для составления ее он ознакомился со всею литературою – древнею и новою по сему предмету и в каникулярное время даже сам отправлялся на Восток с целию, между прочим, непосредственно изучить среду, в которой развились изображенные в книге Иова события. За всем тем он много трудился и для кафедры, ему предоставленной, и по изданию им созданного нового академического журнала, и вообще зорко следил за современным развитием наук богословских. Но в особенности он был замечательнейшим деятелем, как администратор. Время управления академиею было переходное от старых порядков к новым, когда дела естественно усложнялись вдвое или втрое; а он ни одного дела не любил оставлять без своего личного пересмотра и обсуждения, не исключая самых, по-видимому, мелочных. Его ведению, особенно в последнее время, подлежало окончательное решение дел и по семинарии, и по духовным училищам киевской епархии. Сохраняющиеся в семинарском архиве журналы правления, представлявшиеся ему на утверждение, во многих местах испещрены его поучительными заметками. Он не мог успокоиться, доколе дело, лежащее на его руках, не было им окончено, как бы оно ни было многосложно. Нередко за такою работою он проводил по несколько бессонных ночей. Просидевши за делом до рассвета, он падал на ковре пред столом и засыпал в изнеможении, но пробудившись снова принимался за работу. Однако ж при обилии дел и недосугов он вовсе не был вечным домоседом. Напротив, он более, чем кто-либо из высших духовных особ, бывал в обществе. У него было обширное знакомство с аристократическими домами, где его искренно любили, глубоко уважали и сильно заинтересованы были его умною и увлекательною беседою. Он очень часто проводил в этих домах целые вечера и по приглашению, и без приглашения. От таких разъездов нисколько не замедлялось течение подлежащих ему дел; он на все умел находить время. И нужно подивиться его гигантскому самообладанию, по которому он быстро мог отрешаться от массы впечатлений и, возвратившись из веселого общества, тотчас же приниматься за скучную и сухую работу.

Стараясь о своевременном течении дела, он полагал в основу при решении их твердую основательность и строгую законность. Неподкупная, ни пред кем неустрашимая преданность правде всегда руководила его деятельностию. Строгий в этом отношении к самому себе он терпеть не мог и в других подчиненных ему лицах опущения, лени или манкирования делом, а тем более какой-либо неправды. Всегда добродушный и приветливый он в подобных случаях выходил из себя, дрожал от гнева и беспощадно обрывал провинившихся. Крайне не терпел он также в служебном деле протекций или расчетов на него, как на протектора. Когда он сделался ректором академии и некоторые из его земляков, надеясь на свое или своих родителей близкое знакомство с ним, мечтали было, помимо законных требований, этим путем втереться в академию, то встретили такой сильный отпор, что должны были со стыдом бежать назад. Но когда нужно было помочь человеку, поддержать его, не нарушая законной правды, он всегда был готов к услугам и успел очень многих облагодетельствовать. Вообще его благотворительность была развита в самых широких размерах. Он много помогал своим бедным родственникам и нуждающимся знакомым. Он воспитывал сирот из родных и земляков и даже совершенно для него посторонних. Некоторые из его воспитанников уже давно окончили курс наук в семинарии и состоять на хороших должностях. Один из таковых по окончании семинарского курса принял монашество и теперь находится в киево-печерской обители в числе наиболее выдающихся по своим достоинствам иеромонахов. И в настоящее время есть его стипендиаты в киевских учебных заведениях, как духовных, так и светских.

Будучи ректором академии и настоятелем первоклассного Братского монастыря, он получал значительную сумму денег. Но большая часть этих денег шла у него на пожертвования в пользу каких-нибудь общеполезных учреждений или в пользу частных, крайне нуждающихся лиц. Благоговевшие пред ним аристократы, желая выразить свое расположение к нему и зная, что он никогда не примет каких-либо подарков, нарочито приглашали его на погребение своих родных, чтобы иметь случай в виде благодарности поднести ему две или три сотни рублей, и он эти деньги немедленно обращал на какое-либо благотворение. Но его благотворительность частным лицам всегда отличалась благоразумною разборчивостью.

Хорошо изучивши людей при своих разнообразных столкновениях в жизни, он сразу понимал действительно нуждающегося и достойного сочувствия просителя.

Что же касается лично до себя, то издержки его были самые ограниченные. Правда, на приобретение новых книг иностранных и русских для своей библиотеки, он делал большие затраты; но на удовлетворение его жизненных потребностей шло очень немного. По жизни он был совершенный аскет, не терпевший никакой роскоши и блеска: его квартира имела самую простую обстановку; его одежда даже для торжественных случаев не отличалась богатством; а дома выходил к посетителям в суконной или люстриновой рясе. Пища его была самая подвижническая. На званных обедах и вечерах в домах аристократов он, конечно, никогда не обнаруживал своего подвижничества и не отказывался ни от чего предлагаемого, но дома его всегдашнею пищею были капуста и горох. Доктора советовали ему для поддержания здоровья употреблять более питательную пищу, но он не слушал их советов, и всегда употреблял при своем столе свои любимые горох и капусту. Нельзя не упомянуть и о совершенном отсутствии в нем самомнения и надменности, которые при высоком положении незаметно вкрадываются в душу и делают человека для многих недоступным. Его любвеобильное сердце ко всем было открыто. Довольно припомнить, как ласков он был к детям, в каких бы домах ему ни пришлось с ними встречаться; он брал их себе на колена, подолгу разговаривал с ними, иногда позволял себе играть с ними в шахматы. А своей прежней бедности, среди которой родился и возрос, никогда не забывал и с искреннею любовию рассказывал о своем детстве и скудной обстановке родительского дома. Не задолго пред своим назначением на рижскую кафедру, он отправлялся из Киева на короткое время в Воронеж. Побывавши здесь у всех своих знакомых, он нашел время посетить и свою родину – село Боршово, отстоящую от Воронежа почти на пятьдесят верст. В субботу отслушав всенощное бдение, он ночью отправился на перекладных в это село. Прибыв туда утром, поклонился праху своих родителей, побывал на усадьбе, принадлежавшей им, напился из колодца воды, отыскал старичков и старушек, знавших его в детстве, вспомнил с ними старину, щедро наградил их и, тотчас отправившись в обратный путь, возвратился в Воронеж к обеду, после которого неотложно нужно было спешить ему снова в дорогу. И он немедленно отправился в г. Задонск поклониться мощам святителя Тихона Задонского, а оттуда прямо в Киев.

В 1874 году отец ректор архимандрит Филарет возведен был в сан епископа уманского, второго викария киевской митрополии и хиротонисан был в Киево-Софийском соборе. В 1877 году по определению Св. Синода он определен был епископом в рижскую епархию. Подробное описание его управления епархиею наверно незамедлят представить очевидцы его деятельности, и мы в свое время сделаем из него извлечение для наших читателей.

Преосвященный Филарет имел следующие награды: орден св. Анны 2 степени, тот же орден, украшенный короной, и орден св. Владимира 3 степени. Все они получены были им до 1867 года. Орденом св. Анны 1 степени он награжден уже на рижской епископской кафедре. Имея в виду его обширную и многополезную деятельность, нельзя не заметить, что он сравнительно с другими лицами, проходившими тоже поприще, получил очень мало наград, но он стяжал себе незабвенную бессмертную славу. Его дела всегда останутся свидетелями его достоинства; его идеи, за которые он твердо стоял, оживут и принесут благотворные плоды. За всем тем ему несомненно соблюден в вечности венец правды, не всеми проходящими тоже поприще получаемый. Мы еще не имеем подробных сведений о его кончине и причинах ее. Но думаем, что причиною его внезапной смерти была крайне напряженная умственная деятельность, которой он отдавался до самозабвения. Отдавшись ей, он забыл о немощах плоти, с летами неизбежно усиливающихся в самых крепких организмах. При продолжительной усидчивой работе, при недостатке движения на свежем воздухе, при весьма непитательной пище, наверно глубоко потряслась его нервная система и вслед за тем внезапно рушилась храмина могучего духа. Не скорбим, что ему пришлось умереть такою смертию: он всегда был готов к переселению в вечность. Но чрезвычайно грустно, что сошел со сцены знаменитый деятель в такое время, когда русская церковь могла ожидать от него многое. Впрочем судьбы Всевышнего неисповедимы: видно, дело, ему предназначенное, кончено; видно, идеи этого могучего духа скорее будут оживотворены его смертию, чем могло бы это сделаться чрез продолжение его жизни.

P.

Блюдитесь от кваса фарисейска (Мф.16:6).

Фарисейская нравственная закваска, состоящая в так называемых фарисейских началах, воззрениях, убеждениях и правилах жизни, всегда глубоко пронизывала в жизнь людей, целых народов, и разнообразно заквашивала ее. Глубоко и широко заквашивает она и жизнь современного нам человечества, скрываясь часто под такими даже формами и проявлениями жизни и деятельности человеческой, под которыми с первого взгляда нельзя и подозревать ее присутствия, ее духа.

Одним из важнейших проявлений фарисейского духа в современных Христу фарисеях было то, что они «связывали бремена тяжелые и неудобоносимые, и возлагали на плеча людям; а сами не хотели и перстом двинуть их» (Мф.23:4). Они требовали от народа строгого исполнения всех заповедей закона, – многочисленных, часто весьма мелких, неудобоисполнимых и строго преследовали нарушителей их; но сами не облегчали для народа несения этого бремени ни благожелательным словом утешения, вразумления, ни примером своей жизни.

Мало того; соблюдая внешнюю праведность, они нарушали священнейшия заповеди о суде, милости и вере (ст.23), и примером такого поведения своего развращали народ, приучая его к лицемерному исполнению меньших заповедей и к нарушению больших... – Что же, братие и сестры, не замечаем ли мы и в современной нам жизни этого проявления фарисейского духа? Не замечаем ли где-нибудь, в ком-либо стремления возлагать на плеча людям бремена тяжелые и неудобоносимые, а себя освобождать от труда и перстом двинуть их?..

К несчастию, это проявление фарисейского духа замечается везде, во всех кругах людей, во всех областях человеческой деятельности... Вот пастыри церкви требуют от своих пасомых строгой, благочестивой жизни. Требуют уважения к себе, послушания себе, обеспечения пасомыми своей жизни, Но сами они часто ни словом, ни примером своей жизни не уясняют для пасомых закона Христова, не идут впереди их по пути христианской жизни, оставляют народ во тьме неведения истин веры Христовой, не утешают, не ободряют его в годины скорбей и несчастий, не удерживают с должною силою от порока и заблуждения...

Волною и млеком от стада они питаются, а стада не пасут с усердием. Не налагают ли они в этом случае на пасомых бремена тяжелые и неудобоносимые, не желая сами перстом двинуть их? Не делают ли они иго Христово благое, и бремя Его легкое (Мф.11:30) неудобоносимым для пасомых, не облегчая несения его указанием, как удобнее бремя это нести?..

В свою очередь не поступают ли часто фарисейски по отношению к своим пастырям и пасомые?

Они требуют, чтобы пастыри их пасли стадо Христово бдительно, неослабно и неотступно, чтобы они были и в слове, и в жизни безукоризненны и назидательны, словом и примером учили их пути Христову, и – в тоже время не слушают даже истинно-пастырского голоса, не хотят ведать путей жизни, указываемых пастырями, упорно коснеют в заблуждениях и пороках, даже часто обличаемых. Они требуют от пастырей всецелаго посвящения их труда и времени на дело пастырского служения, на пасение стада, и сами вынуждают пастырей свое стадо, не хотящее давать им волны и молока на их нужды житейския, – оставлять нередко без надзора и идти приобретать себе пищу и одежду трудом земледельца, на ниве своей... Не возлагают ли и пасомые на своих пастырей бремена тяжелые и неудобоносимые, сами не двигая перстом их?.. Обратимся в другие области жизни. Вот – семья и школа... На семье лежит первый и священнейший долг доброго воспитания детей. Родители – наиболее обязанные воспитатели своих детей. Семейное воспитание ничем не заменимый фактор в деле всецелого воспитания. Оно вносит в воспитание ту теплоту любви, ту сердечность, которая побуждает детей полюбить правила и убеждения, внушаемые им, и на всю жизнь с искренним убеждением подчиниться их влиянию и руководству. И что же? Как часто семья пренебрегает исполнением этого священнейшего, приятнейшего, благотворнейшего своего долга, – вовсе не занимается воспитанием своих детей, предоставляя все дело школе. И пусть бы делали это родители непросвещенные, или обреченные на повседневный труд для приобретения себе и семье насущного хлеба... Нет, так поступают часто и родители, достаточно просвещенные и вполне обеспеченные. Заботам о воспитании детей они предпочитают праздные забавы, увеселения, часто легкомысленные, часто тяжко греховные... В свою очередь и школа старается сложить значительную часть воспитательного бремени на семью – часть бремени, лежащего на школе, безучастно, холодно относясь к воспитываемым ею детям... Уже не говорим о том, что иногда тот или другой воспитательный деятель – или семья, или школа – налагает друг на друга новые бремена, своим дурным влиянием развращая детей... Что же? не возлагают ли фарисейски и семья, и школа друг на друга бремена тяжелые и неудобоносимые, ни мало не заботясь об облегчении друг друга?.. Вот общество и власть. Общество обязано трудиться для блага общего: поддерживать и воспитывать в среде своих членов любовь к Царю и отечеству, честные правила и убеждения, отвращение к хищению, насилию, всякому пороку – воспитывать любовь к честному труду и честному приобретению средств к жизни; изучать нужды и пользы своего края и изыскивать средства к удовлетворению им. Общество должно воспитывать будущих достойных носителей власти и подготовлять почву и материал для деятельности власти и на благо народа, вообще всемерно содействовать власти в охранении целости, порядка государственного, в возвышении благосостояния народного. В свою очередь власть добрая – опираясь на том, что выработано жизнию, мыслию и опытом доброго общества, – обыкновенно вводит в жизнь народа все, что признает полезным и благотворным, устраняет из жизни ложное и вредное и указывает обществу те пути, которыми оно должно идти в дальнейшем развитии и усовершеннии жизни народной... Но не возлагают ли нередко и общество, и представители власти друг на друга бремена тяжелые и неудобоносимые, ни мало не облегчая друг друга?.. Не затрудняет ли общество представителей власти бездействием, равнодушием к общему делу среди величайших опасностей народных, при разрешении важнейших вопросов государственных?

Не затрудняет ли – легкомысленным осуждением деятельности властей, пустым разглагольствованием, составлением разных преобразовательных планов, мечтательных, неосуществимых, в то время когда для блага общего нужно дело, – простое, но честное, строгое исполнение своего долга. В свою очередь не затрудняют ли иногда и представители власти общество, народ, направляя течение жизни народной не по тому пути, который ведет к общему благу, и которой указывается требованиями жизни народной, и лучшими благонамеренными представителями общества? Не налагают ли иногда представители власти на народ бремя жизни, несогласной с началом народного духа, с его историческим развитием?.. Вот начальники и подчиненные... Как часто начальники все бремя своего собственного дела налагают на рамена своих подчиненных, сами не касаясь пальцем дела своего! Как часто, с другой стороны, и нерадивые подчиненные вынуждают добросовестного начальника делать не свое только дело, но и дело своих подчиненных. Не есть ли это фарисейское сваливание своего на плеча других?.. Так фарисейский дух проникает во все области жизни человеческой и искажает ее. Так порождает он часто почти общее бездействие, пренебрежение к своему долгу, к честному труду, всеобщее развращение, разложение... Как же противодействовать этому злу? Каждый должен точно сознать свой долг, определить свой собственный труд и данного времени, и всей своей жизни, и – делать свое дело, не сваливая его на плеча других. Когда все будут усердно делать свое дело, тогда жизнь будет благоустрояться и процветать.

Слагание со своих плеч и возлагание на чужие бремени своего дела невольно вынуждает человека прибегать к лживому слову – к недобросовестному оправдыванию своего недобросовестного действования. И свое лживое слово он, мало-помалу, начинает употреблять на оправдание не только своей лености, своего бездействия, но и возмутительно преступных и бесчестных поступков своих. За лицемерием в слове скоро начинает следовать у него лицемерие в деле, во всем поведении: маскою лицемерия он начинает закрывать от людей нравственное безобразие своей души. Прекрасные, благородные, возвышенные слова, благоприличное, по-видимому честное, благонамеренное поведение: все это он обращает в средство для прикрытия своих преступных целей и дел, для увлечения при помощи этой маски в свои сети людей простодушных, с доверием относящихся к нему и для погибели их... Таким путем современные Христу фарисеи дошли до своего ужасного лицемерия и при его помощи уловляли в свои погибельные сети доверчивый народ. «Все дела свои они делали с тем, чтобы видели их люди; расширяли хранилища свои, и увеличивали воскрылия одежд своих... Напоказ молились долго. Давали десятину с мяты, аниса и тмина, очищали внешность чаши и блюда» (Мф.23:5–25), вообще отличались внешнею праведностию... Но на самом деле это были люди – развращеннейшие. Они «уподоблялись обеленным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты: по наружности они казались людям праведными, а внутри были исполнены лицемерия и беззакония. Напоказ долго молясь, они поедали домы вдов... Давая десятину с мяты, аниса и тмина, они оставили важнейшее в законе – суд, милость и веру... Они очищали внешность чаши и блюда, между тем как внутри они были полны хищения и неправды» (Мф.23:5–28). Таковы были фарисеи, современные Христу, под личиною внешней праведности, скрывавшие в себе глубокое развращение, преисполненные всякой неправды и хищения… Что же, братия и сестры, не видим ли мы подобного же фарисейства и в жизни, в делах современных нам людей? Ах, как часто и в наше время люди говорят прекрасные, благородные слова или для того, чтобы прикрыть ими самые гнусные дела уже совершенные, или для того, чтобы приобрести себе красным словом доверие легковерных, и потом лишать их имущества, чести, счастия, вечного спасения!.. Как часто человек располагает нас к себе кротким, смиренным видом, степенною, даже благочестивою, по-видимому, жизнию, – а он между тем хищник, прелюбодей, человек беспощадно жестокий!.. Как часто подчиненный пользуется полным доверием своего начальника, допускается к охране и заведыванию громадными сокровищами, – и по-видимому оправдывает оказываемое ему доверие. Но этот безупречный, по-видимому, человек является вероломным лицемером: он расхищает вверенные ему сокровища, -достояние, последние крохи сотен тысяч вдов и сирот… Почти ежедневно печать сообщает о хищениях, иногда миллионных, -о хищениях, совершаемых людьми, отличавшимися благоприличием и степенностью. А сколько случаев жестокости, насилия, животного сластолюбия представляет жизнь; и -совершителями ужасных дел являются нередко люди, отличавшиеся благоприличным внешним поведением!.. Какое ужасное фарисейство во всем этом!.. Какая страшная распущенность нравов, порожденная фарисейским духом!.. Но фарисейство наших дней не остановилось и на этой распущенности. Оно пошло дальше…

Нашлись люди, которые сбросили с себя маску лицемерия благоприличного и заменили его лицемерием наглым, циническим, с наглым лицемерием оправдывая, даже обращая в подвиги гнусные преступления, и наоборот подвергая оплеванию, хулят все святое... Они перемешали все понятия: добро у них стало злом, а зло – добром. Бог и Его святая воля – для них предмет хулы и глумления; безбожие и нечестие – предмет восхваления. Собственность – для них хищение; хищение – пользование своею собственностью. Честный брак для них – разврат; действительный разврат – правильная, естественная жизнь... Подобное же извращение понятий и во всем... Здесь фарисейство достигает крайних своих пределов: наглость лицемерно старается дать благовидность тому, что не имеет никакой благовидности, что хуже даже гробов обленных. Здесь, в гробах – внутри мелкие кости и всякая нечистота; но по крайней мере внешность благовидна. Там – у крайних лицемеров наших дней, – везде и во всем одна нечистота, только нечистота. – Как же бороться с этим страшным фарисейством?.. Нужно воспитывать и в себе, и в других честность, правдивость, искренний страх Божий... Нужно заботиться о том, чтобы честные, возвышенные слова исходили из чистого сердца, возвышенного духа и соединялись с честными делами... Нужно стараться, чтобы благоприличная внешность была отражением благонастроенного духа, степенной внутренней жизни... Нужно стараться, чтобы внешнее благочестие было выражением внутреннего благочестия, – пламенной любви к Богу, благоговения пред Ним. Главное внимание, главный труд наш должны быть обращены на доброе направление, настроение нашего духа, и – оно проявится в доброй внешней нашей деятельности.

Развращенные фарисейским духом люди не довольствуются обыкновенно тем частным влиянием на людей, которое они приобретают лживым словом, внешнею, лицемерною честностию и праведностию: они стремятся к власти. Стремятся к власти и для удовлетворения своему тщеславию, своей гордости, и для того, чтобы под покровом власти удобнее и безнаказаннее до времени хищничать. Власть и приближает их к народным богатствам, обыкновенно находящимся в распоряжении носителей власти, и облегчает для них дела хищения и насилия: вот почему стремятся к ней фарисейски настроенные люди, помышляющие не о долге и общем благе, а о своих только личных выгодах... Современные Христу хищники – фарисеи всемерно старались сперва приучить народ видеть в них людей, предназначенных для властвования, и потом захватили власть в свои руки. Они «любили предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах, и приветствия на площадях, и чтобы люди звали их: учитель! учитель!» (Мф.23:7). И ставши у кормила власти, они употребляли ее не во благо народа: они пользовались ею для удовлетворения своему тщеславию, для притеснения народа, для хищений, для развращения народа, для отклонения его от царства Христова. Они «затворяли царство небесное человекам: ибо сами не входили, и хотящих войти не допускали» (ст.13). Иною и не могла быть деятельность развращенных, привыкших к обману, хищению и насилию, как только деятельностью зловредною для народа... И в наше время люди фарисейского духа также стремятся к власти: одни – для удовлетворения своей гордости, своему тщеславию, другие – для удовлетворения своим хищническим наклонностям, третьи – для тех и других целей... И нередко, к сожалению, и люди недостойные, при помощи коварства и лицемерия, и достигают значительной высоты на лестнице власти, и получают в свое распоряжение богатства общественные, народные... Великое это зло и бедствие и для власти, и для подвластных... Недостойные носители власти своею деятельностью – неразумною, нечестною, хищническою, – унижают власть в самом ее существе, подрывают доверие к ней в народе, часто смешивающем злоупотребление власти с самою властию, и колеблют значение власти... Эти именно носители власти потрясают благосостояние народа и причиняют ему разнообразные бедствия... Эти именно носители власти нередко навлекают на себя и кару со стороны власти верховной, любящей свой народ, пекущейся о его благе, не терпящей неправды, хищения в представителях власти... Как «бороться с этим страшным злом? Как противодействовать порождению, развитию, усилению в людях фарисейского духа властолюбия, тщеславия, гордости?.. Воспитывая людей в духе смирения – воспитывая в этом духе с детства людей всех сословий, положений. Фарисейский дух властолюбия, гордости житейской – как одна из главнейших прирожденных похотей нашего грешного духа – присущ нашей природе, нашему духу с момента рождения. Уже дитя самого нежного возраста под влиянием этого духа проявляет властолюбие – стремится не только сбросить с себя узду подчинения родителям и воспитателям, но и подчинять их самих своим капризам. И оно делается деспотом, тираном своей семьи, при потворстве его детскому властолюбию со стороны неразумных родителей и воспитателей... Очевидно, в детстве и нужно подавлять в человеке этот дух непокорности, властолюбия и воспитывать человека в смирении, для того чтобы и в зрелом возрасте он остался смиренным... В людях скромного общественного положения, в детях простолюдинов – и тут фарисейский дух гордости, властолюбия находит себе отклик, приют... Уже среди детских игр обнаруживаются и между детьми простолюдинов честолюбцы, ищущие первых ролей в играх; по мере телесного и духовного развития их дух гордости и властолюбия усиливается в них и иногда принимает большие размеры... И тут с детства нужно обуздывать, подавлять этот дух... А что сказать вообще о молодом поколении?.. Как часто юноши, при воспитании неприученные к послушанию, смирению, уважению власти, – проявляют свой дух властолюбия и непокорности в делах страшно преступных и гибельных!.. Подобного рода зло нужно отвращать благовременно целесообразными мерами... Приучение к повиновению, к смирению с детства – вот средство к подавлению в людях фарисейского духа властолюбия, причиняющего так много зла человечеству.

Влияние и власть заключает в себе много привлекательности и обаяния особенно в глазах тех, которые вкусили власти, и особенно в глазах честолюбцев и людей своекорыстных. Тогда как честные носители власти охраняют власть, как необходимый залог общего блага, порядка, преуспеяния, безопасности, – носители власти своекорыстные всемерно стараются удержать власть в своих руках для личных выгод, ревниво охраняют ее и жестоко преследуют тех, которые пожелали бы отнять ее у них, как равно и тех, которые покусились бы тем или другим способом поколебать их власть. Властолюбцы не терпят и прямых соперников своих, и вообще новых, свежих, живых сил, и новых, живых начал и требований жизни, видя в них опасность для себя, для своей власти. Они ненавидят новые нарождающиеся умственные и нравственные силы; враждуют против делателей, дерзающих пролагать новые пути жизни, – даже пути наилучшие, приводящие к истинному благу. Честолюбцы и властолюбцы самых противоположных направлений соединяются вместе для борьбы с теми, в ком они видят врагов своих... Подобным же образом действуют часто и целые отживающие поколения, фарисейски настроенные, по отношению к поколениям нарождающимся... Посмотрите, как действовало фарисейство, когда еще даже не было и известно под этим именем, по отношению к пророкам. Посмотрите, как действовало оно по отношению к самому Господу Иисусу Христу и Его апостолам. Почти ни один пророк не умер естественною смертию: Иерусалим избивал пророков, и камнями побивал посланных к нему (Мф.23:37). Иные из пророков «замучены были, другие были подвергаемы посмеянию и побоям, также узам и темнице; камнями побиваемы были, перепиливаемы были, пыткою замучиваемы были, от меча умирали» (Еф.11:35–37)... А Господь наш Иисус Христос? «Восстали цари земные, и князи собрались вместе на Господа и на Христа Его. Собрались в Иерусалиме на святого Сына Божия Иисуса – Ирод и Понтий Пилат с язычниками и народом израильским» (Деян.4:26, 27), и – распяли Его на кресте. Фарисейский дух властолюбия соединил всех, и ожесточенно ненавидевших друг друга людей, – для совершения беззаконного дела, – для убиения Того, Кого они считали опасным для их власти. Этот же дух воздвигал гонения и против святых апостолов Христовых и почти всех их подверг мученической смерти... Не так же ли действует дух властолюбия и в наше время? Как скоро путем интриг достигают власти люди недостойные и своекорыстные; как скоро они пристращаются к власти: они ревниво оберегают ее, и с ожесточенною враждою относятся ко всем и ко всему, в ком и в чем они видят опасность для своей власти. Ни полное незнакомство их с делом своим, ни совершенная неспособность к нему, ни совершенный упадок сил и душевных, и телесных, ни страшный вред, причиняемый их управлением части, управляемой ими, – ничто не может убедить их расстаться с властию и уступить ее людям, более подготовленным, более способным, более свежим. Никакие новые требования жизни не могут убедить их или изменить свой образ действия, или очистить свое место для других, лучших деятелей. Они объявляют войну всему честному, свежему, здоровому, и – останавливают правильное течение жизни, порождают неподвижность в ней, губят многие здоровые силы и причиняют великий вред обществу, народу... Как же, чем отвратить подобное зло?.. Установлением отношений отживающего, сходящего с поприща жизни поколения к новому поколению по образцу отношений св. Симеона Богоприимца и св. Иоанна Предтечи к Господу нашему Иисусу Христу. Добрый слуга Божий, труженик во благо своего народа, св. Симеон Богоприимец с пламенною любовию встречает Богомладенца Иисуса, грядущего в мир, вместе с своими последователями, не на смену только добрых делателей отживающих, но и для обновления, возрождения мира. Свой честный труд Симеон совершил и ищет себе вечного покоя. Он с любовию уступает место в жизни и святом труде на благо людей Богомладенцу, Который явился в мир с началами новой жизни. Св. Иоанн Креститель совершил свое дело, – дело приготовления людей к принятию Спасителя, и, свято исполнив свой долг, сходит с своего выдающегося, первенствующего места в тень, уступая первенство Тому, Который «первенствовал пред Ним, и у сапога Которого он считал себя недостойным развязать ремень» (Ин.1:27). «Ему должно расти, – говорил он о Христе, – а мне умаляться» (Ин.3:36), и отступил на второй план, уступая место Жениху церкви (Лк.29)... Также подобает действовать по отношению к новым, нарождающимся силам народным и новым добрым деятелям, и поколению старшему, как действовали Симеон и Иоанн. Подобает действовать по отношению к ним дружелюбно и благожелательно, расчищая для них место, подготовляя их к будущему полезному служению, устраняя деятелей зловредных и открывая путь к власти деятелям способным и честным, удерживая их от уклонения с прямого пути полезной деятельности, исправляя недостатки, сдерживая неумеренные увлечения, вообще благожелательно воспитывая их и для труда честного, и для властвования благотворного. При таком действовании, при действовании честном, правильном, благожелательном, избегнется ожесточенная борьба отживающих сил с полными жизни, и свежие силы мирно сменят силы устаревшие и начнут действовать во благо народа.

Блюдитесь, братие и сестры, от кваса фарисейска. Берегитесь фарисейскаго духа с его зловредными порождениями. Пусть каждый добросовестно делает свое дело, не слагая своей ноши, своего труда на плеча другого, часто обремененного и своим собственным трудом – непосильным! Пусть все делают свое дело, исполняют свой долг, и общее дело будет делаться хорошо. Хищение, насилие, порочная жизнь – да будут омерзительны для нас! Хорошие, благородные слова наши, благоприличное, благочестивое внешнее поведение наше да будут выражением доброго настроения нашего духа, да соединяются с доброю, честною деятельностию! Властолюбие, честолюбие, нетерпимость и вражда к силам новым, свежим, живым, к деятелям достойным и полезным – да не находят никогда доступа в сердца наши! Доброжелательство к деятелям и деятельности добрым, честным, благотворным да запечатлевает наши отношения к ним! Не фарисейский дух властолюбия, гордости, своекорыстия, а дух мытарева смирения да господствует в душах наших, – и тогда мы сделаемся деятелями на пользу общую, – трудолюбивыми, честными, богобоязненными. Бог тогда будет милостив к нам грешным и все направит во благо наше и временное, и вечное. Аминь.

Умре же и богатый, и погребоша его (Лк.16:22).

Умер и богатый, – так! – он должен был ожидать сего. Он видел Лазаря, умирающего пред вратами своего дома. Смерть сия долженствовала напомнить ему о всеобщем законе. Но богатые обыкновенно руководствуются особливыми, а не всеобщими законами. Сей богач хотя ничем не отличался от прочих смертных, но он совсем не помышлял о смерти. Между тем он умер: умре же и богатый.

