Руководство для сельских пастырей
1909. Т. 2. № 19–36

В заседании св. Синода 10 марта с. г., по сообщению «Нов. Врем.», был заслушан запрос казанского отдела «Союза русского народа» о массовом переходе православных инородцев в Казанской епархии в магометанство. Св. Синод, обсудив запрос, постановил препроводить его епархиальному преосвященному Никанору, архиепископу Казанскому, для расследования и дачи заключения по поводу того, какие меры необходимо принять епархиальной власти, – обратиться ли к правительству с представлением о нарушении мусульманскими муллами закона об охране прав господствующей церкви, или же принять ряд мер религиозно-нравственного характера. – Какое последовало заключение преосвященного Никанора по затронутому вопросу, нам пока неизвестно.

Вследствие изменившихся условий государственной жизни в коренной России, у нас, в восточных губерниях, замечается необыкновенное пробуждение национальных и религиозных стремлений в сторону от России и всего русского-православного. В то время, как православная миссия, по независящим от нее обстоятельствам, слабеет и в силах и в организации, когда выбывают из ее рядов опытные деятели, враги Православной Церкви с большей силой и энергией «делают свое дело». Наглядным доказательством такого печального положения дел может служить поднятая теперь магометанами религиозная борьба с христианством среди наших восточных инородцев.

В давно минувшие времена, когда восточные границы нашей Империи лежали по Уралу, когда зауральские степи, отрезывавшие восточную полосу России от центральной Азии, заселены были кочующими народами, не принадлежавшими, собственно говоря, ни к какому вероисповеданию и не нафанатизированными, как ныне, магометанским учением; когда в самой России нынешних удобных путей сообщения не существовало, и когда путешествия в Мекку, в особенности же европейским путем, через Константинополь, были крайне затруднительны и доступны лишь немногим, – в те времена постановка миссионерского дела на нашем Поволжье не могла вызывать особенных забот, и на магометанство могли быть направлены взгляды лишь немногих миссионеров. Ныне же обстоятельства изменились: некогда обособленные восточные границы наши от магометанского мира, центр коего лежит в центральной и юго-западной Азии, теперь почти слились с ним через посредство наших территориальных среднеазиатских приобретений, и магометанская пропаганда, не встречая на своем пути никаких преград, хлынула ныне широкой волной в темную инородческую среду и наводнила весь наш Восток. А потому противодействие укреплению и распространению магометанского духа и изолирование его путем водворения прочных христианских начал в наших восточных окраинах должно составлять неотложную и существенную задачу правительства, духовенства и общества.

Самым беспокойным и фанатичным элементом в религиозном отношении между нашими восточными инородцами являются татары – магометане в душе, христиане же только по имени, на удержание коих в православии потеряно много энергии и доброй воли – положение же дел, как признает и Св. Синод, нисколько не улучшается ныне, а наоборот все более ухудшается; усиливается татарско-магометанская пропаганда, борьба с которой становится все труднее и труднее. Со времени издания закона о свободе вероисповеданий (17 апр. 1905 г.) в Казанской и Уфимской губерниях новокрещенные татары снова отпадают в мусульманство, на мусульманство же меняют христианскую религию чуваши, черемисы; другие христиане из инородцев принимают язычество. Отпадения от православия принимают массовый характер, увлекая в общем движении и тех немногих старокрещенных татар, которые оставались еще верными православию. На этих последних татарско-магометанские общества стараются действовать всеми мерами, часто даже насильственными, доходившими до истязания женщин и детей, до насильственного совершения обрезания над мужчинами и т. п.

Такое печальное положение христианского дела в Поволжье указывает на существование каких-то особых причин, по которым православная миссия среди восточных инородцев наших терпит часто тяжелые неудачи. Приписывать эти неудачи неопытности и неловкости миссионеров или нецелесообразности предпринимаемых ими мер было бы не вполне основательно и справедливо, ибо усиленные миссионерские действия и меры относятся к тому времени, когда отступническое движение татар уже началось. Первоначально же татары привлекались к христианству такими же мерами, как и прочие инородцы Приволжского края. Особые причины обаяния и силы фанатической магометанской пропаганды для крещенных инородцев – действительно существуют. Они имеют скорее религиозный, нежели политический характер, хотя, конечно, под влиянием нынешних «освободителей», при известных обстоятельствах, могут послужить орудием и политической агитации среди мусульман. Изучение их необходимо в видах правильной постановки миссионерского дела на нашем Востоке.

Такими причинами являются, напр., сравнительно высокий уровень народного образования у магометан, его религиозно-нравственная постановка; особенное усердие и бескорыстие так назыв. «магометанского духовенства»; затем этнографические условия, из коих первенствующая роль принадлежит, конечно, сходству инородческих наречий с татарским языком, являющимся таким образом готовым орудием магометанской пропаганды; многочисленность мусульманских богослужебных учреждений, школ и проч.

Если в высших сферах магометанского общества господствует относительное невежество, вследствие односторонности их науки, поставленной в самые тесные рамы их ревнивым ко всякому общечеловеческому знанию религиозным законом, то, с другой стороны, уровень образования народных масс стоит вообще значительно выше нежели у нас; в особенности же разница эта велика в наших восточных губерниях, где для народного образования пока сделано вообще меньше, нежели в центральных и южных губерниях России. Татарское просвещение – исключительно религиозное, и в этом его как дурные, так и хорошие стороны: дурные – потому что оно изолирует его от христианской цивилизации; – хорошие – потому что оно имеет на своей стороне народные симпатии, вследствие чего татары обнаруживают гораздо больше стремления к школьному образованию, нежели русские, и в этом случае односторонность их школ служит очевидным свидетельством, что в народных массах наилучшее средство привлечения к образованию есть постановка школ на исключительно религиозно-нравственных началах. Магометанин не может себе представить школы, имеющей иную цель, а не распространение религиозных знаний; потому-то он так враждебен к христианским школам, и потому-то именно считает свою, магометанскую школу первой потребностью всякого правоверного и посещение ее для своих детей нравственно обязательным. Благодаря такому взгляду на дело, магометанские народные училища, мектебе, имеются чуть ни в каждой деревне и во всяком случае при каждой мечети или молитвенном доме. Там, где нет особого помещения для школы, мулла собирает детей у себя на-дому, но так или иначе татарские дети учатся почти все.

Помимо мектебе, где преподаются лишь первые начала татарско-магометанской грамоты и образования, у мусульман существуют еще высшие школы медресе; они являются настоящими рассадниками восточного фанатизма, это богословские факультеты магометанства. Здесь мусульманская наука преподается в широком объеме, и в старшие классы медресе поступают молодые люди 16 лет и более и обучаются в них в течение многих лет.

Результатом такого положения дел является то, что среди татар по крайней мере 60% населения грамотны, тогда как даже среди местного русского населения, не говоря уже о язычниках, число грамотных не превышает и 10%.

Прибавим к сему, что татарские школы существуют давно, что они имеют свои традиции, что ученые муллы и шакирды составляют гордость населения, что татарские мектебе и медресе пользуются авторитетом не только среди магометан, но и других инородцев, как язычников, так и крещенных, и нам станет понятно, почему так трудно нашей миссии бороться с такой могущественной силой, как магометанская пропаганда, опирающаяся на вековых устоях, которые христианской миссии и пропаганде приходится еще только созидать в крае.

А потому в интересах государства и нашей миссии желательно, чтобы усилению и распространению мусульманской пропаганды в наших восточных губерниях поставлены были некоторые преграды, без нарушения установленного нашими законами принципа веротерпимости. Очевидно, не может быть разрешено возвращаться в магометанство, но, с другой стороны, разумеется, если бы миссионерское дело было поставлено у нас на более широких началах, если бы оно обладало достаточными материальными средствами, определенным числом просвещенных энергических деятелей, то попытки обращения магометан в православие могли бы иметь более благоприятные результаты. Но в настоящее время, при скромных средствах наших миссионерских обществ, деятельность их, в видах наибольшей пользы для дела, должна быть направлена к распространению православия среди инородцев-язычников и к удержанию в нем тех из них, которые, числясь православными, обнаруживают однако некоторое тяготение к магометанству. Обращение истого магометанина, упорного фанатика, презирающего христианство и притом слишком тесно связанного во всех своих вседневных интересах со своими единоверцами, потребовало бы такой затраты энергии и настойчивости со стороны наших и без того немногочисленных миссионеров, которые ни в каком случае не соответствовали бы достигаемым результатам, тогда как то же количество энергии и труда могло бы принести богатые результаты в среде шаткого в своих религиозных убеждениях крещенного и языческого инородческого населения. А потому ясно, что все усилия нашей православной миссии должны быть прежде всего направлены в эту сторону, для того же, чтобы ею могли быть достигнуты наилучшие результаты, желателен был бы со стороны правительства и духовенства ряд мероприятий, которые, оставаясь в границах веротерпимости, влияли бы, с одной стороны, на ослабление обаяния и значения магометанской пропаганды, с другой – способствовали искоренению замкнутости и исключительности, в которую поставило себя татарское население не только на почве религии, но и на почве гражданственности.

Венцом этих мероприятий миссии должна быть забота о насаждении среди инородцев православной русской школы: общеизвестно выражение: «у кого в руках школа, у того в руках и народ». Поворот симпатий инородцев в пользу русских школ замечается лишь в тех местностях, где учреждены миссионерские училища со строго религиозным направлением, в особенности же если преподавание ведется на местном инородческом наречии; подобным школам действительно удается в короткое время отвлечь значительную часть учеников от татарских мектебе, но таких школ среди инородцев очень мало. Польза, приносимая ими, несомненна, а потому желательно увеличение числа подобных школ, желательно тем более, что они доказали свою целесообразность и таким образом подтвердили на практике непогрешимость тех принципов, которые сравнительно недавно еще входили в область теории. Сочувствие населения к учителям, владеющим местным наречием инородцев, лучше всего доказывает, что просвещение инородцев в христианском духе встречает препятствие не в упорстве языческих суеверий инородческого населения, не в исключительной склонности к магометанству, а главным образом в органических недостатках самых школ, которые дают инородцам не то развитие, какого они ищут. Общеобразовательное направление большинства наших школ, чуждых строго религиозно-нравственной исключительности, характеризующей магометанские мектебе и медресе, не находят себе сочувствия в народных массах, а потому инородцы избегают их и охотнее отдают детей своих в обучение к муллам, нежели в русские школы. Явление это давно подмечено людьми, посвятившими себя делу народного образования. Таким образом, народные школы с религиозно-нравственным направлением и с преподаванием на местном инородческом наречии, в небольшом числе содержимые на средства или при пособии Братства св. Гурия, устроенные по известной системе Н. И. Ильминского, представляют тот тип инородческих училищ, который из всех известных у нас типов наиболее соответствует местным потребностям, симпатиям населения и правительственным целям; а потому едва ли есть дело, в котором участие государства представляется более желательным и уместным. Расширение крайне ограниченных средств нашей миссии на Востоке есть вопрос государственной необходимости, и в настоящее время едва ли не наиболее благоприятный момент для правительственной инициативы в Государ. Думе по этому столь полезному и неотложному делу. В этом деле должно принять живое и деятельное участие и общество, так как в истинном просвещении инородцев – залог лучшего будущего наших окраин.

Если в интересах успеха христианской миссии необходимы учителя, владеющие местными наречиями, если необходимы переводы церковно-богослужебных книг, то, очевидно, еще большею насущною потребностью является в инородческих приходах наличность таких священнослужителей, которые могли бы отправлять богослужение на языке, понятном инородцам. Потребность эта, понятная сама собою, подтверждается самым наглядным образом – практикой, показывающей, что церкви посещают гораздо более в тех местностях, где богослужение совершается на местном инородческом наречии. Местные инородцы и даже крещенные татары, не отпавшие еще от христианства, очень любят церковное благочиние и обрядность; сколько-нибудь церковное понятное пение привлекает их в церковь массой; понимание богослужения, очевидно, еще более способствует их религиозной ревности, а потому подготовка священнослужителей, знающих местных наречия, могла бы сильно подвинуть вперед христианское дело на нашем Востоке.

Итак, в восточных наших губерниях для православной миссии открываются широкие горизонты. Господь видимо влечет сердца инородцев к православию, и нива для сияния Слова Божия вполне подготовлена. Для истинно верующих людей здесь, на Востоке, широкое поле деятельности, насущная и самая благодарная почва для произрастания духовных плодов; здесь они могут с любовью служить Христу, и пред всей родиной засвидетельствовать, как жизненно и сильно учение православия; но горе наше – нет сеятелей на ниве Христовой, никто не внемлет нашему гласу мольбы, когда мы ходатайствуем о расширении миссии и о поддержке материальными средствами; никто не откликается, и общество равнодушно молчит…

Преосвященный Андрей, епископ Мамадышский, на ближайшем попечении которого находится дело противомусульманской миссии, в «Москов. Вед.» отмечает равнодушие православного общества к этому святому делу, особенно рельефно выдающее себя, если сравнить отношение магометан к пропаганде своей веры, для которой магометанское общество не щадит никаких материальных затрат. Преосвященный автор приводит в подтверждение этого весьма внушительные факты. Так, все более или менее важные мектебе и медресе обеспечены громадными капиталами, доходящими иногда до десяти миллионов; штрафы, налагаемые цензурою на магометан. газеты, уплачиваются всегда путем общественных сборов; миллионеры татары покупают у разорившихся русских совершенно ненужную им большую фабрику специально для того, чтобы «своих поддержать», т. е. чтобы сделать фабрику очагом местной пропаганды ислама. И вот в то время, как магометане для своей школьно-публицистической деятельности не жалеют миллионов рублей, русское общество не только не проявляет в этом отношении никакой инициативы, но даже сомневается в самой необходимости своего содействия отечественной христианской миссии. Как будто никем не сознается, какое громадное значение представляет наша восточная окраина для православия, и что только усиленное распространение православия в недрах язычества и магометанства может в будущем спасти Россию от нового грозного нашествия монголов.

Кир. Тихомиров

(Из годового отчета приходского братства)

1 января 1909 года наше приходское братство торжественно отпраздновало третью годовщину своего существования. После новогоднего молебна был отслужен благодарственный братский молебен с присоединением прошений о братстве и его участниках, с поименным поминовением каждого. После молебна присутствующим в храме был доложен краткий отчет о деятельности братства. Кое-чем из этого отчета мы и желали бы поделиться с читателями, полагая, что и небольшой опыт оживления приходской жизни не лишен для пастырей читателей своего интереса.

В нашем пригородном селении, с разнообразным населением, главным образом пришлым, не имеющем оседлости и прочных связей с аборигенами, братство являлось нередко объединяющим центром, куда несли свои думы и нужды не только местные жители, но и пришлые.

Братство прилагало все усилия к тому, чтобы к братской работе привлечь возможно больший круг прихожан и, слава Господу, как в энергичных работниках, так и в жертвователях недостатка не было, и братство имело возможность отзываться на самые разнообразные нужды прихода, оказывая и мне, как священнику, нравственную поддержку и помощь в разнообразных случаях. Приведу, например, такой случай. В беседах на братских заседаниях, обсуждая местные религиозно-нравственные нужды с братчиками, я услышал пожелание о том, чтобы в церкви было сказано поучение о более внимательном надзоре родителей за школьниками. Школ у меня в приходе несколько, и вопрос был поднят немаловажный, так как многие родители, отдавая детей в училище, снимают с себя уже всякие воспитательные обязанности. Случаем я воспользовался и предложил братчикам высказаться, какие бы вопросы они предложили для освещения с церковной кафедры. Получился целый список тем, где, среди наивных и простых, встретилось немало и ценных вопросов, откровенно сознаюсь, мною в церковной проповеди не раскрытых. Правда, за такое обращение один ригорист и большой ревнитель моего пастырского авторитета наедине меня несколько пожурил, найдя в таком обращении некое умаление моего авторитета, но пожелания братчиков я все же посильно старался выполнить. Пишут же и многоопытные и престарелые отцы на заданные консисторией темы, отчего же не воспользоваться, где нужно и советом духовных чад, указывающих, какого они хлеба алчут? Открытая еще в первом году при братстве библиотека, составленная из церковной и школьной, начала функционировать с 300 томов; теперь их уже свыше 1000 томов; книгами пользовалось 110 душ, а всех книг выдано 2044 тома. За отсутствием места библиотека находится в церкви, и книжки можно выдавать только по воскресеньям и праздникам. Главные читатели – ребята, но уже кое-кто из взрослых тоже начинает интересоваться библиотекой. Особенно памятен один старик, возвратившийся от штунды; зарылся в братскую библиотеку и теперь уже сам «дает сдачи», как он выражается, своим бывшим учителям. В деле пополнения библиотеки был и некий, довольно горький опыт, научающий осторожности. В журнале «Христианин» было помещено объявление издательства «Народное здравие» – пятьдесят брошюр по медицине – 5 руб. Чего лучше? Дешево и полезно. Выписали. Заказ был исполнен крайне небрежно: одних брошюр совсем не прислали, других по два экземпляра; каким-то образом втиснули и пару ярко красных революционных брошюр, к медицине никакого отношения не имеющих. Чепуху уничтожили и на будущее время решили быть с объявлениями более осторожными. Из журналов получали «Христианин» и газету «Колокол». Считаем нужным отметить огромный успех и впечатление среди простецов первого журнала; дай Бог здоровья и сил епископу Евдокимову – доброе дело он создал – живое и простое слово о Боге и Божьей правде, согласное с учением Православной Церкви – так необходимо теперь верующей Руси. Для священника этот журнал дает не только личную, бодрящую душу, пищу, но и прекрасный материал для бесед и народных чтений.

Открытая при нашем братстве продажа книг религиозно-нравственного содержания дала в настоящем году 50 рублей. Книги продавались в храме, а также и на ярмарке, устраиваемой в нашем селе. Большую услугу в этом деле оказывают братствам синодальные типографии – нам московская. Братствам они охотно открывают кредит, делают значительную 10% скидку, аккуратнейшим образом исполняют заказы и не требовательны в отношении денег; сколько выручим – отправим; об остальных не напоминают. Молитвословы и Евангелия бесплатно выдавались братством лучшим ученикам местных школ и присоединенным к православию¹. Из новинок успехом в приходе пользовались Евангелия на малорусском языке, изданные синодальной типографией, пока трех евангелистов, и детская книжка свящ. Смирнова – «Ангел-хранитель». Последняя книжка восполняет значительный пробел в нашей детской литературе. В то время, как в светской литературе вопросу о дошкольном воспитании уделяют огромное внимание, религиозно-нравственной литературы для детей дошкольного возраста у нас не существует, о чем нельзя не пожалеть². Книжка «Ангел-хранитель», изданная очень изящно и недорого, выписана была братством перед рождественскими праздниками и для многих малышей заменила праздничные подарки. Недорого и полезно!

Изданная синодальной типографией компактная Библия на русском языке, выписанная Братством, на наших любителей чтения божественного писания ожидаемого впечатления не произвела: издание, правда, очень изящное и удобное для ношения, особенно для миссионеров, но печать слишком мелкая для постоянного чтения³.

Религиозно-нравственному просвещению народа Братство содействовало заседаниями братского совета и народными чтениями. Заседания совета, на которые приглашались все интересующиеся братскими делами, не ограничивались только деловой и практической стороной, но сопровождались чтениями выдержек из религиозно-нравственных журналов, краткими докладами и обменом мнений по ним; так, в заседаниях были сделаны доклады о Киевском миссионерском съезде, о деятельности древнерусских юго-западных братств, о секте иоаннитов, о приходской благотворительности в древней Руси. Общенародных чтений, с пением хора и туманными картинами, в отчетном году было устроено 10, на них собиралось всегда до 300 человек народа. В этом деле Братство крайне было стеснено отсутствием собственного помещения; приходилось просить помещение в земском училище, когда то было возможно. В настоящем году в земское училище назначена новая заведующая, религиозная, энергичная женщина. Преданная делу народного просвещения, она исхлопотала у земства пособие на чтения и устраивает их совместно с братством через две недели. Первое отделение религиозно-нравственного содержания ведут братчики, второе – общеобразовательное сама учительница, поет хор и за порядком наблюдают братчики. Таким образом у нас осуществляется в маленьких размерах мирная и дружная работа земства и церкви, что не везде замечается. Устройство братских чтений встретило, впрочем, в начале года неожиданное препятствие со стороны местного представителя власти, с указанием на то, что на устройство чтений и связанных с ними собраний народа требуется разрешение со стороны высшей власти в губернии. На возбужденное советом братства соответственное ходатайство пред начальником губернии последовал ответ в том смысле, что на устройство религиозно-нравственных чтений разрешения не требуется. Благодаря указанному недоразумению, чтений не было в течение полугода.

Часто при богослужении молящимся раздавались от братства листки религиозно-нравственного содержания; всего роздано 10 тысяч. Признавая всю пользу таковой раздачи, видя, с какой радостью разбираются листки молящимися, Братство не может не сожалеть, что цена на листки стоит у нас вообще высокая, до 1 рубля с пересылкой, в то время, как некоторые издания имеют возможным продавать их по 35 коп. за сотню и не находят это для себя убыточным.

С той же, религиозно-просветительною целью, в церковном дворе, за счет братства, устроены две витрины. Они представляют большое удобство для сношений братства с приходом; в них вывешивается для чтения приходом листки религиозно-нравственного содержания, протоколы братства, о полезных предприятиях и вещах. Пребывшие до начала богослужения прихожане группами собираются возле витрины и имеют полезное занятие.

Председатель Братства П.

(Окончание следует).

3. В училище

Мне было девять лет, когда (в 1841 году) меня определили в Муромское духовное училище, куда, двумя годами раньше меня поступил старший брат мой Димитрий, ныне протоиерей Гребневской церкви в Москве. Поступил я прямо во второй класс, минуя первый; отец мой считал меня достаточно приготовленным для второго класса.

Прибыв в Муром, отец прежде всего повелел меня к смотрителю училища, игумену Муромского Благовещенского монастыря Варлааму. Это был сановитый и добродушный старец, скоро, по вступлении моем в училище, переведенный в Юрьевский монастырь, с возведением в сан архимандрита. Я ждал, что он подвергнет меня экзамену. Но он не задавал мне никакого вопроса, и без экзамена принял меня во второй класс, доверяя свидетельству моего его отца о моей подготовленности для второго класса, может быть, потому еще, что мой старший брат, поступивший в училище раньше меня, оказался отличным учеником, и в списках ученических занимал первое место. От смотрителя пошли мы к учителю второго класса соборному священнику Василию Степановичу Харизоменову. И здесь тоже мне не произведено было никакого испытания.

Училище помещалось в деревянном одноэтажном здании, стоявшем на одной из глухих улиц города Мурома. Это здание долгое время, и после окончания мною курса, находилось в прежнем виде, кажется, мало ремонтируемое. Когда я, уже будучи профессором академии, приезжал в Муром, здание духовного Муромского училища имело такой же вид, как и во время моего обучения в нем. Только в позднейшие десятилетия прошлого века, оно было сломано, и на месте его воздвигнут каменный корпус, в котором устроена и церковь. В старом деревянном училищном здании было четыре больших комнаты: в одной помещалось высшее отделение, в двух – первое и второе низшее отделение, или два третьих класса, а в четвертой второй класс. По старому уставу духовные училища разделялись на уездные училища и на приходские. Высшее и низшее отделение – четвертый и третий класс – составляли уездное училище, а первый и второй входили в состав приходского училища. Но помещаясь в одном здании, и состоя под начальством одного смотрителя, они мало в существе отличались одно от другого.

Рядом с главным училищным зданием стоял небольшой флигель, отделенный от него воротами. В этом флигеле помещался первый класс, и была одна квартира для служащих в училище, и при ней комната для сторожа или служителя. В этой квартире, в бытность мою в Муромском училище, первоначально жил учитель Иван Гаврилович Беляев, исполнявший должность помощника инспектора, окончивший курс в Петербургской академии, переведенный из Мурома преподавателем во Владимирскую семинарию, и долгое время бывший здесь экономом, после Гавриил Васильевич Ястребов, а когда смотрителем училища назначен был светский кандидат академии Сергей Андреевич Красовский, эта квартира предназначена была ему.

Комнаты в зимнее время плохо отоплялись, и ученики сидели в классах в теплой одежде, какою у большинства были овчинные тулупы, покрытые нанкой.

Уроки были двухчасовые, утром от 8 часов до 12, и послеобеденные от двух часов до четырех. Каждый день было три урока, и только в субботу не было послеобеденных уроков, а во втором классе в субботу был только один урок. Послеобеденные часы назначались для чистописания и нотного пения, а в третьем и четвертом классе еще для письменных переводов с латинского и греческого языка на русский, и обратно с русского на латинский или греческий. При этих письменных упражнениях ученики заняты были работой; а учитель часто читал что-либо, или ходил по классу, наблюдая за учениками, а иногда выходил в сени для беседы с своим товарищем. Ученики, окончившие свою задачу, подавали свою рукопись учителю, и он часто, тут же в классе, просматривал ученическую работу, и подписывал под нею рецензию, выражаемую одним словом: optime, excellenter, bene, male, βέλτιστα, κάλλιστα, καλῶς, εὔμαλα, κακῶς и т. д.

Учителя не высиживали полных двух часов на уроках. Приходили они, пожалуй, в свое время; но часто не на короткое время оставались в сенях, беседуя друг с другом. В особенности частые запаздывания были у иных учителей на послеобеденные уроки. Для наблюдения за аккуратным посещением учителями классных уроков заведены были журналы, где цензор из учеников должен был записывать, когда пришел и вышел учитель. Но это была чистая формальность. Обычно писали: «наставник пришел и вышел в свое время». А если в журнале указывалось точное означение времени прихода наставника, запоздавшего на урок (что бывало чрезвычайно редко), наставник выражал свое неудовольствие записчику; наказывать его за это не мог, но запрещал в будущее время писать так в журнале. Запись эта делалась по распоряжению смотрителя училища. Понятно, что совершенно неудобно было делать ученика контролером над выполнением учителем своего долга. Ученик-цензор должен был выполнять это распоряжение; но он заведомо должен был лгать, и эта запись («пришел и вышел в свое время») на практике ровно не имела никакого значения.

Дело наставников состояло главным образом в выслушании учеников или в требовании от них отчетов в знании уроков, которые им задавали, но которые мало объясняли. Заведены были списки, с именами всех учеников, и в этих списках каждодневно отмечалось, кто знал урок, кто плохо знал, и кто ничего не знал (scit, erravit, ne scit). Для поверки знания уроков учениками учреждены были авдиторы. Авдиторами назначались лучшие из учеников, и наблюдению каждого из них поручалось до пяти учеников. До прихода наставников авдиторы должны были выслушивать порученных их наблюдению учеников, и отмечать в списках, кто из них как приготовил данный урок. Авдиторы должны были вести свое дело добросовестно; но в случае обнаружения неправильной отметки авдитору могло угрожать наказание. Но, конечно, не все авдиторы были одинаково строги. Многие делали поблажки своим товарищам, иные по своей доброте, другие за какие-либо приношения. У здания училища продавались булки и пышки, и являлись сбитенщики, и вот пышками и сбитнем угощали своих авдиторов в особенности из учеников, которые часто ленились исправно приготовлять свои уроки.

Кроме авдиторов, в каждом классе был цензор. Цензором избирался самый лучший из учеников, занимавший высшее место в списках. Он вел дневной журнал, в котором записывались все небывшие в классе, и он отмечал, кто не был по болезни, и кто по неизвестной причине. Кроме того, ему поручалось наблюдать за порядком и тишиной в классе, до прихода наставника. Если не слушались его и допускали какие-либо беспорядки некоторые из учеников, он записывал их фамилии и свои записки (такие-то ученики весьма шалили или весьма шумели) подавал наставнику, когда тот приходил в класс, и шумевших учеников подвергали наказанию; большей частью ставили на колени; розга редко употреблялась в таких случаях. А иной раз дело ограничивалось одним выговором, или одним внушением, с угрозой наказанием, в случае повторения шалостей. Впрочем, записка о шаливших цензором подавалась очень редко, хотя цензору опасно было небрежно исполнять свои цензорские обязанности по наблюдению за порядком в классе. Придет наставник в класс, и увидит, что слишком шалят и шумят ученики, – тотчас цензора к ответу, и он за чужую вину пожалуй постоит на коленях.

Порядок классных занятий был такой. После молитвы наставник садился за стол и просматривал списки, в которых авдиторами отмечено было, как кто знает урок. Первое внимание его обращалось на тех, против фамилии которых стояло erravit или ne scit. Их спрашивали первее всего, и старались довести их до того, чтобы они усвоили содержание урока. Не знающих урока и невнимательных отсылали на колени. Розгой за незнание урока не наказывали, разве кто обнаруживал упорную леность и решительно не хотел учиться. Но спрашиванием одних не твердо или плохо знающих свои уроки дело не ограничивалось. И знающие или показанные знающими свои уроки, по выбору наставника, были вызываемы к ответу, при этом случалось обнаруживать фальшивую отметку авдитора.

Кроме выслушивания уроков, классные занятия состояли в грамматических разборах, а в третьем и четвертом классе, или низшем и высшем отделении в переводах с латинского и греческого языка и обратно. Для переводов учебной книгой служила хрестоматия, изданная Комиссией духовных училищ в низшем отделении, а в высшем отделении по-латыни переводили Корнелия Непота, и в добавок к нему некоторые отделы из истории Саллюстия об Югуртинской войне. Но так как книг Саллюстия не было у учеников, то они должны были с единственного экземпляра, данного учителем, списывать латинский текст в свои тетради. Для этого, в послеобеденные часы, до прихода учителя, цензор садился среди класса, и диктовал изо всей силы своего голоса латинский текст Саллюстия, и его товарищи, с его голоса, записывали то, что предполагалось переводить в ближайшие дни. Когда предполагалась эта диктовка текста Саллюстия, учитель нарочито опаздывал приходом в класс. По греческому языку переводили в высшем отделении Новый завет.

Послеобеденные часы во втором классе назначались, попеременно, для чистописания и нотного пения по обиходу. А в третьем и четвертом классе для письменных переводов с латинского и греческого языка, и наоборот с русского на латинский или греческий. Первого рода переводы назывались оккупации («occupationes»), и второго версия («uevtiones»⁵). По понедельникам и средам в послеобеденные часы ученики писали переводы с русского на латинский язык, или с латинского на русский (последнее было редко), а по вторникам и четвергам переводы писались с греческого языка на греческий или обратно. В пятницу в том и другом классе было нотное пение; а в субботу послеобеденных занятий не было.

Письменные упражнения в переводах с русского на латинский и греческий язык и обратно имели главное решающее значение, при оценке успехов учеников. Чьи упражнения были лучше и исправнее, те занимали высшее место в списках. Были допускаемы при этом и состязания. Считающий себя лучше своего товарища, стоящего в списках выше, мог заявлять, что он оспаривает место такого-то N. В этом случае он писал на поле своей тетрадки, против текста оккупации: certo de loco cum NN, и если его задача оказывалась лучше N, то он садился на его место; а если состязание было для него неудачно, то дело оканчивалось его публичным конфузом или посрамлением пред всем классом. Но я не помню, чтобы за это смельчака, ищущего высшего места, подвергали наказанию. Состязания эти, впрочем, допускались не каждый раз, когда писались задачи, а в редкие известные дни, когда наставник сам вызывал желающих спорить с товарищами о местах.

Кроме переводов классических, которыми занимали учеников в классах, ученики, хотя необязательно, приглашались заниматься переводами дома, – переводить (как говорили в училище) «от себя» такие статьи, какие в классе при учителе не переводились. Усердные из учеников «от себя» переводили очень много, гораздо больше, чем сколько проходили в классе, например, прочитывали всего Корнелия Непота. Об этих переводах от себя при обыкновенных классических занятиях не спрашивали. Но на экзамене, после перевода известного отдела, переведенного в классе, спрашивали ученика: что ты переводил от себя? И спрошенный, по приглашению экзаменующего, должен был показать, как, хорошо ли он переводил от себя. В этом случае, при исправности перевода, усердие ученика, много успевшего перевести от себя, вменялось ему в особенную заслугу, и отмечалось высшей похвалой.

В видах усовершенствования в знании латинского языка, учеников четвертого класса заставляли говорить между собою по-латыни. Нелегко это было, и латынь в устах учеников была неважная. Но нужно было подчиняться распоряжению начальства. Чтобы вынудить у учеников это подчинение тяжелому распоряжению, введен был калькулюс (calculus). Калькулюс был длинный, узкий свернутый в трубку лист бумаги. Он был угрозой для тех, кто осмеливался в присутствии товарищей в классе говорить по-русски. Калькулюс давался в руки тому, кто сказал русское слово вместо латинского, и его имя записывалось в калькулюсе. Этот держал у себя калькулюс секретно от товарищей, и должен был стараться передать его другому, от которого услышал русскую речь вместо латинской, и имя этого другого записывалось в калькулюсе. Неизвестно было товарищам, в чьих руках был калькулюс, и потому нужно было быть осторожным, не позволять себе безопасно русской речи, чтобы не попасть в калькулюс. Ведут между собой беседу по-русски товарищи, подкрадется к ним ученик, у которого скрывается калькулюс, и вдруг скажет: «Eu tibi canculus». Волей или неволей должен взять в свои руки калькулюс ученик, нарушивший распоряжение начальства об употреблении в разговоре латинского языка вместо русского, и потом стараться поскорее сбыть его со своих рук. У кого долго оставался калькулюс, в особенности у кого ночевал он, те могли опасаться сурового замечания учителя, а пожалуй и наказания. Училищное начальство выражало желание, чтобы и дома, на квартирах, ученики высшего отделения вели между собою беседы по-латыни. Но это желание не исполнялось: калькулюса на квартирах не было, а без него не было принудительной силы к ведению разговора на мертвом чужом языке, которым при том ученики еще не успели овладеть как следует. Если в классе они употребляли его по принуждению, то это была латынь ломаная, часто курьезная, слыша которую, с неудовольствием поморщился бы хороший знаток латинского языка. Но наши учителя твердили нам: говорите хоть плохо, да по-латыни.

В училище латинский и греческий языки были главными предметами; ими более всего занимались, и для них назначалось более всего учебных часов. И нужно заметить, что в знании их, в особенности латинского языка, которому отдавали преимущество пред греческим, многие ученики достигали значительных успехов – могли без затруднения переводить в открытой книге какие угодно места. Достигнутое в училище знание латинского и греческого языка оставалось приобретенным капиталом на все последующее время. В семинариях не увеличивался этот капитал, а оставался в прежней силе, вынесенной из училища. Да в семинариях и мало занимались этими языками, имея в виду занятия другого рода, и полагаясь на то, что в училищах дано ученикам достаточное знание тех предметов, которые в них считались главными.

Кроме латинского и греческого языка, изучалась русская грамматика, по руководству Греча. На преподавание отечественного языка мало обращали внимания, не изучали и не читали никаких образцов, и от сухой грамматики Греча ничего не оставалось в голове. Некоторое значение могли иметь грамматические разборы предложений, что делалось во втором классе, а затем в дальнейших классах русская грамматика совершенно заслонялась грамматиками латинского и греческого языка. В третьем классе изучалась грамматика церковно-славянского языка. Изучение ее было чисто формальное: изучали славянские склонения и спряжения, а не прибегали к чтению славянского текста. Славянская грамматика была придатком к русской грамматике, и ей мало времени посвящали в классе. Преподавалась арифметика по руководству Куминского. При преподавании этого предмета имели практическое значение и способствовали развитию учеников арифметические задачи, которые давали для решения не только в классе, но и на дом. Заставляли даже, и во втором классе, самих учеников выдумывать какую-либо задачу, и решать ее, и это решение выдуманной учеником задачи нужно было записывать в особой тетради, которую смотрел хотя не каждый раз, и не у всех учеников учитель. Образчиком этих задач может быть известная, вероятно, во многих училищах задача о стае гусей. Летела стая гусей; навстречу им попадается один гусь и говорит им: «здравствуйте сто гусей». Те отвечают: «нас не сто гусей; а если бы было столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, да еще один гусь, – тогда только было бы сто гусей». Для решения этой задачи высчитывали, сколько четвертей в счете, показанном гусями, и узнать легко было, сколько заключается в четверти столька. Всех четвертей одиннадцать, сто без одного, разделить на одиннадцать, дают девять. Итого девять, одна четверть, полстолько восемнадцать, а столько 36, а два раза взятые 72. Таким образом составляется сто из 72, два раза взятых столько, 18 полстолько, 9 четверти столько и еще одного прибавочного гуся. Значит, в стае летящих гусей было всего 36.

Изучали мы еще Катехизис, по руководству Филарета (в третьем классе), а в четвертом краткую священную историю и географию, по руководству Арсеньева. Катехизис и историю учили буквально, и хорошие ученики бойко отвечали по этим предметам не только пред учителем, но и на экзаменах. Катехизис, в изложении Филарета, является трудным для многих учеников, и они зубрили текст его, иногда не понимая его хорошенько. А изъяснений к этому тексту учителя почти никогда не давали. Священную историю можно было бы рассказывать своими словами; но и здесь преобладала зубристика. К краткой священной истории учитель делал некоторые добавления из Библейской истории Филарета, например из периода Судей о Девворе, Иеффае и Гедеоне. Но эти добавления не передавал устно учитель, а диктовал по книге всему классу, и ученики должны были записывать диктуемое, а потом выучивать это наизусть. Учитель никогда не делал обращения к ученикам, чтобы они по Библии прочитывали повествования о тех лицах и событиях, о которых кратко говорится в учебнике. Да если бы и было такое обращение, трудно, даже почти невозможно было бы выполнить его, потому что у учеников не было под руками Библии, и нелегко было бы найти, если бы кто из и захотел по этому священному первоисточнику прочитать сказание о библейских лицах и событиях.

География изучалась слабо. Географическая карта была одна на весь класс; а в классе было более шестидесяти учеников. Усердные ученики находили возможность пользоваться картой; а менее усердные не обращались и не считали нужным обращаться к карте, и потому, когда учитель вызывал таких учеников к карте и спрашивал их, где такие или иные моря или реки, какие границы такого или иного государства, они не в состоянии были правильно отвечать на эти вопросы.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

(По поводу «Рассказа о семи повешенных» Л. Андреева)

1

За последнее время на книжном рынке появилось вновь во многих изданиях еще прошлогоднее произведение Л. Андреева «Рассказ о семи повешенных», благодаря отказу писателя от авторских прав на него с нарочитой целью большого распространения рассказа в русском обществе. Сделано же это Андреевым с намерением повлиять своим произведением на общественное настроение и мысль для скорейшего решения вопроса об отмене у нас смертной казни. Но помимо этого назначения, «Рассказ о семи повешенных» должен навести читающее русское общество на некоторые глубокие размышления как вообще об умственном и нравственном состоянии известной своей части, так и о достоинстве, разумности и нравственной ценности тех принципов и убеждений, которым служат и ради которых навлекают на себя страшную кару представители наших крайних политико-общественных групп. Здесь, в рассказе, они, поставленные пред лицом самой смерти, выдерживают решительное испытание нравственного достоинства и верности основных руководственных начал своей жизни и деятельности. Вот именно с этой точки зрения и хотелось бы здесь рассмотреть произведение Л. Андреева и сделать посильные выводы. Попробуем.

Нам всегда думалось, что смерть, в смысле неотразимого неизбежного факта, висящего над каждым человеком и угрожающего ежеминутно разрушить его настоящее существование, эту земную жизнь, есть единственно верное мерило для оценки абсолютной ценности нравственных принципов, которыми руководствуется человек в жизни, в которые верит. Только пред лицом смерти может обнаружиться их истинная ценность. Если эти принципы дают человеку силы смело глядеть в глаза смерти, если при неотвратимости ее наступления в определенный точно день и час он не теряет светлого здорового сознания, не подчиняется невольно психофизиологической подавленности, это признак присутствия в человеке действительной нравственной силы, достойной человека, достойной того, чтобы ею руководиться и в жизни. Для подобного человека, можно сказать, смерть не страшна, даже больше – вовсе не существует, и здесь – единственно возможная для человека нравственная победа, торжество духа, его бессмертие и его человеческое величие.