Богатый был низвержен в ад. И сего также надлежало ожидать ему. Он всю жизнь свою провел в удовольствиях, следовательно, должен был в свое время страдать. Это непреложный закон правосудия Божия. Но богатые привыкли забывать о сем законе, и не помышляют о мучениях ада.

Когда он умер и был осужден, в то время он познал истину и осмеливается умолять Авраама о том, чтобы тот послал возвестить оную братьям его, дабы пример его злополучия побудил их избегать подобной участи. Авраам отвергает его просьбу. Но в чем отказывает ему Авраам, то ныне исполняет церковь. Она представляет взорам нашим ужасное зрелище смерти и осуждения сего отверженного богача для того, чтобы из его безумия и наказания извлечь для нас живой урок мудрости и спасения.

Праведный Боже! Ты, который допустил сию вечную бездну ужасов для того только, чтобы предостеречь – отвратить от ней людей, и по крайней мере страхом наказания за грех обратить их на путь добродетели, дай силы напечатлеть в них сей спасительный страх, и раскрыть пред ними, отчего происходит отчаяние грешника, уже осужденного и на веки отверженного от лица Божия.

Во время жизни богатого Бог искал его, но он удалялся от Бога; по смерти же он стал искать Бога, но Бог удалился от него. Не праведно ли таковое возмездие? От сего два горестных размышления вечно будут терзать его сердце. Первое – то, что он прежде мог, но не хотел сделаться благополучным; второе – что теперь он и хотел бы, но уже никогда не может быть благополучным. Господи, просвети нас к разумению сих двух печальных истин, дабы не впасть нам во мрак вечный.

I.

Богатый и бедный, говорит Соломон, встретились друг с другом, обоих же сотворил Господь: богат и нищ сретоста други друга: обоих же Господь сотвори (Притч.22:2). Сими словами он хотел выразить, что противоположность богатства и бедности не есть действие слепого случая, но действие десницы промысла Божия, который благоволил чрез это доставить каждому из них средства и случаи ко спасению: средства он открыл в собственном состоянии богача и бедного, а случаи в их частой встрече друг с другом. Для богатого средством ко спасению служит богатство, которым он может свидетельствовать о своей любви; а предстоящий пред ним нищий – предмет его любви. Равным образом для нищего средством ко спасению есть собственная бедность, – а видимое им изобилие богатого – предмет его смирения: богат и нищ сретоста други друга.

Таковы были богач и Лазарь, из жизни которых евангельская притча представляет нам трогательное зрелище. Бог определил им совершенно противоположные состояния, дабы обоих привести ко спасению. Лазарь был верен сему определению, чтобы соответствовать сему намерению, а богатый был слишком не благодарен, чтобы исполнить оное. И вот причина его вечного отчаяния: он мог сделаться благополучным, но не захотел. Что он мог, то это служит оправданием Божественного правосудия. Что не хотел, – это есть причина его осуждения. Вспомни, говорит ему Авраам, сколько благ ты имел в счастии, и следоват. сколько средств ко спасению! помяни яко восприал еси благая. Много у него было преимуществ пред другими, чтобы сделаться благополучным на целую вечность! Первое преимущество его то, что он был богат. Следовательно, он мог без всякого затруднения исполнять обязанности любви. Богатые иногда бывают через меру бережливы, или скупы. Упоминаемый в евангелии богач был не таков: он не прятал своих сокровищ, а любил роскошь и носил одежду только из пурпура и тонких тканей: облачашеся в порфиру и виссон. Отсутствие скупости было вторым его преимуществом; ему оставалось только дать лучшее направление своим издержкам. Есть такие богачи, которые роскошны только для самих себя, а для других весьма скупы; евангельский богач опять был не таков: он любил расточать свое богатство не для себя только одного, а и для других; у него всегда были собрания и пиры: веселяся светло. А это – третье его преимущество; ему оставалось пользоваться своим богатством с более благоразумною разборчивостию. В числе богачей пышных и расточительных бывают такие, которым счастие изменяет; но в сем богаче четвертым преимуществом было то, что он наслаждался постоянным счастием, и вся жизнь его была днями удовольствий: веселяся на вся дни. У иных богачей, наслаждающихся постоянным счастием, бывает большое число детей, что и служит для них по крайней мере видимым предлогом к сребролюбию и холодности к бедным: но в нашем богаче пятое преимущество состояло в том, что, кажется, он не имел ни жены, ни детей; все предметы его попечений ограничивались только пятью братьями: имам пять братий. Наконец, в числе беззаботных и безпечных богачей бывают еще такие, коим Бог не дает времени на покаяние; но в богаче евангельском шестым преимуществом представлялось то, что Бог не лишил его этой милости, а продлил жизнь его по смерти Лазаря, дабы смерть праведника послужила грешнику напоминанием о покаянии и спасении: бысть умрети нищему… Умре же и богатый.

Итак, этот богач имел все средства, необходимые для очищения своих грехов посредством любви. Чего ж ему не доставало? Случай ли показать любовь на деле? Быть может, он был из числа тех людей, коих сан и состояние содержат в таком удалении от бедных, что они не только никогда не видят своими глазами нищеты, но не могут даже хорошо понять ее; будучи окружены со всех сторон призраками своего величия, они обыкновенно бедность представляют не иначе, как таким состоянием, которому досталось в удел меньшее обилие, которое лишено некоторых выгод, но никогда не представляют ее такою, какова она действительно, как совокупность всякого рода несчастий. Чтобы исправить столь ложные понятия богача о нищете и представить ему удобнейший случай явить любовь свою, Бог, кажется, для сего именно послал к нему нищего, поставил его прямо в виду его: пред враты его. Да и какой же нищий! Помяни, говорит Авраам, яко Лазарь воспринял в животе своем злая; помини все известные тебе бедствия его. Это был нищий, доведенный до крайней общеизвестной бедности, следовательно, нельзя было извиняться неведением нужд его. Это – нищий, лежавший на земле под тяжестию болезней; посему никто не мог укорять его в беспечности и лености. Это – нищий, покрытый с ног до головы язвами; итак не возможно было отказать ему по крайней мере в сострадательном взоре. Нищий столь терпеливый, что он довольствовался показывать собственную нужду в помощи одним только обнаружением бедности, не прибегает к стонам и воплям; следовательно, нельзя было отвергать его за докучливость. Нищий, томимый таким голодом, что вместо всякой помощи желал только крошек, падающих со стола; посему не могли упрекать его в излишней жадности. Наконец, такой нищий, который в сей крайности не находил ни одного столь человеколюбивого сердца, чтобы оказали ему сию слабую помощь. Следовательно, нельзя было предполагать, чтобы жестокосердие одних вознаграждаемо было любовию других. Таким образом, все способы к извинению отняты у бесчеловечного богача; какой случай более удобный, более трогательный мог когда-либо представиться для упражнения любви его?

Итак, со стороны Бога употреблены были все средства и случаи к тому, чтобы доставить сему богачу возможность на целую вечность сделаться счастливым. Он мог сего достигнуть, вот первое воспоминание! Что же воспрепятствовало сему, если не развращение его испорченной воли? Он не хотел, вот второе воспоминание, столь же тягостное, как и первое! Помяни, говорит ему Авраам.

Один из святых мужей³⁵ изображает нам в сердце Бога как бы некоторую жажду и сильный, так сказать, глад спасения богатого; напротив, в сердце сего последнего упорную нечувствительность к своему спасению: жестокая душа его, говорит он, сковала железное сердце. Казалось, здесь происходило как будто сражение между милосердием Божиим, желавшим спасти богатого, и упорством богатого, противившегося своему спасению. Казалось, Бог всякий день по своей благости присоединял новые блага к счастию богатого, и новые бедствия к участи несчастного нищего для обращения нервного, усовершения второго, вообще для спасения обоих.

Но сей неблагодарный, заключив и очи, и сердце к стольким милостям, ослепился до того, что ничего не видел, и ожесточился так, что ничего не делал. Мог ли он не видать того жалкого предмета, который каждую почти минуту находился при его ногах? Увидев же его, мог ли не вспомнить своей обязанности?

Он поступал так же, как вы, счастливцы мира, поступаете всякий день при виде несчастных. Он, подобно вам, уверял себя в том, что такова участь бедных; что есть люди, рожденные для одних только страданий; что в сем состоянии они привыкают к бедствиям; что стенать, просить, выражать скорбь свою и выставлять свою нищету как бы на показ обращается у них в привычку и как бы в ремесло; что, наконец, горесть для бедных совсем не то, что для вас. Он, подобно вам, не хотел внимать тому, что природа и закон Божий вопияли ему против обольщений корыстолюбия. Он сделался слеп ко всем истинам, потому что хотел быть слепым.

Но ужели такое жестокосердие не сопровождалось угрызениями совести? Ужели он не мог чувствовать этих угрызений, когда видел, что псы, которых он питал для своего удовольствия, лизали раны сего несчастного и тем научали его обязанностям человеколюбия? Но богач столь глубоко ожесточился, что все сие не производило на его сердце ни малейшего впечатления. Сердце менее жестокое возчувствовало бы по крайней мере докучливость от сего предмета, и для того, чтобы не смотреть на него, удалило бы его от своего дома. Но бесчувственность богатого дошла до такой степени, что он был хладнокровен и спокоен при сем зрелище и, не чувствуя нимало сострадания к нему, он не чувствовал также ни сострадания, ни отвращения к нему. Одним словом, сердце свое он соделал железным против усилий благодати: жестокая душа его сковала железное сердце!

Теперь же – в состоянии осуждения все это ясно представляется его памяти – все это он помнит. Что он мог сделаться благополучным, – это оправдывает Бога; что не захотел быть таковым, – это делает его достойным наказания. Следующие четыре размышления покажут, что сии два воспоминания довели его до последней степени отчаяния.

Первое размышление имеет предметом своим то, что план спокойной, обильной участи богача начертан был рукою самого Бога для того именно, чтобы привесть его ко спасению. И как же богач был безумен! Видя, что все блага стекаются к нему, что мир его уважает, ищет его и ставит в честь себе ему понравиться, он возмечтал, что он был целью не только собственно себя самого, но и целью всего большого света, который пресмыкался пред ним; что все, в его власти находящееся, было от него и для него. В этом-то и состоит заблуждение богатых! Но теперь он вразумился; он видит, что и сам он существовал для другого; что обладал богатством для того, чтобы уделять часть оного бедным, – доверенностью для того, чтобы защищать слабых, – властию, чтобы покровительствовать подчиненным; что из всех сих благ не было ни одного собственно для него, кроме права – употреблять оные к своему спасению преимущественно чрез спасение других. Какое же имел он попечение о своем спасении? Он мог спастись, но не захотел. Вот первый червь, который будет уязвлять, грызть его сердце!

Второе размышление. поскольку наше спасение соединено Провидением с подвигами любви, то как бы мало стоило богатому блаженство вечное, если бы он устроил временное счастие для нищего? Его не обязывали отказаться от почестей и разных увеселений, приличных его состоянию и положению. Его также не обязывали лишать себя необходимых издержек. У него требовали только лишнего от его богатства и состояния: не блюд, кои покрывали его стол, но крошек, которыее падали с него. Довольствовались и сею малостию, ею ограничивали свои желания: желаше насытитися от крупиц, падающих от трапезы. Богачи, ужели вы не понимаете, как мало стоило бы вам – всех несчастных в мире сделать благополучными, даже при всех ваших прихотях? Ужели всегда для вас более удовольствия в том, чтобы своим жестокосердием вызывать против себя ненависть и проклятие людей, нежели в том, чтобы заслужить их благословения, неразлучно следующие за выражениями любви к ним? Чего стоит вам испытать это легкое средство, предложенное св. Златоустом и состоящее в том, что если бы каждое достаточное семейство поставило себе в обязанность, сообразно своим избыткам, подавать помощь другому какому-либо бедному семейству, то на земле не было бы ни бедности, ни нищеты? Ныне ко всему этому вы глухи; теперь все сии правила кажутся вам неудоисполнимы. Но там – в аде – узнаете легкость их; – узнаете, что вы могли исполнить их, но не хотели. Вот второй червь, который будет грызть вас, как грызет богача!

Третье размышление. На что употреблены были те блага, коими богач отказывался помочь нищему? На одежды, экипажи, мебель, игры, балы, на собак. Он без всякой пользы носил на своем теле то, чего достаточно было бы для одеяния целой сотни бедных. Он проигрывал то, что обогатило бы сто домов. Бросал собакам то, что продовольствовало бы двадцать семейств. Тратил на стол то, что пропитало бы целую больницу. Он все расточал для таких людей, кои любили в нем только собственную свою плоть, кои думали только грабить его, коих жадность превышала его порочную расточительность, кои, наконец, ни во что ставили его честь и здоровье, если только находили для себя удовольствие в его распутстве. Вот какие люди обыкновенно окружают богатых! Какой же плод получил богач от великого богатства, которое он не хотел погубить, как говорил он, употребляя без цели на пустыя милостыни? Ужели расточать его чрез такие недостойные руки, делать из него столь постыдное употребление – значит сохранять его? Где теперь оно и что от него осталось? Остался один только грех, одно осуждение души и отчаяние в спасении. Он мог получить оное, но не захотел. Вот третий червь для осужденного!

Четвертое размышление. Спасение, которого богатый не устроил при столь удобных средствах, Лазарь получил при всех трудностях, сопряженных с бедностию. Вот досада, в которой одной будет заключаться горесть всех других. Ты не умел потрудиться для своего спасения при стольких преимуществах, между тем как нищий без всякого пособия трудился для своего. Ты не имел для себя свободного времени при всех приятных развлечениях, соединенных с богатством, а нищий нашел оное при горьких заботах, сопряженных с бедностию. Ты не противился очарованиям удовольствий, к которым влекло тебя изобилие во всем; а нищий боролся с горестями, неразлучными с бедностию и болезнию. Ты забывал Бога и тогда, когда Он осыпал тебя благами; а сей служил Ему и в то время, когда Он удручал бедствиями. Ты сделался врагом Бога, тогда как Он поступал с тобою, как с сыном и любимцем; между тем нищий сделался другом Божиим, хотя Он поступал с ним, как с рабом. Словом, он спасся, а ты осужден. Ты мог сделаться вечно блаженным, но лучше хотел быть блаженным только тридцать, двадцать лет, т. е. тоже, что одну минуту, для того, чтобы сделаться злополучным на всю вечность. Помяни! Вот червь бессмертный, червь, который никогда не престанет, – червь, который вечно будет угрызать совесть, – совесть как этого злого богача, так и твою, грешник, ожесточенный грешник, который идешь по следам богатого, – путем удовольствий, нечистоты, нечестия, жестокосердия к бедным, и нимало не помышляешь о последнем конце. Вот, вот конец его и твой!

Не правда ли, что теперь – на земле, при всей возможности достигнуть блаженства, вы сами не хотите сделаться блаженными. Ведь вы делаете все, чтобы быть счастливыми, ведь во всех ваших действиях и даже во всех преступлениях что такое проявляется, как не искание покоя и удовольствия, блаженства? Но вы не находите его, да и нигде не найдете, если будете искать его вне Бога. Ища блаженства вне Бога, вы за все эти искательства получите одни только болезни и печали, одно наказание и отчаяние в вечности. Окончим свои размышления замечательною мыслию, почерпнутою из учения одного блаженного отца.

Мы имеем двоякую жизнь и двоякое рождение: одно для земли, другое для вечности. Сперва мы рождаемся для времени, чтобы провести на земле несколько лет в том состоянии, какое нам назначено. Но под конец сего краткого поприща начинаем другое, которому нет предела; тогда мы рождаемся для вечности. Теперь, любезные читатели, скажите мне: если бы предстояло нам ныне рождение для временной жизни, если бы в нашей власти было избрать оное по собственной воле и при рождении начертать для себя путь и состояние на земле, скажите, говорю: которому бы из сих двух человеков мы лучше захотели уподобиться: богатому или Лазарю? На которое из сих двух состояний пал бы наш выбор? Без сомнения, на выгоднейшее, приятнейшее, на то состояние, в котором бы можно было найти счастие: потому что мы желаем быть счастливыми, и что тогда все наше счастие состояло бы в том, чем наслаждаются на земле.

Каково же наше ослепление! Бог и не предоставил нам на собственный выбор той или другой участи при первом нашем рождении для земли и для времени, а Сам назначает нам то или другое состояние. Мы при рождении встречаем уже наше счастие и нашу участь такою, какую угодно Ему определить для нас. Нам только остается принимать то, что Он даст нам, и содержать себя в тех пределах, в коих Он поставил нас. Но сей самый Бог, верховный Владыка временного нашего рождения, сделал нас владыками нашей участи при нашем вторичном рождении для вечности. Нам самим предоставил Он выбор для себя или блаженной, или горестной участи в вечности. Итак для чего же мы не употребляем всех своих усилий к тому, чтобы сделать сей выбор в свою пользу, то есть, чтобы сделать себя блаженными на всю вечность?

Не в моей власти сделаться на земле таким, каков богатый или нищий. Не от меня зависит быть богатым в изобилии, или в нищете с Лазарем. Но от меня зависит, говорит блаженный отец, быть в адском пламени с первым, или в небесной славе с последним. «Чести и богатства, говорит он, не всегда получишь, как захочешь, но спасение, которое гораздо драгоценнее честей и богатства, зависит от нашей воли» (Бл. Августин на Пс.102:6). Итак, не желать сего спасения, которого легко можно достигнуть, если только захочешь, не значит ли быть истинно достойным осуждения?

Попечение Промысла еще удивительнее является в том, что из сего самого – невольного и принужденного состояния, которое Он назначает нам на земле, Он делает вернейшее средство к нашему вечному спасению; так что мы тогда только можем сделаться благополучными в другой жизни, когда из настоящего состояния будем стараться устроить свое вечное счастие. Лазарь – на небе, потому что он из бедствий своей участи устроил свое счастие; а богач за то низвержен в ад, что из богатства, долженствовавшего послужить средством к его спасению, устроил свое несчастие. Итак злополучие людей зависит от глупости самих людей. Горе человеческому роду, восклицает блаженный отец! горе глупости людей, которые для того только, чтобы весело провести настоящую жизнь, теряют истинное средство к жизни вечной! Они могут всегда сделаться благополучными, но не хотят, – и в сем-то уподобляются злому богачу. Они уподобятся ему и во 2 черте, то есть, они пожелают быть истинно блаженными, но уже не в состоянии будут достигнуть сего блаженства.

Часто, глядя на муки наших больных детей, мы ропщем на Провидение и задаем себе такие недоуменные вопросы: за что мучится невинный младенец? За что страдает еще несогрешившее бедное дитя? Зачем оно родилось на свет, если Господь судил ему такую раннюю смерть? Эти детские болезни и муки кажутся многим великою несправедливостию всемогущего Бога, и ропщут на Него ограниченные человеческие умы, и взывают к Нему истерзанные печалью родительские сердца: «Господи! если мы виноваты в чем пред Тобою, накажи нас иным путем, но пусть не мучатся и не умирают наши бедные дети»!

Неисповедимы и неизъяснимы для нас иногда бывают пути Божии, и как малые дети с трудом покоряются воле старших, думающих и решающих за них, так и мы, взрослые люди, не всегда покорливы Богу и беремся судить Его действия со своей ограниченной точки зрения, пока не научит нас противному долголетний опыт и не осенит свыше сам Господь.

Если Всевышний действительно посылает малым детям болезни и смерть в видах наказания их родителей, то, конечно, более действительного наказания для последних не может быть; ибо видеть своих детей страдающими и чувствовать себя тому причиной горче самых сильных физических мук. В этом случае следует без ропота покориться воле Божией, дабы еще больше не прогневить Господа. Но почему люди думают, что Бог болезнию и смертию детей непременно карает их родителей? Быть может, у Провидения есть иные на то совсем причины и цели, не постижимые для нас. Быть может, этим безвинным детским мукам и этой ранней безвременной смерти суждено посеять в сердцах окружающих людей такие семена, которые впоследствии принесут для них в изобилии добрые и полезные плоды.

Для примера и назидания приведем здесь откровенную исповедь одной матери, потерявшей своего трехлетнего сына, умершего от тяжкой неизлечимой болезни.

«Я была неверующая, рассказывает эта мать, и Господь жестоко наказал меня за то, но, наказывая, Он, Всеблагой, вместе с тем спас мою душу от вечной погибели через смерть моего любимого ребенка. В моей жизни судьба постоянно наталкивала меня на знакомство с людьми и книгами антирелигиозного направления, и я потеряла веру во Христа и в будущую жизнь. Мало помалу я дошла до того, что стала верить только в то, что несомненно подлежит проверке наших внешних чувств и отрицала существование самого Творца вселенной. И вот в эту пору моего духовного помрачения заболевает мой сын. Напрасно я обращалась за помощию к нескольким лучшим докторам: он умер через несколько дней в страшных мучениях. Личико дитяти в минуту смерти и в то время, когда его одевали, было такое страдальческое и измученное, что я не могла без содрогания смотреть на него. Когда моего мальчика положили на стол совсем одетого, мне вдруг пришло на память, что, по обычаю, следует на его шейку надеть крестик и я стала его надевать. Личико дитяти было по прежнему печально и губы болезненно поджаты, но когда крестик был уже на шее дитяти, я отерла свои слезы и снова взглянула ему в лицо. И о чудо! Эти помертвелые губы оказались сложенными в светлую улыбку, а выражение всего личика было радостное и счастливое. Не веря своим глазам, и тотчас позвала своих домашних, спрашивая их; неужели с моим мальчиком произошла такая необыкновенная перемена – или то, плод моего воображения? Но перемена действительно произошла, и все много ей дивились. Некоторые крестились в умилении, а другие старались объяснить это удивительное явление путем физических законов; но для меня уже эти естественные объяснения не существовали больше. Мое сердце настойчиво шептало мне, что необычайная перемена в лице моего ребенка в минуту надевания на его шею креста произошла по соизволению милосердного Бога, захотевшего спасти мою погибавшую душу. Я говорила себе: дитя мое увидело рай и светлых ангелов, оттого и эта счастливая улыбка; оно дает знать о существовании загробной жизни своей несчастной матери. Эта улыбка несказанно утешила меня тогда в моей потере; стоит она передо мною и теперь всякий раз, когда слышу от кого-нибудь сомнения в существовании загробной жизни, и поддерживает меня в вере. Теперь и учу своих остальных детей молиться и верить в Бога, в догматы святой христианской церкви, и с ужасом помышляю о том, что сталось бы с этими моими бедными детьми, если бы меня саму не научил верить мой умерший младенец».

Понятна нам также история другой матери, лишившейся своего ребенка. Эта не была неверующая, но религия нисколько ее не интересовала; она с холодностью и безразличием относилась к ее вопросам и церковным уставам. Она любила наряды, пустые увеселения и забавы, и все дни свои проводила в пагубной рассеянности, но в тоже время она до страсти привязана была к своему единственному ребенку – восьмилетней девочке. И вот эта девочка умирает. Бедная мать сильно горевала и чуть было не лишилась рассудка. У нее осталась теперь одна мечта в утешении, что она когда-нибудь, в загробной жизни, встретится со своею любимицей. Теперь она только о том и думает, как бы угодить Богу и заслужить у Него прощение грехам своим, чтобы удостоиться по смерти поселиться там, где живут души праведных и невинных. Жизнь этой женщины со смерти ея дитяти совсем изменилась: костюм ея теперь самый простой, без украшений и излишеств, двери ея дома открыты не для праздных людей света, но для бедных и нуждающихся, а сбережения от своей скромной жизни она употребляет на богоугодные дела и вообще стремится к высшему нравственному совершенству. На мужа своего и на всех окружающих она имеет самое благодетельное и доброе влияние.

Итак, в обоих этих случаях дети смертию своею телесною спасли своих матерей, а может быть еще и других близких им лиц, от смерти духовной. Кто знает, сколько таких случаев повторяется на земле и какая происходит от того польза людям? Премудрый и милосердный Господь знает, что творит, и мы не должны роптать на Него в наших потерях и печалях, но должны видеть во всех случаях нашей жизни десницу Божию и Его великий Промысел, неустанно бдящий над нами и управляющий путями нашей жизни.

(«Воскр. Чт.»).

1) Народные издания В. Новаковского.

1-я серия.

Дивен Бог в делах своих. Цена 10 к.

Дары Божии, потребности и труд человека. Цена 8 к.

Рассказы о животных и растениях. Цена 20 к. Первая книжка состоит из 3 рассказов: в одном говорится о звездном небе, в другом – об огне солнечном в дожде, электрическом в грозе и подземном в землетрясениях, в третьем – о яблоне в ея устройстве и жизни, чтобы привести читателя к тому заключению, что Бог дивен как в звездочке, так и в зернышке и чтобы объяснением величественных и страшных явлений в природе повлиять на суеверия, которых много в народе. – Цель 2 книжки – сопоставить житейские потребности человека с дарами Божиими, рассыпанными по всей земле, чтобы привести читателя к полному и ясному сознанию, что он должен трудиться, что труд заповедан ему самим Богом. – При составлении 3 книжки имелись в виду следующие понятия: полезнейшее для человека, сильнейшее и наибольшее или наименьшее в природе, замечательнейшее по нравам и другим свойствам, чтобы читатель в тварях мог видеть Творца, всемогущего, премудрого и всеблагого Бога, чтобы он увидел, как Бог милосерд к человеку, отдав ему их в обладание, чтобы увидел, что в жизни животных и растений заключается много поучительного и для него. – Кто не видит, каким важным подспорьем служат подобные рассказы при преподавании Закона Божия, которое в наших школах не совсем удовлетворительно, как заявлено было недавно при открытии губернского собрания в Петербурге?

2-я серия.

Русская история для народных училищ. Ц. 8 к.

С нами Бог, или подвиг русских людей. Ц. 5 к.

Двенадцатый год. Цена 10 к.

«Лишнего в этом очерке (русской истории) нет ничего; выставлены на вид те факты, которые особенно могут и должны быть интересны для массы народа», сказано в свое время в одной газете. При таком очерке русской истории имелось в виду пополнять из нее сведения для народа особыми рассказами об отдельных событиях, и пока таких рассказов вышло в свет два: С нами Бог или подвиг русских людей и Двенадцатый год. В первом рассказе, касающемся смутного времени в нашей Истории, читатель увидит, как Бог помог русским людям выпутаться из беды, и как достославно выказали себя многие в этой беде; во втором увидит ясно, что такое народная война, и как выразилась тогда любовь к отечеству у русского народа. При таком изложении, перечень фактов должен уступить место тому, что нужно народу для его сердца.

3-я серия.

Рассказы о Петре Великом. Цена 25 к.

Рассказы о Ломоносове. Цена 10 к.

Рассказы о Суворове. Цена 20 коп.

О том, какие были у нас великие люди, интересно знать всякому, не исключая и простолюдина. Пусть эти замечательные русские люди, ярко выдаваясь в Истории, и в моде простонародья слывут по своим заслугам, по делам. Пусть хоть таким путем выражается в народе его стремление к самопознанию.

4-я серия.

Новый способ обучения детей грамоте. Ц. 15 к.

Русская азбука. С картинами. Цена 15 коп.

Русская грамматика для простолюдинов. Цена 20 к.

Изборник для народных училищ. Цена 60 коп.

Предлагаемый способ обучения детей грамоте при звуковом методе имеет в своем основании психологическое начало, от которого стоит в зависимости прочность в сознании учащихся того фундамента, каким при изучении родного языка служит Азбука. То можно считать аксиомою в Логике, что при сравнении предметов, в частности при сопоставлении словесных звуков различие их по впечатлению на душу бывает резче; а это ручается за состоятельность такого начала в «Способе» обучения детей грамоте; репетиции же подобных впечатлений то чрез слух и язык в выговоре слов, то чрез зрение и руку в изображении их на письме укрепляют усвоение их в сознании, укореняя в учащихся навык давать себе отчет в составе слов, что очень важно для правильного письма. Лучше этого способа и придумать нельзя, чтобы результат дела выходил прочнее, а наша грамота перестала быть пестрою и шаткою. После изучения русской азбуки по этому способу славянская грамота достанется учащимся легко, в несколько дней. – Изложение Грамматики для простолюдинов поведено так, чтобы и крестьянин мог понять строй родной речи и правильное письмо, чего он не достигнет, если ему будут передавать «кое-что и как-нибудь», упуская из виду условия основательности при изучении родного языка, которых-то и нет в расходящемся десятками тысяч учебник, – недаром облекаемся в тришкин кафтан. – Христоматия названа «Изборником» потому, что последнее слово есть родное нам и точнее греческого выражает общее для них понятие (избранные статьи и хорошее или доброе учение); если слово «христоматия» сделалось общеупотребительным, то не в массе народа. Направление в статьях религиозно-нравственное и народно-патриотическое, а по своему выбору чуть ли не каждая из них имеет целью внести в душу своего читателя свою долю добра, потребного в жизни.

5-я серия.

Для знакомства крестьян с законами. Ц. 20 к.

Сознание законности в массе народа есть одно из условий его благосостояния. Если порядки, которые он постоянно имеет пред глазами, войдут в сознание его путем чтения маленькой книжки, этого с него и довольно, и цель книжки достигнута, не говоря уже о том, что какие-нибудь непорядки, происходившие вследствие незнания законов, должны исчезнуть сами собою, не без малого процента для отдыха суда и полиции. Кроме того, есть закон, что никто не может извиняться незнанием закона: если специального знания законов нельзя сообщить народу, то можно возбудить в нем их чутье. (С требованием каждый обращается в свой обычный книжный магазин в Петербурге.

2) Наука о богослужении православной церкви – преподавателя московской духовной семинарии Петра Лебедева. Св. Синодом удостоено премии высокопреосвященного Макария, митрополита московского.

Цена 2 р., с пересылкой 2 р. 25 к. Получать можно в Москве у Ферапонтова, Глазунова и в книжных лавках общ. любит. духов. просвещ.; в Петербурге у Тузова и в Одессе – у Распопова.

Склад издания – в квартире автора, в д. духовной семинарии, в Москве. Выписывающие от автора в количестве от 2-х до 5-ти экзем. пользуются даровой пересылкой; при требовании от 5-ти до 10-ти экзем. – пересылкой и 10% скидки с рубля.

Киевская паства, глубоко огорченная кончиною доблестного своего святителя Высокопреосвященного Филофея, вскоре утешена назначением в преемники ему столь же доблестного иерарха Высокопреосвященного херсонского Платона. Он уже давно лично сделался известен ей во время приезда его в Киев, по случаю пятидесятилетнего юбилея Высокопреосвященного киевского Арсения. Уже тогда величественный вид этого маститого святителя, совершавшего из Киево-Братского монастыря обычный крестный ход 1-го августа, заинтересовал киевлян и невольно располагал к нему, особенно тех, которым удалось слышать и его беседу. Кроме того, киевская паства более других могла получать подробные сведения о его обширной и плодотворной деятельности в донской и херсонской епархиях, как от ежегодных посетителей Киева, так и от многих светских лиц, перешедших из этих местностей на службу в Киев. За всем тем у нас имелись под руками и печатные сообщения о его достославных подвигах, составленные при переходе его из донской епархии в херсонскую и особенно ко времени пятидесятилетнего юбилея его службы, торжественно отпразднованного в Одессе 16-го сентября 1877 года. Правдивость и искренность этих сообщений, сделанных лицами, проникнутыми неподдельным чувством благоговения к великому деятелю, не посмели в свое время, а тем более не посмеют теперь заподозрить и те либеральные газеты, которые года за полтора назад безцеремонно проповедывали, будто подобные описания заслуг архипастырей содержат в себе одну лесть и ложь.