Но нельзя не усумниться в безотносительном достоинстве, жизненности и нравственной ценности таких руководственных начал и убеждений, которые, как будто, при жизни вполне удовлетворяют человека, вдохновляют даже до самоотверженных поступков и которые, однако, при неотвратимо грозящей смерти, не спасают человека от жалкого, физиологического трепета при одном ее представлении, когда у него невольно парализуются и разум и чувства до полубессознательности, до сомнамбулического состояния. Само собой понятно, что здесь должны быть исключены случаи малодушия, упадка твердости, даже до измены, до отречения пред угрозой смерти со стороны мнимых, лицемерных исповедников иногда даже несомненно истинных и непреложных истин веры христианской, каковы были редкие отступники от нее во времена мученичества. Мы разумеем только такие случаи, где нет сомнения ни в глубине, ни в сознательности, ни в уверенности в правоте своих принципов и убеждений, за которые грозит человеку неминуемая смерть, и он, однако же, оказывается жалким рабом физиологического страха, ничем не отличаясь от какого-либо озверелого преступника, дрожащего пред плахой подобно животному при виде ножа и крови. Пусть даже такой человек силится пред своими палачами еле шевелящимся языком высказать свои, сгубившие его, убеждения, но это не изменяет нашего утверждения: его психофизиологическое расстройство, подавленность, парализация душевной деятельности ясно показывают, что он уже умер еще до казни, с самого того момента, как узнал про ее неизбежность, – значит, его победила смерть, и его принципы, его убеждения оказались ничтожны и бессильны для торжества над нею. А если так, если они не выдержали испытания пред лицом смерти, то ясно – не могли быть достойными человека высшими руководственными началами и в жизни: они не заключают в себе безотносительной нравственной ценности и силы.

Но существуют ли, в самом деле, для человека такие нравственно-могучие основы жизни и деятельности, обладая которыми, он оказался бы действительно выше смерти, ее победителем? Они есть несомненно: это – вера, любовь и истина в их жизненных религиозных формах проявления главным и совершеннейшим образом – в христианстве. История христианства сохранила нам множество поразительных по духовно-нравственной высоте и красоте примеров того, как встречали смерть, как проводили последние дни, часы и минуты пред неотвратимой казнью, даже больше – самые моменты иногда длительной смерти глубоко убежденные, вдохновляемые верой исповедники – мученики христиане. Вот они по истине «не боялись убивающих тело», лишающих низшего блага – телесной жизни, но бессильных отнять самое дорогое, вечное – их душу, полную живой веры в бесконечное продолжение жизни, в последнее торжество правды, истины, добра, – душу, чувствующую ясно свое бессмертие в тесном неразрывном союзе любви со Христом. При такой вере и убеждениях, оживляемых пламенной любовью, естественно и в обычных спокойных условиях земного существования душевный мир этих истинно-великих носителей и выразителей человеческой религиозно-нравственной мощи и достоинства не замыкался в тесных пределах земного, временного. Духовная их жизнь – мысли, чувствования, волевые стремления всегда соприкасались с вечностью, переходили за границы чувственного, здешнего мира; они и здесь уже жили идеалами бессмертия, земная жизнь сознавалась ими началом жизни вечной, для которой нет перерыва, нет конца.

Отсюда, понятно, самый факт телесной смерти, неизбежный для всякого, даже в самой острой, невольно потрясающей, ужасной форме неминуемо, сейчас-вот предстоящей казни, не мог оказывать на вдохновенных исповедников Христа того рокового, подавляющего убийственного действия на психическую и физиологическую жизнь, какое всегда проявляется не только по отношению к людям, но и высшим животным. Для убежденного христианина-мученика телесная смерть представлялась только физически-мучительным моментом, состоянием, актом, который предстояло ему пережить, подобно, например, припадку мучительной болезни, но который ни мало не грозил уничтожением, разрушением его духовной жизни; напротив, за этой мукой смертной ему реально виделось продолжение и расширение той же духовной жизни, только в несравненно более светозарных, радостных образах блаженного и уже вечнонеразрывного общения со Христом. В этом смысле смерть являлась для христианина поистине драгоценным «приобретением». Здесь-то и скрывается тайна поразительной высоты, мужества и вышечеловеческой нравственной красоты христианского мученического подвига. И кто, в самом деле, не придет в умиление и восторг, кто не преклонится пред истинным величием человеческой бессмертной души, читая священные повести о мужественной победе над страхом смерти, над самою смертью христианских мучеников.

Свящ. Афанасий Веселикий

(Продолжение следует).

Ввиду близости к нашему приходу нескольких обителей и скитов, братством возбуждено пред епархиальной властью ходатайство об устройстве весной, в дни храмовых в обителях праздников, крестного хода.

Так как в дни великих праздников наш приходской храм не вмещает всех молящихся, то братство возбудило пред епархиальной властью ходатайство о расширении храма. За полгода на это дело собрано прихожанами свыше 500 рублей.

Помогало братство в истекшем году церковному причту и старосте и в деле наблюдения за чистотой и порядком в храме. В виду обычной давки во время исповеди, причащения, помазания елеем молящихся на всенощном бдении в большие праздники, особенно во время раздачи вербы, братство установило строгий порядок, чтобы во всех этих случаях подходили сначала дети, затем женщины и наконец мужчины – более слабым отдается преимущество. Эта простая и вполне рациональная мера потребовала однако немало усилий со стороны братства, прежде чем была всеми принята; одни о ней долго забывали и никак не могли усвоить, другие не одобряли, но все же в конце концов она проведена в жизнь, и теперь в храме нет давки и суматохи.

Одному священнику уследить за всем в храме трудно, нужны помощники, а такими лучше всего и могут быть братчики, получающие на этот счет указания и руководство от священника. Из обновок в храме братством было сделано следующее. Братчики обратили внимание на то, что облачения в храме на аналойчиках разных цветов и формы, поэтому братчики собрали денег и приобрели однообразную материю кремового цвета; сшиты покрывала и облачения бесплатно изъявившими на то согласие прихожанками. Братством устроены детские небольшие хоругви, с надписями из Слова Божия, касающимися детей; «оставите детей приходити ко Мне, тацех бо есть Царствие Божие» (Мк.10:14). «Иже аще приимет отроча во имя Мое, Мене приимлет» (Мф.5:18). Такие хоругви полезны тем, что дают возможность детям принимать живое и непосредственное участие в крестных ходах; они удобны при погребении детей, когда гробик и крышку несут дети, а хоругви, бывало прежде, вследствие их тяжести, несут взрослые. Инициатива в этом деле принадлежит ученицам церковно-приходской школы.

Братство принимало близко к сердцу и отзывалось и на явления общецерковной жизни. Ввиду упорных газетных слухов о разрешении иезуитской проповеди в России, братство ходатайствовало пред членами Государственной Думы о недопущении иезуитов в Россию, как признанных всюду крайне вредными и причинившими Юго-Западной Руси немало горя и слез.

На Всероссийском IV Миссионерском съезде в Киеве, по ходатайству братства, присутствовали, кроме председателя, еще три братчика, изъявившие на то согласие. Практическая польза от этого была та, что братчики познакомились здесь с иоаннитской сектой, ее характером и учением. Это имело профилактическое значение, так как в нашем приходе появилось два книгоноши, весьма ярых пропагандиста иоаннитской ереси. Распространяя книжки синодальных типографий и Петербургского религиозно-просветительного общества, эти книгоноши раздают при этом издания «Кронштадтского маяка». Подкупая простецов видимым благочестием, книгоноши после нескольких встреч и бесед начинали заводить свои специальные речи о том, что о. Иоанн – Бог, Пустошкин – архангел Гавриил и т. д.

Значительная часть собранных братством средств уходила на помощь бедным, так как бедности и горя у нас – целое море. 16 человек пользовалось ежемесячным пособием; единовременных пособий на проезд в больницу, на приглашение врачей и на погребение выдано было в 37 случаях – 96 рублей. За 120 рецептов в аптеку было уплачено (по половинной цене) 47 рублей. Праведно слово Господне: «просите и дастся вам, ищите и найдете, стучите и отворят вам». Хотя и есть у нас частные врачи, но беднота обращаться к ним по бедности стесняется. Стало братство просить уездное земство об открытии медицинского пункта, два раза получало отказ. Открыта была попечительством о народной трезвости амбулатория, но за недостатком средств скоро закрылась. Наконец, земство смягчилось, обратило внимание на местную нужду, и теперь в селе есть амбулатория с врачом и фельдшером.

В прежние годы на Пасху братство устраивало розговены для бедных на церковном погосте; в прошлом году устроились по-иному. Из опасения плохой погоды, а также чтобы не смущать более застенчивых из бедняков продукты выдавались бедным на руки и отсылались больным на дом.

Братству удалось в настоящем году определить лучшую ученицу церковно-приходской школы в гимназию. Так как девочка, благодаря доброте начальницы гимназии, была принята бесплатно, то расход на нее со стороны братства выразился в покупке учебников и форменного платья. К радости братства, девочка учится прекрасно и даже по иностранным языкам, раньше для нее совсем неведомым, получает пятерки.

В целях лучшей постановки благотворительного дела для сбора пожертвований и для собирания сведений о бедных приход разделен братством на участки с назначением на каждый особых попечителей. Одну бедную старуху удалось определить в земскую богадельню.

Братство обратило внимание и просило сидельцев местных винных лавок о том, чтобы водка совершенно не отпускалась детям и нищим. Родители приглашались не поручать таковой покупки своим детям. Нищие, замеченные в нетрезвой жизни и неблаговидном поведении, по постановлению братства, не будут допускаемы на церковный погост для прошения милостыни.

По указанию опыта и жизни в уставе братства внесены утвержденные епархиальною властью изменения и дополнения; братство получило право приобретать и получать в дар недвижимую собственность, иметь свою печать. Определенный членский взнос, вследствие бедности населения, заменен минимальным по усмотрению каждого.

В целях популяризации среди местного населения «страхования жизни через посредства сберегательных касс», как весьма благодетельной меры для обеспечения трудящихся, братство раздавало правила, тарифы страхования, вывешивало о них плакаты.

Для изыскания средств на помощь бедным братство исхлопотало от начальника губернии разрешение открыть склад ненужных вещей; от продажи их выручено 76 рублей.

Братство, заботясь об увеличении церковных сумм, в некоторых случаях принимало на себя небольшие чисто церковные расходы. При устройстве торжественных богослужений, на прием духовенства отдельные братчики устраивали подписку и тем освобождали и причт, и церковную кассу от расходов. Деятели братства неоднократно имели случаи убедиться в признательности и сочувствии к своей деятельности как со стороны местных жителей, так и лиц посторонних. Из последних для братства особенно ценно и дорого слово архипастырского утешения, благословения и поддержки епископа-миссионера А., совершавшего в нашем храме богослужение. В ответ на предложение братства принять звание почетного члена, архипастырь написал: «признавая, что вся деятельность современной православной миссии должна сосредоточиваться в таких братствах христианской любви, как ваше, я с величайшей радостью принимаю звание почетного члена братства. Надеюсь, по указанию совета, сослужить ему посильную свою службу. Призываю Божие благословение на всех деятелей братства».

Не чужда была жизнь братства в истекшем году и своих неудач и скорбей. В отчетном году братство лишилось нескольких своих усердных братчиков и ревностных молитвенников.

Крайняя нужда прихода и братства – неудобное помещение для церковно-приходской школы. Существующее у нас помещение для школы крайне малопоместительно и сравнительно с существующими у нас школами других ведомств производить довольно жалкое впечатление. Детей в ней можно поместить не более 25 человек, и то получается невозможная теснота и давка. Два года тому назад братство хлопотало пред уездным отделением о помощи в устройстве благоприличного помещения для школы, истратило несколько десятков рублей на составление плана и сметы, но отделение нашло план и смету неудовлетворительными и возвратило для переделки, не указав определенно дефектов его. Переделали, и опять послали; долго ожидали, и наконец, дождались сообщения, что плана и сметы в отделении не оказывается… Так возу и до сих пор нет ходу, а жаль – помимо прямых целей школа могла бы дать приют братству; братские заседания, чтения, беседы в церковном помещении можно было бы устраивать гораздо чаще.

Была и другая неудача: затеяли было мы открыть потребительскую лавку, собрали 400 рублей денег, но с такой суммой открыть дело не рискнули; широкое развитие еврейской торговли ручалось за то, что наше дело ожидает сильная конкуренция; пока прекратили – будем ожидать лучших времен, когда хотя немного поднимется и улучшится общее материальное благосостояние, расстроенное всюду печальными событиями последних лет.

Братство прилагало все усилия к тому, чтобы к братской работе привлечь возможно большее число прихожан, чтобы «весь приход» принимал участие в братской работе. Слава Господу, в сочувствии в поддержке у нас недостатка не было; но общерусская болезнь – абсентеизм отчасти замечался и у нас. Виновата здесь отчасти и наша прославленная русская лень, непривычка к общественной организованной работе, виноваты отчасти и условия жизни, тяжкая, иногда прямо беспросветная борьба из-за насущного куска хлеба, не дающая человеку отдыха, не оставляющая лично для него ни минуты свободного времени. Вообще, трехлетняя работа в братстве приводить нас к тому убеждению, что стремление возродить «весь приход», на началах «всеобщего, равного» – есть мечта, которая едва ли когда осуществится. Работу в приходе, как и везде, будут нести не все, а лишь часть прихода, лучшая, более ревностная и энергичная. В этом отношении – идея братства, как кружка более энергичных, ревностных приверженцев Церкви преимуществует, по нашему мнению, над разными проектами церковной реформы, во вкусе «всеобщего равного, прямого и тайного», набившего всем оскомину в свое время.

Неизбежные в жизни неудачи и скорби все же не ослабляют энергии более развитых и преданных делу братчиков; верим и надеемся, что с Божьей помощью оно будет расти и укрепляться и посильно служить религиозно-просветительным и благотворительным нуждам прихода.

Председатель братства П.

Три раза в году производились экзамены, – пред Рождеством, пред Пасхой и пред вакацией, которая начиналась 15 июля и продолжалась до 1 сентября.

Экзамены были письменные и устные. Письменные предваряли устные испытания. На них заставляли учеников писать латинские и греческие задачи, – диктовали известный небольшой отдел русского текста, и ученики должны были перелагать этот текст на латинский или греческий язык. Бывали обратные переводы; продиктованный латинский или греческий текст заставляли переводить на русский язык. При писании этих задач разрешалось пользоваться лексиконами. Мог ученик спрашивать и учителя, если попадалось ему в тексте незнакомое слово, и учитель подсказывал ему, какое слово должно быть употреблено им при переводе. Главное требование от письменных задач состояло в том, чтобы ученики грамматически правильно построили латинскую или греческую речь. В большой недостаток не вменялось им, если у того или другого из них обнаруживалось недостаточное знание лексического состава языка. У большинства учеников эти письменные задачи выходили очень исправными и удовлетворительными. Но не обходилось без курьезов, которые смешили не только учителей, но и учеников. Такой курьез до сих пор помнится мне, когда мой товарищ, ученик третьего класса, следующим образом перевел латинскую фразу: «Quis detexit Americam? Columbus. Кто оттыкает⁸ Америку? Голубь». Он не знал, что такое Америка, а в лексиконе он нашел, что «Columbus» значит голубь.

Устные экзамены производились довольно быстро, и на них не назначалось много дней, хотя учеников спрашивали всех и по всем предметам. Экзамены вели совместно несколько учителей; в одно и то же время один учитель экзаменовал учеников по латинскому языку, другой по греческому, третий по катехизису, четвертый, положим, по нотному пению, и ученик, проэкзаменовавшийся у одного учителя, шел к другому, от другого к третьему и т. д. При таком порядке экзаменов значительно ускорялось их производство; часто в один день успевали переспросить весь класс. Балльной системы не было, при отметках успехов учеников или достоинства их ответов, а писали словами: превосходно, отлично хорошо, весьма и очень хорошо, похвально, хорошо, довольно хорошо, не худо, худо…

Кроме частных экзаменов были в училище экзамены публичные. Они производились в конце каждого учебного года, большей частью накануне роспуска учеников пред вакацией. Они служили не для испытания учеников, а для показания перед публикой их успехов. Для этого нескольким лучшим ученикам назначались известные отделы из науки, которые они должны были вытвердить, и спрашивал их только по этим указанным им отделам. Но при переводах с латинского или греческого языка председательствующий на экзамене мог заставлять ученика переводить не то, что ему назначено, а то, что он укажет ему в открытой книге. Это не ставило в затруднение учеников, так как для публичного экзамена назначались лучшие ученики, на которых учитель мог положиться.

Публичные экзамены обставлялись очень торжественно. Очищалась самая большая комната в доме училища (четвертый класс); из нее выносились столы и скамьи, на которых сидели ученики во время классных занятий (парт, ныне употребляемых в школах, тогда не было в училище). Посредине комнаты ставился небольшой столик, покрытый сукном. По обеим сторонам от этого столика расставлялись кресла и стулья. Приглашались на экзамен почетные представители города из духовных и светских особ, и они садились на приготовленных для них креслах и стульях. Ученики стояли за этими креслами и стульями. Из них обязательно должны были присутствовать на экзамене только те, которые, по наперед объявленному им назначению, должны были отвечать приготовленный ими урок, и еще те, которым предназначалась награда. В одном углу комнаты помещался ученический хор, усиленный голосистыми диаконами, при участии которых хор из учеников пел в церквах. Этот хор в антрактах исполнял концерты и пел патриотические песни. После молитвы экзамен открывался приветственной речью, составлявшеюся смотрителем или одним из учителей, произносимою учеником. Главный предмет, которым старались заинтересовать публику на экзаменах, и доставить ей удовольствие, составляли не ответы учеников, а разные интермедии, которыми прерывались испытания по той или другой науке. Эти интермедии наполнялись не одними концертами и кантами, но занимательными стихотворными произведениями. Так на экзамене в 1844 году предложен был публике написанный стихами разговор и еще стихотворение, озаглавленное «Эхо». То и другое произведение составлено было, говорили, сыном учителя Спекторского, окончившим курс семинарии. Разговор вели между собой четыре ученика – ветреный, прилежный, способный и резвый. Предложено было выучить этот разговор четырем лучшим ученикам четвертого класса, и для ведения его пред публикой на экзамене они вышли на середину класса, и попарно стали друг против друга. Разговор начал ветреный такими словами:

«Вот, братцы, и каникулы настали,

Не станут сердце грызть у нас печали,

Ни раз не загляну я в класс.

Пойду, куда хочу, черчу,

Шагом или птичкой полечу

То за реку, то в лес,

Там есть хоть земляника».

Потом ведет речь прилежный.

«Да, вам хорошо, вы с головами.

Мое так горе прямо со слезами

Ино́мест повторишь насилу в час

Листа четыре.

И то забудешь через день.

Нет вовсе памяти.

Беда, ей Богу!..»

Для произнесения «Эха» избраны были два возрастные ученика, обладавшие порядочным басом. Один выходил пред публику и становился на том месте, на котором становились ученики, вызываемые для ответов, а другой был спрятан за печкой, так что его не видала публика. Первый громогласно начинал речь так:

«Сердечно признаюсь, учиться не хочу.

Эхо или скрытый за печкою отвечает: «Чу!»

Ба! Чей там слышно глас?

Скажи пожалуйста без смеха.

– Эха!

Нелегкое тебя сюда знать занесло.

О! О!» и т. д.

Все это сохранилось у меня в памяти с давних лет.

После окончания испытаний раздавались награды ученикам, отличавшимся своими успехами. Казенные награды от училища везде были одни и те же: это были книги, которыми награждались четыре или пять учеников из каждого класса за успехи и благонравие. Но кроме казенных наград от училища выдавались иногда особенные награды от частных лиц из публики. Так в 1844 году муромский городничий Пащенко привез в училище на публичный экзамен около дюжины коробок конфет; после раздачи наград от училища он раздавал эти конфеты ученикам, которые ему понравились, или которых указывало ему училищное начальство.

Заканчивались экзамены речью, в которой или благодарили публику за посещение, или высказывалось, какое впечатление могли произвести на посетителей экзамены. Так в речи, мной произнесенной по окончании экзамена в 1846 году, сочиненной смотрителем училища Красовским, было такое обращение к публике: «Достопочтеннейшие посетители! Желание, привлекшее вас недавно в насажденный вертоград наш, может быть, не получило совершенного удовлетворения. Может быть, плоды с этих молодых роз показались вам такими, что только в будущем можно надеяться на благое употребление их. Но, достопочтеннейшие посетители, эта самая надежда служит для нас немалой наградой…».

Общежития при училище не было, и ученики все размещались по квартирам у муромских мещан. Квартиры, отдаваемые в наем для учеников, были очень незатейливые: в одной комнате помещалось человек восемь или десять. Редко где были кровати, а спали большей частью на полу, разостлавши войлок, который на день убирался. Плата за квартиру была самая мизерная, чуть ли не два рубля с полтиной (ассигнациями) в треть. За эту плату хозяйка квартиры обязывалась давать приварок, готовить обед и ужин и мыть белье. Отцы учеников из сел привозили муку и крупу, и по случаю еще что-либо для улучшения пищи. Обед и ужин состоял из двух блюд – щей и гречневой каши с маслом. Хлеб хозяйка должна была печь из доставленной ей муки. Попадались хозяйки очень добрые и сердобольные: такие смотрели за детьми, почти как матери, обмывали их, не давали им шалить и заботились о том, чтобы они не простудились. Больницы при училище не было, и если кому случалось заболеть, попечение о больных лежало на хозяйках, и они, волей или неволей, должны были смотреть за болеющими. Чаю не было и в помине на квартирах ученических. Если кому случалось пользоваться этим удовольствием, то разве у родных и близких знакомых, если такие находились в город, к которым можно было ходить в воскресные и праздничные дни.

Костюмы у учеников были самые простые. Зимой они носили овчинные тулупы, крытые нанкой, а летом ходили в нанковых халатах, подпоясываясь шерстяным шнуром или кушаком, некоторые в нанковых сюртуках; а суконные сюртучки являлись у детей богатых родителей. Обувью в зимнюю стужу служили валенки (валеные из шерсти сапоги), а летом самые простые сапоги. Дозволялось летом ходить и босиком, и в теплые дни более половины класса являлись босыми, без всякой обуви: и дешево, и легко. О калошах никто из учеников и не помышлял.

Для надзора за учениками и их поведением вне класса учреждено было несколько блюстителей порядка. В каждой квартире, если в них жило несколько учеников, был квартирный старший, который должен был смотреть за порядком в квартире и не допускать никаких шалостей живущих с ним учеников, в случае нарушения порядка кому-либо из них доносить об этом начальству. Ему давались некие полномочия власти по отношению к подчиненным ему соквартирантам, и он мог отвечать пред инспектором, если тот, помимо его, узнает о какой-либо грубой шалости живущего с ним ученика. В квартире должна была быть записана тетрадь, в которой старший ежедневно отмечал, чем занимались ученики, и все ли в квартире было благополучно. Инспектор, ревнующий о преуспеянии учеников в латинском языке, от старших квартирных, если они были учениками четвертого класса, требовал, чтобы запись эта делалась по-латыни, и иные словоохотливые ученики из излишнего усердия целые страницы тетради наполняли описанием занятий учеников, и ежедневного порядка их жизни на латинском диалекте.

Вторую степень блюстителей порядка составляли старшие районные, которым поручалось наблюдение за целым рядом квартир, расположенных в известной местности, по близости одна от другой. Центром вверяемых наблюдению одного старшего была церковь, около или вблизи которой расположены были квартиры; и в которую ученики этих квартир должны были ходить на богослужение. По имени церкви назывались и районные старшие – старшие (района) Вознесенской церкви, старшие (района) Сретенской церкви, старшие церкви Николая Можайского. Если в районе много было квартир, тогда назначались два районных старших. Эти старшие должны были обходить квартиры своего района и смотреть все ли в них в порядке. О своих посещениях и замеченном ими в квартире порядке или беспорядке они записывали в квартирной книге. Впрочем, запись о беспорядке в квартире была большой редкостью. Главная обязанность районных старших – наблюдать за тем, чтобы ученики исправно ходили в церковь и к утрени и к литургии в воскресные и праздничные дни. Сколько помнится, в этом отношении ученики не дозволяли себе опущений – в церковь ходили исправно и усердно. В осеннее и зимнее время (от Воздвижения до Благовещения), утрени совершались очень рано, начинались в три часа, ученики вставали по первому удару колокола (звон был во всех церквах в одно и то же время); услышавший звон первым –будил других, и тотчас же все одевались и гурьбою, во тьме ночной, шли в церковь. Просыпавших утреню почти не бывало. В церкви становились в одном определенном месте; а некоторые на клиросе исполняли обязанности чтецов и певцов. Псаломщики церквей очень довольны были участием учеников в чтении и пении церковном.

Из учеников училища образован был очень хороший хор, который исполнял партесное пение и пользовался славой в городе. Хор опытный регент набирал из учеников, владеющих хорошим голосом; находились даже басы из великовозрастных учеников четвертого класса. Этот хор пел обыкновенно в Рождественской церкви, где священником был инспектор училища, и где диакон знал регентское дело и мог управлять хором.

Еще был главный старший, которому поручался надзор за всеми квартирами и над всеми учениками училища. Такими полномочиями облекался один из самых лучших учеников четвертого класса. В случае какой-либо оплошности или небрежности с его стороны или недонесении инспектору о каком-либо грубом проступке ученика, ему известном, его могли разжаловать, и полномочиями главного старшего облекали другого. Главный старший было лицо, наиболее близкое к инспектору, и к нему ученики относились с неким подобострастием, не то боялись, не то уважали; а иные задабривали его малыми приношениями – стаканом сбитня или парой пышек.

Высшее наблюдение над учениками принадлежало инспектору, который имел помощника в лице одного из учителей. Этот помощник инспектора назывался субинспектором. Но деятельность субинспекторов мало заметна была ученикам. В мое пятилетнее пребывание в училище, я всего два раза видел в своей квартире субинспектора, и в оба раза один вопрос субинспектора удержался в моей памяти: читаете ли вы молитвы, утренние и вечерние? В один раз хозяин квартиры, довольно видный купец, отвечал: молятся, молятся очень много, в особенности этот (указывая на меня). В другое посещение другого субинспектора я отвечал: читаем. Да правда ли? (говорил он далее) Как начинается первая молитва? «Боже вечный (отвечал я). И в моем ответе не было полной правды. Дома молитвы мы исполняли и утром и вечером; не помолившись утром, не приступали ни к какому делу, и отходя ко сну, творили молитву и продолжительную, молились пред обедом и после обеда. Но молитв вечерних и утренних, по молитвеннику, не читали и не могли читать; потому что не было у нас молитвенника.

Инспектор сам тоже редко посещал ученические квартиры, – доверял старшим, которые должны были доносить ему о всем, выходящем из ряда обычных явлений училищной жизни.

Инспектором в мое время был сановитый священник Иван Федотович Грандицкий. Он был строг и грозен, хотя не был жесток. Один вид его внушал трепет ученикам. Завидя его на улице, ученики чуть не за полверсты скидали шапки. А когда, бывало, придет он не в свой класс (он преподавал латинский язык в четвертом классе), встрепенется весь класс. Он приходил в чужой класс обыкновенно для расправы с каким-либо шалуном, часто держа в руках записку, ему поданную кем-либо из старших. Он крикнет зычным голосом, иной раз топнет ногой, и все обратились в страх. Часто эта грозная острастка, приведшая в трепет ученика, была для него внушительным наказанием, и дело ограничивалось одними уговорами. Но если шалость очень большая, пускалась в ход розга, для чего призывался в класс с лозой училищный сторож. Не могу не заметить здесь, что в нашем училище в мое время к розге, как исправительному наказанию, прибегали сравнительно гораздо реже, чем в других духовных училищах, о которых доходили до меня устные и письменные свидетельства. Из учеников Муромского училища не один, а несколько прошли школу, не испытав ни разу этого унизительного наказания, которое, впрочем, было тогда в употреблении не только в духовных училищах, но и в светских учебных заведениях.

Об удовольствиях и развлечениях, какими пользовались ученики, мало сохранилось у меня воспоминаний. С этой стороны нельзя не назвать жизнь учеников скучной и однообразной. Жили ученики скромно, занятые книгой, и не дозволяли себе излишних развлечений. Летом на иных квартирах играли в бабки или козны, играли в лапту, в свайку. Были любители песен, и в свободное время распевали эти песни. Иные заводили у себя рукописные песенники, в которых записано было до ста и более разнообразных песен. К зимним развлечениям можно отнести кулачные бои, какие бойчаки заводили и выдерживали с мещанскими детьми. У детей муромских мещан был какой-то антагонизм с учениками училища. Когда они значительною гурьбою встречались с учениками, непременно задирали их, дразнили кутейниками, бросали в них снежками, а потом доходили до кулачного боя. Были некоторые нарочитые дни, к которым приурочивались, или в которые ожидалось столкновение двух противоположных партий. Это было, во-первых, в те зимние вечера, когда в городе, по случаю царского дня, зажигалась иллюминация, например 6 декабря, в день тезоименитства Государя Императора Николая Павловича. Еще до начала иллюминации собиралась партия мещанских детей и искала противников. Те с своей стороны не дремали и кучкой ходили по улицам, в надежде дать должный отпор нападающим. Бои большею частью были нерешительные; редко одна партия одерживала полную победу над другой. Была иногда употребляема и воинская хитрость. Начинали дело малыши, а более возрастные стояли назади. Искусного и сильного борца на некоторое время скрывали от нападающих, возя его на салазках. Те, думая, что у противников нет защитника, слишком увлекались и вторгались в ряды их. Тогда встает из-за салазок сильный великовозрастный боец, и при виде его или от его первого удара толпа нападающих в страхе бросается назад, и верх оказывается за теми, которых прежде теснили. До увечий и ран никогда не доходило на этих боях: хотели только погреть руки и размять кровь в зимнюю стужу, доходившую до 20 градусов мороза и более. Некоторые из учеников, отличавшиеся в боях, приобретали славу героев-силачей, и эта слава немалое время хранилась в училище, переходя из одного поколения в другое: известны они были, как отличные бойцы, и в противоположной партии мещанских детей, и потому одно явление среди борющихся нагоняло страх на противников и обращало их в бегство. Иные из них до того увлекались этим спортом, что не оставляли его, когда переходили из отрочества в более зрелый возраст. Во Владимире часто бывали большие бои между жителями Ямской слободы и горожанами, которых не могла остановить и полиция, являвшаяся в большом числе. Некоторые из семинаристов, начавшие боевую практику в училище и снискавшие славу борцов, не могли удержаться, чтобы не принять участия в этих больших боях, и их с радостью и почетом принимали в свою среду горожане.

Да не покажется странным это упоминание о мальчишеских боях, как одном из оригинальных явлений ученической жизни. В них принимали участие сравнительно немногие ученики; но интересовали они всех, и на другой день после оконченного побоища о нем ходили живые, часто разукрашенные сказания, в которых воздавали славу отличившимся героям. Эти мальчишеские бои были отражением в миниатюре обычая, господствовавшего в прежнее время в разных местах северной России, который называли иные варварским. В разных местах северной России не из вражды, а для потехи зимою учреждались кулачные бои между соседними селениями. В условленный день, по нарочитому уговору, два села, расположенные по соседству, решали вступить в боевое состязание между собою. Если одно село было многолюдное, а другое не могло равняться с ним по числу жителей, тогда две деревни, для равновесия борцов, соединялись вместе и дружно выступали против большого села. Для боев назначались большей частью дни масленицы, а иногда и первые дни Великого поста, реже дни святок. Собирались для боя на наперед намеченной меже или полосе, лежащей на средине расстояния между имеющими вступить в бой селениями. Бой начинала мелюзга, мальчики-малолетки. Они являлись на место боя первыми, и едва задирали друг друга, и между ними бой велся очень вяло. Потом постепенно прибывали более возрастные бойцы, и бой разгорался, но не принимал решительного характера. Решителями боев бывали атлеты-силачи, искусившиеся в этом роде спорта. Они, при начале боя, собирались в одной хате, и подбадривали – себя вином. Им постоянно сообщали о перипетиях боя. Для них приготовлены были сани, запряженные тройками, с бубенчиками. Когда прибежавшие с боя сообщат им, что дело принимает дурной или опасный оборот, они едут на тройках к месту боя; то же самое делает и противная сторона. И вот тогда-то происходит самая горячая схватка. Одна сторона идет и ломится на другую, как стена на стену. Когда одна сторона начинает одолевать другую, та подается и потом бежит к своему селению. Победители гонят противников до их села, и побеждаемые начинают скрываться в свои дворы и дома. И бой кончается, чем бы (вы думали)? Признавшие себя побежденными должны ставить магарыч и угощение своим победителям, и обе стороны, по-видимому, враждовавшие между собою, дружно и мирно распивают согревающую влагу, величая при этом отличившихся борцов. Победители, угощенные побежденными своими противниками, с пением и гиком возвращаются в свое село, и здесь снискавшим славу победителей подносят новую чарку.

На эту потеху собирались не только участники боя, но и простые зрители, и этих было гораздо больше, чем бойцов. Зрители являлись на побоище не только из тех сел, которые условливались вести борьбу между собой, но и из соседних деревень, даже из города, если город был близко, узнавши наперед, что в такой-то день будет кулачный бой между жителями известных селений. Некоторые приезжали к месту боя на санях. Между зрителями были люди разных возрастов, положений и полов. Все с участием следили за перипетиями боя, выражая сочувствие то той, то другой партии. Вокруг участников боя слышался шум и гам не малый. Случалось и то, что иной, явившись на место боя только посмотреть на него, увлекался боевою потехою до того, что из рядов зрителей переходил к участникам боя.

Веселым явлением в жизни училищной были рекреации. Рекреации были майские гулянья, и таких гуляний давали ученикам от четырех до пяти, а иногда и до шести. В дни рекреаций ученики освобождались от классных занятий, и временем, свободным от урочных занятий, могли пользоваться в свое удовольствие.

В мае месяце, в ясные дни, ученики, собравшись в классы, снаряжали депутацию из старших учеников к смотрителю или инспектору просить рекреацию. Депутация еще до звонка на первые уроки, отправляется к начальству, и выражает пред ним просьбу учеников дать нынешний день рекреацию. Заявление этой просьбы часто сопровождалось громким пением по-латыни: Reverendissime pater Rector (или Inspector), recreationem humillime rogamus. Начальник выходит к депутации, посмотреть на небо, выражает опасение, как бы не было тучи, поторгуется с нею, и потом, после недолгого колебания, соглашается дать рекреацию. Но если он не расположен дать рекреацию, он строго и сурово принимает депутацию, и, не пускаясь с нею в разглагольствие, отсылает ее в училище, приказывая всем идти по классам и учиться. Смотритель и инспектор жили неблизко от училища, и когда депутация, ходившая просить рекреацию, возвращалась в училище, ученики, собравшиеся здесь и с нетерпением ожидавшие ее возвращения, завидев издали возвращавшихся, по их лицам, веселым или хмурым, узнавали, какой ответ несут они своим товарищам. И когда возвещают они, что рекреация дана, – открывается радостное ликование учеников: они поспешно собирают книги, и с веселым криком не идут, а бегут из училища в свои квартиры. В первую половину дня, до обеда, они развлекаются дома, или на улицах, близ своих квартир. Нередко собираются для забав и игр ученики нескольких соседних квартир. Часу в первом или втором ученики все снова собираются в училище, а отсюда, по указанию субинспектора или под его руководством, огромной толпой отправляются в рощу, отстоящую верстах в четырех от города. Узнают о рекреации торговки и торговцы, и они идут, а иные едут, в рощу вслед за учениками, и везут туда разные сласти: пряники, стручки, орехи, дешевые конфеты, калачи, пышки и т. п. Торговля этими вещами идет в роще довольно бойко, и хотя привозились и продавались товары грошевые, торговцы не бывали в накладе, и они обыкновенно уходили или уезжали из рощи поздним вечером, вслед за учениками, возвращавшимися в город.

В роще ученики предоставлены были самим себе, и делали, что хотели, забавляясь, кто чем может. Одни уходили вглубь рощи, другие на лужайке у окраины рощи предпринимали разные игры: в лапту, в маршалки, бегали взапуски, стараясь перегнать один другого. Составлялся хор певчих, и они пели народные песни: пение выходило громкое, стройное и приличное.

Около пяти часов по полудни к роще съезжались учителя, с смотрителем и инспектором во главе. Их обычной забавой здесь была игра в маршалки. Ученики обступали то место, где происходила эта игра, и некоторые из учеников спешили поднимать и подавать шары участникам этой игры. Подходили к песенникам учителя и поощряли их своим одобрением; иногда просили их спеть ту или другую песню. Подступали и к играющим в лапту иные из учителей и ударяли в мяч более сильной рукой, чем юные их ученики. Смотритель выбирал нередко двух-трех учеников и заставлял их перегонять друг друга, и бежавших награждал мелкой монетой. На перегонку вызывалось часто несколько пар учеников, и раз, начатая, она кончалась нескоро. Вокруг приглашенных на перегонку собирались толпы учеников; были зрители и из учителей. Криком подбодряли ослабевающих, громким одобрением награждали побеждающих скороходов. Иные из бежавших падали, чем возбуждали смех и крики у глазеющих – Покупали учителя, и главным образом смотритель у торговок разные сладости, и не раздавали, а бросали ученикам; и они толпой бросались за ними, и при этом происходила немалая толкотня, при которой более проворным и ловким доставалось больше, а менее проворные ничего не получали. Такие и подобные потехи вносили большое оживление в толпу резвящихся учеников, и в среде их заметно было непритворное веселие. Учителя между тем, также весело настроенные, в виде учеников устрояли себе приличное угощение: у них шипел большой самовар, и они не довольствовались одним чаем, а привозили из города закуски и напитки. Но все было чинно и прилично. У меня в воспоминании не осталось ни одного темного пятна из этих рекреационных гуляний.

Из рощи ученики возвращались в город поздним вечером, при заходе солнца, возвращались в довольном настроении духа, часто с песнями. Сопровождал их до города помощник инспектора; но это не всегда бывало. Когда день склонялся к темному вечеру, ученикам говорили: пора домой, и они все вместе гурьбою отправлялись в путь, и для них, при этом отправлении, излишне было начальственное наблюдение. Целый день беготни не мог не сопровождаться усталостью. Но при общем оживлении, в веселый день, был такой подъем молодых сил, что они проявляли полную бодрость до конца гулянья, и усталость чувствовалась ими уже после возвращения домой, когда вступали над ними в свои права обыденная прозаическая жизнь – На другой день ученики приходили в школу, но уже они свободны были от сдачи уроков авдиторам и учителям; так как давая ученикам рекреацию, их освобождали от приготовления уроков.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

22 октября 1908 года Белгородский миссионерский кружок имел суждение о соблазнительном для штундистов обычае заменять раздачу антидора высылкой просфор наиболее почетным прихожанам – обычай, имеющем место во многих православных храмах.

По обмене мыслями по данному вопросу все члены кружка пришли к единогласному решению: признать указанный обычай предосудительным, вредным и подлежащим отмене.

В обоснование такого решения кружок приводит следующие доводы. Высылка просфор почетным прихожанам: 1) унижает достоинство пастыря, высылающего просфоры, свидетельствуя о его лицеприятии и человекоугодии; 2) вызывает чувство гордости и надменности в тех прихожанах, которым предпочтительно пред другими высылаются просфоры; 3) порождает чувства оскорбления, принижения и зависти в душе тех прихожан, которые не удостаиваются указанной чести; 4) развлекает внимание предстоящих в храме, которые вместо того, чтобы усердно молиться Богу, обращают свои взоры или туда, откуда высылаются просфоры, или на тех, кому они вручаются. Да и самому священнику не до молитвы: ему приходится внимательно и не раз рассмотреть всех присутствующих в храме, чтобы не проглядеть между ними тех, кому он обыкновенно высылает просфоры; 5) ставит священника в трагикомическое положение, когда число явившихся в храм именитых прихожан превышает количество имеющихся на лицо просфор; 6) дает повод юмористам-прихожанам издеваться над пастырем, как над мнимым чудотворцем, превращающим 5 хлебов в 5000, так как на всенощном бдении высылается иногда прихожанам более пяти благословенных хлебов, а на литургии более пяти просфор, и 7) дает полное основание не только штундистам, но и православным христианам осуждать священника за лицеприятие в храме пред Богом, пред Которым все равны, и Который зрит «не на внешнее, а на внутреннее в человеке».

Высказавшись за уничтожение обычая высылки просфор почетным прихожанам, кружок выражает пожелание, чтобы этот обычай во всех церквах заменен был раздачей антидора.

На заявление одного из членов кружка, что трудно уничтожить искони установившийся обычай высылки просфор, председатель кружка, свящ. Порфирий Амфитеатров, доложил собранию, как он отменил этот обычай в своем приходе.

10 декабря 1892 года, в первый год своего служения в приходе, совершая литургию в память кончины Святителя Иоасафа (Горленко), нетленно почивающего в Белгородском Свято-Троицком монастыре, о. Амфитеатров рассказал прихожанам житие Святителя, при чем, между прочим, поведал о святительском епархиальном указе, которым строго возбранялось пастырям высылать почетным прихожанам просфоры, чрез что пастыри, по подлинному выражению Святителя, «являют себя не Богу, а человеку –угодниками».

Сославшись, таким образом, на высокий и священный авторитет Святителя Иоасафа, о. Порфирий с того дня отменил обычай высылки просфор, чем не только не вызвал гнева у своих именитых прихожан, а даже заслужил со стороны их благодарность. («Курск. еп. вед.»).

Все христиане, исповедующие православную веру, управляемые и просвещаемые богоустановленными пастырями, освящаемые богоучрежденными таинствами, составляют из себя Православную Церковь, Главой которой является Спаситель наш Господь. Единая по духу исповедуемой ею веры, неисчислимая по числу своих чад, Православная Церковь, в земном своем устроении, по границам исповедующих ее народностей, разделяется на меньшие народные Православные Церкви; таковы – Российская, Греческая, Болгарская, Сербская и другие. Народные Церкви, в свою очередь, разделяются на еще меньшие – епархии, а епархии составляются из так называемых приходов. Каждый приход состоит из большого или меньшего числа православных семейств («домашняя церковь»), живущих в известном месте, имеющих своего приходского пастыря и объединяющий их в молитве приходской храм.

Православная Церковь – это Тело Христово, Им возглавляемое и воодушевляемое Духом Святым; приходы – это малые члены великого Тела Христова. Как в человеческом теле, составленном из многих членов, каждый из них, даже самый малейший, имеет свое определенное назначение, несет свою работу, но все они питаются одними соками, в них бьется одна жизнь, управляет ими одна душа и свое назначение они выполняют в единстве и согласии со всем телом, так и члены прихода между собою и со всею Церковью должны жить и действовать в тесном единстве, ибо един у нас всех Господь, едина вера, едино крещение, един Бог и Отец всех. Приход – это малая семья, где отцом и руководителем является пастырь, а все православные люди прихода – его духовными детьми. Приход – это малая Церковь, которая живет и дышит единым со Вселенской Церковью духом веры. Начало прихода – в самой глубокой древности, в тех христианских общинах, которые всегда устраивались первенствующим христианам там, где появлялось христианство. В жизни этих общин главнейшие черты – полное единение, тесная сплоченность ее членов, у которых как бы была одна душа и одно сердце, и вытекающая отсюда широкая взаимопомощь как в деле спасения, так и в земной нужде и горе. Такою сплоченностью и единодушием в значительной мере отличалась в древности и церковная жизнь наших благочестивых русских предков, что приносило огромную пользу в деле религиозного просвещения, в устройстве помощи бедным, а особенно в защите православной веры от натиска инославных и иноверных угнетателей. С течением времени, по многим причинам отчасти даже вследствие силы и могущества православной Руси, указавшей настоящее место всем противникам и врагам своей родной матери Церкви, древний строй приходской жизни постепенно ослабел; ослабело тесное единение пасомых между собой и с пастырями, постепенно если не умерла, то значительно заглохла приходская жизнь.

Ныне вера православная на Руси находится в великой опасности; Церкви Христовой у нас грозят такие бедствия, которые требуют напряжения всех ее сил для самой энергичной борьбы. Безрелигиозность, нравственная распущенность, пьянство и другие пороки широкой волной охватили русский православный народ, разъедают и губят народную душу. Ереси, секты, старообрядчество и особенно католичество со всех сторон могучим натиском идут на православие, отторгая от него на погибель многих ее членов, внося разделение и вражду. Пастыри Церкви посильно борются со всеми этими бедствиями и врагами, но, стоя одиноко, не встречая ниоткуда себе помощи и поддержки, они мало могут успеть в этой великой борьбе; необходимо, чтобы на это дело, во главе с пастырями, выступили православные приходы, а для этого необходимо восстановить приходское единение, возродить и оживить приходскую жизнь.

Что для этого нужно, и как православным это устроить?

1) Для этого прежде всего необходимо – и это самое главное, – чтобы все живущие в приходе, преданные своей вере православные люди, ныне спасающиеся и трудящиеся каждый порознь, сознали и прониклись той мыслью, что для борьбы со злом необходимо тесное объединение, необходимо, чтобы все добрые прихожане, почувствовав в душе потребность вместе спасаться, совместно трудиться для добра, вместе бороться со злом, составили всем приходом одну дружную приходскую семью, которая бы одним духом дышала, одним сердцем любила, одним духовными очами смотрела на жизнь; единообразно и сплоченно отзывалась на то, что совершается вокруг.

2) Необходимо, чтобы такие православные люди твердо памятовали, что объединение прихода возможно только под сенью православного храма, и что руководителями в деле такого объединения и устроения приходской жизни могут и должны быть приходские пастыри, которых Дух Святый поставил блюстителями пасти Церковь Господа и Бога. Идти впереди прихода, объединять его, воодушевлять его деятельность духом жизни, любви и мира, пастырь успешно сможет только тогда, когда в приходе он действительно будет отцом, веселящимся о чадах своих, когда встретит в них доброжелательство, уважение своего пастырского служения, послушание совету и руководству. Без правильных отношений пасомых к пастырю правильной приходской жизни не может быть. Напротив, сыновнее отношение пасомых даже к немощному в каком-либо отношении пастырю придает ему удвоенную силу и бодрость для приходского дела.

3) В тех приходах, где окажутся люди с таким настроением, где почувствуется жажда приходского объединения, там устроится и внешнее объединение, явятся религиозно-церковные союзы, общества, кружки. Самое радостное и желательное явление было бы, чтобы такое настроение проникало весь приход, всех его членов. Это и был бы, в подлинном смысле, возрожденный и объединенный приход. Объединяющим центром такого прихода может быть избранный всеми прихожанами приходский совет. Там, где к приходскому объединению примкнет только часть прихода, могут быть устраиваемы братства, попечительства, кружки ревнителей православия, со своими особыми уставами и правилами. О видах приходской жизни и их уставах мы говорить много не будем; сами прихожане, вместе с пастырем, устроят то, что будет более полезно для данного места.

Православная вера и Церковь своим влиянием обнимает всю жизнь людей – личную, семейную и общественную; то же должна исполнять в известном ограниченном месте и малая Церковь – приход, и трудно указать место и все случаи, где может сказаться его благотворное влияние.

1) Главная задача церкви – спасение верующих, которое достигается верой и доброю христианской жизнью; спасаться вместе – это и есть первая и самая главная цель прихода. Там, где живо сознание церковного единения, там не только один пастырь, но и все прихожане, весь приход, будут поддерживать религиозность в своей среде, приложат усилия к тому, чтобы росла и крепла в окружающих вера Христова; один другого будет призывать к молитве, к посещению богослужения, к исполнению церковных законов; в таком приходе не будет нерадивых к молитве, не станет уклоняющихся от спасительных таинств исповеди и причащения; не будет младенцев, умерших, по небрежности родителей, без крещения, не будет умерших без покаяния и христианского напутствия. Тесно сплоченный приход примет все меры к собственному религиозному просвещению, пробудит интерес и внимание к религиозным вопросам, оживит и умножит в своей среде беседы о вечном, о божественном; организует религиозно-нравственные чтения, приходскую школу, библиотеку, церковный хор; возьмет на себя труд распространения добрых религиозных книг, особенно книг Св. Писания.

2) Заботясь о спасении друг друга Прихожане, вместе с пастырем должны бороться и с тьмой, что препятствует достижению спасения – со злом и грехом, особенно с открытыми тяжкими грехами. Обличения пастырей и самая горячая проповедь их часто остаются безуспешными потому, что не находят поддержки в пасомых; отошел человек от духовника, забыл все его наставления и, не встречая уже ни в ком обличения своему греху, снова принимается за старое. Пусть открытый грех встретит себе открытое осуждение и вразумление во всех окружающих, во всей приходской семье – тогда и нераскаянные грешники задумаются над своею жизнью, и сократятся такие открытые всюду распространенные у нас пороки, как сквернословие, пьянство, воровство, драки, семейные свары и вражда.

3) Особой заботы и внимания со стороны прихода заслуживают бедные, обездоленные, утешения и помощи требующие. Как у древних верующих, так и у нас, не должно бы быть нищих, голодных; каждый приход должен позаботиться о своих бедняках. Нищелюбцы и добрые люди, слава Богу, не перевелись на Руси, но помощь отдельных разрозненных благотворителей, выражаясь, главным образом, в подаче небольших денег, не в силах существенно поддержать бедняков; к тому же такая помощь поступает нередко в недостойные руки. Весь же приход или его представители, обсудивши нужду каждого отдельного своего брата, окажет ему ту именно помощь, в какой бедняк больше нуждается: бесприютному он устроит приют, безработному даст работу, больному – лечение, голодному – пищу. Приход не оставит без своего внимания и тех своих братьев, которых постигает какое-либо неожиданное несчастие, которые не привыкли, не могут идти к ближним с протянутой за помощью рукой, предпочитая молча страдать.

4) Великую услугу Церкви православные приходы могут оказать в борьбе с многочисленными ее врагами: безбожием, ересями, сектами и расколом. При многолюдстве приходов, при массе работы, священник часто не в силах один знать, что переживает каждый из его пасомых, какие мысли распространяются в его приходе, тем более, что лжеучители обыкновенно втайне сеют свое беззаконие. Всему приходу виднее, откуда грозит опасность отдельным его членам; болит ли кто из его членов и какой болезнью, туда он и направит свои заботы, чтобы оберечь немощного брата своего, разрешить его сомнения, предупредить отпадение от Церкви Христовой. Если бы все прихожане близко к сердцу принимали опасность каждого, как свою личную, то еретики и заблуждающиеся всегда встречали бы себе единодушный отпор; тогда совсем прекратились бы совращения, и уменьшилось бы число отпадающих братьев наших.

5) Объединенному приходу, живущему доброй православной семьей, не чужды будут и мирские дела, которые он постарается устраивать в духе христианской любви и смирения. Правда, для решения таких дел есть соответственные мирские установления, но в приходе эти дела будут освещаться и рассматриваться с христианской точки зрения. Там, где обсуждаются мирские дела людьми, собранными во имя Христово, объединенными верой, всегда больше будет внешнего порядка, взаимного доверия и уважения, больше будет успеха, ибо собранным во имя Христово невидимо вспомоществует сам Господь. Обсуждение мирских дел по приходам особенно полезно может быть там, где православные живут среди инославных и иноверных, где как показывает опыт, благодаря нашей разрозненности, часто вместе с верой, грубо попираются и земные интересы русского народа. Такова может быть польза от нашего приходского единения и от возрождения православного прихода.

Теснее же смыкайтесь, православные люди, вокруг своих пастырей на дело спасения, защиты веры, улучшения нравственной и общественной нашей жизни. И да поможет нам Господь устроить нашу жизнь так, чтобы и у нас, как у древних христиан, было одно сердце, одна душа.

Священник В. Пестряков

2

Пред нами – христиане-мученики, брошенные в смрадную темницу, чтобы назавтра сделаться пищей зверей, быть сожженными, или разрезанными на части новоизмышленным орудием пытки; они ни мало не теряют ни ясности мысли, ни присутствия духа; они живут и здесь теми же мыслями, теми же радостями, тою же взаимной любовью и молитвой, как жили пред тем на свободе. Здесь же в тесноте и мраке на истерзанной, окровавленной груди еле живого от ран пресвитера-мученика им же самим совершается бескровная жертва евхаристии, и все узники спокойно, с духовным восторгом, как бывало там, в мире, молятся и причащаются с верой и любовью. Или: стоят они, мученики, на бесчеловечном судилище, окруженные языческой толпой, пред изувером-игемоном, пред котлами с кипящей смолой, пред раскиданными орудиями казни, на которых еще дымится кровь их предшественников; но нет на их лицах ни смущения, ни ужаса, тихо и мирно беседуют между собой, молятся, спокойно подтверждают на принуждение судей к отречению: «мы христиане», и с радостным видом идут к котлам или к страшным окровавленным орудиям, склоняют головы под мечи… Нет среди них ни воплей, ни криков, ни припадков малодушия: все умирают стойко, мужественно. Но умирают ли? Нет, они побеждают смерть, они – выше ее. Тела их обезглавлены, изрублены, сожжены, а они – живы. Это чувствует, понимает даже языческая толпа, от которой отделяется несколько людей, постигших силу бессмертия, чувствует свое посрамление и бессилие смущенный игемон, не «могущий душу убити».

Приведенные только что несомненно-исторические факты торжества человеческого духа над неотвратимыми и ничем неустрашимыми ужасами смерти, уверяя в действительности нашего бессмертия, красноречиво доказывают ничем не заменяемую для человека ценность, непогрешимость и безусловную силу религиозно-нравственных основ жизни, которые дает христианство. Если, как мы видели, эти основы оказываются безусловно непоколебимыми, жизненно-могучими даже пред лицом смерти и здесь остаются верными, не покидают человека, то тем более могут они вдохновлять, руководить его во всех обстоятельствах земной жизни, придавая ей высший духовно-нравственный смысл и ценность. Но горе тем людям, которые, отвергнув это неложное религиозное «упование», носящее в себе залог вечности и раскрывающее в человеке его бессмертное начало, решаются втиснуть бессмертную душу в тесные пределы только земного существования, ограничить проявления духовной жизни только временными, чисто-человеческими интересами; пред лицом смерти они неизбежно должны оказаться жалкими беспомощными духовно-нравственными банкротами, пред которыми раскроется весь ужас и мрак бездны небытия. И этот ужас роковым стихийным образом еще до наступления смерти скует, охватит ледяным холодом несчастную душу, лишит способности проявления, парализует все и психические, и телесные силы. Призрачными, ничтожными покажутся тогда подобному человеку все его когда-то казавшиеся непогрешимыми принципы и убеждения, которыми руководился он в жизни, и это потому, что обнимали они лишь уходящую теперь земную жизнь и вместе с нею должны утратить всякое значение, всякую нравственную цену. Так должно быть, так и бывает в действительности, чему дает лучшее подтверждение и глубоко художественную иллюстрацию, хотя и мрачно-мучительную по правдивости, Л. Андреев в своем «Рассказе о семи повешенных».

Перейдем к самому произведению. Прост и несложен рассказ как по содержанию, так и по построению, представляя последовательный ряд душевных и физических состояний, какие испытывают, переживают семь различных человеческих существ, присужденных к одновременной и одинаковой казни; но глубокая художественная правда изображения невыразимо тяжелых внутренних психофизических переживаний человека при ясном представлении неотвратимой смерти производит на читателя потрясающее действие. О силе впечатления от рассказа можно судить уже по тому, что испытал и пережил сам автор при творческом процессе создания этого произведения. «Меня упрекают, – говорит Андреев, – что я не исчерпал во всей полноте того многообразия ужасного, что испытывают приговоренные. Но уверяю вас: только думая о казни, только ставя себя на место одного из этих несчастных, я приводил свой человеческий разум в то состояние, при котором только тонкая пленка отделяла меня от сумасшествия. И когда по рассказу я стал приближаться к моменту казни, меня… уже следовало отправить в больницу – так мало оставалось во мне разумного» («Новое слово», № 2, стр. 18). Но продолжим рассмотрение рассказа с установленной нами точки зрения.

В начале, – чтобы, очевидно, рельефнее отметить безумно-мрачное, беспросветно-мучительное состояние своих героев, автор для контраста изображает пред читателем животно-радостные душевные переживания одного администратора, случайно узнавшего о заговоре на его жизнь и теперь, после минования опасности, испытывающего с удвоенной приятной остротой чувство жизни, как бы опьяненного тоже до безумия, но только радостного эгоистическим сознанием своего здорового, ничем не угрожаемого впереди бытия. И вот, следом за ним выступают, обрисовываются пред нами с постепенно нарастающим ужасом сознания, неминуемой смерти семь несчастных осужденных к повешению. Сведенные случаем к одной виселице, они во многом отличаются друг от друга, но есть у них и несколько общих, при том глубоких психологических черт, которые роднят всех и равняют пред лицом смерти. Пять из семи – политические преступники – террористы, осужденные за организацию и участие в раскрытом своевременно покушении на то административное лицо, о котором говорится в начале рассказа; двое – просто типичные разбойники, нравственно-извращенные выродки темной народной среды.

На свободе, до ареста и осуждения, все пять политических – трое мужчин: Сергей Головин, Вернер, Василий Каширин, и две девушки: Муся и Таня Ковальчук, – жили и действовали под влиянием своих сознательных социально-политических убеждений. Служение общему партийному «делу» составляло главный смысл их жизни, вдохновляло на «подвиги» этих развитых по своему интеллигентных и полных сил молодых людей. Социальное счастье человечества, как оно понималось ими, было для них жизненной целью, при чем не чужды они были и личных характерных симпатических черт: Муся и Вернер отличались замечательной стойкостью, выдержанностью и серьезностью – глубиной характера, Головин и телесно, и психически – сильным, гармоническим, здоровым развитием и проявлением природных сил, Каширин – экспансивностью и нежной чувствительностью, наконец, Таня Ковальчук, при крепкой телесной организации, истинно женственной натурой, самоотверженно-чуткой к страданию других и способной к нежной, возвышенной любви. О двух разбойниках Иване Янсоне и Цыганке, случайных товарищах политических, следует только сказать, что это – полные дегенераты животного типа, без каких-либо ясных человеческих убеждений, действовавшие и жившие единственно под влиянием природных скотских эгоистических инстинктов; различие между ними лишь то, что Янсон – животное тупого, мрачного типа, Цыганок – сангвинического темперамента, крайне легкомыслен и не лишен грубого остроумия.

Но, при отмеченной противоположности между политическими и этими разбойниками, а также и при индивидуальном различии друг от друга между самими политическими, у всех семи осужденных есть одна общая весьма существенная черта в их нравственно-умственном складе миросозерцания – это полное отсутствие тех абсолютных, надземных, вечных основ жизни, которые одни, как мы уже видели, дают победу над смертью, которые превращали жестокое мученичество христиан в светлое торжество истинной жизни. Уже одна принадлежность пяти первых осужденных к атеистической партии революционеров анархистов дает право видеть в них принципиальных и убежденных отрицателей и бытия Бога, и души и бессмертия: они не имели ни веры, ни любви в христианском смысле слова. Это подтверждается и всем содержанием рассказа. Два последних осужденных представлены автором также утратившими всякую веру в Бога, всякое нравственное чувство, – так они развратились, пали и озверели в дикой жизни.

3

Посмотрим теперь, как все эти люди, «не имущие упования», встретились лицом к лицу по существу с общечеловеческим, неотвратимым фактом смерти, представшей пред ними в форме смертного приговора и позорной виселицы. Помогли ли им побороть животный страх и, не теряя самообладания, пережить критическое предсмертное время их физически крепкие, молодые силы и глубокая идейная убежденность в высоте и правоте «дела», за которое они полагали теперь жизнь? – Оказывается из художественно-верной действительности рассказа – громадная, бездонно-мрачная идея смерти, ярко, настойчиво и неустрашимо охватив сознание несчастных, сразу и физически, и нравственно раздавила их своим стихийным ужасом, из нормальных людей превратила в подобие живых трупов, утративших ясность пространственных и временных представлений, сознательность, разумность действий, чувствующих неустранимо одно –леденящий все существо и ближе и ближе надвигающийся мрак ожидающего их уничтожения… Парализующее действие страха и трепета смертного обнаружили несчастные уже на суде своим поведением, странно неестественным, искусственным равнодушием, сквозь которое явно просвечивали тревога, порывистость и мелочная бесцельная заботливость не уронить своего достоинства. Так вели себя на суде Головин, Вернер и Муся; а Василий Каширин «весь состоял из одного сплошного, невыносимого ужаса смерти и такого же отчаянного желания сдержать этот ужас. Он задыхался от учащенного биения сердца; на лбу все время капельками выступал пот, также потные и холодные были руки, и липла к телу холодная, потная рубаха. Вокруг себя он ничего не видел, голоса приносились, как из тумана. И так явственно выступала в нем смерть, что судьи избегали смотреть на него» (11 гл.). Одна Таня Ковальчук оставалась на суде живым человеком: святая любовь ко всем людям, как-то чудом уцелевшая в этой девушке, давала ей одной силу забывать ужас личной смерти. «Она казалась матерью всем этим людям: так заботливы, так бесконечно любовны были ее взгляды, улыбка, страхи… На суд она не обращала никакого внимания и только слушала, как отвечают другие. О том, что ее также судят и также повесят, она не думала совсем» (11 гл.). Но что давало Тане превозмочь ужасы смерти и до виселицы остаться человеком, это именно сохраненная ею в сердце абсолютная основа жизни – любовь, даже и оторванная уже от своего корня, религиозной веры. Янсон и Цыганок тем более не могли выдержать испытания смертью и, как животные на бойне, с самого суда над ними вполне оказались во власти охватившего их животно-физиологического трепета и страха смертного (гл. III и IV).

Время после судебного приговора до наступления момента казни было для несчастных сплошным кошмаром, постепенным и постоянно-усиливающимся нарастанием невыразимо страшной в своем роковом ужасе муки смертной. Нам думается, что едва ли кому-нибудь до Л. Андреева удавалось с такой реальностью и глубиной изобразить это состояние внутренней боли, терзаний, отчаяния, бессильного возмущения и, следом, подавленности, замирания всего существа человеческого перед наступающей на него насильственной смертью. Чтобы дать понятие о силе художественной изобразительности автора, следовало бы буквально повторить здесь весь рассказ. Страницы, содержащие описание последнего свидания Головина и Каширина с родными; главы, описывающие душевные пытки несчастных, осужденных еще на одиночество перед казнью и остающихся наедине со своими мрачными, безвыходными терзаниями и обрывками мыслей, – все это невольно приводит читателя в нервное состояние, смущает, трогает до слез, если не до сумасшествия… И приходит сама собою мысль: каково же было, следовательно, самим осужденным пережить такие нечеловеческие ужасы единственно с тем, чтобы в конце быть вздернутыми на виселицу? Ужас, ужас и ужас!

Но замечательна здесь художественная чуткость автора к правде: он дает нравственные силы возвыситься и над этим всепобеждающим смертным ужасом, испытывать внутреннее превосходство и независимость от него только двум из осужденных и притом – с человеческой точки зрения – слабейшим. Это – опять та же Таня Ковальчук и еще другая девушка, Муся, у которой также в роковые минуты проясняется в измученном сознании идея любви, свободной жертвы, святого подвига, то есть своего рода вечная, абсолютная жизненная основа, которая, очевидно, и раньше жила в скрытом виде в душе девушки. При ощущении в себе этой идеи, «несказанная радость охватывает Мусю. Нет ни сомнений, ни колебаний, она вступает в ряды тех, что извека через костер, пытки и казни идут к высокому небу… Точно отошла она уже от земли и приблизилась к неведомому солнцу правды и жизни… И это – смерть? Какая же это смерть?» – думает Муся блаженно (VII гл.). Не то происходит с Вернером, который думает и пытается все время победить всепобеждающую смерть единственно силой своей железной воли и когда-то ясной, могучей мысли. Это удается ему лишь наружно, пред товарищами, но для себя, внутренне он остается побежденным и отправляется на виселицу, видимо, только с показным спокойствием. Пробует и Каширин, более всех малодушный и жалкий пред лицом смерти, найти в чем-нибудь точку опоры при своем отчаянии: хватается он за прежнюю детскую веру, давно им отвергнутую, словно чувствуя, что тут истинное спасение. Но для него лично это оказывается поздно и бесполезно, – в омертвелой душе и безрелигиозном сердце не вспыхнула желанная вера. «Теперь, когда ужас неразрешимой, воочию представшей тайны с головой покрыл его, – он захотел молиться… но стыдно стало пред солдатом и, сложив руки, он тихо шептал. Всех скорбящих радость! приди ко мне, поддержи Ваську Каширина… Но было пусто в душе и вокруг… И стало еще страшнее, чем до молитвы. Исчезло все. Безумие тяжко наползало…» (гл. IX).

Заключительные страницы рассказа, описывающие предсмертную встречу друг с другом осужденных, поездку к месту казни и самый конец произведения, – довершают эту безнадежно мрачную, полную отчаяния, адски жестокую трагедию человеческой жизни. И страшно становится на душе читателя за общество, за людей и вообще за человека, который без высших, вечных идеалов – веры и любви – так жалок, так безвыходно несчастен при встрече со смертью.

4

Таков «Рассказ о семи повешенных»; какой же вывод из него с нашей точки зрения? Мы видели – все семь несчастных одинаково не выдержали испытания смертью, чувствовали себя побежденными и умерли духовно еще до наступления физической смерти. Смерть победила. Не ободрили, не дали нравственной опоры и вдохновения при встрече со смертью несчастным террористам их идейные социал-революционные теории и убеждения, которые в обычных условиях казались им столь возвышенными, непогрешимыми и вдохновляли на самые решительные поступки – вроде покушения, принесшего им настоящую гибель. Пред лицом смерти вся их пламенная политическая вера и все их дело представились лично для них совершенно ненужными, бесполезными, ничтожными, покинули их, вылетели из сознания, подавленного всецело одним мрачным отчаянием в предчувствии неизбежного полного уничтожения. И это произошло потому, что все идейные основы жизни несчастных осужденных не выходили из границ и интересов только здешнего земного существования, и когда носители их оказались на этой границе, – они далее, за нею, утрачивали уже, естественно, всякий смысл и цену, были ни к чему: ни с чем и в ничто должны были вступать несчастные, подставляя свои шеи под петлю. Здесь пред лицом смерти, – именно в невыразимо мрачном, полном ужаса, беспомощности и отчаяния состоянии равно всех осужденных, – обнаружилась та неоспоримая истина, что вообще одна сама по себе земная жизнь человека вместе с ее узко-земными принципами, как бы они ни казались возвышенны и верны, не может быть разумно оправдана и не имеет смысла, если каждый человек роковым образом осужден на полное уничтожение в акте смерти. Между разумной жизнью и смертью, как совершенным исчезновением, превращением в ничто, не может быть никакого компромисса и примирения: или разумная жизнь, или смерть – что-нибудь должно остаться одно. Пока мы видим в смерти ужасную бездну небытия, самая светлая счастливая жизнь с таким неизбежным для каждого концом будет непременно представляться нам чьей-то жесточайшей шуткой, лишенной всякого смысла, и мы будем «окаяннейшие, в собственных глазах, человецы». Одно только живое и ясное представление такого полного и рокового прекращения нашей жизни должно приводить нас в состояние безумного ужаса и невольной подавленности, состояние, близкое к пережитому осужденными и испытанному автором «Рассказа», по его собственному признанию, при творческой работе. Вот именно в этом, ярком и художественном освещении вечной общечеловеческой проблемы жизни и смерти, какое дает автор в своем «Рассказе», заключается, по нашему мнению, ценность его произведения.

Мы уже видели, возможен ли и в чем – выход из того ужаса и мрака, в какой повергает человека отсутствие веры в жизнь после смерти. Этот выход есть, есть в человеке сила победить смерть, пережить ее, и она – в вечных абсолютных основах жизни, которые дает религия. Сверх победы над смертью и вместе с этим те же основы дают оправдание жизни, придают ей вечную божественную ценность.

Так мысли, невольно пробуждаемые рассказом, о бессмысленности пред лицом смерти жизни без веры в вечность настойчиво заставляют признать необходимость этой веры: факты действительного торжества при ее помощи над ужасами смерти оправдывают ее, эту веру.

Свящ. Афанасий Веселицкий

Училищный персонал, во время моего обучения, в Муромском училище, был следующий.

Пять лет я учился в Муромском училище, и в эти пять лет переменилось три смотрителя. Первым смотрителем, в год моего поступления в училище, был игумен Муромского Благовещенского монастыря Варлаам, поступивший в монашество из вдовых священником (священником он был в селе Домнине Меленковского уезда). Он не был преподавателем, и в училище являлся редко, только на экзамены. Я помню только, когда меня отец приводил к нему, желая определить меня во второй класс училища. К нам вышел благообразный старик, и очень ласково переговорил с моим отцом, а меня освободил от всякого экзамена, сказав отцу, что я буду принят во второй класс. Недолго при мне он был смотрителем. Его скоро перевели в Юрьевский Архангельский монастырь, с производством в архимандрита. И когда он уезжал из Мурома, уже произведенный в архимандрита, граждане муромские, никогда прежде не видавшие священнослужителей в митре, в большом множестве устремились в соборную церковь, где он, по приглашению причта и соборного старосты, совершал литургию, и многих сюда увлекло желание посмотреть на митру. В те годы митра была большой редкостью: настоятели монастырей только более важных были в сане архимандрита, а большей частью настоятели носили сан игумена, или назывались строителями, нося сан иеромонаха. Правда, в Муроме в Спасском монастыре настоятелем был архимандрит Иероним; магистр 1 курса С.-Петербургской академии, из ректоров семинарии. Но он жил не в Муроме, а во Владимире, где был членом консистории, и в Муроме являлся только тогда, когда сюда приезжал архиерей при объезде епархии; Иероним при этом всегда был его спутником.

Варлаама сменил Нифонт (Успенский) из студентов семинарии. До определения его в смотрителя и игумена Благовещенского монастыря он был учителем греческого языка в высшем отделении училища, и жил в Благовещенском монастыре, как простой иеромонах, и в училище, которое было не близко от монастыря, ходил обыкновенно пешком, даже и в грязную пору. Извозчиков тогда не было в Муроме, а монастырскими лошадьми он не мог распоряжаться. Когда сделался он смотрителем, он оставил учительскую должность, находя для себя затруднительным совмещение этой должности с должностью смотрителя училища и настоятеля монастыря. Он был кривой и не такой благообразный, как его предшественник Варлаам, но как смотритель, он был гораздо деятельнее его. Он часто являлся и следил за ходом училищной жизни. От этого учителя внимательнее относились к своим обязанностям. Он сделал распоряжение, чтобы классные цензора из учеников записывали в журнал, когда учитель приходил в класс и уходил из класса. Цензора стеснялись исполнением этого распоряжения, боясь навлечь на себя неприятности, в случае записи несвоевременного прихода в класс учителя, и запись о времени прибытия в класс наставника и выходе из класса обратилась в простую формальность. Но все-таки она не оставалась без всякого значения: зная о ней, учителя опасались быть неаккуратными в исполнении своих классных обязанностей. Смотритель Нифонт знал всех учеников, которых было до четырехсот и внимательно следил за их успехами и поведением. Он даже посещал иногда квартиры учеников, чтобы посмотреть, как они живут, и удобна ли их квартира, чего не делали другие смотрители, предоставляя это инспектору. Сложив с себя должность учителя, по определении его смотрителем училища, он не оставлял совершенно учительских занятий, и частным образом приглашал к себе иногда учеников, почему-либо обративших на себя его внимание, чтобы помогать им в приготовлении ими уроков. Так я с несколькими товарищами для этой цели приглашаем был к нему в его настоятельские покои, и он показывал нам по географической карте расположение рек, озер, морей и границ разных государств, и после таких учительских указаний он еще предлагал нам чай.

Недолго, немного более двух лет, смотрительствовал в Муромском училище игумен Нифонт. Он переведен был из Мурома в Переславль Залесский, с назначением смотрителем тамошнего духовного училища и настоятелем Переславского Никитского монастыря, с возведением в сан архимандрита. Живя в Переславле, архимандрит Нифонт имел сношение и знакомство с профессорами Московской духовной академии (Переславль Залесский отстоит от Сергиева Посада в шестидесяти верстах), и некоторые из монашествующих, служивших в академии, приезжали к нему и гостили у него в вакациальное время, и он с любовью принимал их и рад был их посещению. Так в его монастыре пожелал иметь приют известный архимандрит Феодор (Бухарев), когда по обстоятельствам должен был оставить духовно-учебную службу. Нифонт относился к нему с полным уважением, не смотря на то, что Феодор был в то время человеком опальным, и ухаживал за ним, как за близким родственником, стараясь всячески облегчить его тяжелое положение. Живя в Никитском монастыре, под начальством настоятеля, ни в чем его не стеснявшего, он свел знакомство с дочерью переславского уездного предводителя дворянства, на которой потом, снявши сан, и женился. И когда после того многие изменили свое отношение к Бухареву, добровольно снявшему сан, Нифонт остался к нему с тем же расположением, какое питал прежде.

Я три раза видел Нифонта, состоя на службе в Киевской академии, когда приезжал в вакациальное время на родину, два раза в Переславле, и один раз в Муроме в 1877 году, где в то время он был настоятелем Муромского Спасского монастыря. Каждый раз он принимал своего бывшего ученика с распростертыми объятиями и видимо старался сделать как можно более приятным мое пребывание в гостях у него, о чем я до сих пор с благодарностью воспоминаю, чтя в нем своего бывшего наставника.

Третьим смотрителем был Сергей Андреевич Красовский, кандидат Московской академии, назначенный смотрителем скоро по окончании курса в академии. Молодой, небольшого роста, выглядывавший почти юношей, он в первый раз явился в класс к ученикам высшего отделения, в сопровождении инспектора и учителей, которые почти все были люди пожилые и носили сан священника, и нам, мальчикам, бросилось в глаза необычное для нас явление, как это во главе сановитых и пожилых людей становится чуть не мальчик, и они все должны чтить в нем своего начальника. Не дошедши до средины класса, и оставивши учителей позади себя, чуть не у двери, он обратился к нам с речью, которую заметно произносил несмело. Но мы, ученики, мало что восприняли из его речи; она скорее имела значение для учителей, и к ним первее всего была направлена. Нам казалось, что своею речью, очевидно наперед заготовленною, новый молодой смотритель хотел зарекомендовать себя пред учителями.

Предшественники С. А. Красовского жили вдали от училища, в Благовещенском монастыре, в котором они были настоятелями. А Сергей Андреевич поместился при училище во флигеле, в котором, кроме его квартиры, отведана была одна комната для первого класса. Училище через это было постоянно пред его глазами. Но нам, ученикам, мало была заметна его деятельность; да, кажется, он и мало проявлял эту деятельность, предоставляя училищной машине работать по прежнему заведенному порядку. В похвалу ему нужно сказать, что он был человек очень добрый и гуманно относился к ученикам. Я не помню, чтобы он кого-нибудь из учеников подвергал какому-либо наказанию, и розга, как орудие наказания, была для него ненавистна, и к ней, в год моего пребывания в училище, сколько помнится, он никогда не прибегал.

Одна была у него слабость, которая замечается среди нас и у многих умных людей. Он не обладал добродетелью трезвости и любил выпивать, чем ронял свое достоинство в глазах учителей. Эта слабость была по-видимому причиной скорого расстройства его здоровья, и он скоро скончался, пробыв на должности не более четырех лет.

Инспектором во все время моего пребывания в Муромском училище бессменно был один – Иван Федотович Грандицкий, бывший вместе с тем священником Рождественской церкви, стоящей на базарной площади Мурома. Занимая долгое время должность инспектора, он был учителем латинского языка в высшем отделении училища. Величавый и суровый по виду, он был грозен для учеников, в особенности для учеников низших классов, где он не давал уроков. К ним он являлся для расправы с шалунами, и говорил при этом сердитым тоном, и если кто в училище, то это именно он угрожал ученикам розгой, и подвергал упорных шалунов этому унизительному наказанию. Но я не могу назвать его жестоким. Он нечасто обращался к этой суровой мере вразумления. Когда ученики низших классов, трепетавшие пред инспектором, переходили в высшее отделение и делались его учениками, смягчалась и уменьшалась их боязнь пред ним. После нескольких первых уроков, они уже видели в нем не грозного инспектора, а рядового преподавателя, похожего на других, даже мягкого и доброго. Дело свое учительское он вел хорошо, и по отношению к ученикам не был особенно взыскателен. За незнание уроков он никогда не наказывал учеников розгой; лентяев он только заставлял стоять на коленях. Еще до времени моего поступления в училище, в нем утвердился обычай подношения ему ко дню именин небольшого подарка от учеников, и этот обычай от одного поколения переходил к другому. Именины Ивана Федотовича были 15 января, и к этому дню ученики высшего отделения делали небольшую складчину, и покупали и подносили имениннику или гуся или большой муромский калач, который заменял кондитерский торт. Этот обычай известен был не только смотрителю, но и высшему начальству, и ни с чьей стороны не принималось мер к уничтожению этого обычая: смотрели на это подношение инспектору и учителю, как на выражение их добрых чувств по отношению к нему.

Другим учителем в высшем отделении училища или в четвертом классе был Василий Николаевич Спекторский, преподававший греческий язык, священник Козмо-Демьянской церкви. Он первоначально был учителем в низшем отделении, где и я учился у него некоторое время; в четвертый класс он перешел или переведен, когда Нифонт, сделавшись смотрителем, оставил учительскую должность. Это был человек очень добрый, нетребовательный, снисходительный до слабости. Наказаниям почти никогда не подвергал учеников, даже самым мягким. Ученики злоупотребляли его добротой, и мало заботились об исправном приготовлении уроков по его предмету. Оттого успехи в знании греческого языка у нас в Муромском училище были гораздо слабее, чем успехи по латинскому языку. Во время его уроков иногда проявлялись непозволительные шалости, которые, благодаря снисходительности учителя, безнаказанно сходили с рук смельчакам. В особенности я не могу умолчать об одной мальчишеской выходке, которую неоднократно дозволял себе наш шаловливый товарищ Светозаров. Рядом с четвертым классом был второй класс, отделенный от него стеной. Во втором классе по субботам был только один урок, и в десять часов утра ученики распускались, и класс оставался свободным. А в четвертом классе уроки продолжались до двенадцати часов. И вот в эти часы, когда во втором классе никого не было, забирался туда наш шаловливый товарищ, и когда учитель спрашивал кого-нибудь или что-либо объяснял, через малое отверстие, проделанное в деревянной стене, внезапно, для потехи целого класса, раздавались такие выкрики, какие бывают в кукольном театре, как будто в пустом классе появился театральный Петрушка; иногда приносил с собою шалун особого рода свистульки, чтобы больше потешить своих товарищей. Эти выкрики и свистки были довольно часты, и не раз повторялись в течение одного урочного часа. И мы, ученики, каждую субботу так и ожидали шаловливой выходки своего товарища, которой он думал доставить удовольствие всем нам. Пытался было учитель поймать шалуна Петрушку, заходившего в пустой класс; но ни разу не удавалось ему это. Товарищи стуком через стену давали ему знать, что учитель выходил из класса, чтобы узнать или поймать его, и тот успел скрываться. А когда учитель возвращался в класс, Петрушка опять заявлял о своем существовании и пребывании в пустом классе. Так и не узнал учитель, кто этот дерзкий забавник; не узнали ни смотритель, ни инспектор, хотя до них доходили слухи о чьей-то проделке во время уроков Василия Николаевича. Товарищи не хотели выдать его. А Василий Николаевич так привык к этой проделке, что, по-видимому, не особенно сердился, когда в соседнем пустом классе являлся Петрушка, желавший своими выкриками развеселить своих товарищей, может быть скучавших за уроками.

В третьем классе было два параллельных отделения, – первое и второе. Я учился в первом отделении. Учителями у нас были по латинскому языку Матвей Иванович Шеметов, священник женского Троицкого монастыря, после моего выбытия из училища определенный протоиереем Меленковского собора, а по греческому языку сначала Василий Николаевич Спекторский, а потом Иван Гаврилович Покровский, перешедший скоро из Муромского училища в Переславское, светский из студентов семинарии. Матвей Иванович был умелый преподаватель, дававший хорошую заправку ученикам. Он благодушно обращался с учениками, в особенности любил ласкать тех, кто у него хорошо учился. Сердитым мы его почти никогда не видали. Нередко он назначал латинские задачи, с предложением желающим спорить о месте с тем или другим из своих товарищей; что те заявляли на тетради записью: certo de loco cum NN. И если соперничество оказывалось удачным, споривший о месте пересаживался на место побежденного товарища.