Без сомнения, многим из читателей нашего журнала неизвестно о достославном служении нашего нового архипастыря на пользу церкви и отечества, так как печатные известия о нем весьма мало были распространены в публике, а устные рассказы об этом служении, большею частию совершавшемся на окраинах России, всюду, конечно, не могли проникнуть. Поэтому не излишним считаем представить на страницах нашего журнала хотя краткий очерк всей его деятельности. Мы уверены, что нашу радость о назначении к нам этого доблестного иерарха искренно разделят все, кому дорого благо русской церкви, потому что с назначением его на киевскую кафедру должно начаться и служение его всей православной русской церкви, как одного из главных членов Св. Синода.

Высокопреосвященный Платон, в мире Николай Иванович Городецкий, родился в 1803 году тверской губернии в посаде Погорелом Городище от священника Иоанна Андреева Шалюхина. Обучался сперва в тверской семинарии, потом в с.-петербургской духовной академии, где был учеником славного Иннокентия, и в 1827 году окончил курс наук со степенью магистра; того же года 7-го сентября определен профессором физикоматематических наук и греческого языка в орловскую духовную семинарию. Здесь главным образом завязалась у него тесная дружба с прежним его наставником по академии, бывшим тогда ректором семинарии, впоследствии высокопреосвященным митрополитом киевским Арсением, продолжавшаяся до смерти последнего и имевшая важное влияние на всю последующую судьбу и деятельность Николая Ивановича Городецкого. В 1829 году он переведен в бакалавры с.-петербургской духовной академии сначала на кафедру греческого языка, а потом – богословских наук. В 1830 году пострижен в монашество с именем Платона и в том же году посвящен в сан иеромонаха; в 1831 году причислен к соборным иеромонахам Александро-Невской лавры, определен инспектором академии и возведен в сан архимандрита. Во время академической службы высшее начальство обратило особенное внимание на его многополезную деятельность и стало делать ему важные поручения, как, например, духовную цензуру, ревизию духовно-учебных заведений и исправление чреды священнослужения и проповедания слова Божия. В самой же академии и в своих воспитанниках он оставил по себе незабвенную память. Он первый стал преподавать богословскую науку на русском языке и очистил ее от схоластических форм, первый стал разрабатывать полемику с расколом и открыл преподавание по такой важной для нашего отечества науке. А как инспектор, по искреннему свидетельству его воспитанников, высказанному через сорок лет после его инспекторства, он был истинным сердобольным отцом, подававшим для всех образ, не словом только, но наипаче житием, любовию, духом, верою и чистотою. 20 октября 1837 года по назначению комиссии духовных училищ он определен в костромскую духовную семинарию ректором и профессором богословских наук. Около двух лет только пришлось ему пробыть на этой должности, но и здесь он оставил по себе благотворный след. Вообще, чтобы судить о значении его педагогической деятельности, нужно знать, что было за время, когда он трудился на педагогическом поприще. Это было время, когда духовно-учебные заведения только что были преобразованы, когда духовная литература была еще в зародыше, когда некоторые из наук совершенно еще не читались, а другие хотя и читались, но не имели ни учебников, ни учебных пособий, когда самый язык отечественный только входил при преподавании в употребление; каждому следовательно преподавателю приходилось идти тогда не тем путем, по какому мы идем, а самому пролагать путь для себя. Сколько же нужно было употребить трудов, чтобы только в свое время совершать дело с честью, а тем более оставить по себе благодарное воспоминание на многия десятилетия. Все разнообразные труды его на службе в духовно-учебных заведениях, кроме своевременной существенной пользы для упомянутых мест, для него самого, как видно из последующего, служили важною подготовкою к обширному церковно-административному поприщу, которое Промыслу угодно было открыть ему. 28 апреля 1839 года, по указу Св. Синода, из Костромы он переведен в первоклассный виленский Свято-Духов монастырь. В этом новом месте своего служения архимандрит Платон скоро сделался одним из самых близких лиц к преосвященному Иосифу литовскому (Симашке), который незадолго пред тем с миллионною паствою оставил унию и присоединился к православной церкви. В это время реформ в литовском крае, в период его сближения с православием и русскою народностию, он явился ревностным сотрудником преосвященного Иосифа и оказал не мало услуг для церкви и русского дела, состоя членом консистории, благочинным всех православных монастырей и церквей нынешних виленской и ковенской губерний и членом комитета для обеспечения православного духовенства землями, домами и единовременными пособиями. 3-го июня 1843 г. архимандриту Платону Высочайше повелено быть вторым викарием литовской епархии в сане епископа ковенского. С этим возвышением возросли и труды его. Преосвященный Платон был теперь первым членом по устройству в Вильне помещений для семинарий и училищ; но особенно усилия его обращены были к тому, чтобы утвердить в воссоединенном духовенстве и обществе преданность православной церкви, ея богослужению и постановлениям, и симпатия к русскому отечеству. В этом деле он служил правою рукою для преосвященного Иосифа, и имя его занимает весьма видное место в исторической деятельности преосвященного Иосифа.

6-го ноября 1848 года именным Высочайшим указом, данным Св. Синоду, повелено преосвященному Платону быть епископом рижским, викарием псковской епархии, а с 11 марта 1850 года Высочайше конфирмованным докладом Св. Синода Всемилостивейше повелено ему быть епископом вновь учрежденной рижской епархии, причем 21 апреля того же года он возведен в сан архиепископа.

Со времени перехода в Ригу началась еще более значительная деятельность преосвященного Платона в пользу церкви и отечества, особенно когда он сделался самостоятельным архипастырем рижской паствы, и продолжалась целых 18 лет. То было время, когда народные наши интересы и интересы православной церкви в Остзейском крае встречали сильный отпор со стороны немцев, а за пределами края и в С.-Петербурге не имели почти никакой поддержки. Не смотря на волю монархов, чтобы русское знамя держалось в крае высоко, власть имущие лица, даже из коренных русских, вели дело в угоду немецким баронам. Рижская паства состояла из русских, эстов и латышей, недавно перешедших из лютеранства в православие. Коренных русских собственно было не много, и они находились в полном загоне; немцы смотрели на них, как на пришельцев, и до конца первой четверти настоящего столетия им позволяли строить и приобретать дома только в предместьях городов. Число православных эстов и латышей было значительнее, но они большею частию были не развитые и в материальном отношении вполне зависевшие от немцев, земли которых они арендовали. Притом их на каждом шагу теснили лютеране за то только, что они православные, отнимали у них землю, принуждали к отбыванию тяжких повинностей, законом не положенных, тягали безвинно к суду и подвергали взысканиям. Особенно нападки немцев на православие усилились, когда образовалась самостоятельная рижская епархия. Они осмеивали православных пастырей, не пощадив даже преосвященного, и распространяли в народе слухи, будто само правительство неблагоприятно смотрит на распространение православия в крае, даже разными путями успевали добиваться во вред православию отмены некоторых государственных постановлений, как например закона о крещении в православных церквах детей от смешанных браков. Ко всему этому преимущество по образованию перед русским духовенством лютеранских пасторов, получающих высшее образование в университетах, и знание ими к тому же местных народных наречий, – чем русские священники в начале не обладали, – ставило православное духовенство в тяжелое положение. Да и в материальном отношении православное духовенство не только далеко уступало лютеранскому, но и крайне было стеснено. Понятно, сколько борьбы и трудов предстояло преосвященному Платону в этой епархии. На нем лежало бремя забот не только о духовном преспеянии загнанного православного люда, но и об улучшении его экономического положения в видах избавления своих пасомых из под немецкого гнета. При том он должен был выступать на защиту православия и народных интересов совершенно одиноко. Не мало горечи и закулисных интриг довелось ему вынести за свои открытые, правдивые действия, имевшие только одно побуждение – благо православной церкви и отечества, но все таки не всем приходившиеся по вкусу. Не смотря на все это, он неуклонно шел к своей цели и с редкою твердостию характера тяжелое бремя с честию для Руси вынес на себе.

Деятельность преосвященного Платона в рижской епархии так обширна и многосложна, что описание ея составляет теперь довольно объемистую брошюру, а при дальнейшей обработке материала, наверно, займет и несколько томов. Но она так оригинальна, так резко выступает из ряда обычных архипастырских служений в других епархиях, что мы не можем не остановиться по крайней мере на более выдающихся сторонах ее.

Главная задача архипастырской деятельности преосвященного Платона в рижской епархии, при описанном положении дел, состояла в том, чтобы удержать в православии обратившихся эстов и латышей и увеличить паству присоединением новых членов из лютеранства. Для выполнения этой задачи первее всего необходимо было заняться устройством храмов. В остзейском крае в 50-х годах сельские православные церкви большею частию имели только временное помещение: то в домах военных постов, то в частных строениях и нередко в таких, куда и заглянуть было неприятно, напр., в винокурнях, кузницах, сараях, в которых рядом с церковию запирался скот. Убожество облачений было страшное – многих необходимых церковных вещей вовсе не существовало. Такое жалкое положение церквей естественно отталкивало простой народ от православия и ослабляло привязанность к нему в тех, которые уже присоединились к нему. Сами лютеране, доведшие православные храмы до такой крайней нищеты, указывали на них народу, чтобы подорвать уважение к православию. Преосвященный Платон с самого прибытия в Ригу постоянно хлопотал о том, чтобы каждый сельский приход имел постоянную церковь, снабженную всем необходимым для удовлетворения духовных нужд прихожан. Он старался, чтобы каждая церковь находилась в центре прихода, и сам назначал места для построения церквей. Стоило ему больших трудов выполнять свои предположения, хотя отвод земли под церкви производился при участии генерал-губернатора. Немцы зачастую отказывались уступать места под церкви даже за самую дорогую цену, и дела об этом тянулись иногда по десяти и более лет. Одна десятина подчас ценилась ими в 800 – 900 р., средства же на приобретение земель были ничтожны.

Даже казенные земли – и те отдавались с грехом попам, благодаря тому, что заведывавшая ими Палата государственных имуществ управлялась немцами. Построение храмов пошло успешно только с 1858 года, когда по неоднократным ходатайствам преосвященного это дело было отдано в ведение епархиального ведомства. В последний год его служения в этой епархии уже насчитывалось вдвое больше церквей, чем сколько их было в начале. Если и после сего оставалось несколько приходов без постоянных церквей, то в этом не он повинен; по крайней мере он достиг того, что ни одна из остававшихся временных церквей более не помещалась ни в винокурне, ни в сарае.

В тоже время преосвященный старался возвысить епархиальное духовенство в умственном, нравственном и материальном отношении, чтобы оно могло с силою противостоять духовенству лютеранскому и успешно совершать свою великую миссию в этом крае. Его заботами воссоздана в Риге православная семинария из духовного уездного училища, для которой были исходатайствованы им же такие оклады содержания, какими в то время не пользовалась ни одна семинария, что дало возможность привлечь во вновь открытую семинарию наиболее способных преподавателей. Таким образом, рижская епархия уже в 1855 году приобрела кандидатов на священнические места из природных эстов и латышей, имевших возможность ближе стать к народу, чем русские священники, по незнанию последними народного языка. Но и русские пастыри, руководимые преосвященным, со временем также ознакомились с этим языком, причем некоторые достигли такого успеха, что даже печатными трудами на местных наречиях стали служить на пользу православия. С целью поднять по возможности уровень научного образования пастырей, не получивших академического образования, преосвященный сам распространял в среде духовенства полезные сочинения и поощрял в тоже время к устройству по благочиниям общественных библиотек, которыми бы могли во всякое время пользоваться священники. Желая скорее пополнить состав духовенства наиболее образованными лицами, он вызывал в свою епархию священников из соседней псковской епархии, в управлении которой ему и самому приходилось иметь участие, и следовательно он знал, кого можно было вызвать для пользы рижской епархии. А чтобы преградить путь к священству лицам недостаточно образованным, ввел для кандидатов священства строгие экзамены, которые или сам производил или через особых доверенных лиц. Еще большую заботливость нашла в преосвященном нравственная сторона духовенства. Однажды, между прочим, он писал: умоляю духовенство вести себя как можно лучше, особенно удаляться проклятого пьянства, которое бывает причиною всех бед, не увлекаться корыстолюбием и всемерно избегать ссор и тяжб, помня русскую пословицу: «худой мир лучше хорошей брани». И результаты такой заботливости были самые отрадные: за 18 летнее управление преосвященного Платона не было ни одного следствия по делам собственно духовенства, чем едва ли может похвалиться хотя одна епархия. А в случае каких либо неудовольствий на пасторов, на местныя управления или гражданских лиц преосвященный требовал от духовенства избегать неприятной переписки с ними и стараться оканчивать недоразумения личными объяснениями; предписывал обращаться с лютеранами как можно скромнее и вежливее и не вмешиваться в сторонния дела, даже не допускать ни в проповедях, ни в сочинениях обидных для лютеран выражений.

Материальное положение духовенства до вступления преосвященного Платона было невзрачное: священники получали от казны содержания всего 300 руб. в год, при чем никакими доходами от прихожан не пользовались, земли церковной также не имели. Между тем жизнь в остзейском крае обходилась дорого, тем более, что и внешняя обстановка жизни, на ряду с богатыми немецкими пасторами, требовалась не та, что существует у духовенства других епархий. Преосвященный Платон, хорошо понимая это, употреблял с своей стороны все меры, чтобы доставить духовенству безбедное существование, и, благодаря только ему, священники стали получать приличное для того времени содержание, русские 550 руб., а эсто-латышские 650 руб. Независимо от этого, он старался обеспечить сельское духовенство землями, домами и единовременными вспомоществованиями и доходил в этом деле до мельчайших подробностей, назначая сам, кому из причта сколько следует дров и т. п. Кроме того он просил об открытии в Риге попечительства о бедных духовного звания, дав от себя на это учреждение 1000 руб.; устроил богадельню в Риге для вдов и сирот духовного звания, пожертвовав и на нее 1000 руб.; учредил эмеритуру для духовенства, простирающуюся теперь до 80000 руб. и в основание ее внес сам 1000 руб. Наконец в пользу бедных священноцерковнослужителей, их вдов и сирот, а также в пользу беднейших из прихожан пожертвовал особый капитал.

Главный пособник архипастыря в управлении епархией и особенно духовенством, как известно, есть консистория. Она-то, не в пример прочим нашим консисториям, была организована владыкою так, что в данную пору таких не видим. Достаточно сказать, что все члены ее и секретарь были люди академического образования, что и в теперешнее время редкость. Но и при таких надежных помощниках, преосвященный все-таки сам до мельчайших подробностей вникал в ход дел консисторских и очень часто на протоколах, показывавших неполноту и сбивчивость в ведении дел, сам излагал весь ход дела с подробным наставлением, как следовало бы повести дело. Объем таких указаний выходит иногда не менее самого протокола. Но консистория у него не составляла единственного посредника между им и епархией. Свои отношения к местному духовенству он устроил так, что все подведомственные ему священники находились с ним в непосредственных сношениях; чрез них он узнавал заблаговременно все, что где совершалось в пользу или во вред православию, почему и успевал всегда со своей стороны употреблять необходимые меры к развитию всего хорошего и пресечению дурного.

Неразлучно с заботами о возвышении духовенства в умственном, нравственном и материальном отношении употребляемы были преосвященным самые энергические меры к просвещению целой паствы и улучшению ее материального быта. Дело народного образования ему стоило большого труда. Еще до преосвященного Платона в 1845 году предполагалось наряду с приходскими школами открыть вспомогательные им школы по волостям в местах, отдаленных от церквей, по одной на 500 душ мужского населения. В приходских школах безвозмездное обучение возлагалось на священников и причетников, а во вспомогательных на сельских учителей по выбору мирских обществ, которые должны были выдавать учителям и содержание. Утверждение же и увольнение учителей полагалось предоставить епископу. Этот вопрос, как и все касавшееся православия, затягивался то в Петербург, то в Ригу, и только в 1850 году уже при преосвященном Платоне разрешен в утвердительном смысле. Но лютеране, законом обязанные оказывать помощь в этом благом деле, не хотели уступать в пользу православных народных школ ни места приличного, ни зданий годных, ни денег – словом ничего, так что в 1850 г. могли открыть только 28 школ на казенный счет при приходских церквах. Не сделались лютеране уступчивее и после этого. Приходские школы кое как помещались в домах священнослужителей; для школ же вспомогательных или вовсе не находилось помещения, или они должны были помещаться в строениях, нанятых за высокую, если не баснословную цену, притом в таких, которые далеко не соответствовали своему назначению. Только в 1855 году, по ходатайству преосвященного Платона, Высочайше повелено было приобретать места для школ принудительным выкупом и назначать вознаграждение за них судебным порядком. Но и это по интригам лютеран мало помогало делу. Между тем для вспомогательных школ еще нужны были способные учителя, книги, учебные пособия, классная мебель, пособия для бедных учеников и проч. и проч. Расходы на все это возлагались частию на родителей, частию на общества. Но как между православными эстами и латышами мало людей зажиточных, и сбор с них должен был производиться при содействии мирских и приходских судов, где заправляли делами лютеране, то от таких сборов мало было пользы для школьного дела. Учителям нередко приходилось учить детей по одиночке, переходя из дома в дом, и выпрашивая себе нищенское вознаграждение: менее 10 руб. в год. При таком порядке, чего стоило православному архипастырю поддерживать школьное дело, когда тысячи других вопиющих нужд в епархии тяжелым камнем у него лежали на сердце! То он старался подействовать чрез генерал-губернатора на помещиков, то усиливался расположить прихожан к посильным жертвам, то составлял особый школьный капитал из денег, выручаемых от продажи книг, назначенных для народного употребления, то просил высшее начальство открыть при семинарии причетнический класс, чтобы образовать в нем и хороших учителей для народных школ, то выдавал в поощрение денежное пособие беднейшим ученикам. И его заботы не остались бесплодными. Если он не успел сравнять православные сельские школы с такими же школами лютеранскими, то по крайней мере успел вести их с пользою для своей паствы. В 1867 году, т. е. в последнем году его служения в рижской епархии, было приходских школ до 107 и вспомогательных до 252, а число учащихся в них доходило до 9500 человек.

Из всех архипастырских забот об улучшении материального быта православных эстов и латышей самою важною следует признать обеспечение их землею от казны в тех случаях, когда землевладельцы-немцы лишали их арендуемой земли. Входя в бедственное положение несчастных поселян, преосвященный Платон обратил на него особенное внимание местного губернатора еще в 1850 году, доказывал ему всю беззащитность в судах крестьян, притесняемых помещиками, и настоятельную необходимость исходатайствовать Высочайшее повеление, чтобы православным крестьянам в Лифляндии, у которых помещики отбирают хозяйства или дома или в чем-либо притесняют, отводить земли в казенных имениях из местных запашек на оброчном положении. Эту меру преосвященный считал единственною для облегчения создаваемого немцами экономического гнета над православным сельским населением и подробными соображениями о способах осуществить ее, показывающими его полное знакомство с земельным вопросом в крае, подтверждал справедливость своего взгляда на это дело.

Но это дело, как не пришедшееся по вкусу немцам и их друзьям из сильных мира сего, затянулось слишком на 15 лет: по временам оно оставалось без всякого движения, а то переходило из Риги в Петербург и обратно на обсуждение то тех, то других учреждений и лиц. Быть может, оно бы так и кануло, если бы не преосвященный Платон, который имел счастие лично представлять объяснения о нем покойному Государю. Наконец, хотя и не вполне, но вопрос все-таки разрешен в благоприятном смысле для православных эстов и латышей; по крайней мере им стали нарезать земельные участки в казенных имениях.

Видя такую заботливость архипастыря, простой народ – эсты и латыши не чаяли в нем души, относясь к нему с детским доверием. Обозревал ли он частву – они изливали пред ним скорбь; находился ли он в Риге – они являлись к нему и туда с мольбами об улучшении их участи и находили в нем всегда справедливого защитника.

Все исчисленные распоряжения и предприятия преосвященного Платона служили сильнейшим противодействием лютеранству в отвлечении народа от православия и скоро приносили обильные плоды. Но зато и лютеране усилили свои нападения на православие и всевозможными средствами старались произвести смятение в пастве.

В начале 60-х годов, немцы, воспользовавшись тем обстоятельством, что преосвященный Платон несколько лет проживал в Петербурге для присутствования в Св. Синоде, успели произвести такую смуту в пастве, что многие православные эсты и латыши изъявляли желание снова возвратиться в лютеранство. В 1864 году эти православные уже толпами шли к остзейскому генерал-губернатору и во орднунгс-герихты для заявления о таком своем желании. И таких, по счету высших местных властей, насчитывалось до тысячи человек. Много требовалось нравственной силы и энергии со стороны пастыря смятенной паствы, чтобы если не совсем остановить, то по крайней мере значительно ослабить в ней движение. У преосвященного Платона достало сил для этого. Воодушевленный святостию своего долга он протестовал пред генерал-губернатором против незаконного вмешательства не в свое дело светских властей, писал наставления консистории, наставления и предостережения благочинным и всему духовенству своей епархии, как они должны действовать при открывшихся в ней беспорядках, доводил об этих беспорядках до сведения других правительственных лиц, представлял о них Синоду и самому Государю Императору, прося у всех и везде помощи себе. Одному из министров преосвященный Платон писал в это тяжелое время: «если вы и другие правительственные лица будете равнодушны к православию в крае и допустите из угождения немцам, чтобы оно ослабло и даже вовсе истребилось в нем, то на вас будет лежать тяжкий грех пред Богом и великая ответственность пред Россией. Я говорю это – заключил он письмо – в полном сознании, что мои слова помянутся на суде Божием. Наконец преосвященный решился своим личным присутствием приостановить движение в пастве и поспешил испросить Высочайшее разрешение обозреть епархию. Обозрение это ему, по милости немцев, пришлось совершать при необычайной обстановке. Еще до его прибытия в Ригу остзейский генерал-губернатор объявил всем орднунгс-герихтерам лифляндской губернии, что преосвященный будет обозревать православные церкви в лифляндии и вместе с тем предписал им сопровождать его повсюду для сохранения порядка. Они всюду и сопровождали его, да еще не одни, а с секретарями своими и марш-коммисарами, которые замечали все слова и действия преосвященного, наблюдали за тем, кто о чем ему жаловался, и записывали это на бумагу для того, чтобы о всем этом донести генерал-губернатору, как объяснял потом сам генерал-губернатор преосвященному. И пусть бы они записывали, что действительно было, но они много написали такого, чего вовсе не было. Некоторые из них поощряли православных крестьян просить у преосвященного увольнения в лютеранство, но когда замечали, что он на это не соглашается, то советовали им написать просьбу Государю Императору или отправить депутацию к нему, принимая издержки на свой счет. Не смотря однако на это, истина выплыла наружу. Оказалось, что желавших возвратиться в лютеранство было гораздо меньше, чем заявилось. Были даже случаи, что из собравшейся около преосвященного толпы эстов и латышей заявление о нежелании оставаться в православии делалось подставными от пасторов лютеранами. Представленный преосвященным отчет о результатах обозрения епархий побудил правительство подумать о более действительных мерах к улучшению положения православных эстов и латышей.

В тоже время архипастырь поспешил воспользоваться мерою, обычною в первые времена христианства; он обратился к рижской пастве с окружным посланием, изложив в нем учение православной церкви в сопоставлении с учением лютеранским, и убеждал каждого православного неизменно хранить чистоту своей веры.

Печальная судьба постигла это пастырское послание: немцы запрещали распространять его в народе на местных наречиях; типографа, который взялся было его напечатать, чуть не предали суду. Но все-таки долю пользы послание принесло, и оно, как образец чистоты веры и архипастырского усердия, печатается теперь даже в эстских и латышских учебниках.

Имея ввиду препятствия к распространению православия в крае, которые поставлялись лютеранами, можно сказать, на каждом шагу, и соблазны для простого народа к отпадению от православия, следует признать величайшею заслугою преосвященного и то, если он за время своего служения в этой епархии соблюл в целости свою паству, но он успел и значительно увеличить ее. В 1848 году, когда преосвященный назначен был рижским викарием, паства его состояла из 138416 душ, а в последний год управления рижскою епархиею – в 1866 году, паства уже простиралась до 180846 душ. Следовательно она при нем возросла более, чем на 40 тысяч. Цифра громадная. Надобно к этому присоединить, что особыми местными постановлениями стеснены были и священники в распространении православия, и простолюдины в переходе из лютеранства в православную церковь.

Священникам выступать публично с проповедью о вере было запрещено под опасением быть обвиненным в агитаторстве. Они вправе были принимать к себе в дом желающих слушать беседу о вере, но лишь в таком случае, если эст или латыш представлял письменное удостоверение волостного правления, что ему разрешена явка к священнику; но принимать могли не все и не везде, а в определенных местах и известные лица. А сколько испытаний выносил несчастный простолюдин, пока получить такое удостоверение. Но когда кто-либо после того изъявлял желание присоединиться к православию, доступ к церкви опять обставлялся довольно тягостными формальностями. По правилам, исходившим свыше, такое заявление должно делаться в присутствии полицейского чиновника, при чем заявившему предлагались вопросы по печатной форме, после чего составлялся акт, и затем выдавалось свидетельство в том, что заявивший через 6 месяцев имеет право перейти в православие. Понятно, как сильно могли отбивать охоту к присоединению такие порядки. И несмотря на все это преосвященный Платон в продолжение восемнадцатилетнего служения умел приобрести православной церкви более 40 тысяч лиц из лютеранства. Просветитель Сибири Филофей Лещинский почти в такой же период времени приобрел церкви до сорока тысяч; но тот вел борьбу с иноверцами далеко не такими по умственному развитию, как немцы.

Миссионерская деятельность преосвященного Платона простиралась не на одних лютеран, но еще и на раскольников, которых в остзейском крае насчитывалось в то время до 15 тысяч; все они принадлежали к Феодосиевскому толку. Чтобы доставить духовенству силу успешно действовать на раскольников, он учредил при рижской семинарии особое отделение для ознакомления с историею раскола, его учениями, теми приемами, какие необходимы для успешной борьбы с расколом. Под личным наблюдением архипастыря определялись в это отделение наставники, составлялись ими записки и шло самое преподавание. Сам преосвященный иногда принимал на себя собеседование с раскольниками, делая это или у себя на дому, или в домах раскольников, которых он посещал, чтобы вести с ними искреннюю беседу. В результате удалось достигнуть не малого успеха: с 1848 года по 1867 год обращено из раскола в православие до 2600 человек и открыто три единоверческих прихода, помимо рижского, с приличным от казны содержанием.

Кроме ревностного служения православной церкви преосвященный Платон, будучи главным и, можно сказать, единственным представителем русской народности в нашей немецчине, старался вообще поднять русское значение в крае. С этою целию он настаивал пред правительством, чтобы преподавание русского языка было усилено во всех прибалтийских учебных заведениях и чтобы открыты были в Ревеле и Риге мужеские гимназии. При этом преосвященный указывал, что если учебное ведомство затруднится открыть хотя одну гимназию в Риге по недостатку способных учителей или материальных средств, то можно с пользою преобразовать в гимназию рижскую духовную семинарию, отделив от нея два высших класса собственно для семинарии. Кроме того, преосвященный возбуждал вопрос и о том, чтобы во всех прибалтийских учебных заведениях, не исключая даже дерптского университета, некоторые предметы преподавались на русском языке. Наконец он исхлопотал, чтобы, для приготовления чисто русских и по языку, и по духу наставников для местных светских учебных заведений, воспитывать на казенный счет десять учеников рижской семинарии в гимназии, а затем и в университете. Все это значительно подняло дух в русских, живших в крае, и сильно сплотило их, так что когда в 1862 году Россия праздновала свое тысячелетие, то русские в Риге приняли в нем живое участие, основав в память этого события одновременно несколько учреждений по духу и составу чисто русских, к чему самое усердное содействие оказывал сам архипастырь; таковы учреждения: два общества пения – мужское и женское, русский детский приют, русская публичная библиотека, две русские гимназии – мужеская и женская, русский клуб.

Обозревая хотя и бегло многосложные и многополезные труды преосвященного Платона в рижской епархии, нельзя не признать всю справедливость слов, высказанных во время юбилея преосвященного депутатом от рижской епархии, что не год за год, а месяц за год должно считать его многотрудную там службу Богу и Царю. Рижская паства и во время служения там преосвященного высоко ценила его деятельность, питала к нему живейшее чувство благодарности и самую искреннюю сыновнюю привязанность. Это со всею силою выразилось при расставании с ним, когда он в 1867 году перемещен был в донскую епархию. Достаточно вспомнить, что когда протодиакону рижского кафедрального собора, при прощальном служении преосвященного в одной из рижских церквей, пришлось в первый раз – произнести слово «донскаго» вместо «рижскаго и митавскаго», голос его задрожал, он остановился и зарыдал, как ребенок. Когда преосвященный по окончании последнего служения в рижском кафедральном соборе, вышедши из алтаря, сказал: я должен теперь расстаться с вами быть может на веки, все залились слезами; а когда потом преосвященный, испрашивая у всех христианскаго прощения, сделал земной поклон, стоном застонала вся церковь... Таких минут не много бывает в жизни, замечает очевидец всего сказанного: «зрелище было потрясающее». Местное духовенство поднесло ему богато украшенную св. икону. Рижское общество подарило ему на память архипастырскую трость в золотом окладе с видом местного кафедрального собора и альбом на 200 фотографических карточек, с гравированным видом архиерейскаго дома и церкви. 38 рижских дам в продолжении двух недель трудились над вышиванием для владыки большаго и богатаго ковра. Немногим архипастырям в настоящее время приходится видеть столь горячую к себе любовь пасомых; да и в прежние века русской церкви едва ли очень много можно насчитать таких архипастырей. Сами лифляндские немцы, сердечно желавшие выжить его от себя и конечно употреблявшие значительную долю содействия к тому, невольно питали уважение к замечательному уму и великим трудам преосвященнаго и при выезде его из Риги предоставили в его распоряжение особый вагон от Риги до Витебска. Органы печати единодушно выразили также глубокое сочувствие энергичной и в высшей степени плодотворной деятельности доблестнаго преосвященнаго Платона на рижской кафедре и искреннее сожаление о его перемещении на тихий Дон. Милостивое внимание верховной государственной власти к великим заслугам архипастыря для церкви и отечества выразилось во многих наградах. Высокопреосвященный Платон на рижской кафедре получил все Высочайшия награды, доступныя в архиепископском сане, именно: орден св. Владимира 2-й степени, панагию, украшенную драгоценными камнями, орден св. Александра Невского и алмазный крест на клобуке. Кроме того, объявлены были ему Высочайшая благодарность и особенное – Высочайшее благоволение. Он даже удостоен был относительно важнейших нужд епархии лично представлять объяснения государям Николаю I и Александру II.