Иван Гаврилович Покровский, на короткое время явившийся в Муромское духовное училище, представлял из себя бесцветную личность, вялую и апатичную. Он не влагал души в свое дело, и учительские обязанности исполнял как бы не хотя, хотя в класс ходил исправно. Ни в какие разглагольствия он не пускался в классе. Он был скуп на слова, и речь его была всегда медленная; говорил он тихим, ровным голосом; держа свой голос на одной ноте, он никогда не возвышал его, даже тогда, когда, по-видимому он должен был быть в возбужденном состоянии. Тихим, бесстрастным голосом говорил он ученику, когда хотел наказать его: «Поди, лозой тебя!» такую фразу он произносил так же, как другую: «дай мне книгу» или «покажи мне тетрадь». Случалось, и не раз, что ученик, заслуживший наказание, не захочет подчиниться приказу наставника идти под розгу или на колени, в выражении которого не видно было и тени сильной воли или властного тона, и наставник не настаивал на исполнении своего приказа. Постоит за партой ученик, которому угрожало наказание, а потом и сядет, и наставник не обратит на это внимания и как будто забудет о том, что он хотел наказать того или другого ученика. Авторитет наставника, который делал распоряжения и отдавал приказания и потом не настаивал на их исполнении, не мог стоять высоко у учеников, и они по его предмету занимались хуже, чем по предмету другого его сослуживца Матвея Ивановича Шеметова. Латинский язык и здесь изучали лучше, чем греческий.

Во втором отделении третьего класса учителями были по латинскому языку Гавриил Васильевич Ястребов, а по греческому сначала Иван Гаврилович Беляев, кандидат С.-Петербургской академии, скоро переведенный во Владимирскую семинарию преподавателем математики, и долгое время бывший в нем экономом, а после него Иван Михайлович Тихомиров, потом поступивший в Московскую академию, принявший монашество с именем Саввы и скончавшийся в сан архиепископа Тверского. Я не учился у них, и потому ничего не могу сказать о них, как учителях. Скажу только, что когда ученики обоих отделений сходились вместе, по переводе их в четвертый класс, ученики первого отделения оказывались лучше подготовленными, чем ученики второго отделения, а в разрядном списке они в большинстве занимали высшие места.

Но личный характер их довольно ярко отражается в моих воспоминаниях, и несколько слов сообщить о них я считаю не излишним.

Гавриил Васильевич Ястребов был человек живой, энергетический, даже суетливый, совершенная противоположность Ивану Гавриловичу Покровскому. Любимым предметом его было нотное пение, и при всяком удобном случае он увлекался им. Для нотного пения в третьем классe назначались послеобеденные часы в пятницу, и тут во всю ширь распускалась его любовь к пению. Увлекаясь сам, он увлекал и учеников к громогласному исполнению всем классом разных церковных песнопений. Двух часов мало было для него, чтобы спеть все, что ему хотелось, и он часто после звонка задерживал учеников, чтобы они вдоволь напелись, к его удовольствию. В послепасхальные недели после звонка, он пел с учениками весь пасхальный канон и все пасхальные песнопения, и ученики не тяготились этими задержками их, иногда на целый час; пением стихир разных сверх урочного времени, они доставляли удовольствие учителю, но вместе с тем и себе. Еще вот пример из его пристрастия к пению. Жил он во флигеле при училище, пока не поселился здесь смотритель. Когда в мае месяце депутация учеников, ходившая к смотрителю просить рекреации, возвращалась с известием, что рекреация дана, он выходил к ученикам, и говорил им: «Ну, теперь пойте мне». Затем становился он впереди учеников, и они, радостные, что дана рекреация, всею массою во все горло пели: «Reocrendissime domine magister, recreationem humillime rogamus». А он запевал и рукою махал, как регент. И это пение, по его заказу, повторялось несколько раз. Но на этом он не успокаивался. Когда довольно пропели ему, он говорил: «пойте теперь моей жене». И ей несколько раз пели: «Reocrendissima domina magistra, recreationem humillime rogamus».

Оставив училищную службу, Гавриил Васильевич Ястребов поступил во священники и был настоятелем Вознесенской церкви города Мурома. Он очень любим был прихожанами, за его всегда дружелюбное, доброе отношение к ним и за его всегдашнюю готовность удовлетворять всем их законным желаниям. Он готов был и покурить и поиграть в карты, и не отказывал себе в этих удовольствиях. Но это не мешало ему снискать славу пастыря образцового и великого молитвенника. Его пастырский авторитет много поднят был добрым словом о нем всеми чтимого кронштадтского пастыря отца Иоанна Сергиева. Являлись к отцу Иоанну Сергиеву муромские купчихи и просили его молитв о себе. «Зачем вы ко мне обращаетесь (сказал им отец Иоанн Сергиев), когда у вас в Муроме есть свой молитвенник отец Гавриил». Это слово, принесенное из Кронштадта в Муром муромскими купчихами, быстро разнеслось по всей окрестности, и на отца Гавриила Ястребова начали смотреть как на незаурядного пастыря, такого же местного, сильного пред Богом, молитвенника, каким был для всей России отец Иоанн Кронштадтский. И когда скончался отец Гавриил в конце девяностых годов прошлого столетия, на его погребение стеклись толпы народа, привыкшего видеть и чтить в нем благоговейного молитвенника пред Богом.

Об Иване Гавриловиче Беляеве мне придется говорить, когда в своих воспоминаниях я дойду до моего обучения в семинарии. Здесь скажу только, что И. Г. Беляев, кандидат Академии, чувствовал себя как будто не на своем месте на должности простого преподавателя в училище, да еще не в старшем классе, и несмотря на то, что женился в Муроме на очень красивой барышне, стремился из Мурома на лучшее место. И это лучшее место скоро ему было предоставлено: после полуторагодичного пребывания в Муроме он переведен был во Владимир, и здесь долгое время был преподавателем математики и физики, и вместе с тем экономом семинарии, и во Владимире скончался. Как преподаватель, он не выдавался из ряда других учителей училища с семинарским образованием, и не имел пред ними никаких преимуществ, и отношения его к своим товарищам по училищу были вполне дружеские. Его кратковременное пребывание в училище осталось совершенно бесследно.

Его преемником по должности преподавателя греческого языка во втором низшем отделении был Иван Михайлович Тихомиров. В конце 1842 года он определен был учителем в первый класс Муромского училища. Я сам не учился у него; его учениками в первом классе были мой покойный брат, скончавшийся от холеры в 1848 г., при переходе в семинарию, и мой двоюродный брат Павел Петрович Смирнов, ныне протоиерей церкви села Клина Муромского уезда. Они, равно как и другие их товарищи, вместе с ними учившиеся у Ивана Михайловича Тихомирова, с любовью относились к нему, и хвалили его за то, что он не строго, гуманно обращался с ними. Он так просто, по-отечески, держал себя с ними, что они смело обращались к нему с разными вопросами, иногда и неуместными, и он снисходительно давал ответы на эти вопросы, хотя бы они вовсе не относились к учебному делу. Для примера, к более наглядному представлению простых, добрых отношений между учителем Тихомировым и его учениками, я могу привести следующий вопрос. Некоторые из учеников-первоклассников имели у себя самодельные солнечные часы, и вот один из владельцев таких часов встает и говорит: «Иван Михайлович, у меня на часах уже одиннадцать часов; отчего звонок не бьет?» Иван Михайлович добродушно принимал подобные обращения, и отвечал на них мягкой шуткой или лаской.

Состоя учителем Иван Михайлович Тихомиров принял сан священства и определен священником Муромского собора, женившись на дочери скончавшегося соборного священника Царевского, оставившего после себя большое семейство. Но семейная жизнь Ивана Михайловича продолжалась недолго: жена его, через год после свадьбы, скончалась. После ее смерти он решил поступить в академию, и готовился к вступительному экзамену в академию. Некоторые тетради, нужные ему для экзамена, переписывали ученики старшего класса училища. В 1846 году, когда я окончив курс училища и переходил в семинарию, Иван Михайлович поехал в Московскую академию и поступил в нее студентом, приняв монашество с именем Саввы, и окончил курс со степенью магистра в 1850 году. Дальнейшая судьба его известна.

Во втором классе учителем был соборный священник Василий Степанович Харитоменов. Это был мой первый учитель; так как я, минуя первый класс, прямо поступил во второй класс училища. Худощавый, сухой, с небольшою бородкой, он не имел внушительного вида; но мальчики боялись его. Относился он к ученикам сухо, формально, и у меня немного сохранилось воспоминаний о нем. В его педагогической методе можно отметить одну добрую черту: он много упражнял нас грамматическими и синтаксическими разборами предложений, на уроках по русскому языку, и давал высшие места в списке тем, кто исправно отвечал ему на этих разборах. А по арифметике он и в классе давал задачи для решения, и приказывал на дому самим выдумывать задачи и решать их, и эти самоизмышленные задачи и решения показывать ему, если он спросит ученика какую задачу он решил.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

О привлечении взрослого населения к чтению книг из школьных библиотек

С 1894 года Училищным Советом при Св. Синоде стали образовываться при церковно-приходских школах библиотеки из книг, рассмотренных и одобренных Советом для сих школ. Постепенно число школьных библиотек увеличилось, и в настоящее время таких библиотек организовано 15000. При учреждении сих библиотек имелось в виду не только удовлетворить потребность в чтении учащихся в школе, но и привлечь к пользованию книгами из школьной библиотеки взрослое население. Эти библиотеки с течением времени пополнялись как за счет сумм, находящихся в распоряжении Училищного Совета при св. Синоде, так и на средства епархиального училищного совета и уездных отделений, а также и частных лиц, благодаря чему во многих школьных библиотеках число книг весьма значительно; притом столь же разнообразно по своему содержанию; кроме отдела религиозно-нравственного содержания, в библиотеках имеются книги по истории, географии, беллетристике, а также книги по сельскому хозяйству, ремеслам и естествоведению. При таком составе библиотеки церковных школ в настоящее время могут с успехом обслуживать потребность в здоровом и полезном чтении как учащихся в школе, так и взрослого населения. В виду этого, а также принимая во внимание замечаемое ныне широкое распространение в народе книг и брошюр антирелигиозного и противоправительственного содержания, признавалось бы весьма желательным как можно больше привлекать местное население к пользованию книгами из школьных библиотек. По сим соображениям, Тобольский Епархиальный училищный совет, на основании циркулярного распоряжения Училищного Совета при Св. Синоде, от 17 декабря 1908 года за № 79, предлагает всем заведующим и учащим церковных школ Тобольской епархии, при которых имеются организованные библиотеки с достаточным числом книг, озаботиться привлечением местного населения к чтению книг из школьной библиотеки, а оо. уездным наблюдателям церковных школ отмечать о сем в своих отчетах. В целях установления более тесных связей населения со школьной библиотекой и в видах обеспечения дальнейшего развития ее и пополнения, Училищный Совет рекомендует заведующим школами священникам разъяснить населению значение этого общеобразовательного учреждения, а также приглашать его к посильным пожертвованиям на поддержание и развитие его («Тобольск. еп. в.»).

Высказанные нами на страницах «Руководства для сельских пастырей» мысли о замене института диаконов по селам институтом вторых или младших священников¹¹ встретили возражения со стороны г. (или о.?) R. в № 4 «Ярославских епархиальных ведомостей» и о. В. Пестрякова в № 10 нашего журнала.

На эти возражения мы хотели бы дать посильный ответ, исходя (считаем нужным добавить) из более высоких мотивов при отстаивании своего взгляда, чем те, которые хочет приписать нам г. R.¹².

В предложенном нами «проекте» – два ряда мыслей: один относится собственно к вопросу о наличном состоянии сельского диаконата, другой – к вопросу о младших или вторых священниках. Г. R. старается рассеять наше сомнение в полезности диаконского института по сельским церквам и, подвергая критике ту и другую часть нашего проекта, не видит пользы от вторых или младших священников, которыми мы проектируем заменить нынешних штатных сельских диаконов. О. В. Пестряков, уделяя немало внимания нашим рассуждениям о вторых или младших священниках, считает эти рассуждения практически неосуществимыми и так же, как и г. R., встает на защиту диаконов. Правда, о. В. Пестряков усвояет диаконам очень несложные функции, совсем не такие, о которых, как увидим дальше, мечтает г. R., но интересно, что и г. R. и о. В. Пестряков сходятся в признании положительной необходимости диаконов по сельским церквам.

Познакомимся же ближе с рассуждениями наших критиков.

Если диакон в городской церкви способствует торжественности службы (как мы говорили), то «в сельских», хотя и бедных храмах разве не нужна торжественность богослужения?» – спрашивает в недоумении г. R. И отвечает: «Да здесь-то именно и нужна она: наш бедный крестьянин, живущий в убогой хате, пусть хоть в церкви-то насладится торжественностью богослужения и церковной обстановки; все это неотразимо подействует на его простое, верующее сердце». Конечно, все это – так. Но можно ли говорить о какой-то особенной внешней торжественности молитвенных собраний в сельских храмах и требовать от сельских церквей такой же пышности обрядов, какая наблюдается в городских храмах, и какую, очевидно, г. R. хотел бы перенести целиком в храмы сельские? Ведь все внешнее, вся эта благолепная пышность, требует денежных средств. Где же вы возьмете их, когда богомольцы приходят к вам только из «убогих хат»? Напрасно г. R. упрекает нас за «удивительно пренебрежительный взгляд на сельские храмы и на молящихся в них, простых бедных людей». О религиозных нуждах бедных простых людей, о способах лучшего удовлетворения этих нужд, мы думали, вероятно, не меньше самого г. R., и в данном случае, когда речь идет о благолепности сельского богослужения, мы не так ставим дело, как намечена его постановка у г. R. Мы говорим: если в распоряжении сельских храмов нет более или менее значительных денежных средств, то им нечего особенно тяготеть к внешней помпе: к богатым ризам, к большим колоколам, к громогласным диаконам. Все это – внешнее и ничуть не главное. Главное – та религиозно-молитвенная настроенность священника – совершителя богослужения, то благоговейное отношение к своим обязанностям у чтеца и певца, стоящих на клиросе, то, наконец, сладостное умиление, которое испытывают пришедшие в храм на молитву обремененные житейскими скорбями и лишениями «простые люди». Разумеется, молитвенный дар нуждается иной раз в возгревании, и внешняя обстановка места молитвы может оказать благотворное влияние в этом случае. Но для этого надобно, чтобы в ней явственно ощущался, так сказать – осязался тот религиозный дух, которым создана внешняя молитвенная обстановка. Если сердце почему-либо не ощущает этого духа, то самая нынешняя обстановка благолепнейшего святилища не в силах вызвать в душе подобающего настроения. Молитвенная настроенность присутствующих в храме составляет самое лучшее средство возжечь ее или усилить в том, кто страдает от отсутствия ее в сердце, или желает, чтобы она поднялась в нем на более высокую ступень. Оттого иногда великие святители горят духом перенестись от окружающего их церковного великолепия в скромную молитвенную обстановку внешне убогих, но великих пред лицом Божиим, святых подвижников. Вот как, напр., выражает свои чувства м. Московский Филарет в слове, произнесенном по освящении храма в воспоминание явления Божией Матери преп. Сергию (этот храм был устроен над мощами преп. Михея в Троице-Сергиевой лавре, в 1842 г.): «Прости мне, великая лавра Сергиева, мысль моя с особенным желанием устремляется в древнюю пустыню Сергиеву. Чту и в красующихся ныне храмах твоих дела святых, обиталища святыни, свидетелей праотеческого и современнического благочестия; люблю чин твоих богослужений, и ныне с непосредственным благословением преподобного Сергия совершаемых; с уважением взираю на твои столпостены, не поколебавшиеся и тогда, когда поколебалась было Россия; знаю, что и лавра Сергиева, и пустыня Сергиева одно и то же, и тем же богата сокровищем, т. е. Божественною благодатью, которая обитала в преподобном Сергии, в его пустыни, и еще обитает в нем и в его мощах, в его лавре; но при всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз начертано здесь имя Пресвятой Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свещи, и пламень их досязает до неба, и ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной. Отворите мне дверь тесной келлии, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных. Дайте мне облобызать праг ее стеней, который истерт ногами святых, и через который однажды переступали стопы Царицы Небесной!..».¹³

Итак, радеющим о духовном благе простых, бедных поселян прежде, чем прибегать к внешним средствам привлечения их к храму, необходимо позаботиться о создании в сердцах их той молитвенной настроенности, которая одна только, повторим, дает настоящую цену внешнему храмовому благолепию и одна только является условием благотворного воздействия этого последнего на людские сердца.

Но мы несколько уклонились от прямого предмета своей речи… Мы говорим, что при незначительности служебных обязанностей сельских диаконов в настоящее время, когда их роль ограничивается одним лишь участием в богослужении, – которое, как известно, благочинно может быть совершаемо и без диакона, – существование их в сельском клире является излишней роскошью. Денежные средства сельских церквей не настолько велики, чтобы позволять эту роскошь. Гораздо лучше обратить причитающееся диакону жалованье и доход на содержание второго, младшего священника, который, нам кажется, своим пастырским служением принесет приходу больше пользы, чем самый голосистый диакон¹⁴.

Раз средства у прихода скудные, то нельзя признать резонным и тот довод в пользу необходимости существования сельских диаконов, по которому диакон представляется большим помощником священнику за богослужением. Без диакона, указывает о. В. Пестряков, «священнику приходится говорить по 3–4 часа»; это – трудно; «ектенья же, прочитанные диаконом, великое облегчение для усталой груди». Особенно, прибавляет о. В. Пестряков, священнику трудно бывает в Великий пост, когда на проскомидии много поминовений: «работа в этом случае, непосильная одному, распределяется так, что диакон читает записки, а священник вынимает частицы из просфор». – Но нам думается, труд священника, как главного действующего лица при совершении богослужения, может быть облегчен и помимо диакона. Прежде всего, наше богослужение не состоит из одних только возгласов священно-служителей: немалая доля участия при отправлении богослужения выпадает на сторону чтеца и певца. Полагаем, что если чтец и певец, достодолжным образом относясь к своим обязанностям, читают положенное по уставу и без пропусков не спеша поют, то священнику найдется достаточно времени отдохнуть после длинных возглашений и собраться с силами на дальнейшее. Для чтения поминаний в Великий пост опять таки нет нужды в диаконе. Читать поминания может и псаломщик без ущерба для своих прямых обязанностей: на клиросе за него может почитать и попеть кто-нибудь из наличных или бывших учеников церковно-приходской школы. Как свидетельствует сам о. В. Пестряков, «с развитием церковно-школьного дела, в каждом приходе теперь можно найти удовлетворительного чтеца и певца, способного заменить псаломщика».

Н. Пальмов

(Продолжение следует).

Современные протесты церковных старост. Существующие ненормальности в системе обложения церквей на общеепархиальные нужды и в порядке кружечных взносов. Неправильности в распределении казенного жалованья между причтами

В № 8 «Церковного Вестника» была помещена интересная корреспонденция из Казани о выступлении церковных старост городских церквей на защиту приходских интересов. Дело началось с того, что 30 ноября 1908 г. собрание старост по инициативе г. Якимова постановило: 1) прекратить взносы на нужды духовенства; 2) упорядочить сборы церковные в пользу благотворительных обществ; 3) избрать двух старост депутатами в совет епархиального свечного завода; 4) уполномочить Якимова разослать журнал собрания старостам всей епархии и 5) обратиться к г. обер-прокурору Св. Синода с ходатайством о скорейшем ассигновании государственных средств на духовные школы и на другие епархиальные нужды. Уполномоченный собранием старост Якимов отправил телеграмму синодальному обер-прокурору (она напечатана в «Новом Времени» от 18 янв. с. г.), и затем напечатал и разослал как церковным старостам, так и в редакции газет и журналов листок с изложением состоявшегося решения. Старосты и печать с сочувствием отнеслись к последнему. В нем увидели попытку упорядочить крайне запутанное церковное хозяйство, страдающее от непосильных поборов, идущих и от епархиального начальства и от центральной власти, – поборов, доходящих по местам до 100% доходности церквей. Насколько тяжело эти поборы ложатся на церковную кассу, видно из того, что большинство церквей с трудом поддерживает благолепие храма, и не в состоянии завести какие-нибудь просветительные и благотворительные приходские учреждения. Не так давно мысль о необходимости прийти приходам на помощь из средств казны была высказана в Государственной Думе г. синодальным обер-прокурором, что и дало Якимову повод обратиться к нему с упомянутым ходатайством. Если бы дело только этим и ограничилось, все было бы спокойно. Но когда старосты приняли решение с нового года не платить денег на епархиальные учреждения, о чем печатно и объявлялось, Казанское епархиальное начальство на призыв к неплатежу взглянуло, как на новое выборгское воззвание, и приняло свои меры. После пастырского собрания под председательством Высокопреосвященного Никанора, в средине января появились две статьи в местных органах печати, принадлежащие двум священникам. В них приведены ссылки на инструкцию церковным старостам, на относящиеся законы, а также указана несостоятельность предположения церковных старост о возможности по прекращении взносов завести на церковные средства просветительные и благотворительные учреждения. Ответные статьи г. Якимова, по-видимому, успеха не имели, и он был отрешен от должности церковного старосты и привлечен к уголовной ответственности.

Движение среди казанских церковных старост не ограничилось Казанью, а имело попытки вовлечь старост и в других епархиях в тот же протест. По крайней мере, в Орле почти буквально происходило то, что и в Казани: старосты собирались, писали жалобы, не платили взносов. Подобное было во многих городах. В основы всех этих протестов была положена мысль, что духовно-учебные заведения, на содержание которых идет большинство взносов с церквей, должны содержаться на общегосударственные средства, а не на церковные. Мысль не новая. Высказывалась она и в некоторых светских органах печати. Так в газете «Свет» недавно была помещена заметка по вопросу о возрождении прихода, в которой автор говорит, между прочим, следующее: «освободите православный приход, эту первую ячейку православно-церковной жизни, дайте ему самостоятельное бытие, собственное хозяйство, хотя бы только сравняйте в правах православных с иноверцами. Только это нужно и ничего больше. Исполнить это было бы вовсе нетрудно, если бы государственная власть решилась сделать, наконец, предстоящий ей выбор между делом церкви и интересами бюрократии, эту церковь себе подчинившей. Затруднение, между прочим, в том, что сейчас целая сеть духовно-учебных заведений существует на те средства, которые ведомство собирает путем совершенно произвольного их обложения, отнимая иногда до 93% церковного дохода. Довольно казне принять на себя этот расход, всего в какие-нибудь 4–5 миллионов рублей, чтобы церкви было можно совершенно освободить от поборов и все церковные доходы и хозяйство передать приходам. Дело ставится просто, как выкуп русской церкви из двухсотлетнего плена, и цена, как видите, ничтожно мала для такого страшного и святого дела. Пусть же православное государство торопится выкупить свою небесную пленницу». Оптимистических вожделений автора заметки «О выкупе русской церкви из двухсотлетнего плена» разделять пока не приходится, но первая половина его положения заслуживает некоторого внимания. Что наши духовно-учебные заведения существуют на средства, собираемые с церквей путем обложения, это ни для кого не секрет; и что такой порядок вещей, как воспитание за счет церквей будущих церковнослужителей, вполне естественный, это может отвергать только тот, кто не признает самой церкви и ее значения в государстве. Но вот вообще по поводу обложения церквей, иногда произвольного, действительно, можно поговорить. Упомянутые «бунты» церковных старост, в большинстве случаев, происходили именно потому, что на церкви уже слишком много наложено разных взносов. Спросите любого священника, особенно сельского, и каждый подтвердит это. Наступление отчетного времени, когда приходится отдавать благочинному требуемые суммы, доставляет много неприятных минут как священнику, так и старосте. Один полтавский священник так описывает это время. Отчеты поглощают по церкви до 200 рублей, а имеется всего руб. 80. Как быть? Остается – заем, – финансовая операция, крайне неудобна для церкви. А тут еще вопиющие нужды, которые за тяжестью налогов, забирающих все средства бедной церкви и доводящих ее до долгов, удовлетворить нечем. В чем эти нужды – известно каждому. Церковные дома в жалком состоянии. Церковь давно требует ремонта. Богослужебные книги избиты. Из нескольких облачений хорошо если одно целое. Наступает Новый год. Выписать бы хоть один духовный журнал, но откуда отделить на это несколько рублей, когда и на отчеты не хватает! Всякие сборы так умножились и участились, что уже прискучили народу. Церковь они лишают средств, отчуждая от народа копейку, которая уж никак не попадет на вопиющие нужды и долги церкви. Пастыря эти бесконечные сборы и воззвания обращают из духовника и таиновершителя в какого-то сборщика-мытаря, во вред внутренней приходской миссии. А о народе и говорит нечего: они давно оттолкнули его от усердия и искренности к храму.

Более спокойно, хотя тоже неправильно, обстоит дело с «кружками», и, как в году, так и в конце его, приходится подумать и о них. Всякому известно их множество. И куда только они ни идут, – на Кавказ, на славян, Палестину, Туркестан и мн. др. В действительности самых кружек этих почти нигде в церквах не существует, где и были опыты завести полный их штат, они простаивали в церкви пустыми целые годы. Поэтому приходится вместо несуществующих кружечных пожертвований, представлять на упомянутые места взносы от церкви, которая бедствуя сама, не в силах оплатить и прямые налоги конце года. Неправильность же кружечного дела состоит том, что, являясь для церкви только статьей расхода, кружечные взносы показываются по формам письмоводства, вопреки действительности, в шнуровой книге и годичной ведомости «А» поступившими на приход и отосланными «переходящими» суммами; тогда как в приходе эти суммы в качестве переходящих никогда не поступали и никуда не переходят. И труженики по добыванию и доставлению часто вовсе не знают, на что употребляются эти средства, «переходящие» и переезжающие от наших церквей за моря и за океаны. Правда, отчуждаемая от церкви сумма «переходящих» не велика, и вопрос о порядке записи их – мелкий, но в общей массе представлений и досадных мелочей они ложатся тягостно на церковь, ее служителей и прихожан, вводя церковь в долги, раздражая народ и парализуя высшее, духовное служение священника, к коему он призван.

Конечно, все взносы с церквей идут на доброе дело и сами по себе, по своим целям, не могут возбуждать неудовольствия, но они тяжелы неправильностью постановки дела, несоразмерностью с силами церквей и несоответствием с условиями храмов и современной жизни. Подавляющая несоразмерность цифры налогов создается неправильной разверсткой их по церквам, причем все церкви почему-то признаны находящимися в одинаковых материальных условиях, и для всех, от столичных соборов до самых убогих храмов, установлена одна мерка, как, напр., 25% взнос. Между тем на деле взнос этот далеко не всякой церкви одинаково посилен. Для церквей, имеющих большие пожертвования, проценты на вклады, оброчные статьи и т. п., взнос этот совсем не ощутителен; а для тех, которые существуют, ремонтируются и содержатся исключительно с грошевой свечной выручки, являющейся единственным их источником, взнос этот убийственно тяжел, и, отдавая его, церковь отдает почти все.

Не взято во внимание при разверстке этого взноса еще два крупных обстоятельства, усиливающих тягость его, – расчленение, измельчание приходов и вздорожание свечей. Что было легко для иного прихода прежде, при многолюдном составе зажиточных членов, то невозможно теперь, когда один приход распался на 2–3 прихода, и самые прихожане измельчали землей – главным источником средства; а налог, не взирая на это, требуется одинаковый, да еще и увеличен. Приход в этом отношении то же, что домохозяин. Что было посильно прежнему домовитому хозяину, имевшему достаточный участок земли и трудовую помощь нескольких сыновей, то недоступно последним, разорвавшим хозяйство на мелкие слабые единицы, которые не в состоянии оплатить своих податей, удовлетворить своих нужд, а тем более дать средства церкви. Материальные силы прихожан измельчали, а налоги стали тяжелее; отсюда кризис и дефициты церквей с одной стороны; ропот, протесты и упреки от народа с другой.

Другим обстоятельством, обессиливающим церкви в уплате налогов и упущенным из виду при разверстке их, является, как сказано, вздорожание покупки свечей при остающейся той же цене в продаже. Так как в наших церквах только свечная выручка служит единственным верным источником содержания, то при прежней покупной цене (около 18 р.) кое-что могло оставаться от покупки свечей. Теперь же не то. Покупка свечей забирает ⅓ валовой доходности, а взносы в течение года простирается до 75% всех поступлений. Вот тут и крайность: рассчитаться за свечи – не достанет на взносы; оплатить полностью взносы – не достанет на свечи, и приходится брать их в долг, под залог свечной книжки. Чем же покрывать остальные нужды содержания и поддержания церкви?

Неправильно начислен и душевой оклад с церквей. Где стройный приход и условия посещения храма благоприятны, там еще можно бы мириться. Но много ли таких цветущих приходов? Иной приход расположен вблизи железной дороги, другой разбросан по лесам, третий находится вблизи торговых центров. Отсюда – одни заняты ежедневной службой на линии, другие не проберутся в церковь при разливе и непогоде, иные – где базар, где ярмарка, там и они, – это их промысел; так что многие и взрослые бывают в своей церкви в полгода раз, а о детях и думать нечего. Что же дают они? А церкви накинута обязанность платить за каждую душу. С чего?.. Между тем этот душевой оклад составляет крупную статью расхода. Если кто и купит иногда свечу в 2 коп., то из них нужно и приобрести свечу, а младенцы и дети вообще ничего не приносят, платеж же за них одинаков со взрослыми.

Можно смело заявить, что существующая система подушного обложения церквей может привести не одну церковь к полному краху и разорению. Эта система, если ее не изменять, будет иметь, а может быть кое-где и имеет, тот плачевный результат, что многие сельские храмы останутся без свеч и елея, без икон и облачений, без вина и просфор, без сторожей и пономарей! А сколько уже и теперь таких церквей, старосты которых, при уплате оо. благочинным установленных взносов от церквей, из-за защиты последнего, крайне необходимого для церкви, рубля, вступают с этими мучениками долга в препирательства! Сколько неприятностей и каких только волнений из-за аккуратного сбора церковных взносов не испытывают оо. благочинные, эти часто убеленные сединами, старцы, лавируя между двух огней, нередко испытывая на себе невыносимое collisio officiorum за чужие, может быть, и невольные промахи.

Душевой расчет играет большую роль и в другом вопросе, очень важном для духовенства. Издавна у представителей духовного сословия сложился взгляд на количество душ в том или другом приходе, как на самый верный критерий для определения доходности причтов. В зависимости, главным образом, от этого, как думают, совершенного критерия и приходы епархии делятся на более обеспеченные и менее обеспеченные для причтов в материальном отношении. На основании этого критерия составляются и списки причтов епархии, нуждающихся в пособии от государственной казны в первую очередь. Может быть, этот взгляд в прежнее время и имел свое оправдание, но в настоящее время он не выдерживает и самой скромной критики. Как в применении к церковной доходности он оказывается несостоятельным, так в приложении и к причтовой обеспеченности опыт и практика еще рельефнее оттеняют его непригодность. Если доходность причта не всегда стоит в неразрывной связи с доходностью его церкви, то она очень редко зависит и от количества прихожан. В жизни часто выступают прямо-таки обратные и неожиданные в данном случае явления. В одном случае видишь приход малочисленный, между тем причт материально обставлен весьма хорошо, в другом наоборот: приход очень многочисленный, а причт живет бедно. Конечно, и самому причту принадлежит немаловажная роль в изменении к лучшему его материального положения в приходе: большая или меньшая интенсивность религиозно-нравственного воздействия причта на приход влечет за собою и лучшую или худшую его обеспеченность. Но как бы морально ни воздействовать на нищего и голодного, они вас не накормят и не напоят. И во всяком случае, возражение это практической ценности в данном вопросе мало имеет.

Затрагивая вопрос о распределении между причтами казенного жалованья, нельзя не упомянуть и о том, что при составлении списка нуждающихся причтов обыкновенно в качестве критерия для определения причтовой доходности пользуются только официальными сведениями об этом предмете, причем совершенно опускается из внимания земледелие о доходности причтов. Но что такое «официальные сведения» о доходности причтов, это хорошо известно каждому члену церковного клира. Говоря языком откровенности, это означает показание причтовой доходности в половинном и, уже самое большее, в трехчетвертном размере против действительности и при том без обозначения во многих приходах доходности от земли и с опущением уже во всех приходах доходности от разного рода сборов сырыми продуктами сельского хозяйства, что во многих приходах с многочисленным населением составляет довольно крупную доходную статью.

Имея под рукой в качестве критерия для определения доходности причтов только «официальные сведения» об этой доходности, легко можно допустить ошибки при составлении списка беднейших приходов. При этом может произойти именно то, что причты, до сего времени сравнительно обеспеченные, но сокращающие в официальных документах свою истинную доходность, могут попасть в список первой очереди, а причты, действительно нуждающиеся в казенном пособии, но не умеющие что-либо скрывать от своих скудных источников доходности, могут остаться за бортом. Необходимо строго разобраться и беспристрастно проверить все те доходные статьи причтов, которые особенно возбуждают сомнение в правдивости показываемых с них доходов. К таковым относятся разные арендные статьи, доходы, поступающие за требоисправления, поминовение и пр. т. н. «подушные доходы».

Труд проверки причтовой доходности с этих статей могут принять на себя и благочиннические советы и окружные благочиннические собрания. Не легок и медленен, отчасти даже щекотлив весь этот труд, но зато он будет для духовенства трудом благодарным. Тогда только явится возможность выделить действительно бедные приходы и именно им назначить в первую очередь пособие от казны. Параллельно с этим можно будет тогда более правильно распределить и взносы от церквей на общеепархиальные нужды. (Церк. В. № 8; Епарх. Ведомост.: Орловские № 10, Полтавские №№ 7, 9, 10, Ярославские № 12).

Р.

До сих пор я говорил об училище вообще, как в нем стояло и велось дело, и какие в нем были деятели, не касаясь своей личной жизни. Пора поговорить и об обстоятельствах, лично меня касающихся, и оживить в памяти, как мне жилось во время моего пятилетнего пребывания в Муромском духовном училище.

Моя училищная жизнь распадается на два периода. Три года я учился в училище при жизни отца, и два года после его смерти. В жизненной обстановке была большая разница между этими двумя периодами. В первом периоде условия жизни более благоприятны, чем во втором. В первые три года я и братья мои не терпели никаких лишений, а в последние два года пришлось испытать немало горя.

Отец наш, сельский священник, не имел особенного достатка, но о детях очень заботился, и когда они поступили в училище, старался доставить им все возможные удобства.

Я был не одиноким в училище. Когда я принят был (в 1841 году) во второй класс, в третьем классе учился мой старший брат, ныне протоиерей церкви Гребневской Божией Матери в Москве, и он был первым учеником, и его успехи благоприятно отражались на внимании учителей ко мне. Никаких репетиторов и руководителей мы не знали, а учились и исполняли задаваемую нам работу совершенно самостоятельно. Я даже и к старшему брату, шедшему впереди меня в училище, никогда почти не обращался за указаниями, а делал все сам, полагаясь на свой детский смысл. Мне даже совместно было обращаться к нему с просьбой разъяснить мне то или другое, чем я обнаружил бы пред ним свое бессилие и малоумие.

В первый год моей училищной жизни мы жили вдвоем с братом не в наемной ученической квартире, а у родственника, дяди моего отца, муромского купца Василия Семеновича Дьячкова. У него был свой домик, небольшой в три окна, но двухэтажный, разделяемый стенами на две половины, переднюю и заднюю. Задняя половина нижнего этажа, состоящая из двух комнат, отдавалась в наем, а прочие жилые комнаты занимались хозяевами и жившими у них родственниками. Домик содержался довольно чисто. Спали мы наверху, где и хозяева, но обедали и время проводили большей частью в комнате нижнего этажа, где за перегородкой была и варистая печка. По вечерам в зимнее время все, жившие в доме, и даже постояльцы, собирались в комнате нижнего этажа, и здесь занимались разными работами – кто шил, кто прял, кто читал, а то просто вели беседу. Хозяин дома, наш двоюродный дедушка, садился здесь и пускался в рассказы о былых временах. Он был человек добродушный и услащал общие беседы своими шутками и мягкими остротами. Случалось иной раз, что и песню затянет. Вообще в длинные зимние вечера время проходило в дружной семейной кампании довольно приятно, как это можно встречать в добрых семейных домах. Освещению служили сальные свечи; но та комната, в которой все собирались по вечерам для работы и беседы, освещалась лучиной, и это освещение лучиной было более яркое, чем освещение сальными свечами. Для этого в комнате ставился светец, в который втыкалась лучина, и когда одна лучина догорала, сидящая подле светца вынимала остаток догоревшей лучины, и вместо нее ставила и зажигала другую.

В доме дедушки с нами обращались, не как с чужими, а как с родственниками, и он и его супруга Екатерина Степановна в обращении не делали никакой разницы между нами и своими детьми, из которых впрочем только один был нашим ровесником. Столом мы пользовались таким же, какой был у хозяев, и обедали вместе с ними, и кормили нас гораздо лучше, чем как содержались ученики, жившие на наемных квартирах. Екатерина Степановна была отличная хозяйка; у нее варились такие русские щи, каких впоследствии мне ни у кого не приходилось встречать. Я до сих пор не могу без чувства глубокой благодарности вспоминать об этих добрых людях, которые приютили нас, когда мы, поступив в училище, со скорбью должны были расстаться с своим семейством, и своей добротой и родственной любовью услаждали ту горечь, какую приходится испытывать в юные годы каждому, при определении в училище отрываемому от семейства и принужденному жить среди чужих людей.

Василий Семенович Дьячков был церковным старостой Успенской приходской церкви, и усердно посещал храм Божий. В Муроме всенощные от праздника Воздвижения Честного Креста до Благовещения служились ранним утром; звон, по удару соборного тысячепудового колокола, во всех церквах начинался в три часа, в воскресные и праздничные дни. Чтобы не опоздать в церковь, Дьячков поднимался с постели и не раз подходил к окну послушать, не звонят ли (часов в доме не было), и лишь только услышит звон, тотчас же и нас будил. Дом его был близ Благовещенского монастыря, где настоятелем был смотритель духовного училища, и мы ходили в монастырскую церковь во все праздники. Местность эта довольно отдаленная от училища, и здесь квартир ученических почти не было, и мы чуть ли не одни обязаны были ходить в Благовещенскую церковь на богослужения. В районе этом не было и старшего районного; так что нас на квартире никто из наблюдателей не посещал. Раз только приходил к нам помощник инспектора Иван Гаврилович Беляев, и мы были удивлены его визитом, а еще более изумлен был наш дедушка, никогда не ожидавший подобного визитера. Дедушка расхвалил нас, сказал, что мы все учимся, ведем себя так, что лучше нельзя, а Богу молимся так, что нужно останавливать, чтобы мы лба не разбили. Не напрасно сказал он, что он останавливал нас за молитвой. Я был мальчик очень богомольный, и по вечерам долго молился, и он неоднократно обращался ко мне с такими словами: «Ну, полно тебе! Что ты мотаешь головой? Какая польза от твоей молитвы? Вот ямщики (близ Мурома две ямские слободы) помолились, и Господь дал дождичка. А ты молишься, молишься, а дождя не вымолишь». Он ревновавший о благолепии своего приходского храма, где был церковным старостой, не мог говорить против молитвы, и был бы очень недоволен, если бы не замечал в нас молитвенного настроения. Он только говаривал, что Богу приятна не продолжительная молитва, а усердная, хотя и кратковременная. В последние годы он потерял зрение, но всегда помнил нас и интересовался нашею судьбой. Ему доставляло большое удовольствие, когда ему сообщали, что мы хорошо учимся в семинарии; в особенности он очень рад был, когда ему сказали, что мой старший брат, как лучший ученик, послан на казенный счет в Киевскую духовную академию.

В конце первой трети, в первый год моей училищной жизни, я заболел; боялись, что у меня будет горячка, и меня, в начале декабря, взяли из Мурома домой. Дома я пролежал недели две, и меня привезли в училище пред самыми рождественскими экзаменами. На экзамене я отвечал исправно; но смотритель говорил, чтобы меня не спрашивали строго; так как я был болен и, не поправившись хорошенько, явился на экзамен.