В 1867 году, 9 марта, высокопреосвященный Платон переведен в донскую епархию. Здесь он был уже среди народонаселения русского; здесь следовательно не предстояло ему испытывать столько трудностей, треволнений и огорчений, как в рижской епархии, где он окружен был чуждыми и неприязненными стихиями. Но десятилетнее управление донскою епархиею вовсе не было для него отдыхом: в этой епархии также раскрылась обширная и многоплодная деятельность доблестного иерарха, хотя своеобразная и резко отличающаяся от прежней его деятельности. Уже то одно, что описание его десятилетнего служения на Дону заняло целых две книги, из которых в каждой около 300 страниц, даст понять, как многосложны и велики были его труды. Насколько позволяет объем статьи периодического издания, исчислим наиболее выдающиеся из них на основании упомянутой книги, которую рекомендуем нашим читателям, как весьма интересную и по богатству сведений о донском крае, для многих без сомнения очень мало известном.

В донской епархии владыка Платон также нашел обширное поле для миссионерской деятельности. Здесь было давнее гнездо раскола, возникшее еще со времени Никона и в продолжение двух веков, благодаря благоприятным условиям края, так утвердившееся и распространившееся, что в последнее время их насчитывалось до 80000 человек, притом, разных толков. Эти раскольники не только не были подготовлены к восприятию православной истины, напротив клеветами и хулами миссионеров раскола, действовавших в их среде совершенно свободно, были вооружены против нее и ее служителей; с другой стороны и в приходах, где они находились, не было таких деятелей, которые с надлежащим знанием и усердием, а потому и успехом, могли проповедывать истину заблудшим собратьям, потому что в эти приходы, как малодоходные, не было возможности определять во всех отношениях лучших священников. Высокопреосвященный Платон с самого же начала служения в донской епархии обратил внимание на многочисленный раскол, гнездившийся в ней, и стал употреблять всевозможные средства к тому, чтобы уничтожить существующую у старообрядцев вражду к православной церкви. Издавна специально подготовленный к такой миссии чрез разработку науки о расколе еще на академической кафедре и уже сделавший практическое применение своих знаний в рижской епархии, архипастырь прежде всего старался вступить в личные сношения с раскольниками. Так он приглашал к себе представителей их и, принимая их в своей гостиной, за чашкой чая беседовал с ними о том, что существенно необходимо для нашего спасения, о неосновательности причин, по которым они отделяются от церкви, объясняя, что разности в обрядах, самих по себе не важных в деле спасения, не могут и не должны разделять нас, тем более, что и православная церковь дозволяет употребление любимых ими обрядов и старопечатных книг в так называемом единоверии, и предлагал собеседникам принять единоверие, обещаясь устроить для них единоверческую церковь в Новочеркасске. Возражений при этом со стороны их было мало; они главным образом жаловались на притеснения от духовных и светских лиц, на то, что закрывают у них молитвенные дома и не дозволяют спокойно отправлять свое моление. Выслушивая рассказы о неразумном нападении на них разных лиц, владыка высказывал, что он с своей стороны предпочитает мирный образ действования по отношению к старообрядцам и признает возможным дозволение им молитвенных домов под тем условием, чтобы устроение их делалось с разрешения гражданской власти и по сношению с епархиальным начальством, и чтобы служителями в этих домах были лица известные начальству и чуждые враждебных отношений к православной церкви. Такого рода беседы не могли не производить доброго впечатления на раскольников и естественно располагали их к преосвященному, хотя и случалось, что некоторые из собеседников неблагонамеренно искажали смысл слов владыки. Гораздо более приходилось высокопреосвященному вести беседы со старообрядцами во время объездов по епархии, которые он совершал довольно часто. Почти везде, где жили раскольники, они по собственному побуждению являлись повидать и послушать приехавшего архипастыря. При его посещении церквей они обыкновенно собирались вблизи ограды церковной. Высокопреосвященный, благословивши православных, с любовию к ним обращался, расспрашивал о их жизни общественной и семейной, если замечал нравственные недостатки, предлагал соответственные наставления. Затем расспрашивал об отношениях к ним православных, особенно духовенства, и если слышал о каких-нибудь неразумных действиях священнослужителей, внушал последним не обижать, не раздражать старообрядцев, равно и старообрядцам советовал относиться мирно к православным и почтительно к духовенству; потом мало по малу переходил к беседе об обрядовых разностях, из-за которых старообрядцы отделились от церкви, и убедительно доказывал неправоту их учений и опасность положения вне церкви истинной. После таких бесед многие старообрядцы оставались в каком-то недоумении относительно своих учений и воззрений на православную церковь, а иные откровенно говорили архипастырю, что они в первый раз слышат такие разъяснения их учения, и если бы им так говорили и другие, то они, быть может, давно бы и расстались со своими убеждениями.

Внося своими беседами свет в эту темную среду, владыка в тоже время употреблял все меры к обращению раскольников. Он заметил, что раскол по преимуществу силен в тех округах, которые занимают самое большое пространство, и в которых сравнительно не велико было число православных храмов; так как в хуторах, отдаленных от храмов, раскольники редко слышат слова православных пастырей и удобно могут совращать на свою сторону православных поселян.

Посему он признал необходимым видоизменить состав приходов, а главное – увеличить число храмов, с образованием при них самостоятельных причтов и призвал к участию в этом как духовенство, так и прихожан. В тоже время он обратил и особенное внимание на духовенство в тех приходах, где были раскольники.

Собрав точные сведения об умственных и нравственных качествах священников этих приходов, он поспешил малоспособных к миссионерскому делу заменить вполне благонадежными. Такие перемещения он делал и с низшими клириками, так как недостойные из сих последних не мало могли вредить миссионерскому делу. А чтобы привязать духовенство к малодоходным приходам, сделал новые распределения окладов жалования или изыскивал сторонние средства к улучшению материального быта служащего между раскольниками духовенства. Для священников уже самыя беседы владыки с раскольниками в присутствии их имели значение назидательных уроков, но сверх того он, призывая к себе священников, давал им наставления, как действовать на раскольников, и снабжал их необходимыми для сего книгами, а некоторые книги поручал им распространять в приходах, особенно печатное известие о присоединении к православию целаго собора раскольнических иноков. Затем он требовал от священников, чтобы чрез каждое полугодие представляли ему подробный отчет о своих действиях в среде раскольников. Возбуждая донское духовенство к ослаблению раскола и показывая ему какой должна иметь характер его, деятельность, архипастырь старался и на будущее время приготовить способных деятелей. Для сего еще в проект об открытии новочеркасской семинарии внес изъяснение необходимости усиленного преподавания в ней науки о расколе, по открытии же семинарии энергично настаивал об осуществлении своей мысли. А семинарскую библиотеку наполнил не одною сотнею книг необходимых для борьбы с расколом, в числе которых оказались даже составляющия библиографическую редкость. Старался владыка привлечь и светских лиц к содействию в борьбе с расколом: с этою целью употребил все меры к учреждению особаго братства, для котораго сам редактировал устав с своеобразными особенностями, выражавшими его мудрыя желания и предположения; но за переводом в херсонскую епархию не успел это дело довести до конца. Вообще владыка и сам действовал, и другим внушал действовать на раскольников мирным способом, а всяких репрессивных мер, как раздражающих фанатиков и унижающих православие, всегда чуждался; впрочем в крайних случаях, когда раскольники хулили православие, или совращали православных, или причиняли какой-либо вред церкви, он обращался к гражданским властям и требовал поступить с такими по законам и потом зорко следил за исполнением своих требований. Результаты всей деятельности высокопреосвященного Платона были самые отрадные: как во время служения его в этой епархии, так еще более после него все более и более увеличивается число единоверческих приходов, а многие из раскольников прямо переходили в православие, у многих давно переменились взгляды и убеждения, и если они остаются в расколе, то только по привычке.

В 1877 году, когда праздновался в Одессе юбилей маститого архипастыря, бывшие старообрядцы поручили депутатам от донской паствы выразить ему свою искреннюю признательность.

Кроме обращения раскольников, для миссионерской деятельности высокопреосвященного Платона в донской епархии открывалось еще новое обширное поприще. Там в настоящее время находится до 25 тысяч калмыков, переселившихся с конца XVII в. в пределы войска донского и доселе неизменно сохраняющих свою народность – кочевой образ жизни, язык, нравы, обычаи и религию. В религиозном отношении все они принадлежат к исповедующим буддийскую религию, в форме ламаизма. По догматическим воззрениям они самые грубые многобожники и идолопоклонники. Их догматика, кроме религиозных вопросов, разрешает все вопросы характера естественного, философского, устраняя таким образом всякое значение науки. Их многочисленная иерархия делится на несколько степеней, различающихся по правам и обязанностям. Во главе ее стоит бакша или лама, главный руководитель религиозной жизни всех донских калмыков, от которого зависят другие иерархические члены; последние разделяются на хорульных бакшей, соответствующих нашим протоиереям, гелюнов, представляющих подобие наших священников, гецюлей, помощников всех иерархических лиц при богослужении и менджиков, род низших клириков. Богослужение весьма сложное. Кроме ежедневных молитвословий в различные часы дня, у них не мало чинопоследований по разным случаям. Богослужение состоит из музыки, пения, чтения и разных телодвижений. Оно совершается в особых священных местах – хорулах, из которых одни подвижные, как и кибитки калмыков, а некоторые устроены, как постоянные жилища. Хорулы украшены по стенам священными изображениями, а в передней части имеют столик с металлическими статуэтками бурханов, или святых; пред ними еще столики с книгами и жертвами. Так как религия разрешает им все вопросы и имеет прочное и законченное устройство, то у них нет недовольства ею, и не ощущают они нужды в образовании. Умственное развитие донских калмыков находится в печальном положении; таково же и нравственное состояние: хотя буддизм проповедует нравственные правила аскетического характера, но они не только не известны массе народа, но и самим гелюнам, по своему поведению служащим для него примером праздности, пьянства, бродяжничества и т. п. Было ли в прежнее время сделано что-либо со стороны епархиальной власти и местного православного духовенства с целию обращения в христианство донских калмыков, об этом в актах донской консистории никаких сведений не имеется. Положительно можно сказать: если в прежнее время бывали единичные обращения, то они зависели от обстоятельств в жизни самых калмыков, а не от систематической миссионерской деятельности духовенства. Высокопреосвященный Платон, по прибытии на донскую кафедру, по мере ознакомления с жителями епархии, их верованиями и характером жизни, остановил внимание между прочим и на донских калмыках и приложил не мало старания к тому, чтобы организовать систематическую миссионерскую деятельность, направленную к привлечению их в недра святой церкви. Прежде всего он позаботился о том, чтобы хотя некоторые из духовенства приобрели знания необходимыя для проповеднической деятельности среди калмыков. Посему в проект о донской семинарии внес пункт, чтобы в V и VI классах преподавали калмыцкий язык и сообщались сведения о религии калмыков.

По открытии же семинарии, владыка нашел дельных преподавателей сего предмета и, не смотря на необязательность его для всех, так расположил воспитанников к изучению его, что некоторые, прошедши двухгодичный курс, свободно могли говорить по калмыцки, а некоторые принимали даже участие в составлении преподавателем калмыцко-русскаго словаря. Далее с соизволения и одобрения владыки в донских епархиальных ведомостях помещен был целый ряд статей, содержащих в себе обстоятельное изложение истории буддизма, характера и образа жизни калмыков, их умственного и нравственного развития, а также напечатано более половины калмыцко-русского словаря. Кроме этого, архипастырь старался возбудить среди духовенства и самую деятельность, направленную к обращению калмыков, а также привлечь к участию в этом святом деле и светских лиц. Для сего после сношений с центральным православным миссионерским обществом и местными светскими властями он в 1871 году открыл миссионерское отделение или миссионерский комитет в Новочеркаске. Это дело, продолжавшееся три года, стоило владыке немалых забот по причине многосложной переписки и замедления консистории в собирании необходимых сведений для правильной постановки учреждения. Деятельность комитета, руководимая владыкою, прежде всего направлена была к приобретению средств на миссионерство в донской области. К январю 1876 года, он уже успел собрать около 13 тысяч рублей. Кроме того, комитет в 1872 году командировал к донским калмыкам преподавателя семинарии, знающего их язык, чтобы он основательнее познакомился с более развитыми между ними, а также с их вероучениями и обрядами и наглядно дознал степень склонности их к принятию православной веры и усвоению гражданского быта. Преподаватель семинарии, исполнив поручение, представил обстоятельный отчет о всем узнанном. Между тем владыка предписал священникам приходов, смежных с калмыцкими улусами, чтобы они всемерно старались изучать калмыцкий язык и вообще употребляли все зависящие от них средства к сближению с калмыками и благотворному действованию на них: для этого рекомендовано им знакомиться с влиятельными из калмыков, посещать их селения под благовидными предлогами, оказывать им посильную помощь в потребных случаях, содействовать образованию их детей безмездным обучением грамоте; при этом предупреждались они, что в случае нерадения их о привлечении калмыков к христианству они будут заменены более ревностными священниками. Наконец высокопреосвященный архипастырь в трех местах на границе улусов определил таких священников, которые в семинарии достаточно ознакомились с калмыцким языком и отличались качествами необходимыми для миссионерской деятельности. А один из воспитанников семинарии определен был на должность учителя в калмыцком училище. Все таковыя действия архипастыря еще не успели принести благих результатов. В скором времени и не возможно было ожидать от них плодов. Плоды возможны тогда, когда образуются целыя десятки самоотверженных деятелей. Но дорого то, что уже прочно положено начало великому делу просвещения этих совсем забытых у нас язычников. Наряду со всеми изложенными действиями архипастыря в присоединению донских калмыков в недра христианской церкви, весьма важною является личная деятельность архипастыря, обнаружившаяся в его личных сношениях с калмыками. Он сблизился с некоторыми представителями калмыков и с самим их бакшею, который хотя и необразованный человек, но по своему уму и воззрениям значительно выдавался из ряда других; неоднократно владыка принимал их у себя, вел с ними искреннюю задушевную беседу, по временам угощал чаем и обедом. Ласковость и интересы бесед снискали архипастырю почтение со стороны их, особенно со стороны бакши. Последний считал себя обязанным являться к владыке всякий раз, когда бывал в Новочеркаске, даже вел с ним переписку, обращаясь к нему с просьбою о покровительстве, и очень дорожил назидательными и успокоительными письмами владыки. Питая лично глубокое почтение в особе архипастыря, бакша старался подобное же отношение воспитать к нему и в других лицах, как духовного сословия, так и простых калмыков, и достигнул того, что действительно весь калмыцкий народ признал архиепископа Платона своим покровителем, и этот взгляд с особенною силою выразился во время проезда его по калмыцким улусам в сентябре 1875 г. Когда бакша узнал, что владыка будет в той части епархии, которая прилегает к улусам, то заранее письмом приглашал его посетить улусы, выслал за десять верст от хорула почетную депутацию к нему, а пред своим жилищем торжественно встретил его со своими гелюнами, гецюлями и менджиками – около 30 человек; все они стояли в полном служебном одеянии, некоторые с разноцветными знаменами, а другие с музыкальными инструментами; посреди их стоял сам бакша, а с правой стороны до 80 калмыков. Едва владыка стал выходить из экипажа, как по знаку бакши гелюны сыграли ему приветствие на своих инструментах. Здороваясь с бакшею, высокопреосвященный положил на плечо его свою руку, затем поклонился всем присутствовавшим и благодарил их за приветствие, на что все отвечали почтительным поклоном. После отдыха в доме бакши, где владыка посажен был под балдахином, бакша попросил его посетить два хорула. В первом – меньшем владыке предложен был стул в передней части около бурханов. Затем с соизволения его бакша со всем своим духовенством совершил богослужение и по окончании пения поднес владыке русский перевод пропетого. Такая же честь оказана была и в другом большом хоруле. Моления, совершенные в присутствии владыки, были молебствием о его здравии и благополучном путешествии. По выходе из хорула владыке и сопровождавшим его бакша предложил роскошный обед, во время которого провозгласил за здравие владыки тост, на что владыка с своей стороны провозгласил тост за здоровье бакши, выразив желание, чтобы под его руководством народ калмыцкий сближался с русскими, развивался умственно и нравственно и достиг того, что необходимо для его временного и вечного блага. После обеда бакша поднес владыке подарок. При прощании бакша и духовенство калмыцкое также торжественно владыку проводили. Но первый отправился вслед за ним, присутствовал при закладке церкви в одном приходе и пожертвовал на нее 25 рублей. При дальнейшем путешествии владыки бакша воспользовался случаем еще раз устроить торжественную встречу ему при одном хоруле. Кроме того, во всех местах, где владыке приходилось приближаться к улусам, хорульные бакши со своим духовенством выходили к нему на встречу и приглашали посетить хорулы, а в одном месте калмыцкое духовенство с самым хорулом в кибитке отправилось для торжественной встречи владыки за сорок верст. В этом подвижном хоруле владыка, прослушав богослужебную музыку, на священном столе, между бурханами увидел и свой фотографический портрет. При проезде владыки калмыки, особенно калмычки, становились на колена пред его каретою и, приложив сложенные ладони рук ко лбу, делали три земных поклона, или с особенным благоговением преклонялись лбом к дверце кареты. Некоторые просили молитв его и по своему обычаю предлагали ему деньги, иные просили благословения. Даже одно духовное лицо на вопрос владыки: что подарить ему? – сказал: «я желаю архипастырского благословения» и преклонил обнаженную голову пред ним. Удивленный и обрадованный владыка преподал ему благословение. Заведующий калмыцким училищем испросил у владыки разрешение ученикам бывать на богослужении в соседней церкви, при чем архипастырь сделал назидательное внушение священнику, дотоле не допускавшему калмыцких детей в церковь. По возвращении владыки в Новочеркасск бакша скоро прислал ему письмо, в котором между прочим писал, что духовенство и черный народ глубоко благодарят его святительство за то, что он осчастливил их край посещением, а так как по отъезде его пошли дожди и калмыцкий народ приписывает их его милости, поэтому бакша спешит передать благодарность сего народа. Владыка в ответ на это развил понятие о Промыслителе, подающем дожди с неба, а о себе смиренно заметил, что он как во время путешествия молился, так и теперь не перестает молиться о благоденствии калмыцкого народа.

Не замедлил потом бакша и лично отплатить визит святителю Божию в Новочеркасск. На этот раз согласно с желанием его высокопреосвященный Платон показал ему со спутниками крестовую церковь, дозволил осмотреть духовную семинарию и присутствовать при архиерейском служении; а при прощании просил передать калмыкам благодарность за гостеприимство и подарил ему новый завет на русском языке в красивом переплете, краткое изложение христианского учения, свой фотографический портрет и несколько карточек для раздачи гелюнам.

Светские же представители народа, обмениваясь письмами с высокопреосвященным, между прочим писали: «просим быть нашим покровителем и дозволить обращаться за советами и поддержкою безбоязненно, как к доброму отцу обращаются любящие дети». Когда в 1877 году разнесся слух о перемещении владыки, бакша в письме выражал свою и всех калмыков глубокую печаль, причем писал: «один Бог знает, чем бы мы отплатили вам за ласки и то счастие духовное, какими вы дарили нас, если бы вы долее здесь прожили». Имея в виду все знаки привязанности калмыков к высокопреосвященному Платону, можно понять, какая ему предстояла обильная жатва среди этого народа, если бы он долее оставался в донской епархии. Во всяком случае несомненно, что впечатление, произведенное им на калмыков, никогда у них не изгладится, и имя его останется навсегда незабвенным; а это, без сомнения, в свое время принесет благие плоды. Да и для местного духовенства его снисходительное, проникнутое Христовою любовию отношение к калмыкам будет всегда назидательным примером. Мы уверены, что и везде духовенство из безизмерной у нас деятельности высокопреосвященнейшаго архипастыря Платона извлечет для себя поучительный урок; поэтому сочли долгом с наибольшею подробностию описать ее.

Кроме обширной миссионерской деятельности в среде раскольников и язычников много трудов и забот требовала от высокопреосвященнаго Платона и его православная Донская паства. Кому известно, как веками по всем сторонам сложилась жизнь казаков, как не тверды их религиозно-нравственные убеждения, как слабо у них влияние духовенства, во всем зависимаго, от прихожан, и как недавно образовалась там самостоятельная епархия, раскинутая по весьма обширному пространству, тому понятно сразу, что служение высокопреосвященнаго Платона в этой епархии было своего рода миссионерством, хотя до него не мало потрудились там три доблестные иерарха. Ему многое пришлось вновь созидать и насаждать, много плевел исторгать и истреблять. До него в этой епархии даже не было и духовной семинарии. И должно сказать, что высокопреосвященный Платон, всегда отличавшийся ревностным служением церкви, был такою личностью, которая была необходима для донской епархии, чтобы неутомимыми трудами и разнообразными мудрыми распоряжениями оживить в ней жизнь и возбудить деятельность местного духовенства. В продолжение десятилетнего его управления донскою епархиею ежедневно он посвящал делу столько времени, сколько едва ли многие употребляют его на дело из лиц, обладающих молодыми и свежими силами. И не даром трудился архипастырь. Его зоркий, всюду проникавший взгляд, его сильное пастырское слово, выполнение разного рода его распоряжений имели следствием то, что сравнительно недавно учрежденная и малоустроенная донская епархия может быть поставлена теперь впереди многих древних русских епархий. В первый же год управления донскою епархиею совершено высокопреосвященным Платоном великое и на все века незабвенное дело. Это устройство духовной семинарии. Он принимал деятельное участие в составлении проекта об открытии ея, при чем, как замечали мы выше, внес новые пункты относительно круга преподаваемых предметов и ходатайствовал пред Св. Синодом об утверждении их. Под его надзором и руководством совершилось самое открытие семинарии, и затем в продолжение девяти лет он прилагал усердное попечение об усовершенствовании ея и полном соответствии потребностям края. Донская духовная семинария в своем адресе высокопреосвященнейшему, по случаю его юбилея, выразила уверенность, что оставленные им в этой семинарии памятники его попечительности о ней в течении всего времени ея существования будут возбуждать учащихся и учащихся хранить благодарную память о преосвященном и молиться о нем. В основание распоряжений по управлению епархиею высокопреосвященный старался положить обстоятельное знакомство с нею во всех отношениях. Посему с самого начала и всегда пользовался всеми случаями к тому. Доступ к нему никогда никому не был возбранен. Кроме обычного времени приема, продолжавшегося часа два и три, он готов был принимать во все часы дня с утра до вечера и беседовать в приемной комнате, в гостиной или в саду во время прогулки. И в этой встрече с разничи лицами находил благоприятный случай не только к тому, чтобы подробно узнать о нужде их, но и к тому, чтобы в них и чрез них знакомиться с нуждами епархии, – с характером, образом жизни и деятельности тех или других служителей церкви, их взаимными отношениями и отношениями к прихожанам, и с теми или другими особенностями, достоинствами религиозно-нравственной жизни всех пасомых. Во время представления к нему кого либо из духовных подробно узнавал о приходе, о о причте, о соседних причтах, о состоянии просвещения и нравственности. Всем знаком был его метод постоянно обращаться к карте, циркулю и клировым ведомостим. Не раз, по карте, во время посещения владыки духовными лицами он обозревал всю епархию. Но одно из лучших средств к ознакомлению со всею своею паствою, с духовенством и пасомыми архипастырь видел в путешествии по епархии, и отправляясь в путь, опять таки он запасался необходимыми сведениями, истребованными из консистории относительно частей епархии, предназначенных к обозрению. Обозрение епархии начато было им еще ранее первого прибытия в главный город области. По дороге в Новочеркасск он обозревал все церкви, а вместе с тем в это же время началось и знакомство его с донскими жителями, которые с разных сторон массами стекались на встречу ему. Далее в том же 1867 году он обозрел 70 церквей и три монастыря, проехав 1498 верст; в 1868 году – 25 церквей на пространстве 600 верст; в 1869 году в двукратное путешествие весною и осенью посетил церкви 95 приходов, проехав 2502 версты; в 1870 г., по случаю болезни отправляясь на кавказ, все таки обозрел 17 церквей на пространстве 276 верст; в 1871 году осенью – 45 приходских церквей и два монастыря, проехав 972 версты; в 1872 году весною и осенью 86 церквей и два монастыря; в 1873 – 25 церквей и в 1875 году 21 церковь. Эти частые путешествия, несмотря на неудобство дорог в донской области, ясно показывают, как дорожил владыка подробными сведениями о своей епархии. Видя все до мелких подробностей, он непрерывно делал распоряжения к усовершенствованию своей паствы. Важнейшия распоряжения его касаются: 1) устройства храмов, которые большею частию до него были на чрезвычайно далеком расстоянии от хуторов, принадлежащих к приходу, вследствие чего многие из прихожан почти никогда не бывали у богослужения и весьма редко даже видали священников; 2) правильного распределения приходов и улучшения во многих местах материального быта духовенства; 3) увеличения количества школ народных, в которых многие обширныя местности нуждались; 4) учреждения церковных попечительств, коих до поступления владыки Платона в епархию было самое ограниченное число; 5) возбуждения деятельности благочинных и правильной постановки этой деятельности; 6) правильного определения обязанностей церковных старост. В ряду этих многосложных дел особенно потребовало многих забот и трудов устройство новых храмов, каковых устроено им до шестидесяти. Здесь архипастырь часто сам лично выбирал и указывал место для храмов, сам разсматривал и исправлял церковные планы, вникая при этом в самыя мелкия подробности, как, например, высота и широта дверей в иконостас и размещение икон и т. п., сам возбуждал прихожан и к пожертвованиям на это дело. Но собственно для владыки не было разделения дел на важныя и неважныя. Он не любил даже и думать о таком разделении их и ко всем относился равно с тщательным вниманием, неусыпно заботился о том, чтобы решить каждое дело, можно сказать, с математическою точностию.

Для поднятия нравственного уровня своей паствы, владыка Платон, кроме возбуждения деятельности духовенства и наставлений ему, обширно раскрыл свою личную проповедническую деятельность. Обладая необыкновенным ораторским талантом и искусством высокие христианские истины и отвлеченные мысли передавать в самой простой общепонятной речи, он, особенно при объезде епархии, при каждом богослужении (а богослужения его в это время были почти ежедневные) сказывал поучения применительно к подмеченным потребностям и нуждам своих слушателей. Но сверх того, и при каждой встрече с собравшимся народом владыка всегда предлагал приличные наставления, которые оставили глубокое впечатление в слушателях, так что они после того долго припоминали слышанное и рассуждали между собою об этом. Духовенство донской епархии, не смотря на то, что владыка всегда строго требовал от него исправности, искренно было привержено к нему, как к благопопечительному отцу и покровителю. Это оно выразило в своем адресе, поднесенном ему чрез депутатов от донской епархии во время празднования пятидесятилетнего юбилея владыки. В своем адресе духовенство говорило: «ты был для нас истинным отцем, который никому и никогда не отказывал в своем совете, помощи и защите; ты не был никогда способен, ради твоего покоя, отклонить от себя самое повидимому мелочное дело и передать его вполне в другие менее опытные руки; плоды твоих трудов не в нас одних, очевидцах твоей неутомимости и энергии, вызывают и всегда будут вызывать к тебе чувства глубокого уважения и признательности, но и в отдаленнейших потом каких наших, которые не забудут славного имени Платона». А приверженность к нему простого народа доходила до энтузиазма, что выражалось особенно в тех случаях, когда он путешествовал по епархии. Здесь всюду встречали его многочисленные толпы народа, собравшегося из отдаленных местностей; здесь друг перед другом рвались принять от него благословение; некоторые старались это сделать раза по два, а принявши благословение, в неописанной радости полагали на себя крестное знамение.

В одном месте владыка вошел в обширный сад недалеко от церкви, туда за ним последовала и толпа народа; бедная женщина, караулившая сад, поднесла ему букет из сирени; бывшие в толпе дети поспешили рвать цветы и подносить их владыке; народ просил архипастыря, чтобы он разделил ему веточки сирени на память, и, принимая из рук его, берег как святыню. Жители некоторых станиц после писали владыке письма, благодарили его за посещение, выражали чувство сыновней любви к нему; иные даже увековечивали память посещения архипастырем станицы каким-нибудь добрым делом. До какой степени любим был архипастырь народом, и как благотворно действовало его слово, это с особенною силою выразилось в письме одного урядника, присланном ему в Одессу по случаю юбилея. «Вы скрылись от нас, писал урядник, а с тем вместе скрылось сладкозвучное слово ваше, проникающее внутрь грешника и не остающееся без последствий. Кто другой так сумеет объяснить пасомым величие Бога? Кто другой так сладко, так внятно может вещать о милосердии Бога к грешникам? Кто судия добрый и строгий? Все это скрылось, осталась лишь добрая память о добром пастыре». Пользуясь таким расположением народа, владыка Платон произвел своим пастырским словом сильное рвение в войске донских казаков к защите единоплеменных и единоверных нам славян еще прежде, чем услышан был призыв от верховной власти.

В 1877 году высокопреосвященный Платон перемещен был на кафедру херсонской епархии. В этой епархии пришлось послужить ему пять лет. Относительно деятельности его в херсонской епархии мы еще не имеем таких же подробных сведений, так как она еще не описана. Но тем не менее нам известно, что владыка Платон продолжал трудиться в этой епархии с присущею ему энергиею, вникая лично во все отрасли управления, хотя часть своих дел и предоставил двум своим преосвященным викариям. В пять лет своего служения в Одессе ему с паствою пришлось переживать чрезвычайные события нашего отечества – печальные и радостные, во время которых он не переставал утешать, ободрять и назидать паству своим сильным словом. И в Одессе он успел также привязать к себе сердца и духовенства, и мирян, не смотря на различие национальностей и вероисповедания последних, как и в других епархиях, которыми он доблестно управлял. Это с особою силою высказалось в приветствиях от всех как во время празднования его юбилея, так и при разлуке с ним по случаю назначения его на киевскую кафедру. Живым свидетелем теплых чувств, питаемых к нему паствою одесскою, может, между прочим, служить поднесенный ему адрес от представителей г. Одессы, который мы ниже и представляем вниманию читателей. Но в это время доблестный архипастырь – Платон пользовался уже такою повсеместною известностию и популярностию, что сердечные приветствия к нему текли не только из всех концов необъятной России, но даже из-за границы от лиц разных званий и состояний. Мы слышали, что владыкою митрополитом издержано на одни ответные телеграммы свыше двухсот рублей. Замечательно, что в приветствиях наичаще повторялись выражения: сердечно радуемся, торжествуем, от души приветствуем. В последний раз владыка Платон служил в одесском кафедральном соборе божественную литургию 14 марта, по окончании которой, прощаясь с паствою, он произнес исполненную теплого, задушевного отеческого чувства речь, ниже печатаемую.