Когда я перешел в третий класс (в 1842 году), поступил в училище мой младший брат Иван (скончавшийся от холеры в 1848 году), нас троих отец должен был содержать в городе, и мы уже не жили у родственника купца Дьячкова. Отец нанял нам квартиру на самой бойкой улице города у содержателя постоялого двора колардицкого крестьянина Сумкина. Приезжая в город и останавливаясь с лошадью на короткое время у Сумкина, он заметил у него чистую, хорошую комнату, свободную от жильцов. Она предназначалась содержателем постоялого двора для почетных временных посетителей города, которые изредка останавливались у него. Отец наш облюбовал эту комнату, нашел ее весьма удобной для нас, и Сумкин охотно отдал ее ему в наем, обещав в то же время, что жена его сына, жившего при нем, будет убирать эту комнату и готовить нам обед и ужин. Кроме нас трех, в этой квартире поместились наши два двоюродные брата – Иван и Павел Смирновы – первый был моим товарищем по классу училища, а другой товарищем моего младшего брата. Последний доныне здравствует и состоит протоиереем в церкви села Клина Муромского уезда. И мы, впятером, прожили с удобством на этой квартире два года.

Так как квартира наша расположена была на самой людной улице города, при том при постоялом дворе, в котором останавливалось много приезжих, в особенности в субботний базарный день, то начальство семинарское, не запрещая прямо нанимать эту квартиру, выражало сомнение, хорошо ли, спокойно ли будет нам там. К тому же против нашей квартиры стояла главная гостиница, из которой в летнее время слышна была музыка и пение. (На время ярмарки, которая в Муроме бывает в июне месяце, содержатель гостиницы приглашал из г. Елатьмы певчих, которые каждый вечер, при открытых окнах, для приманки публики, распевали русские народные песни). В виду этих обстоятельств смотритель училища игумен Нифонт в начале сентябрьской трети 1842 года, нарочито посетил нашу квартиру и, по видимому, остался доволен ею. Увидав чистенькую просторную комнату, стоящую отдельно от других жилых помещений, он нашел, что нам здесь удобно можно жить и заниматься, и родителям нашим не делал никаких заявлений против найма квартиры для нас в одном из самых бойких мест города.

Квартира наша, по чистоте и простору, была одной из лучших ученических квартир в городе. Жили мы в ней, дети двух родственных семейств, и семейная родственная связь объединяла нас, и в нашей жизни находили отражение те обычаи, какие держались в наших семействах. Кормили нас очень хорошо, и мы ни в чем не чувствовали недостатка. Родина моя, где жили мои родители, была всего в десяти верстах от города, и нам часто привозили оттуда пироги, лепешки и другие печения, даже молочную кашу. И Смирновых родители, когда приезжали в Муром, являлись к нам не с пустыми руками. Не знаю, сколько платили хозяину квартиры, за помещение и стол, но нам давали все свежее и хорошо приготовленное. Сумкин был раскольник, и раскола держалось все его семейство. Раз его внуки увидали, что нам подают картофель, они с изумлением обратились к своей матери с вопросом: разве они картофель едят? Картофель для раскольников был запретный плод, и они грехом считали употреблять его в пищу.

На богослужение ходили мы в Вознесенскую церковь – одну из самых видных приходских церквей города Мурома. В районе Вознесенской церкви было несколько ученических квартир, и было два старших, которым поручалось обходить квартиры и наблюдать за живущими в них учениками – мой старший брат, другой Иван Успенский, к фамилии которого, для отличия его от другого Ивана Успенского, присоединена была другая прибавочная фамилия – Шульгин, от имени того села, откуда он родом. Этому Ивану Успенскому не удалось кончить курса в семинарии, и я в восьмидесятых годах прошлого столетия случайно встретил его в Муроме на ярмарке. Он был дьячком в пригородном селе Лазареве и женат был на дочери дьячка Васильевского погоста Грандицкого, нашего соседа по погосту, и самого близкого к нам из жителей погоста.

В церкви я всегда почти становился на правом клиросе и помогал псаломщику или, по тогдашнему названию, дьячку (Павлу Прохоровичу) в исполнении положенных по уставу чтений – читал шестопсалмие, часы и канон. Но кроме меня, другие ученики не становились на правом клиросе. Павла Прохоровича почему-то недолюбливали они: он не умел снискать их расположение. Между тем левый клирос был переполнен ими, и там слышалось более громкое пение. Туда привлекал учеников пономарь (Василий Васильевич) живой, общительный, входивший с участием в их интересы, к тому еще владевший лучшим голосом, чем его сотрудник по должности церковно-служителя.

В Вознесенской церкви нередко являлся хор певчих, который обыкновенно занимал правый клирос. Пели здесь часто есиновские певчие. Это певчие помещика Есинова, который, имея местопребывание (если не ошибаюсь) в селе Монакове, Муромского уезда, немалую часть года проживал в Муроме, где у него был дом, один из лучших в городе. Он привозил с собой в Муром и хор, который весь состоял из его дворовых людей, и в нем партии альтов и дискантов исполняли девицы из дворовых. В церковь они являлись не в женской одежде, а в суконных куртках и панталонах, и по этому костюму некоторые, в первый раз видевшие хор, готовы были их считать мальчиками. Хор был довольно большой и славился в Муроме художественным исполнением церковных песнопений и концертов, хотя строгая критика могла бы найти в нем много недостатков. Но жители Мурома, мало и редко слышавшие партесное пение, были люди невзыскательные, и церковь Вознесенская была всегда переполнена народом, когда в ней пели есиновские певчие. Ныне нет и следа прежнего помещичьего величия, дозволявшего себе такую роскошь, как содержание особого хора певчих, и тем поместьем, в котором прежде жил и роскошествовал богатый и тароватый барин Есинов, ныне владеет немец, отец которого был управляющим в имении Есинова.

Другой хор, певший в Вознесенской церкви, был хор елатомских певчих, которых из Елатьмы приглашал к себе содержатель главной муромской гостиницы на ярмарочное время. В будние дни он пел в гостинице разные песни, для увеселения народа, а в воскресные и праздничные дни являлся в церковь, и здесь показывал свое искусство. Но этот хор являлся реже, чем хор есиновских певчих. Он малочисленнее был по составу и выдающихся голосов не имел; но все-таки и его слушали с удовольствием.

К нам на квартиру очень часто заходил, для участия в наших развлечениях, Григорий Владимирович Орлов, живший недалеко от нас. В Муромское училище он перешел из Нижегородского училища (отец его служил в Нижегородской епархии) и был здесь в третьем классе первым учеником во втором отделении, а мой брат первым учеником в первом отделении, а когда они перешли в четвертый класс, Орлов занял здесь только пятое место в списках. Он впоследствии кончил курс в Горы-горецком Институте, служил по почтовому ведомству, и был начальником почтово-телеграфного округа в Смоленске. Женат он был на дочери законоучителя Владимирской гимназии, перешедшего из Владимира на службу в Петербург. Жена его до сих пор здравствует, здравствует и теща, большая старица, проживавшая в Киеве у своего зятя Беднякова, члена Судебной Палаты, и вместе с ним переехавшая в Петербург, когда Бедняков сделан был товарищем обер-прокурора Сената. Мы всегда были рады, когда Орлов приходил к нам: он вносил оживление в нашу скромную квартиру. Разделяя наши забавы, он иногда принимал на себя по отношению к нам роль ментора, и говорил старшему брату нашему, бывшему вместе с Орловым учеником четвертого класса, чтобы он сдерживал нас (двух младших братьев и двух двоюродных Смирновых) от иных игрушечных затей, которые ему не нравились. Но осудив и пожурив нас ныне, он на другой день или на третий день снова являлся к нам и возился с нами: живой и бойкий, он не мог долго выдерживать роль серьезного старшего.

В третьем классе я не был первым учеником, а вторым. В третьем классе были три наслоения: один слой составляли ученики, оставшиеся или оставленные в том же классе на другой курс, т. е., на два года; другой слой составлялся из учеников, попавших в третий класс, как говорили тогда, не в год. В третьем классе курс продолжался два года, а во втором только один: переведенные из второго класса в третий в нечетные годы, должны были сидеть в третьем классе не два, а три года. Последний третий слой составляли ученики, перешедшие в третий класс в четные годы, в которые начинались и кончались двухгодичные курсы третьего и четвертого класса. Эти в два года только проходили курс третьего класса. Я принадлежал к последнему двухгодичному слою. Первым учеником в нашем отделении был мой двоюродный брат Смирнов, попавший в третий класс не в год, т. е., уже год проучившийся в нем год, когда я поступил в этот класс, переведенный в него из второго класса. Он кончил курс студентом семинарии, поступил, по окончании курса, в статскую службу, был секретарем в каком-то суде, и скоро скончался, расстроив свое здоровье алкоголизмом. Из первого слоя, – второкурсников, – хорошо успевал Василий Соловьев. Он занимал третье место в списках. Он и в семинарии хорошо успевал и послан был в 1851 году в С.-Петербургскую академию, но не принятый в нее после приемного экзамена, поступил в Педагогический Институт, и здесь кончил курс с отличием, был директором Екатеринбургской, а потом Кишиневской гимназии, и в Кишиневе скончался, оставив значительное состояние, которое распределил на разные благотворительные дела.

Два года прожили мы в квартире у Сумкина, видя заботу и попечение о нас своих родителей, которые весьма часто навещали нас в городе. И они довольны были нашими успехами. В 1844 году все мы переведены были в старшие классы, и с наградами, – старший брат в семинарию, я в четвертый класс, а младший брат в третий. Когда 15 июля, – день роспуска учеников, – отец наш приехал за нами в город, я первый увидал его, и вышед из комнаты, на двор возвестил ему, что все мы получили в награду по книге, а старшему и младшему брату кроме того городничий дал по коробке конфет. Возвратились мы домой в самом добром, радостном настроении, и надеялись провести вакацию при самых благоприятных условиях жизни. Но не так судил Бог, как мы располагали. В середине вакационного времени нас постигло страшное горе, которое расстроило наше семейное благополучие и повергло нас в глубокую скорбь: неожиданно для нас скончался отец наш.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

а) Божья кара

На днях, около гор. Пинска, рассказывает «Юго-Западн. Вестн.», шедшего по дороге из города в какое-то местечко юношу обогнал извозчик. Юноша попросил его подвезти. По дороге извозчик узнал, что у юноши есть 100 рублей. Он возымел желание отобрать их и для этого свернул с дороги в лес. На вопрос юноши, зачем он это делает, извозчик хладнокровно ответил, что в лесу никто не помешает ему убить и ограбить его.

– Возьми деньги, но отпусти меня! – взмолился юноша.

– Этого я не сделаю, так как ты выдашь меня.

Юноша клялся, что будет молчать, но извозчик был неумолим…

– Я могу только представить тебе право выбрать смерть. Хочешь – убью, или, быть может, хочешь быть повешенным? Выбирай!..

Видя, что смерти ему не избежать, юноша, питая слабую надежду спастись, попросил оставить его в лесу голым, привязанным к дереву.

Извозчик согласился.

Оставив несчастного замерзать в лесу, извозчик подъехал к первому постоялому двору, где решил поесть чего-нибудь. Сел за стол, начал есть мясо и вдруг подавился костью. Испуганный хозяин бросился за помощью. Увидев стоявших во дворе лошадей подавившегося, вскочил в сани и помчался в лес к лесничему, который занимался на досуге и медициной. Проезжая лесом, он услыхал душу раздирающие крики. Приблизившись на крик, он увидел голого юношу, привязанного к дереву. Когда хозяин, захвативши «медика», вернулся домой, извозчик был уже мертв. Спасенный им юноша рассказал ему историю. Найденная в санях одежда подтверждала рассказ юноши.

b) Приходские братства молодежи

В некоторых селах Таврической епархии по инициативе священников, заботящихся о нравственном преуспеянии паствы, существуют «приходские братства молодежи», имеющие целью религиозно-нравственные, просветительные, материальные, благотворительные и сельско-хозяйственные потребности. Членами «приходских братств молодежи» состоят молодые люди с 14 лет до бракосочетания или достижения 21 года. Молодежь, вступая в члены братства, кроме незначительного денежного взноса, обязывается торжественным обещанием в церкви исполнять устав братства, именно: посещать по возможности в воскресные и праздничные дни храм и чтения в школе, почитать царя, родителей и старших себя, не пьянствовать, не красть, не божиться, не развратничать и прочее. Вся молодежь обязательно принимает деятельное участие в работах на опытном сельско-хозяйственном поле, которое, кроме полезных практических знаний, может дать значительные денежные доходы братству. Братство молодежи под председательством настоятеля церкви и в присутствии попечительного совета, устраивает общие собрания, на которых решает денежные вопросы, составляет смету расходов, принимает новых членов, избирает из своей среды старшину и несколько старост и вообще решает вопросы, поставленные попечительным советом. Избранные общим собранием молодежи старшины и старосты, составляя совет молодежи, ведут под контролем попечительного совета приходо-расходные книги, наблюдают за порядком и тишиной на чтениях, вечерах, работах и занятиях; на них же возлагается обязанность наблюдать за поведением и нравственностью молодежи в домашней жизни и о порочных членах докладывать попечительному совету; вообще эти лица являются исполнительным органом попечительного совета и общего собрания молодежи. Порочным членам, нарушителям устава, сначала делается выговор в попечительном совете и при повторном неодобрительном поведении такой член исключается из общества. Во время крестных ходов молодежь принимает участие в несении хоругвей, а старшина с старостами наблюдает за порядком, при чем хоругвеносцы, старшина и старосты надевают присвоенные хоругвеносцам кафтаны. (Совр. лет.).

В прениях Г. Думы по старообрядческим вопросам ярко выступили недостатки нашего народного представительства, от которых, впрочем, едва ли свободен и вообще представительный образ правления по самому существу своему. Прежде всего в высшей степени странным представляется такое положение дела, что чисто русский вопрос о взаимоотношениях между русскими старообрядцами и русской Церковью решают поляки, немцы, татары, армяне, которые своими голосами собственно и дали перевес защитникам законопроекта, так что фактически имели решающее значение¹⁶. Но еще более знаменательным, с принципиальной точки зрения, является тот факт, что важный в государственном и церковном отношении вопрос большинство народных представителей разрешает не на основании практического знакомства с положением дела в действительной жизни, а на основании отвлеченного теоретического принципа – лишь бы отстоять пункт, стоящий в программе партии, а что из этого выйдет в жизни, до этого, по-видимому, нет дела.

Ведь, в существе дела, защитники поправок, сделанных в правительственном законопроекте комиссией по старообрядческим вопросам, особенно – свободы пропаганды старообрядцами своего учения, выдвигают в качестве своего единственного аргумента то вполне отвлеченное положение, что без свободы пропаганды будто бы не может быть свободы совести, а последняя установлена в России Высочайшими актами 17 апр. и 17 окт. 1905 г. Эта мысль является центральным пунктом в речах Маклакова, Милюкова и Гучкова; она приводится в формуле трудовиков («где нет свободы проповеди, там нет свободы веры»); ее поддерживают поляки (которые, если только они искренние католики, должны были бы быть против веротерпимости, проклятой в «непогрешимых» папских буллах в числе величайших зол нашего времени, как они и действительно не проявляют никакой терпимости по отношению к мариавитам) и мусульмане, хотя нет в мире религии более нетерпимой, чем мусульманство, дозволяющее истреблять людей только за то, что они не мусульмане. Члены правых партий, особенно проф. Вязигин, в самых прениях по данному вопросу доказали принципиальную несправедливость указанного положения. Но в решении практических вопросов важнее всего то, к чему приведет данное положение в жизни, и положение, хотя бы логически и правильное, но ведущее к вредным практическим последствиям, должно быть отвергнуто. Поэтому, если мы даже согласимся, что свобода совести немыслима без свободы пропаганды, но вместе с тем увидим, что свобода пропаганды ложных учений вредно отражается в жизни, то, не желая оставаться оторванными от земли теоретиками, мы необходимо должны прийти к выходу, что в таком случае следует ограничить и самую свободу совести. Но из защитников свободы пропаганды¹⁷ никто не захотел стать на такую практическую точку зрения.

Правда, в речах Гулькина и Гучкова есть попытка стать на практическую почву указанием тех стеснений, которым подвергались старообрядцы в своей религиозной жизни. Но эти указания к делу совершенно не относятся, так как спор шел о свободе пропаганды старообрядцами своего учения, а вовсе не о праве их без всякого правительственного стеснения удовлетворять своим религиозным потребностям, против чего не возражали ни представитель правительства и ни один из правых ораторов – сторонников поправок комиссии. Были попытки и так поставить дело, что ограничение свободы пропаганды даст повод администрации вмешиваться и во внутреннюю жизнь старообрядческих общин и, таким образом, фактически уничтожить самую свободу их веры. Но на то и существуют законодательные учреждения, чтобы формулировать законы по возможности наиболее точно, так чтобы возможность произвола администрации сводилась к минимуму.

Особенного внимания заслуживает попытка доказать необходимость свободы старообрядческой пропаганды с церковной точки зрения. Я разумею заявление о. Исполатова от лица оппозиционного меньшинства духовенства: «находя, что запрещение проповеди не согласно с учением Православной Церкви, не вытекает из заветов и примера Господа Иисуса Христа и Его апостолов, не отвечает достоинству и благу святой Православной Церкви, которая, как столп и утверждение истины, одухотворяемая Духом Святым, не имеет нужды в пособничестве внешних репрессивных мер для защиты ее от нападок неправославной проповеди, не согласуется с Высочайшим манифестом¹⁸ 17 октября 1905 года, не достигает положительных результатов, к которым направляется, возбуждая фанатизм в отступниках, низводя проповедь их в скрытую и тем более вредную пропаганду, и успокаивает бдительность тех, кои призваны к борьбе с врагами Церкви¹⁹, и признавая, что борьба с проповедью старообрядчества должна вестись положительным способом при правильном устройстве прихода и миссии» (разве против этого кто-нибудь возражает?), мы будем голосовать за принятие первого пункта законопроекта о старообрядческих общинах».

Прежде всего не лишне отметить, что думское меньшинство духовенства, по-видимому, недостаточно знакомо с тем учением Св. Писания и Церкви, на которое оно ссылается. Не входя в подробности, приведу некоторые места из Св. Писания и из церковных канонов. Ап. Павел пишет галатийским христианам: «о дабы отечени были развращающии вас» (Гал.5:12), и в другом месте говорит о лжеучителях: «суть мнози непокориви, суесловцы, и умом прельщени, наипаче же сущии от обрезания, ихже подобает уста заграждати» (Тит.1:10–11). В канонах же церковных прямо утверждается право Церкви обращаться к светской власти за помощью против раскольников и лжеучителей. Так, в 5 правиле Антиохийского собора говорится: «аще который пресвитер, или диакон, презрев своего епископа, отлучит сам себя от Церкви и начнет творить особые собрания…, таковой да будет извержен из своего чина… Аще же упорен будет, возмущая Церковь и восставая противу ея, то яко мятежник да будет укрощаем внешнею властию». А Карфагенский собор 318 г. постановил отправить депутацию к императорам, чтобы просить у них помощи против раскольников-донатистов: «царскому человеколюбию предлежит попещися, чтобы Кафолическая Церковь… была ограждена их попечением… Ибо известно и многократно законами оглашено, что производят гнусные скопища отщепенцев. Сие многократно и повелениями самих благочестивейших Самодержцев осуждено было. Посему против неистовства оных отщепенцев просим дати нам Божественную помощь, не необычайную и не чуждую Святым писаниям. Ибо апостол Павел, как показано в истинных деяниях Апостольских, соумышление людей безчинных препобедил воинскою помощию»²⁰.

Относительно того, что Церковь «не имеет нужды в пособничестве внешних репрессивных мер», прекрасно сказал в Гос. Думе проф. Вязигин, что проповедь заблуждений «грозит не матери-церкви, а верующим детям». В самом деле, Церкви «и врата адовы не одолеют» (Мф.16:18), и если некоторые недостаточно просвещенные члены ее уклоняются в заблуждение, то она от этого не погибнет, но сами-то заблудшиеся погибнут – прежде всего в религиозно-нравственном смысле, что едва ли может быть признано желательным.

Теперь перейдем к основному вопросу, действительно ли предоставление старообрядцам свободы распространения своих воззрений может быть полезным или хотя бы безвредным для Русского государства и Церкви. Здесь прежде всего нужно точно установить, что речь идет только о распространении старообрядческих воззрений среди православных, а не о проповеди старообрядческих наставников своим единоверцам, свобода которой необходимо предполагается правом старообрядцев свободно отправлять свое богослужение. Разница между тем и другим обстоятельно выяснена правыми ораторами Гос. Думы, хотя представители оппозиции, для которых дороже всего отстаивание во что бы то ни стало раз затверженного отвлеченного принципа, остались глухи к их речам. Итак, к чему приведет в жизни свобода распространения старообрядчества среди православных?

Свобода пропаганды старообрядчества (а эту именно свободу и желает узаконить думское большинство) есть свобода совращения православных в старообрядчество. По думскому законопроекту старообрядцы получают право убеждать православных оставить Православную Церковь и перейти в раскол. Но для этого нужно доказать, что истина сохраняется в расколе, а не в Православной Церкви, что последняя заблуждается, и потому от нее нужно удалиться, так как вечного спасения она дать не может. Только такое убеждение может быть единственным заслуживающим внимания мотивом для перехода из православия в раскол, так как другие мотивы, как напр., экономический и т. п., прямо безнравственны. Таким образом, свобода пропаганды старообрядчества (как и всяких инославных учений) сводится к свободе доказывать православным, что они напрасно принадлежат к своей Церкви, так как она заблуждается. Но так как Церковь Православная, как одна только непрерывно и неизменно существующая от времен Самого Христа и Его апостолов и потому единственно истинна, имеет несомненные преимущества пред остальными христианскими исповеданиями, то представителям последних для привлечения к себе православных неизбежно приходится прибегать к собственным измышлениям, т. е. ко лжи. Неужели же лжи должна быть предоставлена свобода распространения?

Остановимся, в частности, на старообрядчестве. Член Гос. Думы Каменский от лица фракции октябристов высказал в Гос. Думе положение, что старообрядцы будто бы не питают вражды к Православной Церкви. Но в таком случае почему же они отказываются соединяться с ней на правах единоверия, т. е. с правом соблюдать все те старые, излюбленные ими обряды, изменение которых при патр. Никоне и вызвало отделение раскольников от Церкви? История раскола приводит к иным выводам. Из сочинений первых расколоучителей, вождей и основоположников раскола, видно, с какой ожесточенной ненавистью они относились к Русской Церкви, которую они называли никонианской. По их представлению, Церковь эта является не только еретической, или заблуждающейся, а даже царством антихриста. Отсюда вытекало требование перекрещивать переходящих в раскол из Православной Церкви, что и до сих пор соблюдается у беспоповцев; это требование свидетельствует, что основатели раскола не признавали православного крещения истинным и, таким образом, не считали православных христианами. В дальнейшей своей исторической жизни старообрядчество распалось на множество сект и толков²¹, которые передавали друг друга анафеме, не желали иметь друг с другом «общения ни в сем веке, ни в будущем», и общим началом у всех них (кроме некоторых обрядов, как двуперстного сложения и имени Иисус) осталась лишь общая ненависть к Православной Церкви. Все эти разнообразные толки можно свести к двум основным группам – беспоповству и поповству. В беспоповстве вполне сохранилось учение основателей раскола о царствовании в Русской Церкви антихриста, а в некоторых беспоповщинских сектах это учение получило даже дальнейшее развитие. Так, по учению секты странников, антихрист воплощается в ряде Русских Императоров, начиная с Петра I, все гражданские власти суть слуги антихристовы, а потому истинный старообрядец должен порвать с ними всякую связь, не платить податей, не брать паспорта, а «таитися и бегати», укрываясь по лесам и всякого рода тайным притонам. Это учение о царствовании в Русской Церкви антихриста является в системе беспоповства существенным и необходимым. Дело в том, что беспоповцы не имеют священников не потому, чтобы они в принципе отрицали необходимость священства, как это делают, напр., молокане или баптисты. Раскол ведь поставил своей целью сохранение старинного дониконовского церковного устройства до малейшей йоты. Беспоповцы вынуждены оставаться без священников лишь вследствие исторической необходимости; но этим отсутствием священников вызывается существенное отличие беспоповщинских общин от древней Православной Церкви. Единственное оправдание для себя в данном случае беспоповцы находят в учении об антихристе, который будто бы истребил истинное священство, так что последнего и не может быть на земле. Итак, что же может беспоповец сказать православному, чтобы убедить его оставить Церковь и перейти в беспоповство? Как он может убедить его, что вечного спасения следует искать не в первой, а в последнем? – Если он скажет, что Православная Церковь содержит неправильные обряды, введенные патр. Никоном, то православный (помимо научных, исторических данных, оправдывающих исправления Никона) может ответить ему, что Церковь не запрещает своим членам-единоверцам держаться и старых обрядов. Очевидно, беспоповщинская пропаганда необходимо должна свестись к доказательству учения, что в Русской Церкви царствует антихрист, и потому всякий истинный христианин должен бежать из нее. Неужели же такому учению предоставить свободу распространения – только во имя торжества отвлеченного принципа безусловной свободы совести?

Другая ветвь раскольников – поповцы признала возможным заимствоваться священством из той самой Церкви, от которой она отделилась, – переманивая из нее «беглых попов». Вследствие такого отношения к Русской Церкви, поповцам неудобно было настаивать на учении о царствовании в последней антихриста, хотя это учение, как показывает дальнейшая история, продолжало существовать и у поповцев. Когда им удалось обзавестись собственной иерархией, переманивши к себе, за 500 австрийских червонцев в год, бывшего боснийского митрополита Амвросия, который и сделался родоначальником так называемой «австрийской» раскольнической иерархии, то наиболее мыслящие поповцы пришли к сознанию, что необходимо выяснить взгляд на Греко-российскую Церковь, так как священство Амвросия не может быть признано истинным, если в этой Церкви царствует антихрист. Одним из таких поповцев было составлено «Окружное послание», в котором проводится мысль, что, хотя Греко-российская Церковь и не есть истинная, но в ней все-таки сохраняется благодать Христова, так как она верует в Того же Сына Божия, Которого почитают и старообрядцы, хотя и называет Его неправильно (с раскольнической почти зрения) Иисус, вместо Исус. Хотя «Послание» было написано в защиту истинности «австрийской» иерархии, однако оно вызвало большое смущение среди сторонников этой последней; многие требовали уничтожения «послания», как еретического. В числе противников «послания» так называемых противоокружников, оказался тогдашний глава «австрийского» священства Кирилл, именуемый митрополитом Белокриницким. Он утвердил своей подписью и послал для утверждения русских старообрядцев в «истинной» вере, как составленную «от божественного писания и св. правил», грамоту некоего Лаврентия Баженова, в которой утверждается мысль, что Греко-российская Церковь верует не в истинного Сына Божия, Которого почитают старообрядцы под именем Исус, а в Иисуса, Который будто бы есть «Он Бог – антихрист», хотя также рожден по наитию Духа Святого. Защитники «послания», так называемые окружники, восстали против такого богохульного учения. Но на московском съезде в 1906 г., якобы для восстановления мира церковного, т. е. для примирения с противоокружниками, окружники согласились на уничтожение «Окружного послания» и тем самым признали своих противников победителями. Таким образом, и поповцы, по крайней мере значительная часть их, последний аргумент для оправдания своего отделения от Православной Церкви находят в учении о царствовании в ней антихриста. Многим такое учение покажется нелепым до невероятности. Но не следует забывать, что, как бы ни идеализировали старообрядцев их защитники, история с несомненностью свидетельствует, что старообрядчество обязано своим происхождением и дальнейшим существованием фанатизму и невежеству. И вот теперь на защиту свободного распространения фанатизма и невежества выступают люди, выдающие себя за сторонников прогресса.

Конечно, практика часто расходится с теорией, и вполне возможно допустить, что в жизни многие старообрядцы не питают той ненависти к Православной Церкви, которая должна быть неизбежным логическим выводом из их учения об антихристе. Но устанавливаемая думским законопроектом свобода пропаганды, – при том представлении, что законопроект этот будет осуществляться в жизни (а без такого предположения нет никакого смысла и издавать закон), – именно выдвигает на первый план в сознании старообрядцев эту мысль об антихристе со всеми вытекающими из нее выводами, потому что, как было показано, эта мысль есть последний аргумент, которым старообрядец может надеяться склонить православного к переходу из Православной Церкви в раскол. К тому же не следует упускать из виду того положения, высказанного некоторыми членами Г. Думы от лица всего старообрядчества, что поправки, внесенные в правительственный законопроект думской комиссией по старообрядческим вопросам, в том числе и пункт о свободе пропаганды, являются предметом пламенного желания всех старообрядцев. Не хочется думать, чтобы это утверждение было только лишь «тактическим приемом» для проведения своего мнения, так как подобный прием был бы слишком низким в смысле нравственном. Если же это утверждение соответствует действительности, то оно вовсе не свидетельствует о миролюбивом настроении старообрядцев по отношению к Православной Церкви. В самом деле, это пламенное желание старообрядцев добиться права свободно проповедовать свое учение православным и совращать их в раскол может показывать лишь, насколько глубоко старообрядцы проникнуты убеждением, что принадлежность к Православной Церкви гибельна для людей, что ее членов необходимо всячески спасать от вечной погибели, убеждая их покинуть Церковь. Какое же чувство, кроме ненависти, может питать старообрядец по отношению к той Церкви, которая, по его убеждению, губит своих членов, а между тем всячески удерживает их у себя, ложно уверяя, что ведет их ко спасению? И этому-то чувству думское большинство желает обеспечить свободу распространения!

В последнее время, очевидно, сами сознавая неосновательность и даже нелепость своей прежней аргументации в полемике с православными, многие старообрядческие начетчики стараются возвести новые обвинения на Православную Церковь²². В беседах с православными миссионерами они не говорят уже об антихристе, об имени Исус, о троеперстии, как печати антихристовой, и т. п., а указывают на некоторые недостатки современной русской церковной организации, напр., на слабое развитие приходской жизни, на неканоническое (будто бы) устройство Русской Церкви, во главе которой будто бы стоит обер-прокурор Св. Синода, на цезаропапизм и т. д. Но если учение о царствовании в Русской Церкви антихриста является убеждением, хотя и нелепым, но все-таки искренним, то в последней аргументации мы имеем дело с преднамеренной ложью. Ведь дело идет о том, чтобы доказать превосходство старообрядчества над православием; но превосходство всякой христианской общины определяется не большим или меньшим совершенством ее внешнего устройства, а прежде всего и главным образом ее единением с Вселенскою Церковью, телом Христовым, не принадлежа к которому, нельзя достигнуть спасения и жизни вечной (Еф.5:23; Ин.15:1–8). Поэтому необходимо выяснить, где сохранилась при возникновении раскола в 1667 году истинная Христова Церковь – в Русской ли Церкви, принявшей сделанные Никоном исправления, или в обществе старообрядцев; но к этому вопросу указываемые раскольниками современные недостатки русской церковной жизни совершенно никакого отношения не имеют, так как во время реформ Никона и собора 1667 г. ни в приходской жизни, ни в высшем церковном управлении, ни в отношениях царя к Церкви не произошло никаких изменений, сравнительно с устройством дониконовской Церкви, которую раскольники считают образцом чистейшего православия. Кроме того, у нас есть полное основание утверждать, что и при устранении этих осуждаемых старообрядцами сторон русской церковной жизни нельзя ожидать возвращения старообрядцев в Русскую Церковь, так как они теперь не ищут общения с православными восточными церквами, в которых приходская жизнь и высшее церковное управление устроены иначе, чем в России. Таким образом, указание на недостатки современной Русской Церкви есть, в существе дела, сознание старообрядческих начетчиков в своем бессилии более основательными доводами оправдать упорное отделение свое и своих предков от Вселенской Православной Церкви. Поэтому, если старообрядец, убеждая православного в том, что истина – в расколе, а не в православии, при этом будет ссылаться на указанные недостатки Церкви, то такая аргументация будет преднамеренной ложью, рассчитанной на недостаточную осведомленность собеседника: ведь недостатки Православной Церкви (при том же вовсе не относящиеся к существу ее) не доказывают истинности старообрядчества. Так неужели же государство имеет какие-либо основания легализовать свободу применения подобных приемов?

Итак, свобода пропаганды старообрядчества может привести только к распространению, точнее сказать – к стремлению распространять ложь, фанатизм и невежество. Само собою понятно, что и для Церкви и для государства от этого кроме вреда ничего не произойдет. Поэтому совершенно понятно, что за поправки комиссии голосовали такие партии (напр., с.-демократы), которые неоднократно открыто высказывали свою ненависть к Православной Церкви. Гораздо удивительнее, что за свободу старообрядческой пропаганды высказались и октябристы, которым, по-видимому, должны бы быть дороги интересы Церкви и государства. Но в данном случае, по всей вероятности, и проявилась именно указанная в начале статьи склонность руководиться не требованиями действительной жизни, а отвлеченными параграфами партийной программы.

Н. Гумилевский

В настоящее время у диакона, по совершению церковной службы, остается много свободного времени. Спрашивается, чем заполнить его? Г. R. указывает на занятие земледелием. Но видеть в земледелии то, чем диакон мог бы занять свой досуг, нельзя – раз потому, что и теперь сельские клирики не повсеместно могут заниматься земледелием, а главное потому, что идеальный порядок отношений именно не допускает совмещения пастырского служения с занятиями, никакого отношения к пастырству не имеющими, хотя бы сами по себе эти занятия были весьма почтенны, как то же земледелие. Итак, праздность – удел сельских диаконов. А так как издавна известно, что праздность–мать всех пороков, то в ней лежит первопричина тех уклонений от требований благочиния и благоповедения, на которые мы указывали в предыдущей статье, но в которых о. В. Пестряков склонен винить не диаконов, а скорее… настоятелей приходов.

Мы не понимаем, что значит заявление о. В. Пестрякова, что там диаконы обнаруживают «стропотность», «где слово настоятель звучит слишком гордо». Что значит: «слишком гордо звучит»? Если настоятель требует от диакона исправности по службе – разве можно упрекнуть его за это? Или – если настоятель делает справедливое внушение диакону за упущения по службе – разве за то следует осуждать настоятеля? Мы не склонны во всем следовать старине с ее строжайшей субординацией, при которой диакон бывало в присутствии священника садится даже и не думал, но мы знаем, что весьма многие из благонастроенных мирян с осуждением относятся к замечаемому ныне «панибратству» в отношениях между священником и диаконом, забывающих свои иерархические отношения даже на службе. «Ему же честь – честь», и диакон, внимательно прислушивающийся к наставлениям и справедливым замечаниям строгого настоятеля, не только ничего от этого не теряет, а наоборот – скорее приобретает. Ведь все мы ревностнее начинаем относиться к своему делу, когда ловим на себе укоризненный взгляд строгого начальника и вспоминаем, что у начальника есть меч, и что меч этот – он не без ума (οὐ εἰϰῆ – не напрасно) носит!

Взяв под свою защиту диаконов, утесняемых, будто бы, гордыми настоятелями, о. В. Пестряков склонен не только извинить некоторых из «передовых» диаконов за выражаемое ими стремление заявлять на пастырских собраниях какие-то их особые, «кровные» «нужды и обиды», но считает делом вполне естественным предоставить диаконам и даже псаломщикам на благочиннических собраниях и епархиальных съездах то право полного голоса, о котором низшие клирики особенно хлопотали в пресловутую «освободительную эпоху». – Какие такие кровные нужды и обиды имеют наши диаконы и псаломщики, о которых не могут они заявить своему епархиальному начальству, Бог весть. Но нас удивляет высказываемая о. В. Пестряковым готовность признать за низшими клириками такую же полноту прав при обсуждении дел на благочиннических и епархиальных съездах, какая, по церковной дисциплине, принадлежит одним пресвитерам. Если благочиннические и епархиальные съезды суть собрания пастырей, то как же возможно предоставлять на них решающий голос не пастырям?! Пусть дозволено будет диаконам и псаломщикам собираться на свои собрания, если в том есть действительная нужда; тогда все так и будут знать, что одно – собрание пастырей, другое – собрание диаконов, третье –– собрание псаломщиков. Но пастырские собрания должны быть составляемы из одних только пастырей, потому что им одним принадлежит полнота голоса при обсуждении пастырских дел. Уже и теперь, собственно говоря, сделана уступка в пользу диаконов и псаломщиков, когда им предоставлена некоторая доля участия при решении дел на благочиннических и епархиальных съездах духовенства. Оказывается, этой уступкой они уже недовольны и хотят расширить «свои» права! Но расширение диаконских и псаломщических прав, – буде оно состоится, – должно пойти на счет прав пресвитерских. И так как, при теперешних штатах, диаконов и псаломщиков вместе взятых по численности больше, чем священников, то на пастырских собраниях всегда будут иметь перевес диаконы и псаломщики, когда они будут голосовать вместе. Что же получится? На пастырском собрании решающее значение будут иметь не те, по имени кого названы и самые собрания, а диаконы и псаломщики. Разве это порядок? Разве это естественно? Разве нормально, далее, то, что произведенное на пастырском собрании диаконами и псаломщиками решение епархиальная власть принуждена будет трактовать, как голос пастырей?! Наконец, если предоставлять права полного голоса псаломщикам на съездах, то последовательность требует предоставления таких же прав и мирянам, потому что в сущности между нынешними псаломщиками и мирянами нет никакого различия. Но пусть же пастыри не посетуют, когда их ведению подлежащие пастырские дела возьмут в свои руки миряне, и пасомые станут учить своих пастырей, как принимать на исповеди и отпускать грехи!..

От этой модной благотворительности в пользу низшего клира и мирян, благотворительности на счет достояния пастырей, не выйдет ничего хорошего: пастырское дело от того не только не выиграет, а, напротив, проиграет!

Вероятно, г. R. не разделит взгляда о. В. Пестрякова относительно возможности расширения прав диаконов на пастырских собраниях. Г. R. – сторонник воскрешения диаконского института в его древней форме. Не даром критик наших взглядов, г. R. предпослал заявление, что «чин и должность диакона – древнего происхождения»; что «эта третья ступень священства относится ко временам апостольским»²⁴. Из сего следует, во-первых, то, говорит г. R., что диаконскую ступень в церковной иерархии никак нельзя уничтожать (но мы и не говорим о совершенном уничтожении диаконского служения; мы только сомневаемся в его пользе для сельских приходов!), а во-вторых, из этого же следует, прибавим, то, что положение диакона в клире и церкви должно быть регламентировано не тенденциями духа времени, а церковными канонами.

Указав на избрание первых диаконов в христианской церкви (Стефановский диаконат) и отметив, с одной стороны, то, что диаконы в первенствующей церкви имели право проповедовать Слово Божие, а с другой – хорошо служившие диаконы еще в век ап. Павла приготовляли себе «высшую ступень» в церковной иерархии, г. R. обращается к современности. «В настоящее время, – говорит он, – при возрождающейся церковной жизни, какое великое поприще открывается для деятельности диаконов! Ведь и в настоящее время «вдовицы бывают пренебрегаемы в ежедневном раздаянии потребностей», как это было во времена апостолов (Деян.6:1–2). Сколько возникло благотворительных и просветительных учреждений, и сколько еще желательно учредить таковых, – вот здесь-то и нужны были бы оо. диаконы, помимо их церковно-служебных обязанностей». А затем, если ап. Павел указывает, что хорошо служившие диаконы приготовляют себе высшую ступень (1Тим.3:13), то почему бы, в самом деле, «при бегстве семинаристов из духовного звания на иные светские поприща, не воспользоваться диаконами, возведя их в священный сан? Есть диаконы благочестивой жизни, знающие прекрасно церковный устав, пение, живущие в мире и согласии с прихожанами, воздействующие на последних и словом и примером. Они могут быть вполне достойными священниками».

Мысль г. R. о диаконах, как кандидатах в священники, не новая и, поэтому – неинтересная. В предыдущей статье²⁵ мы отметили как факт, что современные диаконы-учители только и мечтают, как бы скорее развязаться со школой, придерживающей их в диаконском сане, и перейти на священническое место. Само по себе диаконское служение не привлекает к себе тех, кто имеет право на высшую иерархическую ступень. Но другая мысль г. R. о возвращении теперешним диаконам древних функций – заслуживает внимания. В самом деле, если возможно усвоение диаконам того, что составляло содержание их служения в древности, то нечего возражать и против необходимости сельского диаконата. – Но в том-то и дело, что в наш век уже нельзя воскресить древние церковные институты во всей их полноте. То, что в глубокой христианской древности выпадало на долю диаконов, – добавим: вместе с епископами, – по части попечения о внешнем благополучии верующих, ныне перешло отчасти в руки священников, а главным образом стало предметом забот самого христианского общества, организующего у себя различные благотворительные общества. В первенствующей церкви главным попечителем вдов, сирот и вообще – бедствующего люда был епископ, которому деятельно помогали в этом отношении диаконы. Общая работа по части благотворительности и вообще – попечения о внешнем благе христиан тесно сближали епископов с диаконами, и, поэтому, неудивительным становилось, что на иерархической лестнице для диаконов следующею ступенью было именно епископство («высшая ступень»), которого диаконы удостоились в награду за ревностное служение²⁶. Ныне в церкви порядки иные, и как нельзя воскресить во всей полноте функции древнего епископа – высшего распорядителя внутренней и в значительной степени – внешней жизни первенствующих христиан, так нельзя мечтать о препоручении диаконам дел благотворения по приходам, когда эти дела отошли в более умелые и более надежные руки. Переустройство порядков в деле современного благотворения, конечно, было бы насильственной ломкой, уже довольно прочно созданного, и эта ломка ничего доброго не обещает. Ломать не трудно, но создавать вновь что-нибудь – не так-то легко. Не лучше ли нашему духовенству, вместо опасной ломки, усовершать те формы, в каких отливается современная общественная благотворительность, влияя соответственным образом на настроение деятелей в благотворительных обществах и организациях?..

Замечательно, что о. В. Пестряков, заявивший, что он, в противоположность светскому человеку-теоретику, попытается, как священник, решить вопрос о функциях диаконов именно с практической стороны, древних функций нынешним диаконам не усвояет. Самую необходимость диаконов в сельском клире он выводит из учения о полноте церковной иерархии, утверждая, что «для полноты церковной эта степень (практически) должна существовать везде, где тому представляется возможность». – Против этого можно возразить, что «полнота иерархии» нисколько не пострадает от того, что диаконские места по селам будут замещены священниками, так как в каждой епархии, составляющей своего рода поместную церковь, останутся диаконы при соборах и больших приходских церквах. С другой стороны – заботиться об умножении диаконов в интересах «полноты церковной» («где тому представляется возможность») не значит ли начинать дело с конца, раз та же «полнота церковная» требует умножения, прежде всего, епископов, как главных иерархических лиц? Не надо ли выразить пожелание, чтобы в каждом («по возможности») приходе был и епископ, и пресвитер, и диакон, – как бывало это в древнейшей христианской церкви? – Но, ведь, учреждение такого великого множества епископий, как бывало прежде, в нынешнее время – по многим причинам дело – совершенно невозможное. Какое же особое побуждение есть хлопотать об умножении диаконских вакансий? – По нашему мнению, такого побуждения нет. Но о. В. Пестряков рассуждает иначе. Он смотрит на вещи с практической точки зрения и, осудив нас за то, что «в настоящие крайне трудные времена» мы хотим «умножить» членов причта (вероятно, о. В. Пестряков предполагает, что при вторых священниках мы намерены оставить и диаконов) вместо того, чтобы, «где возможно, сокращать это число, т. е. сокращать нищенство в духовенстве», упрекнув нас за это, наш критик, во-первых, рекомендует диаконов во всех приходах перевести на псаломщические вакансии, чем будет достигнута экономия при распределении жалованья и доходов между членами клира, а затем – возложить на них заботу о торжественности богослужения²⁷.

Выходит, что каких-либо специальных функций диаконам о. В. Пестряков не предоставляет. Диаконы оказываются то помощниками священников при богослужении (торжественном), то чтецами и певцами на клиросе, когда нет нужды облачаться в стихарь и произносить ектении. Но это-то и есть та «какая-то растяжимость» и та «неопределенность», которые признает за дьяконской должностью в нынешнее время и г. R., и которые заставляют нас продолжать сомневаться в необходимости дьяконского института для сельских церквей.

О. В. Пестряков опасается, что с упразднением дьяконских вакансий умалятся доходы причта, потому что «упразднится тот заработок, какой получает дьякон». О. В. Пестряков не питает надежды на то, чтобы второй или младший священник мог выработать на свою долю столько, сколько вырабатывает дьякон. «За мудрые советы, даже за проповедь, старшего священника народ содержать не будет – для этого он и беден и мало развит. Значит, то, что зарабатывает теперь священник тяжелым физическим трудом, по проекту, он должен делить на двоих. На это не найдется охотников». Такое, по взгляду о. В. Пестрякова, безнадежное положение старшего священник, оставшегося без дьякона при помощнике втором священнике, заставляет о. В. Пестрякова дорожить дьяконом, потому что дьякона, даже и на псаломщической вакансии, народ усерднее «поддержит», чем псаломщика, «так как к рясе народ относится все же почтительнее, чем к пиджаку». – Предоставляем более опытным людям судить, насколько справедливы опасения о. В. Пестрякова за неизбежное, будто бы, обеднение причта при двух священниках без диакона, но, во всяком случае, такого рода оправдание необходимости диаконов в сельском клире не вяжется с приведенным у автора выше учением о «полноте церковной». Автору проекта диаконов на псаломщической вакансии следовало бы с самого начала, без церемонии, сказать, что диаконы по сельским церквам нужны для увеличения доходов причта. Однако, будь даже справедливо то, что говорит о. В. Пестряков, – оправдание необходимости сельских диаконов соображениями материальной от того выгоды для причта не принадлежат к разряду тех соображений высшего, идеального порядка, которые дают прочность тем или другим учреждениям и обыкновенно принимаются в расчет при решении вопроса о праве существования того или иного служебного института. Правда, о. В. Пестряков прибавляет, что «в диаконах Церковь будет иметь кадр кандидатов священства, пусть и не всегда блестящих, на случай оскудения к семинаристам, желающих идти в священники»; но как можно, с одной стороны, спорить относительно того, какая подготовка к пастырству целесообразнее – в сане ли младшего священника под руководством пожилого, опытного настоятеля, или – в сане диакона при молодом, только что оставившем школьную скамью «пресвитере», так, с другой стороны, можно высказать и недоумение: почему из достойных псаломщиков, в случае нужды, нельзя прямо поставлять в пресвитеры, продержав псаломщика сначала в «искусе», допустим, те же пять канонических лет, а затем – в должности второго или младшего священника – еще пять лет?!

Н. Пальмов

(Окончание следует).

Смерть отца

Отец наш скончался на сорок четвертом году своей жизни; был он крепкого сложения, и никак нельзя было думать, что он оставит нас в такие ранние годы. Но у него как будто было предчувствие скорой своей кончины, и он случайно выражал намеки на то, что скоро может осиротеть его семья. Большие неприятности, какие пришлось пережить ему в последующие годы, удручающим образом действовали на него, и они немало подорвали его здоровье, хотя мы, дети, не замечали и не могли замечать этого, и под влиянием их его часто навещала тягостная мысль об угрожающей ему близкой смерти. И вот какие намеки на это припоминаются нам из его случайно брошенных выражений. Был он в селе Верхозерьи у священника, брата нашей матери, к которому со всем семейством ездил на праздники. Пировали гости у этого родственника, и между ними был бурмистр верхозерский (Верхозерье – вотчина графов Апраксиных), по имени Кир Михайлович. И вдруг, среди пиршественной беседы, наш отец обращается к верхозерскому бурмистру с такими словами: «Кир Михайлович! Не оставьте моих детей, когда умру я». И эту фразу он повторил не один раз. Как ножом по сердцу, кольнула нас и наших близких эта фраза, хотя в то время нам казалось, что для этой фразы в состоянии его здоровья не было вызывающего повода. Другой раз он поразил нас намеком на ожидающее нас сиротство у себя дома, и вот по какому случаю. Из деревни Грибкова, бывшей в приходе о. Михаила Воскресенского, приехал в погост зажиточный крестьянин звать священника к себе на крестины. Оставивши лошадь в погосте, он побежал в д. Михайлово купить вина для угощения приглашенных на крестины. Михайлово от погоста лежит верстах в двух. Чтобы не заставить священника долго ждать себя, он слишком быстро шел туда и оттуда, и с ним случился заворот кишки, и он едва добежал до дома, и на другой день скончался. Когда его хоронили, большой был плач родных его, и мы рассказывали отцу об их неудержимых громких рыданиях. Выслушав нас, он обращается к нам: «а вы как будете плакать, когда умру я?» После этой фразы замолкла домашняя оживленная беседа, и мы все в унынии склонили свои головы.

Последний случай был недели за две до начала смертельной болезни нашего отца. Заболел он, или по крайней мере открылась его болезнь 15 августа. Отслужив на Успенье литургию, он, пришедши домой, не захотел ничего ни пить, ни есть, а прямо слег в постель, которая стала для него роковым смертным одром. Призванный доктор сказал, что у него горячка или тиф в тяжелой форме. Все мы почувствовали, что близок конец его. Суетилась и плакала наша мать; мы ходили, как не свои, и едва сдерживали слезы. На шестой день болезни (в воскресенье послали за духовником, каким был двоюродный брат матери, о. Михаил Зернов, занимавший место священника в селе Карачорове. Послали и в Верхозерье известить родных матери об опасной болезни нашего отца: туда поехали два наших сверстника, сын о. Михаила Воскресенского и сын покойного причетника Грандицкого. Никого из нас не пустили с ними, потому что с часу на час ожидали смерти болящего; а они хотели бы, чтобы кто-нибудь из нас ехал, так как они не знали дороги в Верхозерье… Помню, за день до смерти посадили его на стул, и нас, всех детей (тогда нас было пятеро) подводили к нему, и он каждого из нас благословлял иконой, но в изнеможении не мог ничего говорить. Только выражением жалости и любви его к нам были слезы, лившиеся из его глаз.

Скончался он в ночь на 22 августа, ровно через неделю после того, как слег в постель. Перед его кончиной его положили в переднем углу, перед иконами, и мы все окружили его смертный одр, и стояли недвижимо и в молчании, когда он испускал последние тяжелые вздохи. Плачем разразились мы, когда он испустил последнее дыхание.

Невыразимо больно потрясены мы были смертью отца, и нас ожидала тяжкая участь сиротства, со всеми ее лишениями и горестями. Мы, жившие при отце в относительном довольстве, теперь, казалось нам, все потеряли, и мы не знали, как мы будем жить, и что с нами будет. До сих пор у меня болезненно сжимается сердце, когда вспоминаются мне те тяжелые, гнетущие чувства, какие составляли наше тогдашнее страдание.

Но беда, говорят часто, одна не живет. Одна беда влечет за собою нередко другую беду, ей равносильную, и это нам пришлось испытать. За одною бедой, кончиною отца, скоро последовала другая беда.

Кончина матери

Мать наша недолго жила после отца – год и три месяца, и вот как протекала ее горемычная жизнь. В погосте, в доме нашего отца, после его смерти, она не прожила и двух месяцев. На сороковой день его кончины, который приходился на праздник Покрова, на поминовение покойного съехались родные и знакомые из ближайших сел, и меня с меньшим братом привезли из Мурома, с разрешения училищного начальства. После заупокойной литургии и панихиды была предложена поминальная трапеза, и за ней с теплыми слезами вспоминали покойного моего отца, говоря, что он добрый и хлебосольный в последний раз нас угощает. Разъехались родные и знакомые, нас отвезли в Муром, а мать стала собираться навсегда оставить погост и тот дом, в котором жила дотоле, который приобрел за небольшую цену преемник моего отца по должности приходского священника. Решила она переселиться на свою родину в село Верхозерье, где прежде был священником ее отец, а в то время священствовал ее брат, о. Петр Иванович Смирнов, и в октябре месяце 1844 года переехала туда с малолетнею дочерью и малолетним сыном, взявши с собой небольшой скарб. С ней не хотела расставаться та прислуга, добрая крестьянка Матрена, которая долгое время жила в нашем доме, и нянчила всех нас. В Верхозерьи мать с детьми поселилась в маленькой келье, стоявшей подле дома ее брата – священника, где жила ее тетка, вдова верхозерского священника. Здесь некоторое время она исполняла должность просвирни, но скоро за болезнью должна была оставить эту должность. Потрясенная смертью мужа, в сознании своей беспомощности, она плохо чувствовала себя, но в зимние месяцы, при слабом здоровье, кое-как перебивалась. А ранней весной, при разливе рек, она заболела изнурительной лихорадкой, которая была началом ее смертельной болезни. Соседка-крестьянка вызвалась ей помочь, хвалясь тем, что у ней есть отличное лекарство от лихорадки: принять его, болезнь как рукой снимет. И она дала этого лекарства в ложке меду: оказалось, это лекарство, данное в ложке меду, был мышьяк, и она дала ей в дозе более надлежащего, весьма опасной для здоровья. Лихорадка прошла, но зато явилась другая болезнь, более тяжелая. У ней свело руки и ноги, и в таком состоянии она промучилась восемь месяцев, не могши подняться с постели, исхудала так, что у ней оставалась одна кожа да кости. Обращались к докторам, но ни доктора, ни приписываемые ими лекарства не давали ей ни малейшего облегчения. В таком болезненном состоянии она терпеливо переносила посланное ей испытание, с верой и покорностью Богу, и страдала не столько за себя, сколько за нас, беспокоясь о том, как мы будем жить, когда у нас не будет ни отца, ни матери. Скончалась она в половине декабря 1845 года; перед смертью она пожелала видеть нас, учившихся в Муроме, и просила, чтобы послали за нами. Мы с покойным братом Иваном приехали вечером, помнится, в субботу. Она обрадовалась увидевши нас, но мало могла говорить, и в ту же ночь предала душу Богу. Оплакали мы ее, и после погребения возвратились в училище, где в то время были экзамены. Привез нас обратно в Муром корачаровский священник Михаил Павлович Зернов, двоюродной брат нашей матери, и прощаясь с нами, говорил нам, чтобы мы заявляли ему, если нас будут обижать.

На святки мы приехали в Верхозерье и проводили грустно время в келье, где скончалась наша мать, под охраной ее тетки, матери отца Михаила Карачаровского. Нас здесь было первоначально четверо: я, брат Иван, и малолетняя сестра Елизавета и брат Павел. Накануне Рождества приехал из Владимира старший брат Димитрий, и вошедши в келью, не раздеваясь, склонил голову на стол, зарыдал и залился горькими слезами.

Таким образом мы остались круглыми сиротами. Сердобольные женщины, оплакивавшие нашу мать, когда она была во гробе, сравнивали нас, в своих жалостных причитаниях, с малыми неоперевшимися птенчиками, прежде времени выброшенными из разоренного гнезда. Не имея ни дома, ни имущества, не имея верного приюта, мы, казалось, выброшены были и подвержены всем превратностям жестокого случая. Старшему из нас не было шестнадцати лет, и он учился в низшем отделении семинарии. Мы двое (я и брат Иван) проходили курс училищный, а двое еще не начинали учиться, и как малолетние дети, крайне нуждались в родительском призоре. Но Господь, защитник сирых, призрел нас и не дал нам погибнуть. Двоих (брата Ивана и брата Павла) Он взял к Себе, скоро после смерти родителей, а мы, оставшиеся в живых, возрастая под кровом Промыслителя, Защитника сирых, находили доброе пристанище, и идя указанной нам дорогой, достигли такого положения, какое достается немногим, пользующимся заботливыми родительскими попечениями. Господь даровал нам и хранил для нас попечителя в лице деда нашего, отца нашей матери иеромонаха Иринея. Он был священником в селе Верхозерьи, и, сдав место сыну, сам поступил в Муромский Спасский монастырь, где принял монашество. В год смерти нашего отца он был казначеем в Юрьевском Архангельском монастыре. Но когда мы осиротели, он перепросился опять в Муромский Спасский монастырь, чтобы быть близко от нас, и прилагать возможные заботы о благоустроении нашем. Он, прилежавший прежде к семейству своего сына, преемствовавшего ему в Верхозерьи, и показывавший больше расположения к нему, чем к нашему семейству, теперь всецело обратил свое расположение на нас, и был, можно сказать, нашим вторым отцом. В Муромском Спасском монастыре он тоже сделан казначеем, а затем в 1848 году переведен в г. Вязники настоятелем тамошнего Благовещенского монастыря. В нем мы находили нужную опору и поддержку, и у него проводили вакациальные дни. Не даром сказал я, что Господь хранил его для нас до глубокой старости, в крепости сил. Он скончался безболезненно и скоропостижно, за работою, 30 июня 1853 года, в тот день, когда кончил курс Академии старший из нас Димитрий, получивший скоро место преподавателя Владимирской семинарии. После этого опека старца над осиротелым семейством оказывалась уже ненужной.

Другое благоприятное условие для нас в сиротстве давала бурса, которую напрасно так немилосердно бранят некоторые. Мы с братом в семинарии жили в казенном общежитии, или бурсе, и не можем без чувства глубокой благодарности вспоминать о ней. В ней находили мы добрый приют и хорошее содержание, пожалуй, лучшее, чем какое имели на квартирах дети, имевшие отцов, и что было бы с нами, если бы она не приняла нас к себе?

Самое тяжелое положение выпало на долю сестры нашей, оставшейся без отца и без матери девочкой лет восьми. Самого младшего из нас, брата Павла, дед наш взял к себе, в свою монастырскую келью, где он, проживши у него около года, скончался скоропостижно от крупа. А сестру-девочку он не мог взять к себе. Ее он отдал в Муромский женский Троицкий монастырь. Здесь она жила у игуменьи, и ее воспитание и обучение игуменья поручила жившей при ней барышне, кончившей курс института. Ее одели в костюм, какой носят обыкновенно белицы, живущие в монастыре, и она не редко читала в церкви при богослужении. Ей внушали, что она должна забыть о мире, и готовить себя к иноческой жизни. Малютка принимала к сердцу эти внушения, и в самые юные годы думала, вполне соглашаясь на то, что ей придется век вековать в монастыре. Но обстоятельства сложились иначе и указали ей другой путь жизни. Институтка, ее воспитательница, была женщина капризная и жестокая. Свою ученицу-малютку она подвергала ухищренным наказаниям, например, запирала на ночь в темный чулан, и не оставляя без взыскания ни одной мелочной оплошности, с ее стороны, более всего учила ее терпению. О негуманном, прямо жестоком, обращении институтки с бесприютной, сиротой-девочкой узнали жившие близ монастыря духовные лица, приняли участие в безродной сироте, и через одного протоиерея муромского об этом доведено было до сведения архиерея (Владимирского архиепископа Царения). Архиерей, узнавши об этом, велел институтку-учительницу выслать из монастыря, а сестру нашу дед наш, бывший тогда настоятелем Вязниковского Благовещенского монастыря, взял из монастыря и поместил ее у одной доброй, небогатой дворянки, где она жила до его смерти, или до определения на должность моего старшего брата. Когда брат получил место преподавателя во Владимире и устроился здесь, он взял ее к себе. Но она недолго жила у него, менее года: скоро вышла замуж, как я говорил выше, за студента семинарии Цветкова, родного брата петербургского протоиерея Павла Константиновича.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Исповедь детей

Таинство покаяния, иначе – исповедь, в распоряжении опытного и ревностного пастыря церкви является, между прочим, могущественным средством духовного сближения его с пасомыми и благотворного религиозно-нравственного воздействия на них. Истина эта не требует доказательства, и мы не это имеем в виду. Цель настоящей заметки – отметить те ненормальные отношения некоторых пастырей к этому таинству, которые, к сожалению, представляют не исключение в современной пастырской практике. Религиозно-нравственное воздействие пастыря на пасомых при посредстве исповеди нужно признать особенно плодотворным в том случае, когда оно начинается с детства, когда именно в этот чрезвычайно восприимчивый и чуткий ко всему доброму и высокому возраст пастырь духовник сумеет прочно заложить в сердце человека семена христианской веры и благочестия. Приводить человека ко Христу, в Его церковь, нужно с детства (Мф.19:14).

Что же бывает на деле? Как исповедуют детей многие наши пастыри? С прискорбием должно отметить следующие неправильные приемы пастырей по отношению к исповеди детей. Установился совершенно непонятный взгляд, что детей долго, как следует, исповедовать не представляется необходимым. Этот взгляд сделался настолько обычным в пастырской практике, что изменение его одним молодым городским священником, правильно понявшим свой пастырский долг по отношению к «малым сим», вызвало сперва недоумение, а потом искреннее сочувствие и благодарность со стороны прихожан, а со стороны сослуживцев – пастырей – частью лукавое покивание головами, частью же прямое порицание. Обыкновенно детей исповедуют крайне спешно и небрежно, задавая им часто неудачные и непродуманные вопросы. Некоторые батюшки, вопреки уставу и существу самого таинства, исповедают детей группами. Само собой разумеется, что при такой исповеди духовник не может довести ребенка до полного сознания своих грехов, не в силах объяснить существо и силу каждого греха и указать средства борьбы с ним, – словом, спасительное таинство покаяния обращает в простой, бездушный обряд. В этом случае пастырь совершает тяжкий грех, ибо вводит детей в соблазн, прививает им неправильный взгляд на таинство покаяния. Некоторые батюшки, ради ускорения исповеди детей, рекомендуют им предварительно записывать на листках свои грехи и во время исповеди прочитывать их с листка. И в этом случае исповедь обращается в простую обрядность.

Указанные приемы исповеди детей приводят только к печальным следствиям. Помимо искажения самого существа таинства, в сознании детей слагается превратный взгляд, будто исповедь и таинство причащения – только обряд, что причащаться только просто приятно, и потому некоторые дети в день причащения своего стараются поспеть в несколько церквей и в каждой причаститься. И пастыри церкви, допускающие к причастию св. Таин детей, которых они не исповедовали, несомненно, творят дело Божие с небрежением. Так причащающиеся дети, большей частью, дети бедняков, дети улицы, которым некому преподать правильное христианское учение, кроме священников; но, к сожалению, к беднякам даже пастыри церкви относятся часто совершенно равнодушно и даже пренебрежительно. В наше время часто слышатся жалобы на сильное охлаждение даже низших слоев населения к церкви, к духовенству, –но не само ли духовенство виновато в этом? Самому духовенству нужно теплее относиться к пасомым, к их нуждам и запросам, и ревностно и нелицеприятно исполнять свои пастырские обязанности.

Воззвание

Православные христиане!

В нашем поселке, при ст. Сампур, церковь-школа так мала по объему, что не помещает всех, желающих помолиться в ней Богу и отдохнуть душой от тяжелой будничной жизни. Чтобы дать возможность хоть сколько-нибудь духовно освежить нашу будничную полную суеты жизнь, мы с своим пастырем, за неимением личных средств, умоляем вас, братья христиане, любовью Иисуса Христа откликнуться на наш зов и пожертвовать, сколько кто может, на новостроящийся храм во имя Михаила Архангела. Мы же в своих молитвах непрестанно будем возносить ваши имена к Престолу Всевышнего.

Пожертвования просим направлять по адресу: станция Сампур, Сатинское почтовое отд., священнику Петру Космодамианскому.

Соединение христианских Церквей с давних времен привлекало внимание представителей различных христианских исповеданий; об этом и ныне молится св. Православная Церковь; об этом думали многие выдающиеся представители нашей отечественной Церкви; дело это несколько раз становилось на практическую почву, делало некоторые шаги к своему благоприятному разрешению. Известны попытки к сближению с Православной Церковью, сделанные старокатоликами и англиканской Церковью.

Разрешить вопросы, создавшиеся веками истории, веками закрепленные в национальных особенностях в жизни отдельных народов, трудно; пройдут новые века, прежде чем рознь различных христианских исповеданий совершенно прекратить свое существование или, по крайней мере, потеряет свою остроту²⁹; но и в настоящее время немало есть вопросов, практического жизненного характера, в равной степени важных для всех, кому дорого имя Господа нашего Иисуса Христа, то есть для всех христианских исповеданий. Совместное обсуждение таких вопросов представителями разных христианских исповеданий имело бы существенное значение не только для каждого исповедания в отдельности, но и для всех их вместе, практически разрешая вопрос о сближении, а затем и о соединении.

Несколько таких вопросов мы и хотели бы указать в настоящий раз.

Не сегодня, несколько сот лет назад, появилось в Европе так называемое масонство. Если верить исследователям его, на Западе оно сделало огромные успехи, особенно во Франции. Гонение и всякие притеснения, чинимые там католической церковью, крайнее развитие там неверия, объясняется многими влиянием масонства. Ложами масонства покрыта вся Европа; если верить сообщениям печати, правда, редким, кратким, масонство делает большие успехи и у нас в России, особенно в интеллигентных кругах. Существенная особенность масонства, признаваемая всеми его исследователями, та, что оно враждебно христианству во всех его видах и, следовательно, для всех христианских исповеданий является противником, с которым необходимо бороться. Придет, быть может, немного времени, когда масонство из скрытого состояния, из той тьмы и таинственности, в которой оно находится, выступит во всеоружии противником всех тех, кому дорого имя Христа. Между тем масонство, благодаря своей таинственности, совершенно не обследовано, и всего чаще говорят не о нем самом, а о его последствиях, о его разрушительном действии на христианские народы и их нравственность. Освятить этого противника, выработать одну определенную точку зрения на него, а вместе и меры борьбы с ним одинаково входит в интересы всех христианских исповеданий.

Трудно установить связь масонства с учением крайних политических партий, но если судить по отношению их к христианству, то несомненно связь или по крайней мере сродство между ними есть. Столпы социализма, также как и масонство, религии вовсе не отводят места в будущем социальном строе, так как социализм отрицает всякую религию вообще. «Понятие Бога, – говорит Маркс, – необходимо должно быть искоренено, ибо оно есть основной камень извращенной цивилизации». Определенного общего отношения, а равно и определенного согласного взгляда на социализм у различных христианских исповеданий мы не находим. В то время как одни, признавая за социализмом религиозное значение, смотрят на него совершенно трезво и видят в нем крайне опасного врага для христианства, другие идут с социализмом на компромиссы, считают его не только не враждебным христианству, но даже родственным ему (христианские социалисты на Западе, у нас в России – ех-архимандрит Михаил Семенов). Некоторое идейное сближение представителей различных христианских исповеданий в борьбе с социализмом в настоящее время уже существует; мы видим, например, что более выдающиеся сочинения, освещающие социализм с общехристианской точки зрения, переводятся на разные языки, в том числе и на русский (Флейшман, Пибоди и др.).

Пред взором всего христианского мира стоит и третий – мировой вопрос – еврейский. В настоящее время нет христианского народа, которого этот вопрос не касался бы. Во Франции, где евреев всего только несколько десятков тысяч, евреи успели занять в политической и экономической жизни господствующее положение. Экономическое господство их дает себя чувствовать на всем земном шаре. Главнейшая тяжесть этого вопроса ложится, конечно, на Россию, так как почти половина всех евреев живет в России. Между тем, еврейский вопрос есть прежде всего вопрос религиозный; приняв христианство, еврей перестает быть таковым. Вопрос о миссии среди евреев в равной степени касается всех христианских церквей; общими усилиями всех их возможно было бы поставить разрешение этого вопроса на правильную дорогу, выработать общее для всех христиан отношение к нему.

Наблюдая миссионерскую деятельность представителей различных христианских исповеданий, мы и здесь находим такие вопросы, которые заслуживают некоторого соглашения и совместного обсуждения. Не грустно ли, в самом деле, для всякого христианского сердца, что даже у величайшей христианской святыни – у Гроба Господня, у мест, освященных пребыванием там и делами Господа, мы часто видим вражду представителей христианских исповеданий. Не грустно ли, что мирное сожительство их здесь обеспечивается не столько взаимным между собою согласием, сколько штыками и пушками поддерживающих их правительство? Сотни миллионов людей пребывают доселе во тем неведения Христа, а представители христианства истощаются во взаимной вражде, несогласии. Страдающей стороной всегда и неизменно является св. Православная Церковь. Как будто в страну каких-то дикарей, неведущих Христа, устремились в последнее время представители католичества и различных рационалистических протестантских сект просвещать православную Россию. При этом допускаются самые недопустимые, вовсе не христианские средства к совращению – насилие, подкуп и т. п. Неужели многовековая история христианства доселе не указала чистых миссионерских приемов, для всех равных и обязательных? Неужели мир так тесен, что кроме православного русского народа для западных просветителей нет другого поприща для миссионерского труда? Жизнь в настоящее время осложнилась, отношения экономические перепутались, представители различных национальностей и вероисповеданий перемешались между собою; между тем и доселе нет определенных совместно выработанных правил, как должны относиться представители одного вероисповедания к другим исповеданиям; здесь мы встречаем крайнее разнообразие, объясняемое больше индивидуальными особенностями лица, чем правилами самой веры. И не хвалясь можно сказать, что так называемая терпимость глубже других народов проникла в сознание русского народа – «богоносца», как его назвал Достоевский. В последнее время у нас, кажется, всем верам стало привольно и хорошо, кроме православной.

В самой внутренней жизни христианских народов есть немало печальных явлений и сторон, общих для всех или многих христианских народов.

Разврат, порнография в жизни, литературе и живописи, развитие самоубийств – всеми этими явлениями в одинаковой мере должны возмущаться представители различных христианских исповеданий, а следовательно и бороться с ними совместно общими мерами.

Борьба с недугами современной культурной жизни, правда, ведется везде, но борьба частичная, не объединенная одним общим началом, одним общим христианским духом.

Немало есть в настоящее время благотворительных и просветительных учреждений, которые проводят христианские начала в жизнь, стремятся к ее улучшению: антимилитаризм, в лучшем смысле этого слова, – стремящийся к смягчению ужасов войны, общества друзей мира, общества борьбы с проституцией и другие. Все такие и им подобные учреждения от христианства еще не отмежевываются, но и не выставляют имя Христово, как свое знамя. Значительные области христианского делания уплывают из-под влияния церквей; влияние христианства на общественную, политическую и нравственную жизнь сокращается. Это грустное скорбное явление наблюдается всюду.

Совместное обсуждение таких вопросов (их не мало) содействовало бы не только выработке общих норм для деятельности и борьбы со злом, но вместе с тем сближало бы представителей различных христианских исповеданий, приближало бы осуществление и на земле обета Христова: «и будет едино стадо и един Пастырь»³⁰.

Свящ. В. Пестряков

Критикуя мысль о вторых или младших священниках, которыми мы предлагаем заменить сельских диаконов, г. R. пользуется доводами свящ. Аполлинария Рождественского. Названный автор в статье своей, помещенной в «Богословском Вестнике» за декабрь месяц 1908 г. под заглавием: «Улучшение положения пастыря, как одно из главнейших средств к оживлению приходской жизни», выставляет такие соображения против разделения священников на старших и младших, на настоятелей и помощников, в многоштатных церквах³².

Прежде всего свящ. о. А. Рождественский высказывает предположение, что старая инструкция, которой регулируются отношения между членами причта, составлена под влиянием монастырского устава. Он думает, что начертанные в инструкции взаимоотношения настоятеля, священников и прочих членов причта, представляют собой не более, как сколок с монастырских порядков. В монастыре всем ведает игумен, и каждый из братии, какую бы должность ни нес, оказывается лишь беспрекословным послушником игумена. Конечно, если так, то, как заявляет о. А. Рождественский, «регулировать взаимоотношения приходских пастырей по образцу монашествующей братии значит смешивать два разнородных организма. Монах, хотя бы и в священном сане, совершенно не то, что приходской священник: первый только отшельник от мира, беспрекословный послушник игумена, постник и молитвенник; второй же пастырь стада, призванный к иной службе, к иному деланию» (стр. 613). – В приведенных словах о. А. Рождественского высказано то справедливое положение, что монашеское звание и пастырское служение – не одно и то же, и что монах, даже облеченный священным саном, не есть ео ipso и пастырь³³. Но разве в том большой ущерб для дела, если, в целях лучшей подготовки к самостоятельной пастырской деятельности, мы отдадим начинающих пастырское служение молодых иереев руководству более опытных пресвитеров? Какая беда в том, что служебная дисциплина приходского клира совне будет похожей даже и на монастырскую, поскольку с монастырской дисциплиной мы привыкли соединять представление о порядке и благоустройстве? Всякий артист, пройдя школу театрального искусства и вступив на подмостки сцены, долго еще учится искусству игры (или пения) у более опытных товарищей, пока не получит доступ к ответственным ролям. Молодой ученый не раньше начинает делать самостоятельные шаги в науке, как когда усвоит научный материал, добытый авторитетами в науке, и овладеет лучшим методом исследования. Почему же пастырское служение – это действительно, по меткому замечанию великого западного отца, искусство из искусств – должно быть изъято из общего порядка вещей? Почему мы не должны стараться создать такие условия, при которых подготовка к самостоятельному пастырству оказалась бы наилучшей? Но что же может быть симпатичнее и целесообразнее того уклада пастырских отношений, при котором младшие и начинающие поступают сперва в научение к старшим и более опытным, а затем, восприняв от них вместе с наукой жизни трудную науку живого пастырства, выступают на самостоятельное пастырское делание?..

Насколько исторически справедливо предположение о. А. Рождественского, будто составители старой инструкции, определяющей взаимоотношения членов причта, старались дать в ней лишь копию строя монастырского управления, судить не беремся, хотя и сильно сомневаемся в справедливости такого предположения. Но другое утверждение автора, будто «наша древняя российская церковь не знала деления священников на настоятелей и помощников», и что, следовательно, в древности у нас священники административно были все равны, – это утверждение грешит против исторической правды. Административный строй русской церкви в древние времена, поскольку он восстановлен Е. Е. Голубинским, превосходил совершенством наш современный и был тем именно замечателен, что каждому клирику указывал свое место на общей иерархической лестнице. Не одни только высшие представители Церкви имели точно определенные права, но и священники, и диаконы, и низшие церковные служители. Е. Е. Голубинский, говоря о составе соборных «клириков», не затрудняется употреблять термины: «старший» и «младший» при обозначении преимуществ и прав, входящих в состав кафедрального клироса священников. Да если, наконец, известно, что древние приходы получали пастырей из наличного состава духовенства кафедральных соборов³⁴, то не ясно ли, что эти назначаемые из собора пастыри первоначальной подготовкой к пастырскому служению обязаны были более опытным собратьям, старшим сослуживцам своим по собору? Разделение на более опытных и менее опытных – естественно и так понятно. А это разделение и ведет к тому, что более опытные получают и административные преимущества, которыми младшие не могут владеть до поры до времени. Древний субординационный строй сохранился в кафедральных соборах отчасти и доныне. В кафедральных соборах есть и старшие священнослужители – кафедральный протоиерей и ключарь, есть и младшие – рядовые соборные священники. Служебная субординация отражается и на материальном содержании причта кафедрального собора, так что кафедральный протоиерей получает содержания и доходов больше, чем ключарь, а ключарь больше, чем рядовые священники. И никого такой порядок не смущает. Никто не упрекает кафедрального протоиерея и ключаря в узурпировании чужих прав – прав рядовых соборных священников. Напротив, замечаемая в кафедральных соборах большая степень благочиния при совершении богослужения и вообще большой порядок в сравнении с приходскими церквами невольно заставляют задуматься над вопросом: не тем ли объясняется это, что в кафедральных соборах сохраняется еще старинная субординация, и что во главе соборной братии обыкновенно стоят образцовые во всех отношениях пастыри, которые как личным примером, так и начальственными мероприятиями подвигают своих сослуживцев к вящему преуспеянию в том, что касается благоустройства соборной службы?..

Как не соответствует исторической истине утверждение о. А. Рождественского, будто древняя русская Церковь не знала деления священников на старших и младших, так грешит против той же исторической истины и другое уверение нашего автора, будто древняя русская Церковь осуждала самые попытки к введению такого решения. Это положение автор старается обосновать на изречении м. Киприана (1390–1405), что «несть в поповстве ни младости, ни старости». Слова эти взяты из поучения м. Киприана к духовенству о церковных службах³⁵ и представляют собой ответ на предложенный митрополиту вопрос, нельзя ли при соборном служении, за неимением диакона, «от попов которому молодшему диаконовати?» К сожалению, о. А. Рождественский ответ митрополита не привел полностью. Между тем, если взять этот ответ в полном содержании и вдуматься в него, то фраза: «несть в поповстве ни младости, ни старости» получит иной смысл, чем тот, который ей дает о. А. Рождественский: он хочет видеть в ней осуждение деления священников на старших и младших. Вот в полном виде вопрос м. Киприана и ответ на него митрополита: «А что мя есте вопросили: аже коли диакон не пригодится, а надобе многим попом пети вместе, чтобы от попов которому молодшему диаконовати? Несть в поповстве ни младости ни старости; того деля неслично тому быти; а колико бы то было, чтобы попу диаконовати, ино потом ни поп ни диакон тому деля нельзе тому так быти: поп есть поп, а дьякон дьякон; а коли не пригодится дьякона, и поп служит один»³⁶.

Центр тяжести в запрещении м. Киприана священнику «диаконовати» заключается, без сомнения, в словах, что «поп есть поп», а не дьякон; т. е. священнику принадлежат свои собственные функции при богослужении, которыми он и должен довольствоваться, не позволяя себе вторжения в чужую (в данном случае – диаконскую) сферу. Иначе произойдет беспорядок. Если известное лицо сегодня служит за священника, а завтра будет служить за диакона, то как же его трактовать – священником или диаконом? М. Киприан находит, что его нельзя трактовать ни тем, ни другим; получается что-то среднее: «ни поп ни диакон». «Того деля», и «нельзя тому так быти», т. е. «чтобы попу диаконовати», внушает м. Киприан, бывший, как известно, строгим блюстителем церковных порядков. Совопросники митрополита находили возможным выйти из затруднительного положения допущением к исправлению диаконских обязанностей за богослужением не всех священников, а именно молодых, наивно думая, вероятно, что в деле усвоения иерархических даров имеет значение и возраст, так что старые священники большим обилием благодатных даров священства обладают, чем молодые, недавно принявшие хиротонию. Митрополит вразумляет думавших подобным образом, говоря, что благодатные иерархические дары одни и те же у старого и у молодого священника – возраст в данном случае не при чем. Поэтому как старому, так и молодому священнику предосудительно оставлять свое священническое служение и браться за чужое –диаконское.

Вот какой смысл имеет, по нашему мнению, ответ м. Киприана. Митрополит проводит мысль о равенстве молодых и старых священников в отношении обилия полученных при хиротонии благодатных даров и этим доказывает, что для молодых священников исполнение диаконских обязанностей является таким же предосудительным поступком, как для старых.

Как видим, никакого осуждения деления священников на старших и младших, в соображениях и целях пользы от такого деления для пастырского дела, у м. Киприана нет. Напротив, в словах митрополита, как и в словах совопросников его, нельзя не усмотреть лишнее доказательство факта существования в прежние времена старших и младших священников, – одних, большими административными, так сказать, преимуществами облеченных, других – меньшими.

Что касается, затем, до высказываемого о. А. Рождественским опасения, что деление священников на старших и младших «может сказываться ущербом для всех тех церковных и гражданских учреждений, в которых будет введено представительство и от приходского духовенства», так как правом представительства пользуются одни настоятели приходов, а между тем и из среды младших священников могут быть лица, достойные проходить выборные должности, – то, во-первых, представительство в государственных и общественных учреждениях уже не такое великое дело, чтобы из-за него оставлять без внимания нужды служения более важного – пастырского, даже жертвование последним в пользу первых, а во-вторых, в случае крайней нужды можно ведь начать хлопоты о предоставлении прав представительства и младшим священникам.

Последний аргумент у о. А. Рождественского – отмена (в 1908 г.) старшинства у учителей министерских второклассных школ. Старшинство между лицами одинакового служебного положения – учителями было признано, говорит он, вредным для интересов школьного благоустройства и признано кем? – лицами светского мира. «Не поучительно ли это для представителей религии, братства и смирения», – задает вопрос наш автор. Очевидно, о. А. Рождественский боится могущих возникнуть между двумя священниками дрязг и рекомендует удалить самый повод к искушению. Но ведь духовное совершенство, к которому призывают людей наши пастыри, именно состоит в борьбе с искушениями и в препобеждении их. В чьих устах сильнее будет проповедь о братстве и смирении, как не в устах тех, кто на примере собственной жизни покажет это братство и это смирение, не взирая на множество опасностей преткновения? Да и кроме того, какие могут быть серьезные поводы к столкновению между старшим и младшим священником, раз один из них знает, что он находится под руководством другого, а другой памятует, что обязан наставлять младшего собрата, приготовляя его к великому делу самостоятельного пастырства, на которое через некоторое время он выступит в каком-либо приходе епархии?