Теперь имея пред глазами свыше полувековую деятельность нашего нового архипастыря, изображаемую нами далеко не в полном виде, каждый может понять, какова была наша радость о назначении к нам архипастыря с таким богатым запасом опытности. Не можем однако скрыть, что к нашим радостным ожиданиям его невольно приражалась мысль, что наш маститый владыка в преклонных летах… Но какова же была наша радость, когда мы лицом к лицу увидели его пред собою! Он предстал пред нами бодрым и крепким. И не смотря на разныя душевныя волнения и дорожныя безпокойства, кажется неизбежно требовавшия покоя, он тотчас же раскрыл свою неутомимую энергичную деятельность. Владыка митрополит наш прибыл в Киев 16 марта в 12 часов дня, и в киевском вокзале был встречен высшими духовными и светскими особами, при чем часть войска донского, находящаяся в Киеве, добровольно явилась к вокзалу встретить и почтить давно знакомаго ей и любимаго ею доблестнаго архипастыря Платона. С вокзала владыка отправился прямо в Софийский кафедральный собор. В воротах соборной ограды он был торжественно встречен всем городским духовенством и светскими сановниками, прибывшими с вокзала, при многочисленном стечении народа; при чем преосвященный Иоанн, епископ чигиринский, приветствовал нового архипастыря задушевною восторженною речью, которую мы ниже печатаем. Из собора, где владыка пробыл довольно продолжительное время (а в этом соборе долго пробыть по причине холода не легко), приложившись к святыне и повидавшись со всем городским духовенством, он отправился в митрополитские покои, которые он избрал для своего постоянного жительства; здесь была предложена ему хлеб-соль, к которой он изволил пригласить до десяти представителей духовенства и архипастырски беседовал с ними более двух часов. Вечером того же дня он принимал некоторых посетителей, желавших ему представиться. 17-го числа владыка митрополит посетил св. Киево-Печерскую лавру, коей он состоит священно-архимандритом, где в св. воротах был торжественно встречен всею братиею лавры и от наместника приветствован глубокопрочувствованною речью, помещаемою нами ниже. Поклонившись святыне, он посетил Ее Высочество, великую княгиню Александру Петровну и потом сделал визит генерал-губернатору и гражданскому губернатору. Вечером того же 17-го владыка изволил принимать представителей от духовной академии и семинарии и, угощая чаем, вел с ними архипастырскую беседу около двух часов. 18-го он отправлялся поклониться Киево-Печерским угодникам Божиим, почивающим в ближних и дальних пещерах, и на возвратном пути был в Киево-Михайловском монастыре для поклонения местной святыне. С 19-го он приступил к занятиям епархиальными делами. В неделю Ваий наш владыка митрополит Платон совершил божественную литургию в Киево-Софийском соборе, после которой сказал своей новой пастве назидательную речь, ниже помещаемую.

Возлюбленные братия!

Господь и Спаситель наш Иисус Христос, посылая апостолов своих на проповедь евангелия во Иудеи, заповедал им: когда вы придете в какой-нибудь город и узнаете, кто в нем более достоин принять вас, то входя в дом сего человека, приветствуйте его, говоря: мир дому сему (Мф.10:10–12). Последуя сей божественной заповеди и я, прибыв в ваш город и вступая ныне в священный храм сей, сказал в себе мысленно, а теперь повторяю в слух ваш: мир дому сему и граду вашему, мир стране вашей и живущим в ней, мир всем и каждому из вас, возлюбленные. Я желаю, чтобы в здешней стране не было никаких смут и беспорядков, но царствовали совершенное спокойствие и благоденствие; я желаю, чтобы в церкви Божией, сущей в здешних пределах, не было никаких распрей и раздоров, но господствовали единомыслие и одна истинная вера Христова; я желаю, чтобы между вами, братия, и другими жителями здешней страны не было никакой вражды и взаимных ссор, но все жили в любви и согласии, как Бог заповедал. – Короче, я желаю для вашего блага, чтобы у вас и окрест вас, всегда и повсюду, царствовал вожделенный мир во всех отношениях.

С таким мирным желанием я прихожу к вам, возлюбленные; но сам не имею ныне совершенного спокойствия в моем сердце. Я радуюсь, что Господь привел меня послужить Ему и вашему спасению в таком месте, которое по святыне его справедливо может назваться русским Иерусалимом – «святым градом», но радость моя об этом смешана со страхом, я радуюсь с трепетом (Пс.2:11). – Чего же я страшусь, от чего трепещу? – Я боюсь высоты той кафедры, на которую возвели меня промысл Божий и Благочестивейший Государь наш. На этой кафедре, древнейшей и знаменитейшей в Российской церкви, восседали святые пастыри и учители, стяжавшие небесную славу за добрые свои подвиги; а я – грешный человек и могу похвалиться только немощами моими (2Кор.12:5). – Я боюсь и того, могу ли в преклонных летах моих соответствовать своему новому назначению, – не превзойдут ли предстоящие мне труды слабеющих сил моих?.. Притом, меня тревожит недоумение, какова духовная почва здешней нивы Божией, которую надлежит мне теперь возделывать, – примет ли она охотно слово спасения, которое я буду сеять на ней, и принесет ли желаемые плоды; а с другой стороны, – буду ли я в состоянии истребить те волчцы и терния, которые, как слышно, растут на ней?..

Находясь в таком тревожном состоянии и желая выйти из него, я обращаю взоры мои к Богу и успокоиваю себя верованием, что Он, преблагий, призвав меня чрез Державного слугу своего (Рим.13:4) к архипастырскому служению среди вас, подкрепить меня в сем трудном служении всесильною благодатию своею, которая, по свидетельству апостола, в немощи совершается (2Кор.12:9); а вместе ободряю себя упованием, что святые предшественники мои по управлению киевскою епархиею и преподобные отцы, нетленно почивающие в сем граде и окрестных пещерах, невидимо будут содействовать мне в архипастырских трудах моих, как по духовному общению с земными братиями их по вере (Евр.13:22–24), так и по той любви к земной родине их, которую они имели на земле и несомненно сохраняют на небе: ибо святая любовь, по уверению апостола, никогда не перестает (1Кор.13:4–8). Притом я надеюсь, что и вы, возлюбленные, примете участие в моем положении и не только ничем не будете увеличивать тяжести лежащего на мне долга, но еще станете облегчать оный возможным с вашей стороны содействием достижению цели его.

Для этого вы, церковные пастыри и сослужители мои, ходите достойно звания вашего – ведите себя во всем честно и безукоризненно, исполняйте свои священные обязанности усердно и в точности, наблюдайте за вверенными вам паствами бдительно и неослабно, назидайте их словом истины, неленостно и тщательно охраняйте их от всего, что может вредить вере и нравственности, а следственно и вечному их спасению. Словом – всегда и во всем поступайте так, как требует ваше священное звание, дабы не только я, но и пастыре-начальник наш Иисус Христос, был доволен вашим служением и удостоил вас за него награды небесной – Вы, народоправители, градоначальники и земские власти, не считайте церковных дел чуждыми для вас, но принимайте в них живое участие и содействуйте успешному их ходу, не только потому, что вы принадлежите к числу чад Христовой церкви, но и потому, что вы, будучи слугами царя земного, должны вместе служить Царю царствующих, давшему вам через земного царя ту власть, какую вы имеете в народе: ибо нет власти не от Бога, говорит апостол, существующие же власти от Бога установлены (Рим.13:1). Поэтому вы, как и церковное начальство, должны, по мере сил и средств ваших, содействовать тому, чтобы царство Божие на земле распространялось, утверждалось и охранялось от того, что может быть вредно для него – Вы, мужи ученые, наставники и воспитатели юношества, распространяя в народ так называемые светские науки и знания, преимущественно поучайте их своим словом и примером истинной вере и благочестию, потому что вера Христова открывает нам такие необходимые для вечного спасения нашего истины, каких не сообщает ни одна светская наука, а благочестие, по словам апостола, на все полезно, имея обетование жизни настоящей и будущей, тогда как светские науки могут быть полезны только для земной – временной жизни (1Тим.4:8); притом вы, как христиане, получили образование не для того только, чтоб быть учеными людьми и поучать других светским наукам, но с тою высшею целию, чтобы вы, скажу словами апостола, умудрились во спасение свое и других верою во Христа Иисуса (2Тим.3:15, 1Тим.4:16), а поэтому должны ревновать о сей вере и стараться о распространении ее между необразованными, в особенности же между теми, кои поручены вашему надзору и руководству (Кол.3:16, Еф.6:4). – Не распространяясь более, скажу коротко, что я желаю и прошу, чтобы все вы, братия, по мере сил и средств ваших, содействовали цели моего служения – духовному просвещению и благоустроению здешней епархии, и в пример другим, были усердны в св. нашей церкви, крепко держались ее учения и ни в чем не уклонялись от него. Наша православная церковь основана самим Господом Иисусом Христом, устроена Его апостолами и во всем неизменно хранить учение Христово, составляющее прямой и верный путь в царство небесное. Зачем же оставлять такую церковь и такое учение и вдаваться в суемудрия, которыя, как кривыя стези, вводят человека в разныя заблуждения и могут довесть его до вечной погибели?...

Вот что, возлюбленные, признал я нужным сказать вам при первой моей беседе с вами. Не забывайте моих внушений, сделанных ко благу св. церкви, находящейся в здешней епархии, и старайтесь исполнять их к общей нашей пользе; а я не перестану молить Господа, да хранит Он вас под своим покровом от всяких зол и напастей – в совершенном благоденствии. И ныне призываю благословение Его на всех и каждого из вас, – да будет оно над вами во веки веков!

Возлюбленные братия и чада о Господе!

Апостол Павел в одном из посланий своих говорит, что мы не имеем здесь – на земле постоянного града (Евр.13:14). Это апостольское изречение сбылось надо мною; я полюбил Одессу, думал умереть в ней и приготовил было доски для гроба моего; но вы знаете, что мне по указу Благочестивейшего Государя нашего, действующего под невидимым управлением Царя царствующих, надлежит перейти на служение в другое место – в древне-престольный град Киев, и поэтому я должен теперь проститься с вами...

Что же я скажу вам в настоящем случае? – Прежде всего благодарю вас за то благорасположение ваше ко мне, которое вы оказывали мне во все время пребывания моего среди вас. Оно доставляло мне великое утешение и поддерживало меня в служебных трудах моих. Теперь позвольте мне выразить желания мои, как делают друзья и знакомые при разлуке.

Окружающая вас природа ясно напоминает вам о Господь Бог – Творец вселенной. Посмотрите на море, при котором вы живете: оно в величественной тишине и грозном волнении громко проповедует Того, Кто, по выражению Псалмопевца, утвердил землю на водах и вещает нам в громах и бурях (Пс.135:6, 76, 19, 17, 14, 28, 3–8). Взгляните на солнце, которое так ярко озаряет край ваш: оно светозарными лучами и животворным действием на природу изображает солнце правды – Господа Бога, Который всему дает жизнь и дыхание и все (Деян.17:26). Обратите внимание на благорастворенный воздух и те вкусные земные плоды, которыми изобилует страна ваша, – и вы ясно сознаете, что есть такое благое Существо, Которое дает нам все обильно в наслаждение (1Тим.16:17). А видя и сознавая это, помните о Боге, – общем благодетеле нашем, и старайтесь благоугождать ему исполнением святых Его заповедей. По благости Своей, Он промышляет о всех, сияет солнце свое на злые и благие и дождит на праведные и неправедные (Мф.5:45), а по святости и правосудию преимущественно печется о добрых людях, которые любят Его и повинуются Ему. На кого воззрю? – говорит Он устами Пророка, – токмо на кроткого и смиренного, трепещущего словес моих. Род правых благословится (Пс.111:2).

Одесса, в которой вы живете, по местоположению своему при море, устройству зданий в ней и примерной чистоте улиц ея, – прекрасный город, почему и называется «южною красавицею, жемчужиною» среди других русских городов. Храните же эту «красавицу – жемчужину» от порчи и отнюдь не допускайте, чтобы она, будучи красива и чиста снаружи, была обезображена и замарана чем-нибудь внутри. А для этого не растлевайте ее и себя порочными страстями и не предавайтесь плотоугодию, но всемерно очищайте себя, по заповеди апостола, от всякия скверны плоти и духа, старайтесь быть непорочными и святыми во всем житии вашем (2Кор.7:1, 2Пет.1:15, Фил.2:15). Так вы должны поступать не только потому, что это заповедуют апостолы Христовы, но и потому, что вы живете на рубеже России – в виду иноземцев, которые по вашим делам могут судить о всех Русских. Поэтому если вы будете вести себя порочно, то это послужит к бесчестию нашего отечества, а ваш город, скажу словами Спасителя, уподобится окрашенному гробу, который снаружи кажется красивым, а внутри полон мертвых костей и всякой нечистоты (Мф.23:27). Хорошо ли это будет?

Одесса славится торговлею. Дай Бог, чтобы торговля в ней еще более развивалась и содействовала вашему благосостоянию! Но при этом советую вам вести ее честно, без обманов, как подобает христианам, а доставляемое ею богатство употреблять не на одни земные нужды и телесные удовольствия, но уделять его и на другие – высшия духовныя потребности, на образование свое и детей ваших, на вспоможение бедным и больным, вообще на добрыя дела, за которыя правосудный Бог щедро наградит вас на небе. Вспомните, как поступил Господь в известной притче с тем рабом Его, который данный ему талант зарыл в землю? Он велел ввергнуть сего несчастнаго во тьму кромешную (Мф.25:30). Так поступит Он и со всяким человеком, который употребит данные ему таланты на одно земное, без пользы для души его.

В вашем городе есть много учебных заведений, есть даже и высшее – университет. Пользуйтесь ими для образования себя и детей ваших: «ученье – свет, а не ученье – тьма!» Но, образуя себя, старайтесь снискать истинное просвещение, основанное на вере Христовой и соединенное с благочестием, а не ложное, состоящее в вольномыслии и суемудрии, которые доводят человека до неверия, безбожия и других пагубных заблуждений, от коих, к несчастию, страдает ныне наше отечество. Вольномыслие и суемудрие, составляющие мудрость века сего и нашего века, по словам апостолов, есть земная, душевная, бесовская мудрость – безумие пред Богом (Иак.3:5, 1Кор.3:19). Да сохранит вас от ней Господь!

Между вами есть много иноплеменников и иноверцев, которых иные не любят и чуждаются, потому что их вера, язык и нравы не сходны с нашими. Но я советую вам относиться к этим людям дружелюбно, по-братски, ибо те из них, которые веруют в Иисуса Христа, действительно суть наши братия по духу Христову, а те, кои не веруют в Христа, суть братия наши по плоти, потому что все мы происходим от одного праотца Адама. Правда, неверующие во Христа и те христиане, которые не исповедуют православной нашей веры, погрешают в своих религиозных мнениях; но это не дает нам права и справедливой причины относиться к ним неприязненно, а напротив, побуждает сожалеть о них и стараться об исправлении их погрешительных мнений. Это внушает и апостол, говоря нам: если впадет человек в какое прегрешение, вы духовные исправляйте такового в духе кротости, и в другом месте: немощного в вере, т. е. сомневающегося или несогласующегося с нами в каких-либо религиозных мнениях, принимайте в свое общение без споров о мнениях его (Гал.6:1; Рим.14:1). А Иисус Христос благовествовал всеобщий мир и заповедал нам любить всех, даже злейших врагов наших, и, подавая нам в Себе пример такой любви, молился за тех, кои распинали Его (Лк.23:24). Имея это в виду, не враждуйте, возлюбленные, ни с кем, а тем паче с согражданами вашими, составляющими с вами одно политическое семейство, какого бы они племени и вероисповедания ни были, но старайтесь со всеми жить в мире и согласии, как Бог заповедал.

Вот чего я желаю вам, братия! Исполните это желание моего сердца ко благу вашему!

Теперь отпустите меня с миром. Во все время служения моего среди вас, я старался исполнять свои обязанности добросовестно и никому не думал делать зла, а если кого обидел неумышленно, то прошу простить меня по-христиански; если же кто против меня мыслил или делал что-нибудь худое, то я охотно прощаю его за это. Не забывайте меня в молитвах своих, которые очень нужны мне для подкрепления моих сил в тех трудах, которые ожидают меня на новом месте служения; а я никогда не забуду вас, да и не могу забыть, потому что в Одессе совершилось многое такое, что весьма дорого и достопамятно для меня. Здесь я праздновал пятидесятилетний юбилей моей служебной деятельности, в котором вы принимали живое участие; здесь я удостоился получить от почившего в Бозе Государя Императора Александра Николаевича высшую награду за посильные труды на поприще моего служения – орден св. князя Владимира 1-й степени; здесь же благополучно царствующий ныне Государь Император благоволил призвать меня на древнейшую святительскую кафедру Русской церкви и возвел в сан митрополита, чему вы радовались со мною. Могу ли я забыть такие важные для меня события, а вместе вас и Одессу? – Нет, я буду помнить вас до конца моей жизни и не престану молить Господа, да хранит Он вас под Своим покровом от всяких зол и напастей. Ныне же в благословение вам оставляю сию честную икону, которая есть верное изображение той чудотворной иконы Успения Божией Матери³⁶, которая хранится в Киево-Печерской Лавре и благоговейно чтится во всей России. Да послужит она священным знамением моего духовного союза с вами: а изображенная на ней Царица Небесная да изливает на вас обильно дары благодати Божией, которая присуща Ей, и ходатайствует пред Господом о вечном вашем спасении. Прощайте, возлюбленные! Благословение Божие да будет над вами во веки!

Высокопреосвященнейший Владыко, Богоизбранный архипастырь святого града Киева и милостивейший отец наш!

Сретая тебя в сем святом граде, на сем священном месте, мы не находим других слов для приветствования тебя, кроме тех, коими некогда сретали и приветствовали Господа Спасителя, при входе Его во град Иерусалим, народы предходивший Ему и вследствовавшии. Они вместе с отроками Иерусалимскими взывали к Нему: осанна! Благословен грядый во имя Господне!

Осанна и мы тебе вопием! Благословен ты, грядый к нам от Бога, – грядый во имя Господне, – для славы Господней, – на радость святому сему граду, – на спасение душам нашим!

Не с ветвями древес, не с ваиями финик, но с крестом Христовым сретаем тебя. Это знаменует, что и мы все готовы не только ваиа и ветви, но и самые ризы наши постилать по твоему к нам пути; и мы все рады не только ризы своя пред тобою постилать, но и самые души и сердца наши отдать тебе, да спасеши их на пажитях Христовых и да приведеши их к Отцу нашему, иже есть на небесех.

Дщери Сионовой, имевшей встретить обетованного ей Царя, сказано пророком: не бойся! Се Царь твой грядет тебе кроток. И матерь градов русских, – святый град Киев, – не боится, сретая тебя ныне. Напротив, весь Киев духовно радуется и благоговейно торжествует, ибо видит и верует, что и ты архипастырь наш, – подобно пастыреначальнику Христу, кротко входившему во Иерусалим, – входишь во град наш кроток и приносишь нам радость и мир, Божие благословение и спасение.

При входе Господа Иисуса во Иерусалим потрясся весь град, глаголя: кто есть сей. Потрясся ныне, подобно Иерусалиму, и весь град Киев; но не от страха и не от других каких чувств, а собственно от восторга, от любви, от радости видеть и сретить тебя, как своего Отца.

И не найдется в Киеве человека, который бы, сретая тебя ныне, вопросил: Кто есть сей. Давно все ожидают тебя; давно все знают, что ты еси самим Богом предопределенный и нареченный, – самим Царем православным избранный и посланный к нам архипастырь наш и отец.

Тем более, не найдется во граде сем людей, кои, подобно книжникам иерусалимским, стали бы негодовать, видя нас с такою радостию сретающих тебя и с такою любовию взывающих тебе: осанна!

Нет! Весь град Киев представляет ныне одно родное общество, одно святое семейство, которое встречает тебя, как ангела Божия, как родного своего отца.

Все здесь ныне сознают и живо чувствуют, что всех нас сама благодать Святаго Духа днесь собра, да вси, вземше крест свой, глаголем тебе: благословен грядый во имя Господне!

И вместе с сим все здесь единодушно желают и усердно молятся Господу – Богу, чтобы ты пришел во святый град Киев не на скорби и страдания, а на утешение боголюбивой душе своей и на спасение вверенных тебе от Господа душ наших.

Гради убо, Владыко святый, и вниди в сие древнейшее отечественное святилище! И чтобы ни предстояло тебе в будущем, – какие труды и подвиги ни ожидали бы тебя здесь, – мы веруем, яко во всем поспешить и всесильною благодатию своею поможет тебе Господь.

Не один будешь ты подвизаться здесь. В святительских трудах и подвигах твоих в сем граде и в сей стране невидимо пребудут с тобою: святый апостол Андрей Первозванный, святый благоверный князь Владимир равноапостольный, святая великомученица Варвара и весь священный сонм святых угодников Божиих Киево-Печерских.

Наипаче же тебя оградит здесь и честным своим омофором покроет тебя от всякого зла сама Матерь Божия, яко необоримая и «Нерушимая стена» сего храма и сего града.

Сам Господь сил выну с тобою будет.

Иоанн, епископ чигиринский,

викарий киевской епархии

Святителю Божий!

Преутружденный уже летами, а паче полувековым, многоплодным и неослабно-ревностным служением церкви Христовой, ты приемлешь настоятельство первой русской обители преподобных печерских Антония, Феодосия и др. – Как отрадно нам сретать тебя – именно теперь?

К великим подвигам преславных отцов наших приложится еще многосветлый подвиг твоего святительского служения, твоей подражательной им жизни. – Не они ли своими теплыми молитвами и воззвали тебя продолжить ряд достойных своих преемников?

К великой госпоже сея обители, Пресвятой Деве Богородице ты приходишь на служение с кротостию и смирением, после долгих испытаний и скорбей, после многих и тяжких трудов... Не Она ли, благосердая, призвала тебя под свой кров, да будет отселе сама твоею крепостию и силою, радостию и утешением!

К нам, немощным, ты приходишь, как тихий, животворный, вечереющий свет, который льет в душу покой и отраду, – с долгожизненным опытом и глубокою духовною мудростию, с полнотою любви, благодати и кротости.

Необъятна наша радость, – нет слов для нее; но еще выше чувство благодарности к Богу, даровавшему нам в тебе доблестнейшего архипастыря, благосердого отца и богомудрого настоятеля. Вручаем тебе с крепкою любовию наши души, да упасеши и управиши в царство небесное; приносим тебе полное послушание и преданность: смею сказать за всех: не преогорчим тебя, святителю Божий; не дадим тебе скорби.

Приими, Мати Божия, нашу единодушную молитву к тебе, да даруеши Твоему избраннику, нашему архипастырю и священно-архимандриту дни на дни и лета на лета в силе и крепости послужить святой Христовой церкви, престолу и отечеству и во благо сей св. обители.

По назначении Высокопреосвященнейшего Платона митрополитом Киевским, Одесскою городскою думою был поднесен митрополиту Платону следующий адрес: «Высокопреосвященнейший владыка! Державною волею Монарха вы призваны на древнейшую святительскую кафедру земли Русской, в митрополию Киевскую и Галицкую. Ваша Одесская паства приносит вам, высокопреосвященнейший владыка, свое сыновнее поздравление с возведением вас в высший святительский сан. Из более чем полувекового славного по всей Руси служения вашего вы провели с нами не многие годы, но годы полные событий, сроднивших одесскую паству с вами, возлюбленный архипастырь! Руководимые вами молились мы и в тяжкие дни войны, и в дни торжества побед; сквозь наши слезы видели мы вас в слезах молящегося по мученической кончине Царя-Освободителя; сердечным вашим словом укреплялись мы, торжествуя воцарение нашего Царя-Надежды. Молясь Всевышнему, да укрепит Он вас на новом поприще, мы в печалях разлуки утешаем себя мыслями, что вы призваны на кафедру колыбели русского православия, что там и подобает вам быть, незыблемому столпу православия, исполненному сердечности, терпимости и милосердия; вам, державшему знамя на Прибалтийских окраинах наших, на берегах верного Дона и в нашем богохранимом черноморском побережье. У наших берегов шел в Херсонес равноапостольный Кирилл, просветитель славянства; от нашего же черноморского берега шли в Киев первые святители Русской церкви: подобно им да будет и ваш путь отсюда обилен благими плодами. Молим, да, вспоминая страну нашу, не оставите вашими молитвами и нас, здесь обитающих».

Объявление // Руководство для сельских пастырей. 1882. Т. 1. № 13. С. 367–368.

Подкинутый Моисей

(AUSSETZUNG MOSIS, VON PROFFESSOR PLOCKHORST. PREIS – 60 MARK.)

Роскошная олеографическая картина.

Одинаково замечательная, как по своей редкой величине (1½ арш. дл. и 1 арш. 2 верш. шир.) так и по художественно-отделки, картина эта приобретена редакцией журналов

«Свете и тени» и «Мирской толк» в количестве 5000 экз. от одной из лучших заграничных фабрик для главной годовой премии этого года и бесплатно разошлется всем и подписчикам, абонировавшимся на оба предлагаемые издания. Вместе с олеографией «Добрая Бабушка» (2-я бесплатная премия) не позднее 1 мая.

С 21 января выставка этой картины – продающейся по восемнадцати рублей за экземпляр во всех лучших картинных магазинах Москвы и Петербурга – открывается: в Москве – в главной конторе журналов «Свет и Тени». (Столешников пер., д. Соболева); в Петербурге – в отд. конторы журналов (Литейный, д. 38).

Кроме картины «Подкинутый Моисей», и подписчики на «Мирской Толк» и «Свет и Тени» получат еще в этом году: 1) 50 №№ ж. «Свет и Тени» (200 бол. рис. 150 иллюм. красками каррикатур и ок. 2000 столб. литер. текста); 2). 50 №№ ж. «Мирской Толк»; 3) Большую олеографию с карт. Краузе «Добрая Бабушка» (Pendant к премии 1881 г.); 4) фотогр. альбом портретов рус. госуд. деятелей; 5) такой же альбом портр. обществ. деятелей, и 6) 12-ть томов (не менее 320 страниц в каждом) ежемесячного журнала «Библиотека избранных романов».

Подписная цена на оба издания.

На год – 14 р. На полгода – 8 р.

Подписка принимается:

В Москве: 1) В управлении журналов «Свет и Тени» и «Европейская Библиотека» (Бригадирская, собственный дом); 2) в главной конторе журналов (Столешников пер., д. Соболева), и 3) в конторе фотографий журнала «Свет и Тени» (Большая Лубянка, д. кн. Голицына).

В Петербурге: В конторе журналов «Свет и Тени» и «Европейская Библиотека» (Литейный проспект, д. № 38).

В Одессе: В отделен. конторы (Дерибасовская ул., д. Вагнера кв. 11).

Редактор – Издатель Н. Пушкарев

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

Неверие в его практически-социальном обнаружении, бесспорно, есть самая опасная форма его сравнительно с его проявлением в отдельных лицах – индивидуумах. Против этого неверия мы имеем двоякий способ защиты и нападения: прежде всего отрицательный, направленный против общего разрушительного влияния неверия на жизнь народов. Этот способ состоит в разоблачении печальных исторических плодов неверия, по сравнению их с спасительными действиями истинной веры. На этот способ обличения неверия отчасти указывает и сам Спаситель Иисус Христос, когда говорит о неверующих: по плодам их узнаете их (Мф.7:10). Действительно, доказательство несомненной гнилости плодов неверия могут произвести на многих более сильное впечатление, чем другие аргументы не для всех доступные.

Но прежде, чем показать растлевающее влияние атеистического образа мыслей на общую религиозную и гражданскую жизнь и совершенное отсутствие всяких добрых плодов неверия для нашей общественной и частной жизни, сделаем краткие замечания о самом духе и характере лагеря неверующих и способе их ученой борьбы.

Характеристическую черту неверующих составляет необычайное их самохвальство пред нами, имеющими истинную веру. Опираясь на мнимо научные основания, неверие заранее клеймит библейски верующих прозвищем обскурантов и гасильников научного света. Если неверующие иногда и выслушивают защитников христ. веры, то не иначе как с сострадательной иронией, неудостоивая ее (веры) опровержения серьезными аргументами. Этот дух кичливости они стараются насадить во всех слоях общества: они льстят духу времени, разгорячают чувства культурного превосходства нашего времени до необычайного высокомерия и возбуждают все страсти нетерпимости против «попов», т. е. представителей христианской веры. Где они находятся в меньшинстве, там взывают к свободе совести, к веротерпимости и проповедуют равноправность всех направлений; но где получают господство, там являются фанатиками своего учения и публично подстрекают народ против представителей веры, как врагов прогресса и всей гуманной культуры. Всякую веру в Бога они называют постыдным чувством рабства, а когда мы, против их учения о нашем родстве с обезьянами, ссылаемся на самосознание и нравственное достоинство человека, то они считают это пустою гордостию с нашей стороны.

Всматриваясь в самый способ их борьбы с верующими, за исключением немногих ученых исследований их, какое обилие фраз и какое смешение понятий находим во всех остальных! Вполне ясные и определенные по содержанию библейско-церковные понятия они постоянно затемняют и лишают всякого смысла; внешнею оболочкою – словом они пользуются, но смысл придают ему другой. В течение 1880-ти лет, например, Воскресение Христа понималось исключительно в отношении к телу Христа, но теперь неверие придает ему исключительно духовный или идеальный смысл, считая безразличным, вступило ли тело Христа в новую жизнь, или нет. Большая часть неверующих позволяет еще сохраняться донынешним формам в церкви и даже часто молится Христу, но в тоже время называет Его не иначе, как сыном Иосифа, и самую молитву Ему признает только личным излиянием чувства, отвергая действительное значение ее для жизни. Справедливо ли все это и сообразно ли с духом истины? – Но войдем в рассмотрение влияния неверия и прежде всего на религиозную жизнь народа.

Там, где удавалось неверию учить с церковной кафедры³⁸, какие пустые проповеди исходят из его уст вследствие отрицания чудесных фактов нашего спасения! Следует только вспомнить германских проповедников полезности в «эпоху просвещения»: они низвели проповедь до наставления народа в возделывании полей и картофеля, в сохранении здоровья, в прививке коровьей оспы, даже в кормлении скота на стойлах в праздничные дни и т. п. А вот литургические плоды неверия в церкви: перенесемся в эпоху древнего рационализма и заглянем в литургию того времени: здесь мы найдем напыщенные фразы и парафразы о Боге, о добродетели, самооблагорожении, бессмертии и восточном мудреце, бывшем в седую старину, Иисусе Христе, фразы, пустота которых для нашего времени едва понятна. В церковном устройстве и управлении наивысшею мечтою неверия служит территориальная система, по которой церковная власть должна быть только отраслью государственной власти, и церковь никаким особенным, самостоятельным институтом: эта система необходимо ведет к внутреннему разложению церкви в государстве. Новейшее неверие все более и более затемняет сознание, что церковь всегда должна быть особою самостоятельною областью жизни рядом с государством, которое само только в ней находит гарантию своего внутреннего процветания.