Напрасно о. А. Рождественский сближает двух священников одного прихода с двумя министерскими учителями – чиновниками. Вот именно священники и не будут чиновниками, когда соединятся узами духовной близости, когда один из них станет в положение попечительного духовного отца, а другой с вниманием станет воспринимать уроки пастырской мудрости. Чиновников разъединяют, а иногда и вооружают друг против друга буква закона и параграф инструкции, которыми одними они руководствуются. А в отношениях пастырей не должно быть этого озлобляющего и мертвящего формализма. Их субординация это – та благодетельная духовная связь, по которой менее зрелый духовно преклоняется пред более совершенным и охотно следует его указаниям, а тот – «первый» и «предъизящный» служит ему, яко раб и последний.

Конечно, необходимо, чтобы начинающий священник поступал в приход именно к опытному настоятелю, и чтобы настоятелями приходов назначались только достойные лица. В этом весь секрет предлагаемой нами меры воспитания пастырей. Но так как назначение на места зависит от епархиальной власти, то к ней, следовательно, и необходимо обратиться с мольбой, чтобы она относилась со строгим разбором к наличным кандидатам на настоятельские места и из достойных останавливала свой выбор на достойнейшем, потому что дело зависит от лиц: как у хороших работников работа спорится, так у дурных – все вываливается из рук.

Н. Пальмов

Предавшись воспоминаниям о смерти своих родителей, я прервал свою речь о своем пребывании в Муромском духовном училище. Теперь возвращаюсь к этому предмету, и следуя порядку времени, хочу рассказать, как текла моя жизнь в училище, по смерти моего отца.

Отец мой скончался, когда я переходил из третьего класса в четвертый. Два года пришлось мне провести в училище, при новых тяжелых условиях сиротской доли, и конечно, в течение их я испытал немало лишений и скорбей. Но в общем положение мое не было безотрадным, и я благодарю Бога, что Он не дал мне терпеть более, чем сколько я мог понести.

Явившись в училище в сентябре месяце 1844 года, после смерти отца, мы с братом Иваном приняты были на квартиру купцом Дьячковым, дядей нашего отца, у которого я жил в первый год своего пребывания в училище. Здесь нам было хорошо. Доброе расположение родственных нам людей, по мере возможности, облегчало нам тяжесть нашего сиротского положения, угнетавшую нас. Но мы прожили у них только полгода. Приезжаем в Муром после святок или масленицы (хорошенько не помню), и являемся в квартиру, в которой дотоле были приняты. Но нам говорят, что более нас держать не могут, и мы должны были искать для себя новую квартиру. Поспешно обратился я к хозяйке квартиры, мне известной, у которой жило шесть или семь мальчиков, и она согласилась принять нас к себе, на довольно снисходительных условиях, с малой платой за помещение, и с обязательством готовить нам обед, состоявший из щей и каши, неизменный во все дни. Плату (по третям года) мы могли вносить потому, что нам, как сиротам, выдавалось тогда небольшое казенное пособие.

Квартира, которую мы наняли, не представляла никаких удобств, и жизнь на ней была более неприглядна, чем на тех квартирах, которые нам предоставлены были при жизни отца, благодаря его заботливости о нас. В одной комнате нас помещалось восемь мальчиков. Кроватей не было, и мы спали на полу, растилая каждый раз войлоки, и одеял не было, а мы покрывались тем платьем, какое носили, зимой овчинными тулупами. От тесноты и нечисти в квартире на нас напала сильная чесотка, от которой мы лечились сулемой. Страдали мы и от обилия насекомых, которые так легко разводятся в нечистых помещениях. Если бы видели обстановку нашей жизни наши родители, они немало погоревали бы с нами и за нас.

Одно для нас было утешение. В воскресные и праздничные дни мы ходили к своему деду, жившему в Спасском монастыре, и он поил нас чаем.

При всех неудобствах нашей обстановки, мы учились хорошо. В четвертом классе я занял в списках первое место, и переведен был в семинарию первым. Мне уступили свое место два ученика, переведенные под 1 № из третьего класса – из первого отделения мой двоюродный брат Иван Смирнов, и из второго отделения Иван Лавров, который сделан был главным старшим в училище. Способный был человек, но сбился с пути, в семинарии учился кое-как, и по окончании курса не получил ничего, кроме должности псаломщика.

Вакациальные дни, зимние и летние, в первый год по смерти отца, мы проводили в Верхозерьи, куда переселилась из Васильевского погоста мать наша, и где она, после довольно продолжительной болезни, и скончалась. В первые рождественские праздники она еще была здорова. Грустно нам было, когда мы явились в ее скромную и тесную келью; тяжело чувствовалось нам, что нет нашего отца, нет прежнего относительного довольства. Мать видела это, и старалась утешать нас, а сама едва удерживала слезы, и это мы замечали, и от этого грустили еще более.

На Рождество мы ходили «славить» по Верхозерскому приходу, к которому, кроме села Верхозерья, принадлежали две большие деревни – Усад и Старинки и часть деревни Малютинки. Не с легким сердцем отправились мы на славление по чужому приходу. Но верхозерские прихожане принимали нас добродушно и милостиво. Они хорошо знали, любили и жалели нашу мать, уроженку верхозерскую. В Васильевском погосте детям членов клира платили за славление медяками, а в Верхозерьи и других соседних селах славленникам платили зерном – рожью – давали человеку, сопровождавшему славленников, по большему или меньшему ковшу зерна. Нам иные сердобольные прихожане предлагали по целой, полной мере ржи. Собралось таким образом изрядное количество ржи, что давало некоторое подспорье к содержанию сиротствующего семейства. Другой раз уже не повторялось хождение наше в праздники по Верхозерскому приходу.

На Рождественские праздники мы отправлялись из Мурома в Верхозерье вместе с своими двоюродными братьями Смирновыми на лошади, присланной за ними их отцом, а нашим дядей. Но на Страстную и Пасхальную неделю они не взяли нас, по наказу, данному им из Верхозерья. Была распутица, по случаю таяния снегов, и дорога была испорчена. Хотя мы были малы и не тяжеловесны, но боялись, что при дурной дороге тяжело будет везти повозку, перегруженную излишними седоками. И мы с братом должны были идти пешком по неизвестной нам и опасной дороге. От Мурома до Верхозерья верст двадцать. Но прямая дорога, по которой ездят зимой и летом, по пойме реки Оки, и при разливе Оки была совершенно непроездной. Нам пришлось идти кружным путем по горе, и этот кружный путь длиннее прямой дороги верст на семь. Бодро пустились мы в путь, не зная дороги, и каждого встречного спрашивали: туда ли мы идем, куда нам следует и где нам лучше пройти при повсюдной распутице. С раннего утра до позднего вечера мы шли, как будто не чувствуя усталости. А часто попадались по дороге лужи, которые мы должны были переходить, и не раз в рыхлый снег ноги наши уходили до колена. День выпал очень ясный и солнечный, и, согреваемые солнцем, мы совершенно не обращали внимания на то, что наша обувь совершенно обмокла. Смеркалось, и мы дошли только до села Репина, и нам до Верхозерья оставалось еще верст семь. Но мы не думали ночевать на дороге, а хотели ночью пробираться далее. У Репина протекает речка, в летнее время очень мелкая, а в половодье она разбушевалась. Когда мы собирались переправиться через эту реку, репинские крестьяне спросили нас: кто мы и куда идем? Когда мы сказали, что идем в Верхозерье, нам возвестили, что несколько подвод верхозерских крестьян сейчас собираются переезжать через реку. Они едут порожняком, – обратитесь к ним, они охотно примут вас и довезут домой. Действительно, крестьяне верхозерские сами предложили нам свои услуги, вместе с ними мы переехали через бурлившую речку и на своих подводах они довезли нас до Верхозерья, куда мы прибыли уже поздней ночью. Мать встретила нас с большой радостью, и перекрестясь, благодарила Бога, что мы явились в ее келью целы и невредимы. Зная, что мы должны были идти пешком в полную распутицу по опасной дороге, она болела сердцем за нас, особенно после того, когда наши двоюродные братья уже давно были дома. Верхозерских крестьян, случайно встретившихся с нами, и довезших нас до Верхозерья, она считала спасителями, посланными для нас Богом. Мне было тогда тринадцать лет, а брату моему, сопутствующему мне в дороге, одиннадцать. В те годы мы не думали о тех трудностях и опасностях, какие угрожали нам во время пешего хождения в полную распутицу, на незнакомой дороге. Но когда после, в зрелом возрасте, случилось мне обращаться своим воспоминанием к этому путешествию, дрожь пронимала мое сердце, и я не мог не сознавать, что нас охраняла тогда высшая небесная сила, не оставляющая сирых. Обмокшие прибыли мы домой; но это не отразилось на нашем здоровье. На другой день мы чувствовали себя совершенно здоровыми и бодрыми.

В обратный путь после Пасхи из Верхозерья в Муром мы отправились на лодке по пойме реки Оки, которая в ширь разливается более, чем на десять верст. С нами ехали наши двоюродные братья Смирновы, вместе с нами учившиеся в Муромском училище, и дед наш иеромонах Муромского Спасского монастыря Ириней, прибывший из Мурома в Верхозерье на последние дни пасхальной недели. Ему и принадлежала первая мысль воспользоваться водным путем для проезда в Муром, при затруднительности в распутицу сухопутной дороги. Нас сопровождали три гребца, которые должны были возвратиться лодкой в свое село. Сели мы в лодку у самого дома нашего дяди, который окружен был разлившейся водой, и благополучно доехали до пристани в Муром, которая была близ Спасского монастыря, где мы и высадились. Ехали мы с удобством в благодушном настроении. Но на половине пути подвергались немалой опасности. Лодка, быстро плывшая по воде, в одном месте близ леса, натолкнулась на скрытый под водой пень срубленного дерева, и ударилась об него с такой силой, что отскочила назад сажени на две. Если бы от толчка произошла малейшая пробоина в лодке, мы все бы погибли. До берега было версты две или три, и кругом не видно было души человеческой.

Первую летнюю вакацию по смерти отца мы проводили в Верхозерьи при больной матери, у которой, вследствие неумелого лечения лихорадки мышьяком, свело руки и ноги. Мы были в удручённом состоянии духа, потому что болезнь матери казалась нам неизлечимой. Наезжал несколько раз доктор из Выксы, где была резиденция богатого помещика Шепелева, и где была аптека. Мы ходили за лекарствами на Выксу, которая отстоит от Верхозерья верстах в восьми, и там заходили и к доктору. Но приписанные им лекарства не оказывали никакого действия. Велел он растирать сведенные руки и ноги муравьиным спиртом. Мы очень охотно и усердно это делали; но страдания нашей матери не уменьшались. Припоминая теперь ее положение, мы не можем не удивляться ее терпению и редкому благодушию, какое она неизменно сохранила на одре болезни. Этим благодушием она хотела действовать на нас, чтобы мы, в виду ее тяжелого положения, не предавались безысходной печали. Она всецело предала себя в волю Божию и нас часто заставляла читать молитвы, каких она не знала. Верхозерские крестьянские женщины, когда она скончалась, называли ее праведной страдалицей. Мнение у крестьян о ее праведности еще более усилилось, когда, при разрытии ее могилы, лет через тридцать после ее смерти, для изготовления могилы ее брату, священнику Смирнову, который похоронен рядом с ней, гробовщики увидали, что ее тело не подверглось тлению. Это могло произойти от того, что, когда она скончалась, у ней была кожа да кости.

Пасху (в 1846 году) после смерти матери, мы проводили в Муроме. Сколько помнится, в вакациальные и неучебные праздничные дни никто из учеников училища не оставался в городе, и все разъезжались к родителям или ближайшим родным. Но в день отпуска учеников пред Пасхой 1846 года инспектор Иван Федотович Грандицкий вдруг спрашивает: не остается ли кто в городе на Пасху? Встал я один, и сказал, что я остаюсь. Тогда он посмотрел на меня таким участливым взглядом, что мне и моим товарищам, сидевшим подле меня, показалось, как бесприютного сироту. «Ходи ко мне в церковь», – сказал он. И я исправно, в Страстную и Пасхальную неделю, ко всем богослужениям ходил в Рождественскую церковь, стоящую на базарной площади, где он был настоятелем, хотя это мне было не совсем удобно, по дальности расстояния этой церкви от места моего жительства.

Но мы с братом не остались бесприютными и одинокими в праздничные дни. Нас не оставил на скучной квартире дед наш иеромонах Ириней, отец нашей матери, а взял нас к себе в свою монашескую келью, в которой проживал и малолетний брат наш Павел, и мы трое нашли теплый приют в его тесной келье. Своею любовью, своею заботливостью о нас он старался доставить нам возможное утешение… Живя у него, мы чувствовали, что мы в сиротстве не предоставлены самим себе, и что есть вблизи нас люди, пекущиеся о нас и по мере возможности готовые заменить для нас отца и мать. Мы пили у него каждодневно чай, чего в квартире никогда не имели, и стол для нас готовился такой, какого, вероятно, не могли иметь и многие из живших у своих родителей.

15 июля 1846 года я кончил курс училища. На последнем экзамене по всем предметам я давал отличные ответы и безошибочно написал экзаменские «оккупации». Мне было четырнадцать лет, но ростом я был мал, меньше почти всех своих товарищей. Я поздно начал расти, и даже в семинарии, в словесности и философском классе был по росту одним из самых малых учеников. Мой бывший наставник в философском классе М. В. Тихонравов, рекомендуя меня, как своего ученика в письме к И. И. Субботину, по праву мог назвать меня «малюткой-бурсачком»³⁸. Я начал быстро подниматься ростом уже на восемнадцатом году жизни. Мой старший брат, видя мой замедленный рост, шутя замечал мне, что я навсегда останусь карликом. Отправляясь в 1849 году в Киевскую Академию, он оставил меня семнадцатилетним юношей, но мало поднявшимся по росту. Но когда через два года я явился к нему в Киев, он едва узнал меня: в два года я быстро достиг меры полного возраста, сравнившись с людьми, не много выше среднего роста.

Я был первым учеником, и никто из моих, более возрастных товарищей не мог оспаривать у меня первого места в списках. Но на экзамене учителя, при полном собрании их, указывая на мое маловозрастие, говорили мне, что они, несмотря на то, что я первый ученик, должны оставить меня на другой курс в четвертом классе училища, так как в семинарии таких малышей не принимают. Я едва не придал серьезного значения этому полушутливому замечанию и немного потревожился. Но моя тревога скоро рассеялась.

Приходилось мне фигурировать на публичном экзамене: во время публичного экзамена я вызываем был для ответов пред избранной приглашенной публикой по некоторым предметам, а в конце экзамена должен был произнести благодарственную речь посетителям, составленную смотрителем училища С. А. Красовским, а другой мой товарищ, в начале экзамена говорил приветственную речь. Одно обстоятельство при этом беспокоило меня: у меня не было хорошего сюртука, в котором бы я прилично мог явиться пред публикой. Как мне быть, во что одеться, – думал об этом и смотритель училища. Вместо того, чтобы искать мне чужого костюма, он разрешил мне явиться на экзамен в папковом халате, в котором я ходил на уроки, а халатик был новый и чистый. И в этом халате я без стеснения выступал перед публикой. Публика с похвалами отнеслась ко мне, а один доктор после экзамена вызвал меня, обласкал и дал мне в награду пятнадцать копеек серебром, что по тогдашнему счету на ассигнации, составляло пятьдесят две копейки с половиной. Так награждали нас в старые годы добрые люди. Но мы ценили и эти, малоценные на нынешний взгляд, дары.

Пришло время прощаться с училищем. И нас, кончивших курс училища, после роспуска учеников, задержали дня на два. От нас потребовали, чтобы каждый из нас представил по два экземпляра свидетельства об окончании нами курса, в котором начальство должно отметить наши успехи и поведение. Копия или форма этого свидетельства нам была дана. Одно из этих свидетельств должно остаться в училище, а другое имело быть посланным в семинарию. Сказали нам, что эти свидетельства должны быть написаны хорошо, каллиграфически. Каллиграфией мы не отличались, и каждый из нас должен был подыскивать писца, который бы мог надлежащим образом выполнить эту работу: я обратился с просьбой изготовить мне требуемые свидетельства к одному чиновнику Муромского духовного правления, родственнику моему по жене, который два года назад прекрасно выполнил эту работу для брата моего. Он согласился исполнить для меня это поручение. Но проходит день, другой, а он не начинал работать: я беспокоюсь, – товарищи мои уже разъезжаются. Отчаявшись получить свидетельства, я обращаюсь к одному иеромонаху Муромского Спасского монастыря Паисию, из кончивших курс семинарии, и он с охотой взялся исполнить мою просьбу, и в несколько часов, в моем присутствии, написал два экземпляра нужного для меня свидетельства.

Представив свои свидетельства, я откланялся своим наставникам, которые очень любезно распрощались со мною и высказали мне много добрых благожеланий. В их обращении, при прощании, не было и тени того сухого, начальственного тона, который они выдерживали при отправлении своих обязанностей. Говорили они со мной так тепло и задушевно, как старшие близкие родственники. Даже грозный инспектор Иван Федотович Грандицкий показался при этом мягким и добросердечным человеком: не было и следа той суровости, какую мы привыкли видеть в нем, когда он являлся в училище и журил виновных учеников за их проказы. А другой учитель, Василий Николаевич Спекторский, мне даже дал пятачок серебра на дорогу. Какое мизерное награждение (подумаете вы)! Но тогда деньги были более дороги, чем ныне, и ценность серебряного пятачка была несравненно выше нынешней. Как бы впрочем то ни было, я доволен был и этим малым даром. Для меня дорого было не количество дара, а то внимание, какое добрый учитель оказывал своему ученику, хотя оно выражалось, на нынешний взгляд, в форме очень непоказной.

Хозяйка квартиры, в которой я жил в последние полтора года, пожилая вдова мещанка, когда я уходил от нее, на прощанье дала мне такой наказ: может быть, ты будешь дьяконом, а может быть, и попом, не забудь меня тогда в своих молитвах. И я не забыл ее: она берегла нас и по своему заботилась о нас.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Православные христиане!

В нашем поселке, при ст. Сампур церковь-школа так мала по объему, что не помещает всех, желающих помолиться в ней Богу и отдохнуть душой от тяжелой будничной жизни. Чтобы дать возможность хоть сколько-нибудь духовно освежить нашу будничную полную суеты жизнь, мы с своим пастырем, за неимением личных средств, умоляем вас, братьев христиане, любовью И. Христа откликнуться на наш зов и пожертвовать, сколько кто может, на новостроящийся храм во имя Михаила-Архангела. Мы же в своих молитвах непрестанно будем возносить ваши имена к Престолу Всевышнего.

Пожертвования просим направлять по адресу: станция Сампур, Сатинское почтовое отд., священнику Петру Космодамианскому.

В жизни человека много значит для пользы его дела и для его здоровья строгая определенность его занятий. Но есть такие профессии (пастырская и докторская), когда труды и занятия человека не могут подчиняться точно определенным условиям времени, а зависят от случайностей. Так, на долю пастыря (имеем в виду преимущественно деревенского пастыря в многолюдных приходах) выпадает время, когда приходских треб не бывает по целым дням; но зато иногда их столько скопляется у него одновременно, что труд становится ему не под силу. Великий пост с пасхальной седмицей, по количеству трудов и напряжению сил, самое тяжелое время для пастыря, когда он, оставаясь добросовестным и истовым отправителем церковных служб и приходских треб, решительно изнемогает и рискует надломить свое здоровье. Везде и для всех нужна экономия сил. Несомненно быстрой ездой можно загнать доброго коня и на каких-нибудь трех-четырех верстах; тогда как самая обыкновенная лошадка не потерпит ущерба от умеренного пробега 30–40 верст. Так и человек – К счастью или несчастью, большинство пастырей входят в компромисс со своим пастырским долгом и, в целях сбережения своих сил, принуждены бывают делать разные сокращения и опущения в церковных и частных богослужениях Великого поста. С этим злом невольно как-то свыкаются некоторые пастыри, мирятся с ним и прихожане. Но как с ним помириться в деле исповеди, когда прихожане обращаются к пастырю за удовлетворением священнейшей потребности души – за врачеванием ее недугов и с жаждою духовного обновления?

Излишне упоминать о спасительности таинства покаяния: нераскаянный грешник находится в отчуждении от Бога и безнадежном для спасения состоянии. Что по многолюдным приходам в некоторые недели В. поста (1, 4 и 7 преимущественно) скопляется большая масса исповедников, человек 300–500, для которых исповедь проходит внешне-формально, не затронув души, – это факт. Может ли быть, в самом деле, иным, сосредоточенным и глубоким исповедание такой громады поодиночке и в один день, и не окажется ли такая внешне-формальная исповедь в сущности профанацией св. таинства покаяния? Возьмем для расчета самое меньшее число исповедников – 300 человек, положивши на исповедь каждого из них minimum 3 минуты времени, получим 15 часов в сутки: прибавим к этому для церковной службы по крайней мере 3–4 часа, а с разными добавлениями (молитва пред исповедью, вечернее правило и причастные молитвы) и того больше. При наличности таких условий винить священника за допущение поспешности исповеди было бы равносильно, пожалуй, обвинению его в том, что он не имеет силы веры Иисуса Навина для увеличения дня через замедление солнечного движения. Но если б и это было возможным, если б можно было обратить наступающую ночь в день, телесная природа священника не вынесла бы столь продолжительного напряжения. Между тем ненормальность в постановке одиночной исповеди при многолюдстве исповедников слишком бьет глаза, чтобы можно было помириться с нею, тем более, что около нее группируются и другие нежелательные явления, хотя они в иных случаях и представляют, может быть, попытку борьбы с главным злом.

Так, во время исповеди некоторые немощные иереи дозволяют себе сидение. Мы против этого, допущенного, конечно, по нужде обычая, который не гармонирует с важностью и святостью таинства, во время которого Сам Христос «предстоит невидимо, приемля исповедание» грешника. Да и религиозное настроение у кающегося невольно может понижаться при виде священника, сидящего на стуле во время совершения столь великого таинства. Как бы то ни было, но и при сидении священник настолько утомляется и физически и нравственно, исповедуя поодиночке толпу в 300 человек, что у него является одно только непреодолимое желание поскорее кончить исповедь. Чтобы выгадать время, священник вынужден бывает допускать исповедь во время вечернего и причастного правила, что в исповедниках ослабляет внимательное отношение и должное уважение к правилу и производит задержку в службе, особенно неприятную для причастников, которые подчас вынуждены бывают лишние часы дожидаться еще и начала Божественной литургии. Переисповедав не одну сотню лиц разного пола и возраста накануне в пятницу, и в субботу до утрени, священник считает дело с исповедью поконченным; но нередко бывает, что уже после утрени к нему является новая толпа исповедников в 30–35 человек большей частью из среды деревенских же жителей, не имевших почему-либо возможности исповедаться накануне, или же иногда в первый раз только пришедших «поговеть». Не допустить их до покаяния за неподготовленностью к нему было бы жестоко, вступать с ними в беседу о небрежном отношении к таинству не время и не место, и пастырь, не находя лучшего исхода, уделяет на исповедь их 1–2 часа времени пред литургией к общему неудовольствию остальных прихожан. При таких условиях священник употребляет на исповедь каждого человека средним числом, как мы положили выше, 3 минуты, но одну из них необходимо выделить на чтение разрешительной молитвы. Стало быть, собственно на исповедь одного человека остается не более 2 минут. А такое краткое время недостаточно даже для чисто машинального переспрашивания грехов применительно к десятословию. Самое же важное в деле исповеди – расположение кающегося к продуманному, искреннему, чистосердечному раскаянию в грехах, когда духовнику, как духовному врачу, необходимо бывает войти в положение кающегося, как бы спуститься в глубину души его, узнать причины его падения и подать благопотребный совет, остается в большинстве случаев невыполненным за недостатком времени. Трудно поэтому быть уверенным, чтобы после так спешно совершенной исповеди грешник вышел от отца духовного обновленным и примиренным с своею совестью.

Для устранения указанной ненормальности обыкновенно советуют пастырям делать равномерное распределение исповедников по всем неделям В. поста, если можно, по другим постам, а также начинать исповедь с первых дней недели. Совет, едва ли вполне целесообразный и, во всяком случае, невыполнимый на практике. Никакие настойчивые убеждения священника не в состоянии изменить укоренившийся обычай исповедоваться непременно на одной из трех вышеуказанных недель и притом накануне и в самый день причащения. Обычай этот, впрочем, покоится на более или менее резонных основаниях: 1, 4 и 7 недели – суть наиважнейшие недели поста, – это во-первых; затем, ранняя исповедь и нежелательна по неподготовленности к ней обычным пощением и хождением в храм; с другой же стороны многодневный промежуток между исповедью и причащением опасен для душевной чистоты, нужной для достойного принятия св. Таин. Что касается до излюбленных недель, для говения, в какие скопляется наибольшее число исповедников, то на это, кроме религиозных, есть причины и хозяйственного характера, вооружаться против которых было бы бесцельно.

Что же нужно сделать, чтобы упорядочить дело исповеди, так чтобы она сохраняла для всех силу таинства?

Необходимо, нам думается, допускать, хотя бы как исключение, общую исповедь. Такая исповедь не без пользы для кающегося практиковалась блаженной памяти о. Иоанном Кронштадтским; эту исповедь применить на практике, по нужде, пришлось однажды и мне. На одной из недель В. поста, в пятницу, совершенно неожиданно пришло в храм, где я служил, для исповеди и причащения заводского люда до 500 человек мужчин. Отказать пришедшим в удовлетворении религиозной потребности никак нельзя было. Поодиночке же я смог исповедать не больше четвертой части их, а дальше при самой курьезной поспешности, я не мог бы дотянуть и до половины, совершенно изнуривши себя физически и морально. И вот я, благословясь, решил приступить к общей исповеди, продолжавшейся не более часа времени. Последовательно, по порядку десятословия, раскрывая пред слушателями-исповедниками разные грехи против веры и нравственности и порочные страсти, с указанием всей их пагубности для нашего спасения, я приглашал исповедников отвечать на мои вопросы словом «грешен» или молчанием, соответственно тому, виновен ли кто в данном грехе, или нет. С внешней стороны картина этой общей исповеди была поражающая, впечатление получилось самое сильное, соответственное важности св. таинства. Строгость и сосредоточенность лиц исповедников, их напряженное внимание, выкрикивание тяжелоскорбным тоном слова «грешен!» – все указывало на то, что выслушивается не простая, обычная проповедь, во время которой допускается слушателями не только рассеянность, но даже полное иногда невнимание и неприличие, – а совершается нечто гораздо большее проповеди, происходит, именно, действительное исповедание грехов, и слышится вопль души человеческой о всепрощении и примирении с Богом. В течение около 30 летней своей священнической службы я привык в большинстве случаев видеть и наблюдать при спешной исповеди одиночек какое-то холодно-формальное пересказывание грехов, словно сдачу багажа; а здесь, в этой массе кающихся, я наблюдал непритворно-глубокое покаянное настроение; здесь, как бы воочию воспроизводилось предо мною древнее Иоанново на берегах Иордана и Христово «покайтесь!» Видно было, что каялись и желали каяться. Когда я, считая исповедь конченной, сошел с наскоро импровизированной кафедры (табурета), то один из исповедников напомнил мне, что 7 заповедь при исповеди опущена. Пришлось вторично приглашать к покаянию во грехах против 7 заповеди. После исповеди прочитана была общая разрешительная молитва и предназначено было исповедникам, имеющим поведать мне что-либо особенное в дополнение к общей исповеди, подойти ко мне поодиночке. Таких оказалось из сотен только 6 человек.

Заранее предвидя разные возражения против публичной исповеди, касающиеся не существа дела, а разве только формальной стороны его, я смело заявляю, что такая исповедь несомненно спасительная для кающихся, ибо здесь-то и стоит невидимо Христос, приемлющий исповедание грешника и подающий ему прощение. А ведь в этом и вся суть исповеди, как таинства. Само собою разумеется, что публичная исповедь не должна допускаться без нужды, а в виде исключения, только при большом скоплении кающихся. В этом случае, в видах большого удобства и пользы, необходимо разделять исповедников на несколько групп (выделять в особые группы детей мальчиков и девочек, взрослых юношей и девушек, пожилых мужчин и женщин) и каждую группу исповедовать отдельно. Будучи неспешной, эта исповедь на 300–400 человек займет не больше 3–4 часов, вместо 15, но зато она будет гораздо плодотворнее той торопливой одиночной исповеди, во время которой говеющие не столько исповедаются, сколько как бы перебираются, перечитываются, не получая сами пользы для души, а священнику доставляя одно утомление и грех за профанацию св. таинства.

Чтобы в совершении исповеди дело Божие не творилось с небрежением, нужна не частная чья-либо инициатива, а голос правящей Церкви. Вопрос об общей публичной исповеди настолько важен по существу своему, что он должен найти разрешение, если не на поместном соборе, в созыв которого так хотелось бы верить, то в высших церковных сферах.

Иерей

Какие вопросы ставят и решают современные философы? Те же ли «вечные», которые занимали умы с глубокой древности или, быть может, смена времени, общее движение специальных наук, перемены в жизни народов поставили этой области знания новые задачи, двинули ее на новый путь? Современному образованному человеку совершенно невозможно игнорировать эту область знания; где только речь идет об идеях, принципах, в какой бы сфере они ни выступали, там непременно уже есть философия. А людям богословски-образованным тем более было бы непростительно устраняться от философии; если она, быть может, утратила ту роль, какую ей некогда пытались отвести схоластики –– роль ancillae theologiae (служанки богословия), то с ее доводами, понятиями, рассуждениями нужно считаться, на них нужно реагировать, ибо они воспринимаются образованным обществом. В этом случае достойный всякого подражания пример представляют оо. и учители первых веков христианской Церкви, которые в совершенстве знали современную им философию и умели извлекать из нее все ценное для того, чтобы построить «ограду веры», как выражались в последующие века, воспользоваться соображениями разума для оправдания истин веры или подвергнуть критическому исследованию и опровержению то, что не согласовалось с ними.

Современных философов удобно можно разделить на три группы, различать у них три направления, сообразно с тем, какими мотивами руководятся философы в своих изысканиях –– объективными или субъективными. Эти направления следующие: 1) объективно-систематическое (сюда относятся В. Вундт, Ардиго, Брэдли и А. Фуллье); 2) гносеолого-биологическое (к нему относится группа естествоиспытателей, занимающихся философией) и 3) философия определения ценностей (Гюйо, Ницше, Эйкен и Вильям Джемс). Расширение области естествознания с одной стороны, когда стало известным то, о чем в предшествующие века и мечтать не могли, а с другой –– постоянно, как меч Дамокла, висящая над серьезными умами мысль о непознаваемом, загадках, чудесах, которыми полна природа видимая и человеческое существо, приводящее других к области мистической веры; потребность жизни и счастья в ней и неосуществимость этого последнего с страшной трагедией неизбежной смерти; попытки собственными усилиями разума преодолеть все трудности в высших проблемах бытия и жизни и рядом стоящая религиозная вера, дающая ответы на те же вопросы –– ответы категорические и ясные, скрепленные Божественным авторитетом –– вот та атмосфера, в которой приходится быть тому, кто изучает современную философию.

Мы распределим учение перечисленных современных философов по следующим трем вопросам, наиболее выдающимся и могущим иметь интерес для богословски-образованного читателя. Это вопросы 1) об отношении их к религии, 2) отношение их к этике вообще и христианскому нравственному учению в частности и 3) отношение их к вопросу о мире видимом и его происхождении.

Как и всегда бывает в области философии по всем указанным вопросам мы встречаем то согласные, то различные, то совсем противоположные мнения. «При анархии, господствующей в духовной жизни нашего времени, –– пишет Эйкен, –– нет возможности остановиться на каком-нибудь прочном и общепризнанном пункте; всякое обсуждение более глубокого характера должно восходить к самым глубоким основам и от них же начинать постройку нового здания. Поэтому и мы должны были, исходя из общего обсуждения человеческого бытия, лишь шаг за шагом продвинуться к такому пункту, где возникает проблема религии, чтобы затем оказаться уже в скором времени центром всех стремлений, найти душу и смысл существования». В современности автор находит большую тоску по религии, связанную с ясным сознанием недостаточности современной формы религии… Является мысль, нет ли в религии таких элементов, которые не могут и не должны быть утрачены. Чувствуется отсутствие великой цели, которая не только могла бы освещать всю сферу человеческой жизни вообще, но и возвышала бы отдельного человека над его часто мелочными жизненными условиями и отношениями. Вдобавок к этому, на первый план снова выдвигаются жизненные загадки, признанные было разрешенными или, по крайней мере, забытыми. Чувствуется резкое противоречие между духовными задатками человека и его действительным положением. Все это приводит к борьбе между религией и культурой. «Без религии, – еще замечает Эйкен, – духовная жизнь лишена сознания истины и для человека нет внутреннего величия». Хотя религия, о которой говорит этот философ, не та, которую мы разумеем под именем церковной, но характеристично это сознание необходимости религии в наше столь положительное время, которое готово было бы покончить с религией, как с пережитком далекого прошлого.

Эти мысли в несколько иной окраске выступают у другого философа – Джемса, который личную религию противополагает установленной религии с ее более или менее развитой теологией и церковной организацией. Переходя к психологии религии, Джемс подчеркивает, что психические явления в области религиозной жизни показывают, как мала та часть нашей психической жизни, которую мы ясно и определенно можем понять и истолковать. Тут сознание путем постепенных переходов расплывается в бессознательное или, как предпочитает выражаться Джемс, в подсознательное. «В нас кипят непосредственные порывы и предчувствия, часто дающие нам, хотя мы сами этого не замечаем, первые предпосылки, на которых основываются наши вполне сознательные мысли. Сознательные аргументы часто затрагивают лишь поверхность нашего существа, а непроизвольная и непосредственная уверенность и убежденность кроются в глубине нас». Вообще к религии Джемс относится с явной и решительной симпатией. Лучшие плоды религиозного опыта, по его мнению, самое высокое и лучшее, что можно найти в истории. Он чувствует, что здесь духовная жизнь обладает особенно глубокой силой и серьезностью, противопоставляя внутреннюю сосредоточенность и искренность настроения всему, что ей могло бы препятствовать и могло бы ее разменивать. В дальнейших рассуждениях значение и влияние религии выяснены еще ближе и определеннее. Религия есть один из путей, каким может быть достигнуто в нашей жизни единство. «Единство, – говорит Джемс, – сопровождается чувством мира и счастья, превосходящим все, что только можно испытать в других случаях. Это единство может быть достигнуто или внезапно, в мгновенной вспышке, или путем долгого развития; здесь уже проявляются индивидуальные различия. Но главное дело в том, что индивидуум, прежде чувствовавший себя раздробленным, стесненным, угнетенным и несчастным, теперь проникается чувством гармонии, свободы и возвышенности. Мысли, стоявшие прежде в виде идеальных возможностей на периферии души, стали теперь ее центральной собственностью. На индивида сильно нахлынула энергия из источников, лежавших вне его сознания, – энергия, которую сознание путем напряжения не могло бы выделить из себя» (стр. 193). Хотя и этот мыслитель не примыкал к церковному христианству, как сам о том заявляет, но уже знаменательно и то его убеждение, что благодаря состояниям, в которых человек чувствует себя в глубочайшем единении с Верховным Существом ему понятным, в мире возникает новая сила и даются новые исходные точки.

Подобно двум первым мыслителям к этическому по крайней мере элементу в религию, а отчасти и к теологическому с некоторой симпатией относится современный итальянский философ Роберт Ардиго. Примыкая к старинному, давно осужденному мнению по вопросу о происхождении религии (timor primos fecit deos), Ардиго однако не мог понять, почему этическое настроение на высшей точке превращается в некоторого рода священное исступление, ведущее к самопожертвованию без всякой мысли о собственном благе, в полной вере, что из трагической гибели «человеческого» возникнет «вечное» и «божественное». «Истинное, – добавляет он, – в теологическом представлении о милосердии заключается в том, что действительно существует какая-то инстинктивная потребность, какое-то неясное, но страстное стремление, толкающее человека на бескорыстные поступки». (Стр. 55–56).

Если в приведенных суждениях современных мыслителей, несомненно, мистического направления только один шаг до церковного христианства, даже до его учения о благодатной силе (что явствует из процитованных нами строк из Джемса), то у других философов встречаем совершенно несогласные с этим мысли. Необходимость существования Бога допускается по аналогии с единственно нам известной волей нашей, как бесконечная все-воля, как последняя заключительная идея. Эта идея Бога воображается трансцендентной, в содержании же своем недоступна определению. Но с ее помощью оказывается возможным понимать космический мир, как внешнюю оболочку всякой духовной деятельности и стремления, а наше собственное психофизическое существование является нам в этом случае, как мир в малом, микрокосм. Тем самым сразу же удовлетворяется потребность нашего разума в единстве, и мы можем смотреть на наши человеческие идеалы, как на следствия, вытекающие из оснований самого мира (Шопенгауэро-Кантианская точка зрения Вундта).

Гюйо в своих суждениях о религии примыкает к позитивистическому учению о фазах развития человечества. Религия, по нему, возникает, как некоторого рода мифологическая физика; но интеллектуальные элементы не являются в ней преобладающими... Высший пункт развития религии достигается тогда, когда Бог становится олицетворением нравственного идеала... Существенными чертами всякой религии Гюйо считает мифологическое объяснение природы, к которому в религиях более высокого типа присоединяется вера в чудеса, круг догм, признаваемых абсолютными истинами, и культ, как круг действий, приводящих к сверхъестественным результатам.

Гюйо предвидит в далеком будущем разложение религии не прямо и не в силу внешних причин, но вследствие того, что исчезают внутренние условия ее существования. И это происходит опять-таки очень медленно, по мере развития промышленности, науки, индивидуализма и самостоятельной (независимой от религии) этики. Из всех этих факторов Гюйо придает особенное значение самостоятельному индивидуальному убеждению: именно этот фактор приводит к победе одной религии над другой; в конце же концов он приведет к постепенному разложению всякой догматической системы и окончательной гибели религии. Но, спешит предупредить Гюйо, окончательное отсутствие религии не то же самое, что антирелигия, полная противоположность религии; напротив того, оно будет высшей ступенью религии и цивилизации, так как все, что есть лучшего в религиозной жизни, разрастется и пышно расцветет после того, как отпадет догма. Вечное в религии – это само внутреннее стремление, ее породившее, жажда выйти из границ голых фактов и найти более великую связь между ними… Непреходящий порыв к идеалу снова и снова будет поднимать крылья духа… Никакая религия не в состоянии выразить то, что носит в себе или к чему стремится отдельная личность во всем своем своеобразии. Каждый должен создать себе своего собственного бога или свою собственную библию.

В учение Гюйо вносит поправки его соотечественник Фуллье. Хотя и по его учению слово «Бог», выражающее всегда представление более или менее заимствованное из области человеческих отношений, обозначает глубочайшую основу и глубочайшее стремление сознательных существ в их мировом сообществе, но дальше гипотетической схемы мы здесь все равно пойти не можем… Нам нет нужды вместе с кантианцами вводить новые догмы во имя морали; но так же мало догматические построения могут быть для нас и предметом насмешки и иронии, как это мы видим в дилетантизме Ренана. В самой потребности размышлять о смысле мира и жизни и действовать согласно с нашими идеалами, не смотря на неуверенность в их победе, уже лежит скрытая идеалистическая предпосылка… Конечно, между метафизическими построениями происходит постоянная борьба за существование; и победит та система, которая в равной и полной мере предоставит права и анализу, и синтезу… Но (и здесь вся суть поправки) покрывало Изиды никогда не будет приподнято, и всегда останется открытым широкое поле для фантазии и для религиозного символизма. Таково последнее слово естественного разума, не вооруженного верою, в его поисках Бога.

Второй вопрос, в решении которого философия постоянно соприкасается с верой христианской и то вступает в антагонизм с ней, то, наоборот, в бессилии открыть что-либо, не находит ничего основательнее, как закончить «золотым правилом Иисуса Назорейского»⁴⁰ – это вопрос о началах нравственности человеческой. В этом отношении заслуживают внимания взгляды Гюйо и Ницше. Гюйо критикует английскую этику, которая в качестве последней основы предполагает эгоистическую потребность в самосохранении. Однако, спрашивает Гюйо, не должно ли бы оно (самосохранение) оставаться тем же самым неизменно, сколько бы ни присоединялось к нему расчетов, ассоциаций и приспособлений? Способность к бескорыстным действиям нельзя объяснить такого рода факторами. Вместо эгоизма Гюйо таким принципом выставляет стремление к деятельности, к саморазвитию и саморасширению, встречающееся всюду, где жизнь сильна и здорова. Отсюда, предписывает Гюйо, «развивай свою жизнь во всех направлениях. Будь, насколько возможно, богаче как по глубине и силе, так и по широте своих стремлений! А потому живи в общении с другими и возможно более развивай свою способность к общению…». Долг – это лишь избыток жизни, требующий себе применения, самопожертвования… Эта бьющая через край сила особенно выступает в симпатии или альтруизме… Эгоизм, заканчивает Гюйо, есть признак узости, изолированности и потому в конце концов основывается на иллюзии.