Обращая внимание, дальше, на значение неверия для нашей общественной жизни, мы видим, что оно не представляет никаких твердых опор для государства и отнюдь не служит источником и подкреплением нравственной силы. Чтобы убедиться в этом, берем за пробный камень времена общественных бедствий. Что мы видим здесь? Как скоро наступает, напр., война, неверие перестает быть какою-либо общественною силою народа. В эти тяжелые моменты народной жизни ничто более не приходит на ум человека, как Бог и Его помощь. Невольный инстинкт опять влечет к церкви даже зараженный неверием народ: потребность высшей помощи чувствуется со всею силою и высокопарные слова и фразы неверие встречаются презрительным невниманием. Уже это бросает подозрительный свет на достоинство опор, представляемых неверием для нашей общественной и политической жизни. И если в это время, в тяжкие минуты для некоторых, например, для тысяч раненых, приходить на помощь духовное утешение, с каким жалким бессилием является здесь неверие! В последнюю франко-прусскую войну вся тяжесть душевно-нравственного успокоения сражающихся и раненых лежала исключительно на христианских проповедниках. Если даже случалось, что там или здесь хотели участвовать в этом благородном деле ученые неверующие, то приходили к горькому разочарованию в своих способностях – подать действительное утешение страждущим, и со стыдом просили своих верующих коллег принять все это дело на себя. Здесь пастырское банкротство рационалистического духовенства, его совершенная неспособность удовлетворять практическим потребностям при нужде и смерти обнаружились со всею ясностью.

Но и помимо несостоятельности неверия в критические минуты, какие вообще добрые плоды нравственные и политическо-социальные мы имеем от неверия? Как в отдельной семье, где страх Божий не служит началом общей жизни, дружественно-родственные связи разрываются необузданным духом самолюбия, так или еще более и в гражданской и национальной жизни. История свидетельствует нам, что отпадение от веры скоро лишает народа силы и политической самостоятельности; эмансипация (освобождение) от божественных повелений неизбежно ведет к разрушению всякого человеческого учреждения в бесконечных революциях. Атеистическая вера, практически осуществленная, есть коммуна, которая даже во времена своего господства оставалась фантастической утопией.

Отсюда задача защитников христ. веры разоблачать пред миром злые плоды неверия. Оно хочет служить прогрессу и, однако, тормозить его; оно пишет на своем знамени: «образование» – и угрожает нам новым варварством; оно хочет ввести нас в век истинной гуманности и унижает человеческое достоинство, не признавая никакого нравственного достоинства за отдельною личностию; оно не понимает, что истинная гуманность утверждается только на божественности. Наше дело протестовать против него, не только во имя писания, веры и славы Бога; не только опираясь на наш личный духовный опыт, к которому неверующий глух и бесчувствен, но и во имя разума, вводимого им в заблуждение, во имя здравого состояния религиозной жизни, плодотворности проповеди и духовного утешения церкви, во имя истинной нравственности и гуманности, которых неверие лишает их натурального корня, отрывая их от религии. Будем протестовать против неверия не просто как христиане, но и как граждане и патриоты, любящие свой народ, потому что благополучие народа, его свобода и сила, его процветание и постоянное развитие существенно зависят от твердой преданности евангелию, как истина и жизни от Бога.

Оставляем подробное исследование, в противоположность неверию, исторических плодов христ. веры, ея умственно и нравственно развивающих, возраждающих и облагороживающих действий в жизни, как отдельных лиц, так и целых народов: они всем известны. Времена живой веры всегда были великими и плодотворными периодами в жизни народов; она только – неистощимый источник силы и истинного прогресса в жизни и науке; только ее работа стремится к непреходящим приобретениям, к вечному будущему. Даже один из «новых» ученых в недавнее время признал: «в зерне веры больше силы и будущего, нежели в горе неверия».

Переходим, наконец, к практическому способу обличения неверия, который можно назвать практически-религиозным, – он состоит в указании деятельных или фактических доказательств истины христ. веры, какие может или должна представить сама наша христ. жизнь. Здесь мы наметим те задачи, какие поставляет нам современное неверие, как учителям или членам христ. церкви, для совершенной победы над ним.

В наше время неверие употребляет тысячи литературных и практических средств для своей пропаганды: ежемесячную прессу и летучие листки, корпорации странствующих учителей и продавцов ее литературного товара, различные общества или союзы, начиная с общества распространения просто гуманитарного образования и кончая радикальнейшими отростками неверия – атеистическим социализмом и коммунизмом. Очевидно, что против такой силы недостаточны просто научные аргументы или исторические указания ее тлетворной деятельности. Если неверие выступает пред нами в сомкнутых колоннах его представителей, то и вера к отражению его должна направить против него самое лучшее в себе – фактическое нравственное превосходство ее представителей в любви и святой жизни, и таким образом фактическое доказательство ее истинности и божественности. Этот практически-религиозный путь – самый убедительный из всех, истинно-победоносный, способный всех, еще любящих истину, приобрести для истины. С самого начала христ. церкви он неотразимо действовал на врагов ея и его сила сохранится также до конца дней; без него неверие не может быть обращено в бегство с поля битвы, и если в наше время оно растет с необычайною быстротою, то не имеет ли это свое главное основание в том, что фактическое, жизненно-вечное доказательство истины и божественности христ. веры не всегда и не ясно обнаруживается в христианах? Словами и книгами, конечно, в наше время с преизбытком свидетельствуется истина, но далеко не в такой же мере жизнию.

Каким же образом мы можем свидетельствовать истину христианства нашего жизнию? Вот ответы:

Направим прежде всего свои силы на искоренение вековой розни в нашей христианско-церковной жизни, соблазняющей многих о вере, на прекращение вечного спора из-за вещей, не составляющих существенного условия нашего блаженства, на уничтожение запальчивой борьбы друг с другом и, в тоже время, духа малодушия во внутренней миссии среди врагов нашей веры и духа зависти во внешней миссии среди незнающих истинной веры, и позаботимся о более сильной и широкой евангельской любви. Великое строго-верующее, вселенски-христианское единство, при всей разности во второстепенных церковных предметах, было бы уже само по себе лучшею защитою христианства, способною произвести сильное впечатление на массы, и оно-то должно быть противопоставлено, как непобедимое оружие, атеистической пропаганде. Чтобы тверже установить истинное единство на основании, которое положено (1Кор.3:11), нужно строже и яснее разграничить основное и незыблемое в вере от несущественного и случайного, и в тоже время отнюдь не допускать того заблуждения, открывающего широкий доступ в церковь Христову всякому неверию, – будто и основное в вере не может служить разделительной линией и потому должно-де соединить все богословские направления в одной церкви. Мы должны протестоять против такого соединения, хотя бы вследствие этого пришлось увидеть значительное отпадение от единства вселенской церкви. Лучше пусть будет меньший объем, но внутренно-единый и твердый, нежели расширяющийся в бесконечность по пространству, но внутренно разрозненный и взаимно себя ослабляющий.

Для того, чтобы вооружить отдельных членов церкви твердым оружием против соблазнительных аргументов неверия, нужно воспитывать молодое поколение на строго христианских началах, а точно также и ушедших уже от школьного образования глубже вводить в смысл, учение и требования св. писания воскресными чтениями Библии и христианской литературы; нужно заботиться о распространении воскресных школ, богословских народных библиотек, общества миссионеров, покровительства бедным и больным и т. п. Неверующим союзам необходимо противопоставить христианский живой союз, так чтобы из твердо замкнутой и разнообразно соединенной цепи верующих, удовлетворяющей всем потребностям каждого члена ее, не легко мог быть вырван какой-либо член руками наших врагов.

Но ограждая верующих – членов церкви от неверия, мы должны неустанно трудиться, словом и делом, и над возвращением потерянных овец стада Христова. Для этого требуется не просто учение среди самой церкви, но и безбоязненное свидетельство нашей веры пред неверующим миром – посредством публичных чтений. Иногда один простой факт, что кто-либо, презирая все насмешки неверия, имеет дух выступить публично и сказать: я тем не менее остаюсь верующим, хотя и прекрасно знаю все аргументы противников, – возбуждающим образом действует на сердце слушателей. Непростительною небрежностию верующих служить, если они развитие общественной прессы предоставляют неверию или полуверию; необходимо, поэтому, заботиться об увеличении количества христиански-богословских журналов, как руководителей и воспитателей общественного мнения. Так как силы отдельных лиц для этого недостаточны, то нужно основывать побольше христианских комитетов и обществ с целию распространения христианской литературы по всем ее частям, начиная с Библии и ученых апологетических сочинений и кончая миниатюрными брошюрами, летучими листками и копеечными христианскими календарями.

Но при всем таком практическом вооружении против неверия мы должны чаще и более всего прибегать к главному и могущественнейшему оружию – к молитве. Борьба против неверия должна производиться не просто словом, или пером, но и коленопреклонением. Мы спорим пожалуй много, но молимся слишком мало. Вместо того, чтобы прямо нападать на неверующих, мы должны прежде всего молиться за них пред Богом, чтобы Он удостоил их своего благодатного просвещения. Никакое слово, никакое ученое рассуждение не может быть действенно в священной борьбе, если не сопровождается молитвой. И если мы не можем везде отражать неверие и защищать веру, то можем нашими руками, воздетыми к небу, обнимать весь мир.

Результат такой: только жизнь производит жизнь. Где идет дело о защищении слова жизни, там не может и не должна быть отделена жизнь от этого слова. Самые сильные аргументы за христианство – сами христиане, – точнее, помазанные Духом. Лучшее средство возвратить мир к вере в чудо – сохранение чудесного возрождения и его сил в нашей собственной жизни. Лучшее доказательство воскресения Христа – живая церковь, сама идущая вперед по пути новой жизни и постоянно почерпающая новые силы из Того, Кто победил смерть.

О христианах третьего века один учитель церкви пишет: «они следуют в одежде, пище и образе жизни обычаям страны и все-таки отличаются от всех других удивительным и замечательным поведением: они принимают участие во всем, как граждане, и претерпевают все, как враги. Каждая земля для них отечество и каждая в тоже время как бы чужая земля. Они живут во плоти, но не по плоти; они обитают на земле, но живут на небе. Они любят всех и от всех терпят преследование и презрение; их ругают, а они благословляют. Их убивают, но они смотрят на день своей смерти, как на истинный день рождения». Пред таким деятельным доказательством истины христ. веры не могло устоять самое могущественное и враждебное христианству государство, древняя римская Империя! Если бы мы жили так, – без сомнения, не смотря на краткий триумф сил ада, опять подтвердили бы слова Августина: «любовь есть победа истины»!

В настоящее время неверие пустило уже столь глубокие корни и столь бурным потоком разливается по всем странам и по всем слоям народов³⁹, что победы над ним в последней инстанции мы можем ожидать не от нас, но от непосредственного проявления всемогущества Бога; но и для нас, во всякое время, предлежит своя задача защиты божественной истины по мере наших способностей. И не только отдельные лица, но и каждая христианская страна и народ должны содействовать, по их особым дарам благодати, великой апологетической задаче христианства. Наше поле борьбы есть целый мир, наша цель – слава Божия, наше утешение в борьбе – уверенность, что наша вера уже есть победа, победившая мир!

Умре же и богатый, и погребоша его (Лк.16:22).

II.

Осужденный в аде желает быть блаженным. В этом уверяет нас во-первых то, что он теперь совершенно знает, в чем состоит истинное благо. Во-вторых то, что он живо чувствует лишение истинного блага, а вместе происходящее от сего злополучие. Совершенное знание и живое чувствование – вот причины его ужасной горести.

Когда нам говорят ныне о совершенствах верховного Существа, то мы приемлем оное верою; но не видим и не ощущаем их. Это будет собственно в другой жизни, когда грешник в смущении повторит слова Божии, сказанные чрез пророка: увеждь и виждь, яко зло и горько ти есть, еже оставити мя, глаголет Господь Бог твой (Иер.2:19). Познай, рассмотри, воcчувствуй наконец, сколь велико зло само в себе, и какая скорбь для тебя от того, что ты оставил Господа Бога твоего: увеждь и виждь.

Богатый в продолжение своей жизни ничего этого не видел. Да и как ему видеть? Его глаза устремлены и даже прикованы были к земле. Ныне, возведь очи свои, узре издалеча: ныне возведя очи свои, он видит издали; но видит и познает сие совершенное, верховное, славное, независимое Существо – начало и конец всего, источник бытия и блаженства для всего того, что есть и может быть блаженным, – видит и познает Оно столько, сколько потребно для его мучения. Он обращает и возводит туда очи ума своего: возвед очи свои. Здесь он ничего не встречает такого, что занимает их на земле. Все ничтожное богатство, все ложные блага, которые своею обольстительною привлекательностью услаждали его в удалении от Бога: пурпур, шелк, пиры – все прошло, все разрушилось. Итак он возводит очи свои превыше сих суетных благ. Он не имеет даже того земного тела, которое навлекало ему все заботы. Оно истлело, съедено червями. Итак, он возводит очи свои превыше удовольствий телесных. Он уже не замечает около себя того лукавого мира, который обольщал и поддерживал его в распутстве. Сей мир прешел, исчез. След. он возводит очи свои превыше обольщений мира, ищет того единственного блага, которое ему свойственно и которое ему назначено; ищет Бога, который есть начало и конец его: возведь очи свои.

Трудно в нынешнем состоянии представить себе, что есть Бог, рассматриваемый как цель нашего бытия; сколь сильное бывает впечатление от размышления о сей цели в душе, разлученной с телом; какое рождается желание в сей душе стремиться к сей цели, и наконец какую скорбь ощущает она, когда не может достигнуть оного. Нам обыкновенно стараются представить некоторые легкие образы сего в быстром стремлении камня к своему центру и стрелы к своей цели: сравнения слабые, которые мало выражают нашу мысль. Поищем предмета более выразительного. Для сего вникнем надлежащим образом в следующее размышление.

Чувствуете ли вы, благочестивые читатели, всю силу самолюбия, в нас находящегося? Мы любим самих себя, желаем себе блага, каково бы оно ни было, видимое или невидимое; ищем для себя покоя, мира, пользы, удовольствия; все относим к себе; в целом свете смотрим только на себя; мыслим, говорим, действуем только в сем намерении: сделать себя благополучными и довольными. Сию-то жажду, сей-то глад Творец вложил в нас именно для того, чтобы привлечь нас к Себе, потому что в Нем единственно мы можем обресть искомое счастие. Чувствуете ли вы в самих себе сие стремление? Оно есть в вас, есть и во мне: мы получаем оное с рождением и будем обладать им до самой смерти. Тогда же – в минуту смерти к сему естественному стремлению к счастию, к сей любви самих себя присоединится еще ясное сознание, которого еще у нас не было, и которое тогда будем иметь в высочайшей степени, что мы можем быть счастливыми только в соединении с Богом. Ныне я почитаю себя счастливым, хотя и не обладаю Богом, потому что имею дела, которые меня занимают, тело, которое люблю, удовольствия, кои меня усыпляют, мир, который увлекает и обольщает меня. Но где будут сии утехи? Где будет мир сей по смерти? – Тогда при отсутствии, исчезновении всякого блага даже мнимого останется один только Бог, который Един может сделать меня счастливым: во всем мире взор мой не встретит никакого блага, кроме Бога; все для меня будет заключено в Боге; все сосредоточится в Боге. След. туда я устремлю все мои желания; все движения, все усилия и старания обратятся к Богу. Так как я буду не в состоянии лишить себя естественной любви к самому себе, то посему не в силах буду отнять у себя и естественного стремления к единственному моему благу, то есть, Богу. Представьте, как любовь к самим себе и к собственному благу заставляет нас во время кораблекрушения с жаром бросаться на гнилую доску и предпочитать сию слабую опору всем сокровищам, находящимся на корабле. Это потому, что сия слабая опора есть единственная помощь и единственное средство ко спасению любезной нам жизни. Вообразите, как сия любовь к самим себе и к собственному нашему благу заставляет нас во время утомительной – сильной жажды жертвовать всем за один стакан холодной воды; а во время голода без разбора устремляться на все, представляющееся пищею, а иногда пожирать даже собственных детей или лишать жизни ближних единственно из желания спасти собственную. Но сия самая любовь к самому себе и к собственному благу после смерти заставит меня презирать и гнушаться всеми тварями при воззрении на Бога, Который тогда будет единственною для меня пищею, единственным убежищем и единственным благом.

Посему-то состояние блаженных на небе пророки сравнивают с непрерывным торжеством, которым души верных будут наслаждаться без отвращения, а состояние осужденных в аде представляют под образом свирепости самых ненасытных животных, когда они бывают томимы голодом: они взалчут яко пес, говорит пророк; будут мучиться яростию от голода подобно зверям. Увидит, говорит тот же пророк в другом месте, увидит сей грешник, откроет наконец глаза свои: грешник узрит. Он узнает тягостную, необходимую, непреложную нужду соединения с Богом, а вместе совершенную невозможность соединиться с ним. Отсюда рождаются все те мучения, какие обыкновенно испытывают голодные животные, как то: скрежетание зубами, досада, содрогание, бешенство: грешник узрит и прогневается, зубы своими поскрежещет и растает (Пс.58:14, 15; Пс.111:10). Все же сие от того, что желания его, какие он питал в рассуждении своего благополучия, останутся навеки тщетными и не будут иметь другого действия, кроме того, что станут терзать его душу: желание грешника погибнет. Но для осужденного не довольно того, чтоб вечно сознавать потерю, которую он потерпел, лишившись Бога – истинного блага: сие сознание есть только половина ада. Кроме сего он весьма живо будет чувствовать все бедствия, неразлучные с сею потерею, и сие-то чувствование довершит ад его. Какие же это бедствия?

Первое то, что осужденный удален от Бога, Который есть источник всякого блага; след для него ни в воле, ни в уме, ни в памяти, ни в теле, ни во всем существе его не остается никакого блага. Единственное благо, которое для него останется, будет ограничиваться одним только существованием; он всегда будет существовать, будет жить вечно. Но сие благо – вечное бытие и вечная жизнь, вместо того, чтобы доставить ему счастие, будет основанием всех его зол: потому что существовать и жить вечно для него будет значить только страдать вечно. Кроме сего злополучного союза, который всегда будет соединять его с Богом, как с своим Творцом, всякий другой блаженный союз, который прежде соединял его с Ним, будет разрушен безвозвратно. Он уже не будет иметь в Боге своего Покровителя, Утешителя и Спасителя; не будет ощущать никакого на себя влияния Его благости и милосердия: прозови имя его: без милосердия (Ос.1:6). «Без милосердия»: вот имя грешника на веки осужденного, который уже не получит от Бога никакой милости; вот имя и для самого Бога, Который уже не окажет ему никакой милости. Все прочие совершенства Божии для осужденного как бы и существовать не будут. Его могущество, величие, вечность он не иначе будет носить в своем сердце, как несносную тяжесть, под бременем которой почувствует себя подавленным. поскольку же всякое, как физическое так и духовное благо, коим мы обладаем, есть не что иное, как действие сих совершенств Божиих: то в лице осужденного не будет ничего, чтобы можно было назвать благом; совсем не будет в нем не только никакого духовного блага, каковы: благодать, добродетель, добрые чувствования, святые мысли, но даже никакого физическаго: ни силы, ни красоты, ни здоровья, ни спокойствия, ни радости, ни надежды, ни любви, никакой приятной наклонности; равно не будет ни одного из тех недостатков, которые бы могли ослабить чувствование его злополучия, каковы: усыпление, изступление ума, безчувственность. Таковыя слабости составили бы для него хотя какое нибудь мнимое благо, хотя малое утешение: но он будет лишен сего. Его впечатлительность, внимательность и чувствительность к злополучному состоянию будут непрерывными, вечными: востанут во укоризну и в стыдение вечное (Дан.12:2).

Во-вторых, осужденный грешник, находясь в удалении от Бога, как источника всякого блага, всегда однако ж будет соединен с Ним, как неумолимым судиею. Если Бог, по мнению отцов, на небе составляет высочайшее блаженство: то в аде он должен составлять ужаснейшее мучение; с тем, впрочем, различием, замечает блаженный Августин, что для праведных вечное блаженство Бог производит из самого себя и из существа своей благости; между тем как для осужденных вечное мучение произведут собственные их неправды, а Бог с своей стороны только предаст их оному. Бог, говорит Августин, не причиняет им мучения, но только попускает им впадать в оное. По праведному суду своему Он только низвергает их в ту бездну, которую они сами для себя ископали (На Пс.5:10).

Правда, огнь в сей вечной бездне возжен, как говорит Исаия, дыханием исходящим из уст Господа, на подобие пылающего потока: ярость Господня аки дебрь жупелом горящая (30, 33). Но сия бездна сокрыта была в преисподней и существовала для тех только, кои имели столько безумия и столько отчаяния, чтобы открыть оную. Сие-то делает грешник по словам Давида: ров изры и ископа и (Пс.7:16). Он всю жизнь свою проводит в сем жалком труде – в том, чтобы ископать для себя ад. После сего удивительно ли, что Бог попускает ему пасть в этот ад, и что грешник, там будучи навсегда удален от Бога – средоточия всех благ и источника всякого блаженства, не иначе носит в своем уме, в своей совести, в своем сердце сего Бога, Его могущество, благость, величие, вечность, как несносную тяжесть – бремя, коим чувствует он себя подавленным. Что св. апостол Павел говорит о Боге в рассуждении праведных на небе, т. е. что Он на небе будет всем для всех (1Кор.15:28), то есть, для всех и каждого из святых Он будет составлять все то, что только они могут любить, чего могут желать и чем с удовольствием могут наслаждаться: тоже можно сказать в противном смысле и по отношению осужденных в аде, то есть, что Бог в мыслях и чувствованиях осужденных составит все то, что только они возмогут ненавидеть, чего могут отвращаться, бояться и от чего могут страдать. Все милости, все блага, какие некогда получали от Его щедрот, составят для них в аде столько же разнообразные мучения. Они станут гнушаться свободою, которая, по намерению Творца, долженствовала быть началом их заслуг, и еще более будут злоупотреблять ею, дабы чрез то еще более сделаться виновными; станут гнушаться разумом, который долженствовал для них быть светильником в различении добра от зла, и будут стараться угасить его, дабы в ослеплении сродниться со злом; станут проклинать знамение своего крещения и крови Спасителя, которых впечатления останутся в их душе на веки и будут только раздражать против них ярость их адских мучителей.

В довершение же бедствий отверженных грешников Бог, отделившись от них в качестве Благодетеля и соединясь с ними в качестве праведного Отмстителя, в тоже время будет соединен со всеми тварями, как единственный и последний конец всего существующего. Тогда твари, или по собственной воле, если они одарены разумом, или по необходимости, если не имеют оного, будучи соединены с Богом, все совокупно с Ним будут любить все, что Он будет любить, ненавидеть все, что Он будет ненавидеть, наказывать все, что только сам Он будет наказывать; делать вечно злополучным все то, что Ему угодно будет сделать таковым.

Так святое писание описывает нам, что тогда все стихии возмутятся для того, чтобы споспешествовать – усиливать злополучие отверженных: воздух превратится в дымный вихрь; вода в разрушающие стремительные потоки или оледенелые вместилища; земля будет жать их в своей внутренности и подавлять своею тяжестью; огнь усугубит силу; духи, отверженные Богом, на-перерыв будут стараться о том, чтоб быть их мучителями, а духи блаженные станут восхвалять Бога за Его отмщение – осужденные собраны будут в этом месте, но не для того, чтобы помогать друг другу, а для того, чтобы взаимно злословить и терзать друг друга, будут окружены тварями, и между тем ни одна из них не будет заботиться об их покое, не примет в них участия. В адской бездне ужасов в душе осужденного сколько родится мучительных желаний – иметь хоть одну минуту покоя, тень облегчения, хотя слабую надежду на смерть и совершенное уничтожение по крайней мере по истечении нескольких веков!

О великий Боже, Виновник моего бытия, источник радостей и блаженства! Ты сотворил меня для того, чтоб я блаженствовал с тобою; Ты был моим концом, истинным концом, единственным концом: но я потерял Тебя – для меня нет более конца, кроме мучения без конца: погибе, погибе надежда моя от Господа (Плач. Иер.3:18). О Создатель мой, Отец мой! Свое создание Ты сокрушаешь своими мышцами и ввергаешь в пламень огненный. О источник благ, источник радостей, Ты, Который столь обильно изливаешь на всех своих тварей вечно потоки сладости и наполняешь сердца верных святыми удовольствиями! Столько благ для других, и для меня, увы, ни капли (Лк.16:24), ни одной капли!

Тщетные желания! Сие-то и составляет верх отчаяния, что они желают быть блаженными, но не могут; для грешника тщетны желания блаженства, которое он презирал во всю жизнь свою и даже в самую минуту смерти. Ах! таковы желания, таковы вопли скупого, сладострастного, нечестивого, нераскаянного! все они останутся без успеха: все их желания погибнут: желание грешника погибнет (Пс.111:10).

Но, Господи, неужели не возможно дать им и малейшую отраду? Они уже не просят себе радостей, навсегда потерянных, сознавая себя совершенно недостойными их. Отче Аврааме! вопиет богач, мучимый в адском огне, пошли Лазаря, да омочит конец перста своего в воде, и остудит язык мой: яко стражду во пламени сем. Неужели и столь ограниченное желание их, желание одной капли отрады для них не исполнимо?

Не исполнимо, братие мои! Если бы можно было ожидать сколько-нибудь исполнения сего желания, то в том только случае, когда бы между Богом и осужденным могло быть хоть какое-нибудь согласие в желаниях: но это совершенно не возможно. Над всеми сими, ответствовал Авраам на просьбы отверженного богача, то есть, во всем между нами и вами утверждена навсегда пропасть: преграда непреоборимая: над всеми сими между нами и вами пропасть велика утвердися. Эта пропасть есть не иное что, как неизменяемое состояние Бога и осужденного. Чтобы примирить сих двух врагов и соединить их воли, для сего нужно, чтоб или развращенная воля осужденного могла исправиться под руководством правой воли Божией, или чтобы праведная воля Божия могла подчиниться развращенной воле осужденного. Но сего никогда не будет: потому, во первых, что правота Божия неизменяема; Бог никогда не может перестать – ненавидеть и преследовать грех: а во вторых потому, что развращение и неправость осужденного также с своей стороны неизменяемы: он никогда не может перестать любить грех. Изменение воли возможно только в настоящей жизни, которая есть не иное что, как путь, по которому идут, на котором непрестанно движутся; а жизнь будущая есть предел, куда стремятся, где останавливаются, где перестают быть в движении. Но осужденный достиг уже сего предела: следовательно он никогда не переменится, и останется на всю вечность таким, каким был в последнюю минуту своей жизни. А как в сию последнюю минуту он был грешником ожесточенным в своем грехе и потому достойным адских наказаний: то в продолжение целой вечности, не смотря на мучения, он будет таким же ожесточенным грешником, и следовательно достойным сих мучений на всю вечность.

Грешник ожесточенный, понимаешь ли, что ты столько же не далек от столь безотрадного положения, сколько не далек от смерти? Одна только минута потребна для того, чтобы предать тебя сей смерти; следовательно – одна минута потребна и для того, чтобы низринуть тебя в сию бездну зол? Но как странны твои понятия и взгляды: когда тебе говорят о смерти, о той смерти, которая есть дело одной минуты, то ты трепещешь, и действие сего страха обнаруживается в том, что употребляешь все средства, чтоб избежать смерти, хотя это дело невозможное, ибо она рано или поздно непременно посетит тебя и против твоей воли. А когда говорят тебе о смерти вечной, о том аде, который никогда не кончится, тогда ты не трепещешь, не помышляешь о том, чтобы освободиться от него, избежать его; между тем как от твоей собственной воли зависит избежать ада или попасть в него. От чего же ты показываешь столь смелое равнодушие к величайшей из сих двух опасностей, когда употребляешь столько предосторожности против наименьшей из них?

Это потому, что опасность смерти, говоришь ты, я вижу собственными глазами, между тем как опасность ада мне известна только посредством веры. Но разве не сильно возбудить тебя то, что известно только по вере? Как часто одно сомнение, одно ожидание воображаемой опасности, которою грозят тебе, в состоянии сделать тебя осторожным и содержать в страхе; а несомненная известность ада, подкрепляемая свидетельством веры, не производит на твою душу никакого впечатления? Ужели вера для тебя ничего не значит? Или ты потерял ее? В молодых летах, когда невинность твоих нравов удаляла от тебя опасность ада, ты имел ее; ныне же, когда ты сделался злым, скупым, сладострастным, и следовательно достойным ада, начинаешь уверять себя, что ада не существует? Ужели же не стало его с того времени, как ты заслужил его? Ужели твое развращение, твое личное своекорыстие разрушили общую веру, веру всех народов и даже язычников вместе с верою евангельскою? Не одно евангелие, но все существующие на земле религии, да и голос собственной твоей души – все это вопиет, что есть ад для нечестивых! Какие имеешь более твердые доказательства для того, чтоб уверить себя, будто нет его? Чего ты желаешь, еще более достоверного, нежели все это, чтоб убедить тебя в существовании ада? Ты желал бы видеть кого-нибудь, кто бы возвратился из ада нарочно для того, чтобы утвердить тебя в вере. Таково точно было желание злого богача. Пошли, говорил он, отче Аврааме, пошли Лазаря к моим братьям, чтоб он засвидетельствовал им истину; они тогда раскаются, при виде такого чуда поверят, что есть ад. И я отвечу вам, грешники, тоже, что ответил Авраам злому богачу: у них есть Моисей, пророки и евангелие Иисуса Христа. Если не верят евангелию, то не поверят и видениям: аще Моисея и пророков не послушают, и аще кто от мертвых воскреснет, не имут веры.

Сие видение осужденного, который бы нарочно возвратился из ада для предостережения тебя, уже ли имело бы более силы победить твое упорство, нежели видения и чудеса, возвещенные в евангелии? Правда, тогда ты собственными очами узрел бы осужденного. Но прилепившись к своим преступным привычкам и от сего сделавшись невосприимчивым для веры, мог ли бы ты в этом поверить собственным даже глазам, и не почел ли бы сие явление за привидение, за действие расстроенного воображения? Но положим даже, что ты и уверился бы в истине сего видения, могло ли оно быть столько же достоверным для других, как для тебя? Разве прочие нечестивцы поверили бы тебе в том? Неужели твое свидетельство, твоя клятва могли придать твоему видению более достоверности в их глазах, чем какую имеют видения, засвидетельствованные св. писанием? Тебя скорее всего прозвали бы мечтателем или обманщиком. При том же Бог, если бы благоволил сотворить сие чудо для твоего обращения, мог ли бы отказать в оном и другим для обращения их? Да и сами же, конечно, признали бы за собою право требовать от Его благости подобного же видения. А таким образом чудеса и видения сделались бы обыкновенными средствами промысла Божия в мироправлении, и посему вера не была бы уже душою и основанием религии.

Наконец, когда ты появился на свет, то сию веру в бытие ада и рая нашел постоянною и общеизвестною во вселенной; какое же видение, какое чудо видел ты своими глазами, которое заставило тебя отказаться от сего? Действительно, должно быть чудо, которое заставило не верить тому, чему ты всегда верил и чему верить весь мир. Нужно было чудо по крайней мере для того, чтобы опровергать общепринятую веру. Между тем ты без всякого видения, без всякого чуда и даже без всякой причины называешь безумными мудрецов всех времен за то, что они верили бытию ада; угрызения твоей совести за твою порочную жизнь не дают ли тебе чувствовать, что он существует и для тебя? Следовательно одна развращенная жизнь твоя заставляет тебя отвергать бытие ада. Есть ли же это основание для того, чтобы не верить сему и успокаивать себя на своем неверии?

Положим даже, что Бог для тебя и сотворил бы чудо и что ты по свидетельству собственного видения покорился бы вере: но к чему теперь она послужит тебе, если ты с верою не соединишь повиновения; если ты не оставишь распутства, если не прибегнешь к покаянию и не покоришь развращенной природы своей учению добродетели? Без сего ты будешь осужден вместе с верою в бытие ада столько же несомненно, как и без веры. Итак, оставь чудеса и видения; не проси их у Бога для утверждения себя в вере. Помышляй о законе, откажись от греха, оставь мир, прерви связи с твоими ложными друзьями. Последуй закону разума – и ничто уже не воспрепятствует тебе повиноваться вере. Ты начнешь с помощию благодати жить по-христиански с того времени, как будешь жить по-человечески. Наконец ты будешь верить и бытию ада, когда поставишь себя в состояние избегнуть его и когда увидишь себя вне состояния заслужить его. Помни, что сказал Авраам осужденному богачу: если закон не силен исправить наши порочные нравы и утвердить нас в вере, то для сего бесполезны все видения. Аще Моисея и пророков не послушают, и аще кто от мертвых воскреснет, не имут веры. Поверим же этому, поверим, убоимся и исправимся!

С. А. С-в

Книга, оглавление которой выписано нами, издана в начале текущего года (1882) известным ревнителем благосостояния православной церкви Т. Филипповым. Она разделяется на две части: в первой из них помещены три рассуждения, посвященные греко-болгарской распре: «Вселенский патриарх Григорий VI и греко-болгарская распря», «Решение греко-болгарского вопроса», и «Определение Константинопольского собора по вопросу о болгарском экзархате». Эти рассуждения суть ничто иное, как статьи, написанные г. Филипповым еще в 1870–1872 гг., в самые решительные для болгарской распри дни, и тогда же напечатанные, одна за другою, в разных поврежденных изданиях (Журн. Мин. Нар. Пр. февр. и март 1870 г., Русский Вестн. июнь 1870 г. и Гражданин 1872 г. №№ 23–27). Что же побудило г. Филиппова собрать в одну книгу упомянутые и разбросанные по разным изданиям статьи свои? Сам г. Филиппов так объясняет то побуждение, по которому он рассудил собрать в одну книгу свои статьи, посвященные греко-болгарской распре и прежде напечатанные в разных периодических изданиях: «В 1870–1872 гг., в самые решительные для греко-болгарской распри дни, я счел своею обязанностию сказать о ней свое слово. Воззрения мои на сущность этой распри и на ее последствия для самых враждующих сторон, для России и для вселенской церкви весьма резко отличались от других в печати выразившихся взглядов на это дело, – что собственно и побудило меня взяться за перо и осветить те наиболее важные и существенные стороны вопроса, которые иными по недомыслию, а иными с намерением оставлялись в тени или же изображались в превратном виде». «С тех пор совершились события всемирного значения, которыми, к моему искреннему сожалению, подтвердилась печальная правда моих соображений и предвидений и которые своим слишком ясным смыслом вразумили, до известной по крайней мере степени, более беспристрастных свидетелей происшедшего на наших глазах отлучения болгарской иерархии от общения с восточными православными церквами. Есть даже достойные веры слухи, что после долгого бездействия мы собираемся наконец сделать некоторые усилия к прекращению братоубийственного раздора и к восстановлению мира в потрясенной и униженной церкви». Приветствуя эти – то намерения и желая, по мере своих сил, послужить их благополучному совершению, г. Филиппов и рассудил собрать в одну книгу прежние свои статьи, посвященные греко-болгарской распре и разбросанные по разным изданиям. И нужно заметить, что г. Филиппов не напрасно поступил так: его статьи, посвященные греко-болгарской распре, – хотя изданы теперь в том самом виде, в каком он явились в свет в 1870–1872 гг. без всяких изменений и дополнений, – имеют важное значение и по настоящее время.

В этих статьях г. Филиппов довольно верно указал истинные причины, вызвавшие греко-болгарский вопрос, рельефно обрисовал все обстоятельства (особенно интриги Порты), осложнявшие и затруднявшие благоприятное решение этого вопроса, не смотря на искренние желания досточтимого Константинопольского патриарха Григория VI сделать всевозможные и законные – не противные канонам уступки требованиям болгар, и, предусматривая печальный исход греко-болгарского раздора, со всею силою своего просвещенного и беспристрастного ума доказывал пользу и необходимость единственного средства к решению вопроса о болгарском экзархате, – средства предложенного самим Константинопольским патриархом Григорием VI, т. е. рассмотрение спорного дела на общем соборе всей православной церкви, и что после того, как произошел болгарский раскол – болгарская иерархия добилась автономии при незаконном посредничестве Порты, за что и подверглась на поместном Константинопольском соборе (12 и 16 сент. 1870 г.) отлучению от союза с восточными православными церквами, – не оставалось и нет другого средства к умиротворению возмущенной церковной области вселенского патриарха, как предложить пересмотр дела в новом более обширном соборе из представителей от всех православных церквей, т. е. требовать от Константинопольского патриарха того, о чем так недавно и напрасно он сам обращался к нам со смиренною мольбою. И нельзя не согласиться с г. Филипповым, что если для благополучного решения болгарского вопроса лучшим и единственным средством (как показали последствия) было рассмотрение его на общем соборе всей православной церкви, то в настоящую пору созвание для этой цели собора является необходимостью еще более настоятельною. В самом деле необходимо же наконец возвратить мир возмущенной церковной области Константинопольского патриарха и предохранить болгарскую церковь от тех опасностей, которым она легко может подвергнуться, находясь вне действительного союза с прочими православными церквами, да и для русской церкви настоять нужда выйти из неопределенного положения по отношению к болгарскому экзархату, потому что не возможно же иметь одновременное общение с двумя сторонами, одна от другой отлученными. Созвание общего собора всей православной церкви, по справедливому замечанию г. Филиппова, было бы желательно не только для удовлетворительного решения греко-болгарского вопроса, но и для обсуждения других вопросов не последней важности, – вопросов настоятельно требующих решения, но без общего собора неразрешимых. К таким вопросам в греческой церкви относится, наприм., вопрос о принятии в лоно православия приходящих латинян. Известно, что в настоящее время в русской церкви существует совершенно иное правило о способе принятия в лоно православия приходящих от латин: у нас их принимают, говоря языком церковных правил, вторым чином, т. е. чрез миропомазание, между тем как на востоке их перекрещивают, т. е. принимают по первому чину, который древнею церковью установлен был только для людей самых крайних заблуждений⁴¹. Такая разность между восточными церквами и русскою в деле присоединения латинян может соблазнять иноверцев и затруднять их переход в православие, чему уже и был пример в греческой церкви⁴². В свою очередь и в русской церкви есть вопросы, требующие рассмотрения и обсуждения на общем соборе православной церкви, таков, например, вопрос о значении наложенных московским собором 1666–1667 гг. клятв, юридически еще не отмененных, но только игнорируемых как теми из раскольников, которые вступают в общение с православною русскою церковью, удерживая особенности обряда, осужденные собором, так и самою русскую церковью, которая принимает таких лиц в общение с собою на основаниях единоверия⁴³.

Высказавши в своих рассуждениях, посвященных греко-болгарской распре, мысль о пользе и необходимости созвания общего собора всей православной церкви, между прочим, и для решения вопроса о назначении наложенных московским собором 1666–1667 гг. клятв на особенности до-Никоновского обряда, г. Филиппов эту мысль со всею обстоятельностью раскрыл в других своих статьях – «четырех чтениях о нуждах единоверия», – которые в 1873–1874 гг. были напечатаны в мало-распространенных протоколах общества любителей духовного просвещения, и которые вошли во 2 часть вновь изданной им книги под заглавием «Современные церковные вопросы». В первом из упомянутых чтений г. Филипповым установлены следующие основные положения вопроса о нуждах единоверия: а) По буквальному смыслу соборного определения 13 мая 1667 г. употребление до-Никоновского обряда воспрещено было на будущее время безусловно. Отлучение от церкви и клятва собора, не касаясь лиц, употреблявших эти обряды до соборного о них решения, изречены были на всякого, кто после сего решения отказывался принять новоисправленный церковный обряд⁴⁴. б) Этому определению вполне соответствуют последующие постановления духовной и мирской власти до времен Екатерины II, равно как и полемические приемы обличителей раскола за этот период времени. в) Разрешение употреблять дониконовский обряд, данное обратившимся к церкви старообрядцам сперва при Екатерине II, без определенных условий, а потом при Павле I, на условиях изложенных в 16 правилах 1800 г., с точным смыслом соборного определения 1667 г. не согласно. г) Ограничение церковных прав единоверцев, изложенное в 11⁴⁵ и в некоторых других пунктах правил митрополита Платона, ставит их в такое положение, которому в православной церкви нет никакого подобия и которое во всяком случае не согласуется с постоянным и всеобщим православным началом на тех, кто из-за этих обрядов удалился от церковного общения, хуля церковь и ее тайны, так что, по силе сего последнего мнения, и после соборного определения 13 мая 1667 г. члены русской церкви не лишались возможности оставаться в общении с церковию, не покидая дониконовских обрядов. Как видно, г. Филиппов держится 2 из 3 существующих мнений о значении клятв собора 1667 г., утверждая, что после соборного определения 13 мая 1667 г. члены русской церкви не имели свободы следовать, по своему выбору, прежнему или новоисправленному обряду, если только они хотели остаться в согласии с постановлением собора, и что изреченные собором отлучение и клятва отсекали от церковного общения всякого, кто не соглашался изменить прежнему обряду, хотя бы он при этом был во всем прочем покорен церкви и желал пребывать в ее общении свободы обряда. д) Для устранения этих противоречий, которые связывают не только единоверцев, но и нас самих, необходим пересмотр соборного определения 1667 г., в котором не было предвидено случаев искреннего обращения к церкви, на условиях сохранения прежнего обряда. е) Наиболее удовлетворительным способом для пересмотра этого определения было бы созвание нового собора, который необходим православной церкви и по другим не менее важным причинам. В дальнейших «чтениях о нуждах единоверия» г. Филипповым изложены подробные доказательства этих основных положений и содержится посильное опровержение многочисленных и разнообразных возражений против них со стороны представителей богословских и церковно-исторических знаний в Петербурге (гг. Нильского, Чельцова, Чистовича и протоиерея И.В. Васильева). Само собою разумеется, что о степени справедливости соображений и доводов г. Филиппова можно судить только при сопоставлении их с возражениями ученых соперников автора книги «Современные церковные вопросы». В настоящем случае мы можем заметить только, что полемика г. Филиппова с своими противниками отличается основательным знанием спорного предмета и серьезно-спокойным тоном; нельзя не отнести к чести его и той искренней готовности, с которою он принимает правдивое и доказанное слово своих противников. Сознавая, что вопрос о нуждах единоверия, и сам по себе, и по его многоразличным соотношениям с другими вопросами, имеет великое значение для церкви, для нашего государственного общежития и для духовной будущности русского народа и требует особенного к себе внимания от всякого, кто заботливо помышляет о благе русской земли, – г. Филиппов нашел нужным внести в книгу «Современные церковные вопросы» свои «чтения не только в прежнем их виде, но и с значительными дополнительными заметками. Таковы заметки: а) о книге «Жезл правления» (о времени напечатания «Жезла» и о клятве, изреченной в нем), б) о св. Петре Дамаскине (на свидетельстве которого доказывается старообрядцами древность и законность двуперстного сложения), в) о вставке в литургии св. Василия Великого («преложив Духом твоим святым») и – в качестве приложения – признательное приветствие единоверцев вселенскому патриарху Иоакиму III, по поводу учреждения в Кизической митрополии, в селе Майнос, единоверческого прихода.

В связи с исследованиями о греко-болгарской распре и о нуждах единоверия, составляющими главное содержание изданной г. Филипповым книги «Современные церковные вопросы», в состав ее вошли: а) приветственная речь митрополиту болгарскому и сербскому Михаилу, произнесенная в собрании С.-Петербургского Славянского Комитета 26 ноября 1869 года; б) письмо к вселенскому патриарху Григорию VI и его ответная грамота от 12 мая 1871 года и в) письмо к И.Ф. Нильскому, по поводу его сочинения «Семейная жизнь в русском расколе», напечатанное в бывшем московском журнале «Беседа» за 1871 г. янв. Приветствие митрополиту Михаилу, по словам самого г. Филиппова, нашло себе место во главе рассматриваемой нами книги, как краткое исповедание его воззрения на свойства отношений русского народа к православным народам востока вообще и как дань благоговейной хвалы доброму страдальцу за сербскую землю, испытанному другу России, верному хранителю божественных постановлений, бестрепетному свидетелю истины и обличителю нечестивого насилия. Свою переписку с блаженно почившим патриархом цареградским г. Филиппов поместил потому, что она имеет прямую и близкую связь с вопросом о греко-болгарской распре, на утишение которой великий иерарх употребил все усилия своего высокого ума и всю изобретательность самоотверженной любви, сняв с себя всякий ответ за бедствия церкви и потрясения вселенского союза, последовавшие за его удалением с престола. И наконец письмо к И.Ф. Нильскому помещено ради важности мало исследованных вопросов, коих оно касается и которые еще ждут своего полного разъяснения от представителей нашего духовного просвещения (сопоставление православного учения о брачной тайне с учением беспоповщинских согласий о том же предмете).

Не входя в дальнейшее и более подробное описание содержания вновь изданной г. Филипповым книги, мы считаем долгом заметить только, что она, взятая в целом своем составе, не мало проливает света на важнейшие и существенные стороны в вопросах о греко-болгарской распре, о нуждах единоверия и о других современных делах церкви, и более или менее верно указывает те пути, по которым должно идти ревнителям мира и благосостояния православной церкви⁴⁶.

З.

К обязанностям пастырского служения относится не только управление православною паствою и устроение ее, но и попечение об иноверцах, особенно таких, которые входят в ближайшее соприкосновение с православными и могут оказывать на них вредное влияние в религиозно-нравственном отношении. К числу таких иноверцев принадлежат в юго-западной и западной России евреи, в последнее время массами поступающие в местные гимназии, мужские и женские. Поэтому для пастырей церкви и в особенности для гимназических законоучителей весьма важным представляется вопрос об урегулировании отношений православных и вообще христианских воспитанников гимназий к еврейским, вопрос тем более настойчивый и требующий разрешения, что еврейские воспитанники и воспитанницы гимназий стоят в исключительном положении относительно преподавания Закона Божия и делают большой подрыв преподаванию Закона Божия православным и вообще христианским воспитанникам гимназий.

Известно, что Закон Божий в гимназиях преподается только христианским воспитанникам – православным, католикам и протестантам; еврейские же воспитанники и воспитанницы вовсе не слушают в гимназии Закона Божия своей религии, хотя и у них есть, так называемые, казенные раввины, соответствующие нашим православным священникам, католическим ксендзам и протестантским пасторам. Следовательно, религиозно-нравственное воспитание еврейских учащихся детей вполне предоставляется родителям их и не имеет никакого правительственного контроля. Чему учат евреи – родители своих детей в религиозно-нравственном отношении, мы не знаем; но по результатам можем догадываться, что религиозно-нравственное воспитание домашнее идет у них в духе талмуда и кагала, в духе религиозной и племенной исключительности и нетерпимости. Доказательства – налицо: еврейские воспитанницы гимназий доселе старательно выбегали из классов от общей христианской молитвы, как от чего-то оскверняющего их, а еврейские мальчики хотя и не делают этого, но выходят из гимназий и университетов с таким же духом племенной исключительности, с каким и поступали туда.

Правда, нередко бывают случаи, что школа своими общечеловеческими познаниями и общим учебным развитием оказывает нивелирующее влияние и на еврейских воспитанников и заставляет их забывать многие из талмудических правил; но взамен забытого и оставленного она сама по себе не в состоянии дать им ничего положительного и твердого в религиозной области. Поэтому, не имея твердой религиозно-нравственной основы, еврейские воспитанники и воспитанницы часто из одной крайности бросаются в другую и от внешней, скрупулезной обрядности еврейства переходят к решительному отрицанию всяких религиозных форм и всего существующего порядка вещей. По признанию гимназических наставников, религиозный индифферентизм и неверие всего чаще встречаются между воспитанниками из евреев. А сколько мы видим молодых евреев и евреек, участвующими в революционно-социалистической пропаганде! Ни одна почти революционная затея не обходилась без их деятельного участия. И все это, без сомнения, нужно приписать главным образом, если только не исключительно, запущенности религиозно-нравственного образования у евреев.

Мало того: недостаток религиозно-нравственного обучения еврейских детей в гимназиях делает сильный подрыв и преподаванию Закона Божия христианским детям. Еврейские воспитанники и воспитанницы гимназий, не слушая Закона Божия своей религии, меньше имеют учебных занятий и больше времени для приготовления к другим предметам и потому имеют все шансы оказывать лучшие успехи в науках сравнительно с успехами христианских воспитанников. Во время экзаменов еврейские воспитанники больше имеют возможности приготовляться к экзаменам по общеобразовательным предметам и лучше отвечать по ним. Таким образом, необходимо создается для еврейских воспитанников особое, исключительное, привилегированное положение в сравнении с положением христианских воспитанников. Это хорошо понимают как сами воспитанники, так и гимназические преподаватели и начальники. Христианские воспитанники начинают агитировать против еврейских воспитанников и в этом смысл производить давление на ближайшее свое начальство. Но в сущности эта агитация направляется не против еврейских воспитанников, а против Закона Божия, возлагающего на христианских воспитанников такие занятия, от которых освобождены еврейские воспитанники. В видах уравнения христианских и еврейских воспитанников относительно времени и способа приготовления к экзаменам, испытание по Закону Божию обыкновенно отодвигается на задний план и назначается после всех других испытаний, когда уже силы экзаменуемых воспитанников значительно утомляются. Таким образом Закон Божий, который в гимназической программе должен занимать первое и самое видное место, на самом деле часто становится на последнем плане, как неприятный тормоз, мешающий христианским воспитанникам конкурировать в успехах с евреями, и становится для первых камнем преткновения и соблазна.

Поэтому на христианских и в особенности на православных гимназических законоучителях лежит прямой долг представить ближайшему начальству в ясном свете истинное, печальное положение преподавания Закона Божия в гимназиях, в которых есть еврейские воспитанники, и просить начальство вывести их каким-либо способом из настоящего тяжелого, двусмысленного их положения.

По нашему мнению, способ этот мог бы состоять во введении обязательного преподавания Закона Божия для еврейских гимназических воспитанников их раввинами, по выработанным и утвержденным программам, по которым должен производиться для евреев и экзамен по Закону Божию. Нынешняя еврейская религия имеет в основании своем богооткровенную религию, которая прежде всего и должна быть принята в расчет составителями программ. Конечно, самые программы должны быть выработаны самими раввинами, как специалистами; но понятно, что в эти программы не может и не должно быть включено ничего такого, что бы питало религиозный фанатизм и национальную исключительность евреев. Правительство имеет полное право требовать, чтобы преподавание Закона Божия для евреев не противоречило по крайней мере общечеловеческим, общественным и государственным интересам, а тем более не вредило интересам господствующей в государстве православной веры. При должной постановке преподавания в гимназиях Закона Божия для евреев, откроется больше надежды на ослабление еврейской племенной исключительности и религиозного их фанатизма, и уменьшатся поводы к уклонению еврейского юношества в глупый материализм и социализм. Тогда откроется больше точек соприкосновения между евреями и русскими, и евреи станут на тот путь, на котором они могут сделаться действительно русскими подданными, членами одного общего нашего отечества.

Н. П.

От Совета Киевской духовной академии объявляется:

1) С 16 августа сего 1882 г. в Киевской духовной академии, для образования нового курса в ней, имеет быть прием студентов.

2) Желающие поступить в академию подвергаются поверочному испытанию из догматического богословия (окончившие курс гимназии испытываются в пределах пространного православного христианского катихизиса), древней общей церковной истории, логики и по одному из древних языков – греческому или латинскому, по выбору экзаменуемых; кроме того, в присутствии членов испытательной комиссии, должны написать три сочинения на данные темы, из которых одна – богословского содержания, другая – философского и третья – литературного.

3) Казеннокоштных вакансий для нового курса имеется 45. Кроме того состоят в Киевской духовной академии свободными две стипендии, учрежденные Киевским городским Обществом в 1869 году по случаю 50-ти летнего юбилея академии (в 250 руб. каждая), – исключительно для детей Киевских граждан, поступающих в оную для получения богословского образования.

4) Порядок и условия приема студентов в академию изъяснены в «правилах для учащихся в Киевской духовной академии».

Об издании „Церковно-общественного вестника“ в 1882 году.

С текущего 1882 года «Церковно-Общественный Вестник превращен в ПОЛУЕЖЕДНЕВНОЕ ИЗДАНИЕ и выходит аккуратно через день, исключая времени скопления нескольких праздников в недели Св. Пасхи и Рождества Христова. Увеличить число выпусков нашей газеты побудило нас с одной стороны желание сообщить газете ту полноту и разнообразие, которые настойчиво требовались и обилием событий и массой материала, отовсюду поступающего в нашу редакцию, с другой стороны – неоднократно выраженное нашими подписчиками желание такого увеличения.

Задача нашего издания – отмечать по возможности все, так или иначе касающееся духовенства и могущее его интересовать в жизни церковно-общественной, и вместе с тем дать возможность светским людям поближе познакомиться с духовной средой, содействуя тем сближению между обществом и духовенством. Наравне с другими бесцензурными изданиями, откровенно и с полною независимостью суждения высказываясь по тем или иным, выдвигаемым жизнию вопросам, существенным образом затрогивающим интересы общества и духовенства, мы, вместе с тем, всегда охотно даем место всякому честному голосу из среды общества и духовенства, особенно же заявлениям и запросам людей опыта, стараясь содействовать постоянному обмену мыслей между читателями газеты, ее редакцией и постоянными сотрудниками.

По обычаю прежних лет и в настоящем году при «Церковно-Общественном Вестнике» издан в виде бесплатного приложения «Календарь для духовенства». В нем помещены подробные сведения об устройстве высшего церковного управления в России, о Св. Синоде и учреждениях при нем, появляющиеся в печати в первый раз, а также законоположения по духовному ведомству, разбросанные по всем пятнадцати томам действующего Свода законов Российской Империи. Законоположения эти изложены в том же виде, как и в самом Своде, но по отдельным рубрикам.

Подробное содержание Календаря.

Св. Синод и учреждения при оном. Начало синодального устройства в Русской Церкви – Состав и власть Св. Синода в настоящее время – Обер-прокурор Св. Синода, его права и обязанности – Канцелярия Св. Синода, краткая история и предметы ее занятий – Канцелярия обер-прокурора, духовно-учебный комитет, хозяйственное управление и контроль при Св. Синоде, история сих учреждений, состав и предметы занятий – Московская синодальная контора – Синодальная типография – Штаты центральных учреждений при Св. Синоде.

Законоположения по духовному ведомству. Глава 1. О духовенстве монашествующем – О принадлежности к духовенству монашествующему и об актах сего состояния – О поступлении в монашество – О последствиях, сопряженных с поступлением в монашество – Об оставлении монашества и о последствиях, сопряженных с этим действием – О монастырях и архиерейских домах. О правах и преимуществах их – Право приобретения монастырями и архиерейскими домами имуществ через покупку, дар или завещание – Право наследования – Право на отводимые им от казны земли, леса и разного рода угодья и пр. – Права монастырей и архиерейских домов по отбыванию повинностей. Глава 2. О белом духовенстве – О принадлежности к белому духовенству и об актах сего состояния – О сообщении прав духовного состояния женам и детям белого духовенства – О выходе из духовного звания по личному желанию и по суду и о последствиях, сопряженных с этим действием – Права белого духовенства по службе: право на получение орденов – Попечительство о бедных духовного звания – Правила о пенсиях и единовременных пособиях заштатным и новорукополагаемым – Имущественные права белого духовенства – Права белого духовенства по отбыванию повинностей – По отношению к торговле и промышленности – По заключению договоров – О паспортах белого духовенства – Правила об обеспечении сельского духовенства в 9-ти западных губерниях. О правах и преимуществах церквей – О церковных землях – Отпуск из казны леса на церковные постройки – Права церквей по отбыванию повинностей. Права церквей по суду. Глава 3. Извлечение из Устава о предупреждении и пресечении преступлений (опред. 1876) и о содержащихся под стражею (изд. 1857 г.) (Св. Зак. т. XIV).

Коммиссия прошений и форма подачи прошений – Указы Св. Синода за 1881 год: а) по духовно-учебному ведомству, б) по церковному управлению – Послание Св. Синода – Указ Св. Синода об единоверии (1801 г.) – Наставление священнику-миссионеру. Устав Общества распространения религиозно-нравственного просвещения – Устав Саратовского Епарх. общества взаимного вспоможения – Устав общества страхования строений принадлежащих духовенству – О приговорах волостных правлений и крестьян по обидам причиняемыми духовными лицами. – Устав общества любителей духовного пения – Правила певческих хоров г. Астрахани – Церковное пение и музыкально-педагогическая его литература – Адрес-календарь по духовному ведомству.

Условия подписки на «Церк.-Общ. Вестн.» те же, как и в предыдущие годы, т. е. на год 7 руб., на полгода 4 руб., на три месяца 2 руб. 50 коп., на месяц 1 руб. Годовая цена за границей 10 руб. – Отдельные №№ по 10 коп.

Вновь подписавшиеся годовые подписчики получат все вышедшие №№ начиная с 1-го и в виде бесплатного приложения «Календарь для духовенства на 1882 год».

В редакции имеется по небольшому количеству экземпляров «Календаря для духовенства» за 1875, 1878 (10 экземпляров) и 1881 годы. Желающие получить их благоволят прилагать за каждый выписываемый экземпляр по 1 руб. Календарей за другие годы в редакции нет ни одного. В редакции имеются также сброшюрованные экземпляры «Церк.-Общ. Вестника» за 1881 год (с бесплатным приложением Календаря для духовенства). Цена 7 руб. с пересылкою.

Требования на газету следует адресовать: в редакцию «Церковно-Общ. Вестника», в С.-Петербурге, Троицкий пер., дом № 3, кварт. № 5.

Объявления для напечатания в газете принимаются в конторе редакции в размере 10 к. за место, занимаемое строкой петита. За рассылку отдельных объявлений взимается по 5 р. с тысячи.

Редактор-издатель А. И. Поповицкий

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 10 мая 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

По газетным слухам, с предстоящим в скором времени преобразованием системы управления хозяйственною частью в церквах Империи, предполагается устроить во всех епархиях церковно-свечные заводы, которые будут принадлежать епархиальным управлениям, причем для всех храмов будет обязательно приобретать свечи исключительно этих заводов. Эта мера, кроме экономии в покупке свеч, будет служить средством контроля церковных старост.

Хотя устройство церковно-свечных епархиальных заводов доселе и практиковалось уже в некоторых в епархиях, но оно являлось только частным, единичным предприятием и потому не имело большого значения в экономической жизни русской церкви и русского государства. Теперь же церковно-свечное производство становится привилегиею епархиальных управлений во всей православной России, обещает церкви и духовенству выгоды и вместе с тем угрожает подрывом целому промышленному классу в России, а следовательно касается и общего экономического и промышленного состояния России. Поэтому проект обязательного повсеместного устройства церковно-свечных епархиальных заводов успел уже вызвать в обществе и печати известные толки за и против него.

Указывая на примеры нижегородской, саратовской и других епархий, в которых церковно-свечные епархиальные операции приняли значительные размеры и своими доходами покрывают все насущные епархиальные нужды, оптимисты ожидают от нового проекта всяких благ для русской церкви и духовенства. Напротив – люди, лично заинтересованные в выгодах от церковно-свечного производства, и церковные старосты, которым новый проект угрожает строгим контролем церковных свечных доходов, конечно, встретят этот проект не совсем доброжелательно. Даже лица духовные, радеющие о благе церкви, подозрительно смотрят на новый проект, по крайней мере в том его виде, в каком он известен по газетным слухам, и видят в нем установление монополии, вредной не только для государства, но и для самой церкви.

Мы не будем пока говорить о вреде церковно-свечной епархиальной операции для государства, так как полагаем, что и без нас найдутся защитники государственных интересов, и обратим внимание на предполагаемые невыгоды нового проекта для самой церкви.

Говорят, что всякая монополия вообще вредна, так как, не будучи сдерживаема конкуренцией, возвышает цену на продукты и ухудшает последние, а вследствие этого производит недовольство и ропот в потребителях. Церковно-свечная монополия тем вреднее будет, что она соприкасается с нежным и щекотливым вопросом об отношениях прихожан к церкви и ставит эти отношения на коммерческую почву. Правда, подобные отношения существовали отчасти и доселе; но проектируемой монополией корысть выдвигается на первый план и выставить духовенство в невыгодном свете.

Получив монополию в свои руки, духовенство не ограничится – де такими процентами, какими довольствуются теперь частные заводчики, но пожелает удовлетворить из свечной прибыли все свои нужды и возвысить процент прибыли до 50% и более. Подобное стремление и теперь уже замечается – де в некоторых епархиях, имеющих свои церковно-свечные заводы.

В тех же видах увеличения прибыли от церковно-свечной операции неминуемо ухудшится производство самых свеч вследствие увеличения сторонних суррогатов к пчелиному воску, в роде горного воска и т. п. Между первоначальными мотивами учреждения единичных епархиальных свечных заводов, существующих ныне, было желание устранить злоупотребления частных заводчиков, – приготовлявших церковные свечи из горного воска или с значительной примесью его, которые и скорее горят, и меньше оставляют огарков, и притом негодных, и своею копотью портят церковные облачения и утварь, – и приготовлять свои свечи из чистого воска, как более достойные быть жертвою Богу; но интерес наживы, проникая мало по малу в епархиальные церковно-свечные заводы, побуждает их уже и в настоящее время примешивать к пчелиному воску сторонние примеси, процент которых должен увеличиться с введением повсеместной монополии. Если прибавить к этому неумелость духовенства устраивать свои общественные дела и в частности заниматься коммерческими и промышленными предприятиями, то в результате окажется, что церковные свечи епархиальных заводов, приготовляемые из ненадлежащего материала и плохие, будут стоить несравненно дороже нынешнего и тем возбудят ропот и неудовольствие в народе, который, не умея отличать в религии существенное от несущественного и внешнего, еще более охладеет и к самой религии. Но пусть даже дело и не дойдет до этих крайностей, однако принцип монополии вреден уже тем одним, что за одной монополией непременно последует другая. Если производство церковных свеч должно быть монополиею духовного ведомства, то почему же не может быть такою же монополиею приготовление церковных облачений, утвари и т. д.? Словом, конца не будет подобным монополиям церкви и духовенства, монополиям, которые подорвут интересы торгового и промышленного классов в России и сделают из церкви и духовенства государство в государстве.

Что сказать на эти возражения против проектируемого обязательного учреждения церковно-свечных заводов во всех православных епархиях? Мы не знаем подробностей нового проекта; но ни в каком случае он не предполагал учредить в России церковно-свечную монополию. Да этого и невозможно сделать; потому что так называемые церковные свечи употребляются не только в церквах, но и в частных домах православных христиан, зажигающих свечу или лампадку пред домашними иконами в церковные праздники и при семейных торжественных случаях. А сколько есть в России записных и незаписных раскольников и старообрядцев, людей других христианских исповеданий, которые тоже нуждаются в церковных свечах, хотя и не имеют сами отношения к православной церкви! Наконец, и самим православным невозможно запретить приносить в церковь свои свечи, купленные не в церкви, равно как и невозможно проверить, горят ли в церкви купленные у старосты свечи, или же приносные. Следовательно, обязательность повсеместного учреждения церковно-свечных епархиальных заводов не исключает возможности существования частных таких же заводов и потому не может быть названа собственно и монополиею. Церковно-свечные епархиальные заводы учреждаются лишь с целию снабжения восковыми свечами церковных лавок и свечных церковных ящиков, или лучше – церковных старост, которые и продают их только желающим, не навязывая никому насильно. Понятно, что в таком виде церковно-свечные епархиальные заводы не освобождаются от конкуренции и могут рассчитывать только на такие доходы, какие получаются частными заводчиками, но не больше. Также конкуренция должна спасти церковно-свечные епархиальные заводы и от выделки сравнительно плохих свеч, с сторонними примесями. Нечего также опасаться, что духовенство не сумеет повести свечную операцию надлежащим образом: мы видим, что в некоторых епархиях она поставлена наилучшим образом. Бывало и так, что епархиальная власть, задумав устроить свой епархиальный завод церковных свеч, входила в соглашение с каким-либо частным заводчиком (в харьковской епархии), человеком опытным, который закрывал свой собственный завод и соглашался заведовать епархиальным заводом, имеющим значительное определенное число заказов. Что же касается замечаемых недостатков в нынешних уже существующих церковно-свечных епархиальных заводах, то эти недостатки еще сомнительны, – например, примешивание к пчелиному воску сторонних примесей, – и во всяком случае гораздо незначительнее, чем на частных церковно-свечных заводах.

Если же проектируемые обязательные для всех православных епархий церковно-свечные заводы не составляют исключительной монополии церкви и духовенства, то нет основания опасаться распространения принципа церковно-свечной яко бы монополии на другие отрасли церковного хозяйства, например, на изготовление церковных облачений, утвари и т. п. Конечно, и здесь, в этих пунктах церковного хозяйства, церковные причты могут и должны соблюдать возможную экономию, обращаясь непосредственно к производителям и стараясь устроить церковь домашними силами и средствами. Но это не будет церковной монополией, как не считается монополией и то, если иные бережливые семейства покупают только материал для белья, а самое белье приготовляют домашними средствами, или если некоторые компании и товарищества выписывают, или вообще приобретают нужные для них продукты изделия из первых рук, минуя посредничество перекупщиков и избегая излишних расходов.

Нас стращают принципом монополии в церковно-свечной операции, устанавливаемом будто бы новым проектом. Конечно, монополия – нежелательна, сколько бы она ни сулила, по-видимому, выгод церкви и духовенству. Но, кроме монополий, есть еще другое не меньшее зло, это именно эксплуатация потребителей торговым и промышленным классом. Для устранения ее, само правительство заботится о том, чтобы установить более прямые и непосредственные отношения между производителями и потребителями. Тоже самое имеет в виду и новый проект относительно устройства епархиальных церковно-свечных заводов. Эти заводы имеют и должны иметь в виду не скорую и большую наживу, а сбережение для церкви тех небольших крох, которые идут в настоящее время в частные руки. Незначительные в отдельности, эти крохи в своей совокупности составят почтенную сумму. Впрочем, и непосредственные выгоды от учреждения епархиальных церковно-свечных заводов не оставляют исключительной задачи нового проекта, который вместе с тем рассчитывает и на установление строгого контроля за церковными старостами, которые обязаны будут приобретать свечи исключительно на епархиальных церковно-свечных заводах.

Утайка церковных сумм и в особенности свечных издавна практиковалась нашими церковными старостами и церковными причтами, которые при этом имели в виду не столько свои личные, своекорыстные интересы, сколько интересы местных своих церквей. Из свечных сумм иногда скрывали известную долю для того, чтобы избытком одного года покрыть дефицит другого года и через то избежать замечания консистории, которая в прежнее время требовала прогрессивного увеличения свечных доходов из года в год и ставила в вину духовенству, если эти доходы уменьшались или, по крайней мере, не увеличивались. Само высшее духовное начальство знало о существовании потайных церковных сумм и при бывшем Обер-Прокуроре Св. Синода графе Д.А. Толстом предложило церковным причтам и старостам откровенно объявить подлинную наличность церковно-свечных сумм, обещаясь не требовать в центральное управление больше того, сколько требовалось дотоле. Многие причты недоверчиво отнеслись к этому предложению и скрыли правду, но все-таки общий итог потайных церковно-свечных сумм, открытых духовному правительству, превзошел ожидания. С них и взыскивается теперь известный процент (до 25%) на содержание местных духовно-учебных заведений. Не смотря однако на то, что эти проценты идут на местные епархиальные нужды, каждый отдельный причт старается как можно меньше дать на общее дело и побольше сберечь на нужды собственной церкви, явные и тайные, и с этою целию – утаить и сделать негласною известную долю церковных вообще и в частности церковно-свечных доходов. Вследствие этого и по настоящее время в значительной мере практикуется утайка церковно-свечных доходов местными причтами и старостами. Наглядный пример тому представил несколько лет тому назад один из благочинных г. Москвы, помнится – о. Никольский, который строгим контролем церковных сумм в несколько лет увеличил в своем благочинии церковные доходы почти в десять раз. Так, значит, много утаивается иногда церковных доходов местными причтами и старостами!

Между тем нужды епархиальные местные постепенно увеличиваются, а вместе с тем все более и более слабеет надежда на удовлетворение этих нужд насчет самого государства. Отсюда возникает необходимость церковной экономии, правильного ведения церковного хозяйства и строгой отчетности в церковных суммах.

Одною из важных мер к установлению более строгого контроля в церковно-свечных суммах и представляется устройство во всех епархиях церковно-свечных епархиальных заводов, с обязательством покупать для церквей свечи только из этих заводов. Сколько распродается в известной церкви свеч и сколько от них получается доходу, доселе об этом никому почти не было известно, кроме церковных старост: они могли покупать свечи, где угодно, по какой угодно цене, скрывать действительное число расходуемых свеч и количество церковно-свечных доходов. С учреждением по всем епархиям церковно-свечных епархиальных заводов предполагается обязать церковные причты и церковных старост, чтобы они покупали для церкви свечи непременно на своих местных епархиальных заводах. Тогда проверка количества распроданных свеч в известных церквах могла бы производиться по заводским книгам, вместе с тем определился бы и приблизительный доход, получаемый известною церковию от свечной операции.

Нет сомнения, что установление такого порядка церковно-свечной операции значительно облегчило бы задачу контролирования церковно-свечных сумм и увеличило бы количество церковно-свечных доходов. Но не будем обманывать себя мыслию, будто установление такого порядка церковно-свечной операции способно совершенно уничтожить все существующие злоупотребления церковно – свечными доходами. Найдется еще порядочно лазеек для того, чтобы обходить установленный порядок церковно-свечной операции. Мы это говорим на основании опытов в тех епархиях, в которых уже существуют церковно-свечные епархиальные заводы. Там иногда церковные причты и старосты покупают на епархиальном церковно-свечном заводе только одну треть или четверть всего количества расходуемых в церкви свеч, а остальное потребное количество их покупают на других заводах, не записывают его по документам и прибыль не вносят в приходорасходные книги. Поэтому в некоторых епархиях пытались контролировать церковно-свечную операцию и уменьшить контрабандную покупку и продажу церковных свеч анализом огарков церковных свеч, обыкновенно возвращаемых церковно-свечным епархиальным заводам за положенную плату. Лица, заведывающие церковно-свечными епархиальными заводами, легко могут определить количество огарков и следовательно проданных и сгоревших свеч, узнать, действительно ли эти свечи приготовлены были на их заводе, или нет, и особенно отличить огарки от свеч, сделанных не из чистого пчелиного воску, и следовательно дать материалы для учета церковных причтов и старост в приходе и расходе церковно-свечных сумм. На это можно заметить, что, при отсутствии запрета богомольцам приносить с собою в церковь свечи со стороны, причты и старосты не отвечают за огарки от свеч неепархиального местного изготовления. Но с другой стороны нужно принять во внимание и то, что принос в церковь свеч со стороны может быть преимущественно, если не исключительно, в городских церквах, а не в сельских захолустных, более или менее удаленных от торговых и промышленных центров, и притом приносные свечи эти не могут отличаться однообразием фабрикаций и качества, тогда как контрабандно покупаемые и продаваемые свечи, как покупаемые оптом, должны отличаться большим или меньшим однообразием и носить на себе известный, определенный тип. Этот способ проверки церковно-свечной операции посредством анализа огарков считается в настоящее время наилучшим, хотя и он не исключает возможности утайки самых огарков и подделки под свечи епархиальных церковно-свечных заводов. Но, ведь, дело идет не о совершенном уничтожении всяких злоупотреблений церковно-свечной операции, а только об установлении более строгого контроля над нею. Вернейшим средством к этому и служить проектируемое устройство во всех епархиях церковно-свечных епархиальных заводов, с которых бы обязательно покупались церковные свечи для всех церквей епархии. В заключение нам остается только пожелать, чтобы скорее выработан был этот проект, получил надлежащее утверждение.

Н. П.

Между нравственными достоинствами нашего народа есть крупные недостатки, пороки и нравственные болезни. Чтобы не дать простора развиваться и умножаться народным порокам и болезням, нужно принять своевременно против зла надлежащие меры. Меры эти должны состоять в разумном и целесообразном руководстве и направлении народной жизни по пути истины, правды и добра. Нашему народу нужна еще строгая нравственная опека. Народ наш охотно подчиняется нравственному превосходству; а потому дело пастырское состоит в том, чтобы перестроить внутренний мир русского человека, вдохнуть в него евангельский дух и направить его внутреннюю и внешнюю деятельность по евангельскому пути. Сознаемся, что задача для руководителей народа предстоит трудная, многосторонняя, требующая со стороны их и умения, и знания, и силы воли, и энергии, и твердости, и настойчивости, и незлобия, и снисходительности. При этом задача эта по самому существу своему не обещает скорого и блестящего успеха.

Присматриваясь к народной жизни, нельзя не заметить, что религиозно-православный дух в нашем народе, в особенности в молодом поколении, не смотря на существующие по местам народные школы, заметно слабеет. Было бы несправедливо утверждать, что народ наш развратился в конец, так чтобы не осталось уже ни средств, ни возможности направить его на надлежащий путь добра и истины; но то несомненно, что тот религиозно-нравственный дух, который всегда отличал русского человека в частной и общественной жизни, возбуждал его к нравственным подвигам, окрашивал всю его деятельность всецело – своеобразным характером православия, темнеет и мертвеет. Молодое в особенности поколение начинает уже более или менее равнодушно относиться к требованиям православия и смотреть снисходительно на нарушение своих религиозно-нравственных обязанностей. Стремление к разным удовольствиям, неизвестное нашим старикам, начинает вливать свой острый яд в молодые души и разъедать прежнюю нравственно-неподкупную народную жизнь. Общий недуг нашего времени начинает, хотя еще едва заметно, касаться и народной жизни. Старики из народа, воспитавшиеся и жившие при других порядках, начинают неодобрительно покачивать головой и предрекать народной жизни не совсем лестную будущность. Дай Бог, чтобы их пророчество не сбылось.

Преимущественный и самый видный порок, царящий в народной жизни – это, по общему сознанию, пьянство, которое развивается в народе прогрессивно. В целом русский народ еще нельзя назвать пьяницей. Правда, трудно найти среди народа человека, который не любил бы водку; любят ее все – от мала до велика; но таких лиц, которые из-за пьянства оставляют и дом, и семью, и хозяйство, которые постоянно пресмыкаются около кабаков, которые, если и работают, то ради того только, чтобы заработанное пропить, сравнительно в народе еще не много. При случае же напивается всякий. Этих случаев в народной жизни представляется не мало. Поехал мужик на базар купить чего-нибудь на рубль – полтинник он непременно пропьет с приятелями, ради приятства, и приедет домой еле живой; да еще пожалуй заедет или зайдет и в свой сельский кабак. В храмовые праздники русский человек гуляет с приятелями, тоже ради приятства, суток четверо, или пятеро; при этом водки выпивается баснословное количество: на дом средняго состояния выходит ен от 1½ до 2½ ведер; потому что в это время пьют уже все с своими приятелями и пріятельницами. За водку, чтобы напиться, мужик работает на так называемых «помочах» (толоках) по 8–10 часов. Волостные и сельские сходы – эти блюстители общественных порядков – служат преимущественными случаями к накачиванью сивухой. Нередко случается, что и в обыкновенные праздники и воскресные дни около кабаков происходят значительные попойки. Нам приводилось не раз удивляться, где это народ берет столько денег на водку. Должно быть, экономическое состояние его, не смотря на множество разных поборов с него, не так безнадежно плохо, как его многие представляют себе.

Но беда не в том, что русский человек при случаях пьет водку; при случаях кто не пьет ныне? Беда в том, что случаи у него бывают довольно часты и не всегда благовидны; беда в том, что он не знает меры при выпивке; беда в том, что пьяный крестьянин точно перераждается: и физически, и нравственно бывает безобразен; беда в том, что он не только не старается прикрывать свое безобразие, а напротив старается выказать его как можно более и рельефнее, считая это каким-то молодечеством. Буйство, драка, брань, грязные шутки, гримасничанье, нарушение самых простых приличий, попрание всех человеческих прав на уважение, – все это необходимые стороны народной жизни, сопровождающие пьянство. Наблюдатель, незнакомый с природным настоящим характером народной жизни, может подумать, что русский человек – нравственно растленный человек. Не от того ли между прочим народ наш и прославился преимущественно пред прочими пьянством, что он при пьянстве непременно всенародно безобразничает? Человек из иных сословий, напившийся допьяна, старается скрыть пред другими свой грех, чтобы не показаться неприличным; русский крестьянин живет не так; он в пьяном виде старается выказать такое безобразие, какого на самом деле в нем нет.

Наклонность нашего народа к пьянству объясняют его умственно-нравственной неразвитостью и неудовлетворительностью его социально-бытовой жизни, обусловливающею его недостатки и бедность. Согласимся, что первое, т. е. умственно-нравственная неразвитость народа, есть одна из самых видных причин народного безобразничанья; но в отношении наклонности к пьянству ни неразвитость, ни условия жизни ни при чем. Если бы неразвитость умственно-нравственная и неудовлетворительность социально-бытовой жизни были причиною пьянства в русском народе, тогда наоборот между развитыми лицами интеллигентных сословий, пользующихся при том сравнительно лучшими условиями бытовой и социальной жизни и имеющих возможность пользоваться высшими удовольствиями – научными и художественными, у коих под руками и развитое общество, и театры, и маскарады, и клубы и т. п., пьянства совсем не должно бы быть. А разве между интеллигенцией нет его?.. При том мы заметили вот какой странный и для нас необъяснимый факт: тогда как в интеллигентных сословиях нередко встречаются такие лица, которые пьют водку, так называемым, запоем по нескольку недель и даже месяцев, оставляя всякое дело, в народе таких феноменов почти нет. Напьется мужик до бесчувствия раз и два – пропьянствует день и два; на третий он, как ни в чем не бывало, делает свое дело.

Сам русский человек объясняет свое пьянство совсем иначе, чем интеллигенция, и, нам кажется, что его объяснение справедливо; да и кому лучше знать причины народного пьянства, как не самому народу? Послушаем же, что скажет нам сам русский человек. «Без водки обойтись можно, говорит он; водка – не то, что хлеб. Пьянство – это пустая привычка. Прежде такого пьянства не было, что ныне. Бывало взрослый человек протягивал руку к стакану в году – то два, три раза, и до бесчувствия никогда не напивался. А ныне с малолетства начинают пить, от того и привыкают к пьянству. А соблазнов на этот счет много. Ни одна почти сходка не обходится на миру без водки; а тут товарищество соблазняет. Приехал человек на базар, встретился с приятелем; ну как? нельзя не поподчиваться; пошли в трактир чайку будто испить; ну а как без водки? да и кто без водки чай пьет? уж только разве непьющие?! Купили полуштофчик; там, глядишь, подошел третий товарищ, купили еще полуштоф; ну, а тут уж и пошла разливанная; забыли, зачем и приехали, до вечера прогуляли и домой приехали ни с чем. Да и дома на селе соблазну много, все друг от дружки... Вышел человек в праздник на улицу, глядит – один прошел в кабак, за ним другой; постой, говорит, и я пойду, хоть поболтаем там. Приходить в кабак, а товарищ приступает: вышей, да выпей». «Нет, говорит, не стану, не хочу». А потом опять: «да полно ломаться-то, выпей; со стакана ничего не будет; а коли не выпьешь, век ты мне будешь недруг». Парень выпил стакан, затем другой... А тут глядят со стороны, зависть берет, что люди-то гуляют, да и они туда... Вот и вышла компания чуть не с целого села. А там, как всех розняло, и пошли балагурить, да и не до хорошего дошли; мы ведь винцо-то в себе таить не умеем. После то как проспишься, и самому-то нехорошо, что напроказил, и на людей-то глядеть стыдно; не стану, мол, больше пить это проклятое вино никогда; ан нет, – опять прорвет хуже того. Кабаки проклятые нас смущают; не будь их, все бы ничего. Эти речи не сочинены нами, а взяты прямо из уст самих русских людей, от которых приводилось нам слышать их не один десяток раз.

Сведущие люди по вопросу о пьянстве, как видно, не вполне сознавали истинные причины пьянства, и потому приняли такие меры против него, которые при необходимых злоупотреблениях на практике едва ли принесут пользу. Кто захочет напиться, тот все равно напьется в кабаке ли, в харчевне, или в трактире. Содержатели этих заведений, сами ли по себе получили патент на право торговли, или по рекомендации земств, не станут ведь проповедовать крестьянам трезвость. Быть может, от этой меры уменьшатся злоупотребления, практикующиеся кабатчиками, но не пьянство. Равно и кабаки с продажею на вынос здесь также ни причем. Ведь решительно все равно – напиться ли в кабаке, или взять штоф на вынос, да напиться возле кабака. Несомненно, уменьшение кабаков – мера полезная, как это сознает и сам народ. Но при этом нужно бы изыскать еще меры к устранению соблазнов к пьянству и к устранению пьянства на мирских сходках. Одна из полезных в этом случае мер, по нашему мнению, состоит в обязательном для каждого прихода учреждении приходских обществ трезвости, во главе с приходским священником, да с действительными, а не фиктивными правами.

При учреждении обществ трезвости само собою уничтожится и общественное пьянство на мирских сходках; а это такое великое зло, об искоренении которого стоит подумать. Случаев к общественному пьянству самим же миром изобретается многое множество. Сдается общественный подряд, выпивается при этом приличный магарыч; сдается в аренду какой-нибудь общественный клочок земли, пьется водка; при этом всегда водки выпивается на большую сумму, чем стоит подряд, или клок земли; да притом тут же, на сходке пропивается иногда и арендная плата. Пригрозил мужик соседу чем-нибудь под пьяную руку; сосед знает, что слова пьяного в расчет нельзя принимать; ибо и сам он под пьяную руку иногда наплетет всяких всячин; но он вступает в амбицию – доносить миру, именно ради того только, чтобы не пропустить случая побаловаться мирским вином; мир, конечно, уже знает это и воспользуется случаем; при этом вспомнятся не только вины собственные подпавшего под опалу, а и вины отца его и деда, и все примется в расчет ради того, чтобы побольше с виноватого выпить водки. Случается при этом, что подгулявший мир, не удовлетворившись водкою виноватого, берется и за жалобщика; особенно если ответчик что-нибудь будет сказывать на него. Так самим миром ради водки попирается долг, честность, справедливость. И нет ни у кого почти доверия к миру; всякий знает, что у мира вся правда в водке. Так же, если еще не хуже поступают в большинстве случаев волостные сходы и суды. Вообще честность и правдивость в русском народе начинает сильно колебаться. Сами крестьяне говорят, что друг другу на слово верить нельзя, что в них правды нет, что они смотрят как бы друг друга обмануть.

Эти неоднократные черты нравственного характера русского человека в особенности проявляются при разного рода экономических сделках. Пришла нужда человеку в деньгах, в хлебе, идет он к доброму собрату, просить, кланяется, чтобы он помог его горю, и небом и землею клянется, и Бога призывает во свидетели, что он в такое то время возвратит ему занятое сполна. Добрый человек удовлетворил его просьбу, наказав, чтобы в срок он непременно возвратил ему. Между тем проходит срок, должник и не думает об уплате долга. Когда же заимодавец напоминает ему об обязательстве, должник не только обижается, но и бранит заимодавца – на чем свет стоит. Сами русские люди пришли в этом отношении к тому убеждению, что просителю лучше отказать, иначе непременно приобретешь в нем себе врага. Те же черты неправды и обмана весьма часто практикуются русским человеком при продажах и покупках. Продавцы и покупатели стараются, елико возможно, друг друга по-надуть, и в особенности первые, чтобы худой товар продать по дорогой цене; они подтверждают свою неправду разными клятвами. Русский крестьянин при продаже своих сельскохозяйственных произведений поступает также. Но особенную известность в неправде и обманах заслужили себе русские разного рода мастеровые; так что трудно надеяться теперь, чтобы они когда-нибудь возвратили себе общественное доверие. Так мельчает русский человек в мелочных поползновениях к мелочной наживе, так теряет он свою нравственную красоту, идя по пути, проторенному и укатанному нашей псевдо-интеллигенцией.

Семейное начало в жизни русского народа издревле утвердилось и так крепко вросло в нее, что русский человек без семьи немыслим. Семья есть основа и средоточие всей его жизни. Положение бобыля – это странное и в высшей мере нежелательное положение для русского человека. Бобыль фактически не принадлежит к миру, и у него с миром нет ничего общего. Супружеская верность в среде нашего народа редко нарушается. Жена не рабствует пред мужем, а имеет в семье совершенно разные права с ним. Муж относится к ней не только человечно, а иногда свободно подчиняется ее влиянию. Если в нашем обществе сложилось представление о русской женщине, как о загнанной рабыне пред мужем, как какой-то страстотерпице, то оно сложилось под влиянием литературы, бравшей в этом отношении из народной жизни исключительные случаи, и не соответствует жизненной правде. Некрасов – печальник пред обществом за русскую женщину, представляя безотрадно-печальное положение ее в семье и пред мужем, положительно неправ пред действительностью; его пессимизм по отношению к положению русской женщины есть не что иное, как плод его внутреннего болезненно-сложившегося настроения. По крайней мере в настоящее время его взгляд на положение русской женщины является полнейшим анахронизмом.

Но русская семья страдает отсутствием доброго воспитательного значения. При отсутствии у отца и матери сознания своей обязанности нравственно воспитывать своих детей и при общей грубости нравов, семья русская нередко служит для детей средою растлевающею. Не говоря уже о том, что родители по большей части ничего доброго не внушают детям, сами они являются пред ними всегда нараспашку и таким образом служат для них недобрым примером. Пьяный отец в виду детей бранится с женою, с приятелями, бранит даже и детей непотребными словами; допускает грязные шутки, самим детям в 10–12 лет не только дозволяет пить водку и также шутить и браниться, но нередко и похваляет их за то и другое. Ни доброго слова, ни доброго примера крестьянские дети почти не слышат и не видят, и растут, не имея религиозно-нравственных понятий и навыков. От того между прочим и народные школы наши мало оказывают на детей нравственно-облагораживающего влияния, что между семьею и школою нет солидарности в этом отношении. Счастливы поэтому те школы, в которых дети помещаются, как в общежитии, и проводят в ней время от праздника до праздника: они разъединены с семьей и не заражаются разъедающим ее недугом.

Отцы и матери почти не проявляют по отношению к детям своих родительских прав, не приучают их к послушанию и повиновению и равнодушно переносят от них все оскорбления. Мальчик в 15 лет нередко бывает с родителями дерзок и неуступчив; а в 20 лет он положительно относится к ним по-панибратски и нередко кровно оскорбляет их. Дозволив детям с малолетства по отношению к себе вольность и панибратство, родители со взрослыми детьми ничего уже не могут сделать и, опустив руки, хотят облегчить свое родительское сердце одними бесполезными жалобами на вольное и непокорливое время. Да, непокорность и неповиновение родителям, неуважение к старшим – это страшный недуг нашего времени, порожденный недугами русской семьи. Смотря на этих юношей, не сознающих святости долга почитать родителей и уважать старших, и понятия не имеющих о правах родителей по отношению к детям, ко всем относящихся с небрежною вольностью, страшно становится за будущее русского народа. Что выйдут за люди из молодого русского поколения? этот вопрос не может не тревожить русского человека. Привыкши к вольности, к неповиновению, к непокорности, как будут относиться они к своим собственным детям? будут ли уважать чужие права? будут ли иметь надлежащую покорность и повиновение закону и власти? станут ли подчиняться требованиям православной веры и нравственности? Словом, выйдут ли из них русские православные люди? Или выйдет что-нибудь другое, – это вопросы времени, которые при энергичной и разумной деятельности народных руководителей, конечно, разрешатся в благоприятном смысле; но что будет, если народные руководители станут сидеть, сложа руки, решить трудно.

Священник Павел Руновский

6-го марта сего года американские астрономы открыли комету в созвездии Лебедя. Благодаря тому обстоятельству, что комета усмотрена была на весьма далеком расстоянии от солнца и от земного шара, первые вычисления ее пути дали результаты очень расходящиеся. Более тщательные изыскания по этому предмету могут быть сведены к следующему. В настоящее время и до конца мая комета движется к солнцу, мимо земли и других планет; скорость ее движения, по мере приближения к солнцу, все возрастает и в день наименьшего расстояния от солнца достигнет громадного числа: около 160 верст в одну секунду. Окружившись около солнца, комета снова уйдет из пределов нашей солнечной системы в неведомые мировые области. Эта комета прежде никогда не являлась к нам, по крайней мере в исторические времена. Новая наша гостья – одна из наиболее приближавшихся к солнцу комет: 30 мая ее расстояние от солнца будет равняться только семи сотым долям земного расстояния от лучезарного светила, т. е. около 10 миллионов верст. Судя поэтому, можно ожидать значительного увеличения ее блеска и громадного развития хвоста. Уже и теперь блеск ее увеличился в несколько десятков раз, сравнительно с моментом открытия, хвост ее в настоящее время занимает на небе больше градуса. Через несколько дней комету уже можно будет видеть простым глазом, вскоре после захода солнца в северо-западной части неба, в конце же мая она будет очень близко к солнцу и потому самого ядра почти не будет видно, над горизонтом же будет расстилаться только длинный хвост. В начале июня, при благоприятных условиях, еще несколько времени комету можно будет наблюдать перед восходом солнца, а затем она совершенно исчезнет для северного полушария.

Г.

От совета Казанской духовной академии о приеме в августе 1882 года студентов в академию.

В казанской духовной академии имеет быть в августе месяце настоящего года прием студентов в состав нового курса на существующих условиях. Желающие поступить в студенты академии, прежде принятия, подвергаются поверочному испытанию по следующим предметам: а) по догматическому богословию (воспитанники гимназий по пространному катехизису), б) по общей церковной истории, в) по русской гражданской истории, г) по общим классическим языкам и д) по одному из новых языков, по желанию экзаменующихся. Поступающие в академию, сверх означенного устного испытания, должны дать два письменные ответа – один по богословию, а другой по философии, а воспитанники классической гимназии, если бы таковые оказались, вместо философского сочинения должны написать сочинение по словесности, богословское же сочинение имеют писать наравне с прочими.

* * *

Подкинутый Моисей

(AUSSETZUNG MOSIS, VON PROFFESSOR PLOCKHORST. PREIS-60 MARK.)

Роскошная олеографическая картина.

Одинаково замечательная, как по своей редкой величине (½ арш. д. л. и 1 арш. 2 верш, шир), так и по художественно-отделки, картина эта приобретена редакцией журналов

„Свет и тени“ и „Мирской толк“ в количестве 5000 экз. от одной из лучших заграничных фабрик для главной годовой премии этого года и бесплатно разошлется всем г. подписчикам, абонировавшимся на оба предлагаемые издания, вместе с олеографией «Добрая Бабушка» (2-я бесплатная премия) не позднее 1 мая.

С 21 января выставка этой картины – продающейся по восемнадцати рублей за экземпляр во всех лучших картинных магазинах Москвы и Петербурга, открывается: в Москве – в главной конторе журналов Свет и Тени. (Столешников пер., д. Соболева); в Петербурге – в отд. конторы журналов (Литейный, д. 38).

Кроме картины «Подкинутый Моисей», и подписчики на «Мирской Толк» и «Свет и Тени» получат еще в этом году: 1) 50 №№ ж. Свет и Тени» (200 бол. рис. 150 иллюм. красками каррикатур и ок. 2000 столб. литер. текста); 2) 50 №№ ж. «Мірской Толк»; 3) Большую олеографию с карт. Краузе «Добрая Бабушка» (Pendant к премий 1881 г.); 4) фотогр. альбом портретов рус. госуд. деятелей; 5) такой же альбом портр. обществ. деятелей, и 6) 12-ть томов (не менее 320 страниц в каждом) ежемесячного журнала «Библиотека избранных романов».

Подписная цена на оба издания.

На год 14 р.

На полгода 8 р.

Подписка принимается:

В Москве: 1) В управлении журналов «Свет и Тени» и «Европейская Библиотека» (Бригадирская, собственный дом); 2) в главной конторе журналов (Столешников пер., д. Соболева), и 3) в конторе фотографий журнала «Свет и Тени» (Большая Лубянка, д. кн. Голицына).

В Петербурге: В конторе журналов «Свет и Тени» и «Европейская Библиотека» (Литейный проспект, д. № 38).

В Одессе: В отделен. конторы (Дерибасовская ул., д. Вагнера кв. 11).

Редактор-Издатель Н. Пушкарев

* * *

Поучения для простого народа священника Иоанна Полканова.

(Поучения применены к современным религиозно-нравственным, общественным и бытовым потребностям народа).

Издание 2-е, дополненное 21-поучением.

Цена 1 руб. с пересылкой.

Адресоваться: на станцию Кринички, Таврической губернии, в село Салы. При требовании 10-ти и более экземпляров уступается 20%.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 21 февраля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов, ул., собств. дом.