Как ни благородны эти заключения и призывы Гюйо, но все-таки его мораль не имеет под собой твердой почвы. Почему предполагает он, что избыток жизненных сил направится в благородную, альтруистическую сторону, почему общение с людьми непременно приведет к самопожертвованию? Если так бывает у некоторых, то желательно знать, чем это вызывается, а, главное, как достигнуть того, чтобы это «бывает» превратилось в «должно быть?»

Не менее слабой, противонравственной и беспочвенной является мораль Ницше, пытавшегося переоценить ценности, но не вполне выяснившего себе и другим, как справедливо замечает Геффдинг, на какой основе и с помощью каких критериев такая переоценка должна производиться. Ницше не заметил, что его радикальный аристократизм и социальный дуализм, провозглашенные им в своих литературных произведениях и создавшие ему величайшие литературные триумфы, стояли в непримиримом противоречии с его главной мыслью, основною ценностью: силой, здоровьем и счастьем в жизни… Еще более путается Ницше, когда целью истории один раз считает отдельные индивиды или касты (аристократизм), а в другой раз видит ее во благе всего рода. Он уже требует теперь не просто силы и мощи, но возвышенной любви к человечеству.

Ненависть Ницше к христианству, да и вообще ко всему, что проповедовалось положительной моралью (он ведь хотел быть аморальным, стать по ту сторону добра и зла), ненависть эта слишком известна, чтобы на ней останавливаться. Геффдинг приводит несколько весьма метких замечаний по адресу Ницше. Ницше презрительно отзывается о Милле и других английских исследователях за их демократическое миросозерцание, но им он, по замечанию Геффдинга, если принять во внимание строгость и методичность исследования, недостоин был развязать ремни у ног. В указанном нами пункте о цели морали – возвышенной любви к человечеству Ницше весьма близко подошел к христианству, но он даже в нем находит мало любви, потому что оно «призывало скорбь на головы смеющихся»; называя христиан рабами, Ницше не заметил, что жизнь богато и мощно кипит у тех, кого он называет рабами. Первобытное христианство представляет собою, по выражению его, духовный взрыв, частью в форме экстаза… В своих позднейших произведениях Ницше, говоря о христианстве, так поносит его, что его сестра объясняет это лишь злоупотреблением хлорала с его стороны в последний год перед катастрофой.

Мы нарочно начали с вопросов более трудных (о Боге, религии и морали) с тем, чтобы, перейдя к вопросам более легким (о мире видимом и его происхождении), отметить и в их решении такие трудности, которые, по сознанию самых лучших мыслителей, должны быть признаны с естественно-научной и философской точки зрения непреодолимыми. Окружающий мир, познаваемый нами внешними чувствами, чуть только мы покинем нефилософскую точку зрения наивного реализма, представится нам, как и происхождение его, такой загадкой, которая превышает познавательные силы человека; такою же загадкой является для нас органическая жизнь. Здесь наука должна сознаться или в своем «банкротстве», как выражался Брюнетьер, или смиренно преклониться пред религией, или ответить указанием на «непознаваемость». «Если мы хотим выйти за пределы явлений, – говорит Ренувье, – то можем достигнуть этого чрез религиозные постулаты. Хотя философу этому казалось, что и эти постулаты не могут освободиться от относительности… – но из закона же относительности он приходил к тому результату, что мы должны прийти к первой причине, т. е. творению, как пункту, где мысль останавливается. Иначе мы будем вращаться в бесконечном процессе, не дающем никакого разрешения наших загадок» (Стр. 90–91).

Подобно этому Максуэлл обращается к теологическим представлениям, которые появляются у него, по его словам, в ту минуту, когда он оказывается стоящим у абсолютной границы. Как Декарт выводил высшие законы природы из воли Бога, как Ньютон заявлял, что солнечная система во всей своей совокупности не могла иметь естественного происхождения, как Линней и Кювье то же самое говорили про органические типы, так и Максуэлл учит, что однородные и неизменные атомы, носящие характер как бы продуктов труда чьих-то рук, должны были быть созданы; здесь мы находимся у конечных пределов всякой науки… Возникновение атома есть явление, не могшее иметь места при том порядке природы, среди которого мы живем теперь. Но такое событие должно было когда-то совершиться, потому что нелепо было бы мыслить однородные элементы существующими от вечности. Наконец, великий физик Кальвин в мае 1903 года заявил, что где дело касается возникновения жизни, не может быть и речи о том, чтобы наука утверждала или отрицала творческую силу; «нет, наука положительно утверждает существование творческой и направляющей силы, так как жизнь не может быть объяснена чисто физическими силами» (Стр. 207).

Мы ограничиваемся этими существенными чертами учений «современных» философов, отсылая читателя, желающего подробнее с ними познакомиться, к цитированной нами книжке почтенного датского философа, сумевшего в сравнительно небольшом по объему исследовании дать обстоятельное, беспристрастное, а иногда и соединенное с меткой и остроумной критикой, изложение существенных сторон их учений. Как ни разнообразно трактуют эти философы вопросы религии, нравственности и мира видимого, но везде читатель чувствует, что это – не филистеры, отделывающиеся легкими и удачными фразами, которым толпа рукоплещет, а настоящие, серьезные искатели истины, осторожно относящиеся к убеждениям другого и умеющие сознать свое бессилие там, где уму человеческому положен предел.

Критическое ознакомление с их воззрениями христиански-настроенному читателю приносит отрадное сознание того, что в содержимом им христианском учении о Боге мира заключена истина, для которой не страшно и самое дерзкое восстание против нее со стороны современных сомнения и неверия.

П. К-ий

4. В семинарии

Среднее образование я получил во Владимирской духовной семинарии и пробыл в ней пять лет, поступив в нее из Муромского духовного училища в 1846 году, и выбыл из нее в 1851 году, за год до окончания полного семинарского курса, будучи послан на казенный счет для продолжения образования в Киевскую духовную академию.

Добрые воспоминания остались у меня о моей семинарской жизни, и я всегда хранил и храню признательные чувства к родной семинарии. Ей я обязан тем, что вышел в люди. Я не могу и вообразить, что было бы со мною, если бы она не приняла меня и не дала мне надлежащего воспитания. Она дала мне или, точнее, укрепила во мне твердое христианское направление, вынесенное мной в детские годы из родительского дома, следуя которому, я сохранял себя в последующей жизни от опасных заблуждений. Она приучила меня к труду. От нее я получил добрые прочные зачатки учено-литературной деятельности, которая была главным занятием на моем жизненном пути.

Мне нередко случалось встречать в печати и выслушивать в устных беседах резкие нападки на старые семинарии и на систему семинарского образования и воспитания. Бывшие воспитанники семинарии любят иной раз, даже с некоторым услаждением, выставлять на вид и представлять в преувеличенных размерах недостатки своей almaе matris, пускаясь в рассказы, приправленные иронией, нередко проникнутые ядом злостного настроения. Мне крайне не сочувственно подобное направление бывших семинарских воспитанников, без стеснения дозволяющих себе брань и насмешки над местом своего воспитания. Такие насмешки по адресу almaе matris не напоминают ли преступления Хама, над которым тяготеет справедливое осуждение?

Я не буду следовать в своем изображении семинарского быта и образования за питомцами семинарии, увлекающимися духом сурового критицизма. Я буду говорить о своем семинарском воспитании совершенно беспристрастно, без всякой задней мысли, и буду высказывать не свои рассуждения, а выставлять факты, ничего не скрывая, и ничего не прикрашивая. Недостатки, конечно, были в семинариях; были они и в той семинарии, в которой я учился. А где их нет? И я не буду скрывать их. Но пусть они не выступают ярко на первый план, и пусть не закрывают добрых качеств, какие придавали жизнь и силу семинариям. При всех недостатках, какие не скупятся выставлять словоохотливые критики, семинарии неуклонно выполняли задачу, на них возложенную, и оказывали великую услугу Церкви и духовному просвещению, которой не может не признать беспристрастная история.

После этих предварительных замечаний, вызванных у меня при мысли об изображении семинарского быта, при ступаю к записи своих воспоминаний. Буду изображать былую семинарскую жизнь, верно передавая все, пережитое мною. Следуя указанию своей памяти, буду говорить, что я встретил и нашел в семинарии, как мне жилось в ней, как учился я, или как вообще учили в ней в мое время, какие в ней были порядки, и какие были начальники и наставники. Но наперед, держась хронологического порядка, скажу о том, как я проводил вакацию пред поступлением в семинарию.

На переход из училища в семинарию

По окончании курса в Муромском духовном училище, переведенный в семинарию, в вакацию я очень был озабочен тем, как мне придется устроиться на новом месте жительства. Невыгоды бедной квартирной жизни, испытанные мною в последние годы в Муроме, постоянно предносились предо мною, и я опасался, как бы мне снова не пришлось встретиться с ними в семинарии. Поэтому я непременно хотел попасть в бурсу, которая давала готовый приют и готовое содержание ученикам. Но в бурсе Владимирской семинарии могло поместиться только сто человек, и больше ста человек не принимали в нее. А всех учеников во Владимирской семинарии в то время было более восьми сот; потому у меня не было уверенности, окажется ли в ней для меня свободное место, и примут ли меня в нее. Старший брат мой, уже два года проживший в бурсе, успокаивал меня и заверял, что я непременно буду принят в бурсу, так как бурса существует для сирот, и при приеме их обращается внимание на успехи. Сам он, при поступлении в семинарию, около месяца прожил на квартире, и квартирная жизнь не оставила в нем добрых воспоминаний.

Вакацию в 1846 году, когда я должен был поступить в семинарию, мы (я со старшим и младшим братом) провели в Верхозерьи у своего дяди, брата покойной матери. К нам относились в семье его хорошо, но по временам давали чувствовать, что мы не родные дети. Наступает, например, час ложиться спать, и нам говорят: «не думаете ли вы, что вам будут стлать постели; сами позаботьтесь об этом». Пойдут мои двоюродные братья и их сверстники гулять или как-либо играть, пожалуй, рыбу удить. А мне дадут ребенка на руки, и я должен с ним сидеть и нянчиться. Подобные мелочи, конечно, мало были приятны, и они не даром остались в памяти у меня. Но из-за них я не могу нарекать на добрых родственников. До сих пор поминаю их и храню в себе чувства признательности к ним за то, что они давали нам хороший приют, и с добрым сердцем принимали нас, когда нам некуда было идти или ехать.

Одну неделю в эту вакацию мы провели у других родственников в Иговском погосте, отстоящем от Верхозерья верстах в семи. Храмовой праздник в Иговском погосте 18 августа – Флора и Лавра. По тогдашнему обычаю, на праздник в Иговский погост собирались близкие родственники членов Иговского причта и жили у них не один день. У нас там ближайший родственник был псаломщик Афиноген Андреевич Либеровский, женатый на родной сестре нашего отца. Он и все его семейство всегда оказывало нам особенное родственное благорасположение. В Киеве в родстве с нами были и оба священника, отец Иван Веселовский, двоюродный брат нашей матери, и отец Феодор Иговский, двоюродный брат нашего отца. У последнего был хороший просторный двухэтажный дом, и большой сад. Жил он в нем со своей матерью и сестрой, пожилой девицей. Но оживление в дом его вносила единственная дочь его Дарья Федоровна. Она впоследствии вышла замуж за студента семинарии Златовратского, которому отец ее сдал место, сам поступив в монастырь. (Из Иговского погоста Златовратский перешел во Владимир, а оттуда в Иваново-Вознесенск, тут и скончался). Она доныне здравствует и живет в Иваново-Вознесенске у своего зятя, протоиерея Димитрия Александровича Сперанского, кончившего курс в Петербургской академии, в начале восьмидесятых годов – сына моего товарища и по семинарии и по академии. Дочь отца Феодора Иговского не была такой затворницей, какими в то время являлись многие девицы в семействах духовных особ: она не дичилась общества и дозволяла себе свободное обращение с молодыми людьми, никогда впрочем не выходившее за пределы скромности и приличия. Несмотря на это, иные тетушки, строго державшиеся старых обычаев, готовы были осуждать ее за то, что она ведет себя не так, как другие девицы, ее сверстницы, несмело появлявшиеся вне своих скромных теремов. К отцу Феодору Иговскому на праздник приезжали из г. Меленок две племянницы, дочери Меленковского чиновника, – веселые цивилизованные барышни, очень изобретательные на разные домашние детские игры. Благодаря юным обитательницам дома отца Феодора, в нем было очень весело, и мы большею частью там проводили время, хотя на праздник мы явились собственно к своему родному дяде. Если мы долго не приходим в дом отца Феодора, за нами шлют гонца, и просят, чтобы мы без замедления шли туда, – нас-де там давно ждут. Случалось, и не раз, что мы долго засидимся в доме отца Феодора, и не желая беспокоить родных дяди Либеровского, там и переночевали. Сам отец Феодор отнюдь не стеснял своих юных гостей, напротив старался предоставить все возможное с его стороны к их удовольствию. Раз только бабушка, его мать ворчала, когда поздним вечером мы шумели и не давали ей спать. Она спала в нижнем этаже, а мы играли и шумели наверху.

Неделя, проведенная в Иговском погосте на праздник Флора и Лавра, прошла незаметно, и мы провели ее с большим удовольствием. Радушие родных доставило нам немало утешения, и приятное воспоминание о всем, что мы встретили и видели в Игове, надолго сохранилось у нас.

Были мы в эту вакацию и в Васильевском погосте, на могиле отца и пробыли там только день, исполнивши молитвенный долг. Его преемник Виктор Казанский принимал нас в доме, построенном нашим отцом, приобретенным им за небольшую цену, и доставил нам скромное деревенское угощение. Из других жителей погоста, за исключением семейства Грандицких, нам никем внимания не было оказано.

Кончалась вакация, и нам нужно было думать об отправлении во Владимир. От Мурома до Владимира сто двадцать верст, и наша немалая забота при нашем безденежьи, была о том, где и как мы найдем подводу, на которой мы могли бы доехать до губернского города. Мы отправились в Муром к своему деду, жившему в Муромском Спасском монастыре. Он договорил отвезти нас во Владимир за умеренную цену одного причетника села, лежащего верстах в тридцати от Мурома. Этот причетник, имея пару лошадей, с большой охотой, не без выгоды для себя, брал на себя подобную комиссию. 30 августа этот причетник (звали его Мысей, т. е. Моисей) явился в Муром в Спасский монастырь на паре лошадей; приличная телега его покрыта была кибиткой, и мы, распрощавшись с дедом, заплатившим вознице за дорогу, после полудня 30 августа на этой повозке выехали из Мурома. Первую остановку мы имели в доме своего возницы, для чего свернули с большой дороги; так как село, где был дом этого возницы, было несколько в стороне от большого тракта. Здесь мы поужинали и ночевали, и на другой день, рано утром, пустились в дальнейший путь. Погода была теплая и ясная, и мы, не испытав никаких неудобств в пути, благополучно доехали до Владимира. Во Владимире наш возница привез нас прямо к бурсе, и мы с братом вошли в нее с своим небольшим багажом. Я, собственно, не имел права прямо с дороги явиться в бурсу и поселиться в ней еще до подачи прошения о принятии меня в нее. Но брат мой, или сам, или через старшего номерного, просил позволения у смотрителя бурсы и эконома Ивана Гавриловича Беляева поместиться мне и пожить в ней, впредь до определения меня в нее правлением семинарии в качестве казеннокоштного воспитанника, и это позволение дано было без всяких отговорок. Таким образом я с первого дня появления во Владимире вступил в бурсу и прожил в ней непрерывно все пять лет своего пребывания в семинарии. На другой день после моего приезда во Владимир посетил бурсу инспектор семинарии архимандрит Евфимий, бывший потом долгое время ректором во Владимире. Увидев меня – новичка, он спросил, из какого я училища и под каким № перешел в семинарию. Я отвечал: «из Муромского, под 1 №». Он при этом не сделал никакого замечания касательно моего преждевременного поселения в семинарской бурсе. Правление семинарии не замедлило включить меня в число казеннокоштных воспитанников, принятых в бурсу. И о бурсе будет первое мое слово в речи о Владимирской семинарии и о моем обучении в ней.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Не все русские знают, что в Австрии живет более четырех миллионов русских (малороссов) – в Галиции, в Буковине и в Угрии. Первая состояла прежде под польской короной, а вторая под молдавской, или точнее, под турецкой и сохранила чистое православие. Напротив, Галиция, боровшаяся за православие 350 лет с иезуитами, пала в борьбе и 200 лет тому назад приняла латинскую унию, т. е. отторглась от Церкви и подверглась латинской ереси, сохранив, однако, древнее православное богослужение и все православные чины и обычаи. Таких униатов русских в Галиции до 4 миллионов в трех епархиях – Львовской, Перемышльской и Станиславовской. Есть еще униаты в Угроруссии или Венгрии. В Буковине православных христиан менее миллиона: половина из них русские, половина молдаване; их митрополит живет в г. Черновцах.

Галицкие униаты постоянно стремятся возвратиться к истинной православной вере, но что могут сделать эти порабощенные польскими помещиками, еврейскими торговцами и католическим духовенством бедные, запуганные крестьяне? Их прошения о принятии православия остаются без ответа, а руководителей православного движения бросают в тюрьмы и запугивают клеветническими обвинениями в государственной измене.

Однако в самое последнее время униатские селения в Галиции, соседние с православной Буковиной, или с православной Волынью (Почаевская лавра наша отстоит всего в 7 верстах от Галиции), а также некоторые селения угроруссов, соседние с православными австрийскими сербами, презрели все человеческие страхи и, заявив правительству о том, что они приняли православие, прекратили всякое общение с униатской приходской церковью и начали собирать средства на построение церквей православных.

Первый почин в этом деле показало село Залучье, находящееся в Галиции по соседству с православным селом Вашковцы, где Залучане, принявшие православие, стали говеть и молиться, а тамошний православный священник выдал им сборную книжку на построение своего особого храма, ибо по австрийским законам он не имеет права записывать в метрические книги треб для чужого села, а потому и не может давать им законных браков, крещений и погребений, так что бедные Залучане, пока не построят своей церкви, должны отложить все свои браковенчания, а дети их считаются по книгам некрещенными и незаконорожденными.

Отсюда русские люди могут видеть, какая неотложная духовная нужда в построении храма гнетет наших братий по вере и по крови. Я бывал в Галиции и знаю тамошний народ – набожный, трудолюбивый и смиренный. – Галицкое русское благотворительное общество в Петербурге просило меня устроить и принять председательство в комитете по устроению православного храма в честь св. равноапостольного Владимира в Залучье. О составе комитета общество будет оповещено на сих днях, а благочестивые жертвователи приглашаются внести свою лепту на это святое и великое дело. Пожертвования принимаются в моей квартире от 10 до 11 часов дня, на Благовещенском подворье, что на 8 линии Вас. Острова, № 55. Да засияет снова свет Божественного православия в дорогом пределе русском, хотя и пребывающем вне нашего государства, но не вне нашего сердца!

Архиепископ Антоний

Следующие слова из книги Деяний Св. Апостолов, гласящие: «апостолы и пресвитеры собрались для рассмотрения сего дела… апостолы и пресвитеры со всею Церковью рассудили, избрав из среды себя мужей, послать их с Павлом и Варнавою, именно: Иуду, прозываемого Варсавою, и Силу, мужей начальствующих между братиями» (Деян.15:6, 22), невольно приходят на память после непосредственного ознакомления с докладом и проектами вероисповедной комиссии Г. Думы. Представители и носители церковной власти – вот кто должен решать дела церковные, дела вероисповедные, а не депутаты светского Государственного Учреждения, избранные для решения дел гражданских.

Правда, земля наша велика и обильна разными вероисповеданиями, и надлежит, утверждают сторонники иного образа мыслей, урегулировать отношения людей разных национальностей и религий общим голосом заинтересованных в том людей, входящих в состав Г. Думы. Да, конечно, надо, но только не более как урегулировать и притом со стороны внешне-правового совместного существования и положения различных вер и исповеданий в одном государстве, не затрагивая внутреннего распорядка жизни по духу каждой веры и не касаясь совсем вероисповедных дел Православной Церкви.

Что же касается до «свободы совести» в делах веры, которую усиленно старается думская вероисповедная комиссия «раскрепостить», то мне кажется, что эта задача комиссии, строящей законы для «свободы совести», не раскрепощает совесть народную, а скорее развращает – портит, и работа в этом направлении похожа на то, как если бы мы вздумали разместить воздух по новым сосудам с герметической укупоркой, дабы над этим воздухом не мог никто сделать насилия; сколько бы сосудов мы ни наполнили воздухом, все же воздух останется в изобилии на свободе и насилие над ним не предотвратится. Так же точно и с свободой совести, сколько бы ни насочиняли мы для «свободы совести» законов, все же не сделать нам ее свободнее того, чем она есть на самом деле. Поэтому, казалось бы, термин «свобода совести» следовало оставить в совершенном покое, как воздух, а решение дел вероисповедных, дел духа, предоставить духовным лицам, которые стоят во главе той или другой религии; при чем решение вопросов взаимоотношения между религиями, существующими в Русской Земле, должно быть предоставлено не гостям или квартирантам, а хозяевам этой земли, представителям господствующей Св. Православной Христианской Церкви, но никак уже не мирянам разноплеменным, хотя бы и из членов Г. Думы.

Вот уже скоро два года будет, как работает вероисповедная комиссия Г. Думы и над чем? Да все, главным образом, над тем, чтобы как можно свободнее было людям переменять религию; и очевидно, работа эта будет продолжаться до тех пор, пока не выработается система перемены до такой простоты и легкости, с какою, напр., менять можно перчатки. Трудность такой работы сильно усложняется тем обстоятельством, что комиссия желает быть «беспристрастной», хлопочет о полном процветании не господствующей Православной веры, а всех прочих вероисповеданий, не исключая ересей, расколов, язычества и даже безбожия (вневероисповедное состояние). Да позволено будет спросить, за чей счет будут плодиться ереси, расколы и безбожия? Если об этом помалкивают адвокаты «вероломства», то мы, православные люди, не должны молчать и громко должны заявить, что все проектируемые законы о «свободе совести» будут бить тяжелым молотом и разрушительными ударами по св. Православной вере, разбивая Россию в этом отношении на мелкие куски, дабы потом можно было превратить ее в тесто и скушать.

Но обратимся к существу доклада вероисповедной комиссии. Поставив во главу угла указы 17 октября и 17 апреля, вероисповедная комиссия, как видно из доклада, как бы так проповедует российским людям и особенно молодым: «вот вы до сих пор жили в состоянии религиозного бесправия, – по вере своих дедов и отцов, и не подозревая того, что могли бы свободно избирать себе любую веру, более соответствующую вашему вкусу и настроению; теперь прошли времена этого «деспотизма», и вы, как только достигнете 21 года, можете менять свою старую веру на новую, так же, как меняете заношенные перчатки или рукавицы, а чтобы вам не совестно было это делать на виду общества или родителей, для этого мы, народные представители, выработали законы, обеспечивающие вам «свободу совести и переход по ней из одной веры в другую». Что же должны сказать молодые люди в ответ на такое заботливое попечение о них народных представителей? Конечно, многие поблагодарят последних за такую заботливость, а некоторые заявят, что кто любит «свободу совести», тот ведь и без закона не постеснится вероломничать. Но что должны сказать вероисповедной комиссии отцы семейств, воспитатели и особенно представители Церкви Христовой, коим вверено дело спасения душ? Думаю, что они не поблагодарят комиссию и с глубокой скорбью скажут: и без того в последнее время наши дети разволновались, а тут приходят им на помощь для большей разнузданности народные представители, коих мы избрали для устроения Российского общежития, а никак не для разделения с Православной верой и тем более не для восстановления детей против родителей и родителей против детей; это последнее сделается и без хлопот со стороны членов Гос. Думы, когда придет к тому время (читай Мф.10:21; Лк.18:8). А что, действительно, новыми законопроектами подается потачка для разнуздания совести в человеке, об этом свидетельствуют как содержание статей нового закона, начиная с 1, так и рассуждения членов 17 против 16 при выработке этих «законов». Так, напр., 1 статья проекта гласит: «каждому, достигшему 21 года, предоставляется право переходить во всякое⁴⁴ вероисповедание или вероучение, принадлежность к коему не наказуется в уголовном порядке», а ст. 7 заканчивается такими словами: «никто ни под каким видом не должен препятствовать в исполнении его желания». Очевидно, под препятствованием разумеется сорокадневное увещание православного христианина, вознамерившегося изменить своей вере, проектируемое Св. Синодом и отклоненное 17 голосами против 16 голосов членов разноплеменной и разноверной комиссии. Эти 17 против 16 голосов и по другим религиозным вопросам «отклоняли» предложения и соображения иерархов Русской Православной Церкви, заседающих в Св. Синоде. Спрашивается теперь, кто же у нас Глава Церкви, если и предложения Св. Синода вероисповедная комиссия ни во что вменяет? Но всего ужаснее то положение, что «большинство» членов комиссии нашло безусловно неприемлемым предложение Св. Синода о запрещении нижним воинским чинам православного исповедания, в течение срока пребывания их на действительной военной службе, переходить в другие исповедания. Как хотите, а здесь кроется тайный расчет на деморализацию армии. Если и успокаивают нас господа адвокаты «вероломства» тем, что желающие переменить веру и не имеющие права сделать это во время военной службы будут лишены возможности воспользоваться благами манифестов 17 октября и 17 апреля, то пусть знают, что, при расстройстве армии, не только эти манифесты, а и всякие вообще законы – божеские и человеческие, будут попраны так же, как они попираются современными безбожниками-революционерами, и тогда не только солдаты, но и все жители страны не воспользуются ни свободой совести, дарованной вышеупомянутыми указами, ни благом безмятежной жизни, оказавшись в водовороте анархии.

В самом деле, разве уж так сильно развивается желание у всякого православного христианина переменить свою веру именно в тот период, когда он призван для защиты отечества, когда он состоит на действительной военной службе? Нет, и тысячу раз нет! Перемена религии, особенно православно-христианской, не только за время военной службы, а вообще за время жизни человека – дело исключительное. Это не есть потребность неотложная, а заблуждение духовное, преступление против чистой совести, и потому создавать законы для облегчения этого преступления есть и будет еще горшее преступление, присущее только врагу человечества, врагу нашего спасения, да не назовется нами имя его! Будем справедливы, припомним исторические обстоятельства и признаемся, что если христианство возрастало за счет язычества и иудейства без особых к тому «сводов закона», а исключительно по одной евангельской проповеди, то совершенно напрасны и даже преступны усилия по сочинительству законов для «раскрепощения» совести, содействующих обращению людей из христианства в первобытное, языческое и иудейское состояние. Враг человеческий и без помощи таких «законов» ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить (1Пет.5:8). Рассматриваемый проект, в самом деле, как бы идет на помощь врагу спасения рода человеческого, потому что ограждает любителей перемены веры от всяких посягательств на свободу их совести, ограждает как от пастырского, так и родительского увещания, игнорируя печальные последствия такого порядка вещей. А может случиться, например, что у меня, православного христианина, да еще, пожалуй, священнослужителя, из имеющихся на лицо 5 сыновей и 2 дочерей вдруг вздумают 2 принять магометанство, 1 иудейство, другой язычество, а иной перейти в состояние полного безбожия. Представьте себе, какой концерт будет разыгрываться в моей семье? Да и не только семью родную не ограждает новый закон от подобного концерта, но не ограждает и целое общество деревни или села, где какие-нибудь зловредные для нравственности и материального благосостояния православных мирян сектанты, вроде иоаннитов, хлыстов, скопцов и им подобных, будут безнаказанно обманывать и совращать доверчивых людей.

Нельзя отказать в роковой последовательности работе вероисповедной комиссии и в отношении пересмотра статей прежнего вероисповедного законоположения. Список этих статей, предлагаемый к отмене, вполне гармонирует с проектом новых «вероломных» законоположений. Всякие облегчения лицам из старообрядчества и сектантства, желающим принять православие, отменяются (ст. 603). Язычники и магометане при переходе в православие также лишаются поддержки со стороны новых братий христиан, хотя бы при этом они не имели никакой возможности оставаться в прежней среде по естественной к ним ненависти прежних единоверцев за переход в христианство (ст. 605 и 106 и 607). Нет пощады и евреям, если только они пожелали бы принять христианство (Примеч. к ст. 776). Словом, доклад вероисповедной комиссии представляет из себя как бы программу постепенного и верного похода против христианства вообще и св. православной веры в русской земле в особенности, а потому истинным сынам Православной Церкви нужно усердно молить Господа Бога, чтобы этот проект не увидел своего осуществления в жизни, не получил силы закона. А нашим архипастырям и пастырям да пошлет Господь Бог дух Илииной ревности о защите верующих чад их от посягательства на растление в них веры Христовой.

Священник Савва Богданович (член Г. Думы)

Владимирская семинарская бурса

Семинарская бурса во Владимире, в мое время, находилась не на семинарском дворе, а довольно далеко от семинарии, в другой части города, отделенной от главной части города мелкою рекой Лыбедью, и потому называемой Залыбедской. Семинария расположена была на большой Нижегородской улице, тянущейся через весь город. Здесь, среди обширного двора, стоял большой двухэтажный каменный корпус, построенный в начале прошлого столетия, торжественно открытый в присутствии именитых граждан города Владимира 15 июля 1808 года⁴⁶. Не в далеком расстоянии от этого корпуса находилась пятиглавая Богородицкая церковь, построенная еще до основания семинарии в 1750 году. До открытия семинарии во Владимире на этом месте был женский Богородичный монастырь, упраздненный при епископе Платоне Петрункевиче, основателе семинарии. В этом семинарском корпусе помещались только одни классы или аудитории. В одной стороне двора стояло низкое продолговатое каменное здание, где были классы училища, а за церковью под горою деревянный флигель, тоже служивший для помещения училищных классов. Двор семинарский, на котором видное место занимал только классный корпус и церковь, казался очень просторным и обширным, и с него открывался очень хороший вид на Клязьму и на закляземскую сторону. А теперь, когда выстроены обширные корпуса для общежития семинарского, он кажется уже очень тесным и малым, и о просторе его можно говорить только по старым воспоминаниям.

В сороковых и пятидесятых годах прошлого столетия здания, служившие для потребностей семинарии, разбросаны были в четырех местах. В одном месте общежитие для казеннокоштных воспитанников, в другом классный корпус. В третьем месте, в архиерейском монастыре, предоставлен был семинарии каменный двухэтажный корпус: в верхнем этаже его были квартиры ректора, инспектора и секретаря правления семинарии, а в нижнем помещалось правление семинарии, канцелярия, библиотека. В четвертом месте была больница: больницей служил особый небольшой двухэтажный, деревянный дом, находившийся не в далеком расстоянии от архиерейского монастыря, на большой Нижегородской улице.

Бурса открыта была за Лыбедью в 1833 году и просуществовала там до 1858 года. Она помещалась в доме, купленном у удельной конторы⁴⁷, к которому скоро присоединен другой небольшой дом, купленный у вдовы Соколовой. Главный дом семинарского общежития имел вид хорошего просторного барского дома. Когда мы учились и жили в нем в сороковых годах, у нас ходило предание, не знаю, на чем основанное, будто этот дом принадлежал прежде князю Волконскому. Дом деревянный на каменном фундаменте, с мезонином: в нем в главном этаже пять высоких больших комнат, две малых и две передних; а в мезонине две большие комнаты. В первом этаже помещалось пять жилых номеров, первый, второй, третий, четвертый и пятый; а в мезонине два, шестой и седьмой. В каждой комнате по расписанию жило по двенадцати человек, а в первом номере, к которому присоединена была небольшая комната, называвшаяся боковой, шестнадцать или восемнадцать. Другая небольшая комната, стоящая рядом с передней, была занята комиссаром. Первые три номера расположены были окнами на улицу. Между крайними комнатами, расположенными у боковых стен, посредине здания был коридор, ведущий из первого номера в четвертый. В этом коридоре была лестница в мезонин. С правой стороны главного здания (западной) в небольшом расстоянии от него стоял другой небольшой дом. В нем был один (восьмой) номер для бурсаков; а другая большая половина служила квартирою эконома и смотрителя бурсы. Чтобы меньше беспокойства причиняли эконому живущие в соседстве через стену бурсаки, в восьмой номер выбирали наиболее смиренных и тихих, или по крайней мере считаемых такими. С другой стороны (восточной), саженях в четырех от крыльца главного дома, было деревянное здание, в котором была столовая, кухня и помещение для служителей. Перед домом с внутренней стороны был большой двор, летом обросший травою, а зимой покрытый снегом, а за двором отделенный от него решетчатым забором большой сад. Этот сад для города составлял большую роскошь, а нам, живущим в казенном общежитии, доставлял большое наслаждение. Пользуясь этим садом, мы утверждались в мысли, что дом, в котором нам давали казенное помещение, принадлежал прежде какому-нибудь богатому вельможе. В саду была густая, роскошная растительность, и, видно, он распланирован был хорошим садовником. От створчатых решетчатых ворот, ведущих в сад, шла широкая аллея, обсаженная липами – она вела к большой крытой беседке, стоящей среди сада. В беседке, по всей широте ее, поставлены были лавочки; здесь можно было сидеть и заниматься и во время сильного дождя. Параллельно главной аллее простиралась другая меньшая аллея, обсаженная крыжовником и смородиной. Она шла от других ворот, ведших в сад от флигеля, где жил эконом. Эти места не были запретны для бурсаков; но мы сравнительно мало пользовались этою аллеей, признавая ее более принадлежащей эконому и его семейству, хотя никаких заявлений касательно этого нам ни от кого не было. От главной аллеи сада в обе стороны простирались хорошо утрамбованные дорожки, которые непрерывающеюся линией шли по всей обширной площади сада. В левом углу под густою листвой полукругом стояли скамейки. Скамейки были и в других местах на дорожках сада. В правом углу сада, простиравшемся клином вглубь другой усадьбы, густо разрослись вишневые деревья; и здесь, в уединении, сидя или лежа на траве, многие учили свои уроки. При густой растительности, здесь можно было и спрятаться так, что не вдруг можно найти скрывающегося. Летом семинаристы в саду постоянно вращались; только дождь заставлял их уходить в комнаты. Бывало, приедет в бурсу ректор или инспектор. Большей частью в летнее время они, оставив экипаж, идут не в комнаты, а в сад. И бурсаки, рассеявшиеся по саду, за густою растительностью, не сразу узнают, что приехало начальство, и часто нужно было звонком извещать об этом занимавшихся или гулявших в саду и звать их в комнаты.

Нужно отдать честь семинарскому начальству, что оно заботилось о поддержании сада в порядке и чистоте. Каждый год, в начале весны, после таяния снега, он очищался от мусора и сухой листвы; убирались засохшие ветви; дорожки хорошо утрамбовались и посыпались песком; по местам ставились и исправлялись скамейки. На всякого, кто ни приходил в сад, он производил приятное впечатление, и случайные посетители бурсы, гуляя по саду, говорили нам: «какая у вас благодать!»

Когда я приезжал в Владимир, состоя на службе в Киеве, я всегда считал непременным долгом посетить сад, состоявший при бурсе, которой там уже не было. Туда непреодолимо влекло меня старое воспоминание. Но когда я входил в него, я испытывал чувство сожаления. Сад не имел уже прежнего, так приятного, вида. Куда девалась прежняя роскошная растительность? Где те красивые липы, увенчанные густою листвой, которыми обсажены были аллеи? Вместо них виднеются небольшие березы. И широкая площадь сада, прежде покрытая и скрываемая густою растительностью, вся открывалась пред глазами и поэтому казалась как бы умаленною в своем протяжении. Смотря на этот сад и сравнивая его с прежним, я должен был заключать, что не было за ним заботливого ухода, и он захудал, оставленный в некотором пренебрежении со стороны тех, кому он достался во владение.

«Владимирская бурса», в которой мне привелось жить, когда-то описана была во Владимирских Епархиальных Ведомостях⁴⁸, свящ. А. Ключаревым, если не ошибаюсь, моим приятелем, с которым я вел нередкую переписку. А. Ключарев был курсом моложе меня, и три года прожил со мною в бурсе. Ныне он состоит протоиереем в Павловских Пустошах Александровского уезда. В «Истории Владимирской духовной семинарии» Н. Малицкого воспроизведены сведения или описания бурсы А. Ключарева⁴⁹.

Здесь здание, в котором жили бурсаки, представлено в очень неприглядном виде. «Сколочен общежитный дом очень нескладно (говорится там). При сильном ветре он трещал и качался, а в зимние холода вода замерзала в умывальниках… У стен в ряд уставлены были железные и деревянные кровати, относительно которых автор «Владимирской бурсы» замечает: во имя правды не скрою от читателя, что эти койки вообще, а в особенности деревянные, изобиловали известными насекомыми с отдающим запахом; но мы, и сызмала неизнеженные, не чувствовали большого беспокойства от этих насекомых. Комнаты, служившие и занятными, и спальнями вместе, были небольшие, и обитатели их чувствовали себя тесновато. Особенно трудно было поместить требуемое число кроватей. Для экономии места их изготовляли, не соображаясь с ростом тех, кому они предназначались. Владельцы кроватей приспособлялись к этому неудобству, приучаясь спать, свернувшись клубком…»

Мои воспоминания не вполне согласуются с этим описанием, и представление о здании бурсы у меня осталось иное, хотя упомянутый автор был мой современник. Дом, в котором мы жили, был хороший видный барский дом, построенный весьма основательно. В наше время, правда, он несколько пообветшал, но отнюдь не трещал и не качался во время сильного ветра, и мог выдержать, не колеблясь, какой угодно ураган. Не помню я, чтобы когда либо замерзала в нем вода в умывальниках, и мы, живя в нем, ни мало не страдали от холода. Я три года жил в первом угловом номере, сравнительно более холодном, чем другие внутренние номера, и никогда в зимние вечера мы не чувствовали потребности надеть что-либо теплое на себя. Домашняя обстановка в бурсе была лучше, чем в большинстве частных квартир, нанимаемых семинаристами. Занятные комнаты, служившие вместе и спальнями, были просторные, высокие, светлые. Воздуха и света в них было довольно. Не было недостатка в необходимых принадлежностях для домашнего обихода. В каждом номере был одежный шкаф, был комод, с ящиками для каждого из жильцов. Посреди комнаты стоял длинный стол для занятий; по обеим сторонам поставлены были скамьи, а на двух концах стола табуреты. В комнатах жило по 12 человек, и они свободно размещались во время занятий за столом этим. Только в первом номере жило больше, но этот сверхкомплект, из четырех или шести человек, помещался в особой небольшой комнате, примыкавшей к первому номеру, и называвшейся боковою; в этой боковой они и занимались, и спали, и в боковой был особый небольшой стол, особый гардеробный шкаф и комод. По стенам комнат расставлены были кровати, в первом номере железные, а в других деревянные. Железные кровати были очень длинные, а деревянные покороче, но все-таки и они были достаточной длины, и А. Ключарев напрасно представляет их так короткими, что в них приходилось спать, свернувшись клубком. На кровати был приличный, не особенно жесткий, тюфяк, набитый, кажется, волосом, покрытый простыней, две подушки и байковое одеяло зелёного цвета. Убирать кровати должны были сами бурсаки, и они содержались довольно опрятно. Автор «Владимирской бурсы», цитируемый автором Истории Владимирской духовной семинарии, говорит, что «койки, в особенности деревянные, изобиловали известными насекомыми с отдающим запахом». Но я не могу этого подтвердить. По крайней мере в первом номере, где были железные кровати, и где я жил три года, этой нечисти не было. У кого были свои вещи, которые не могли поместиться в ящиках номерного шкафа, они или сдавались комиссару, или в маленьких сундучках держались под кроватью.

Для освещения комнаты в вечернее время в каждый номер выдавались сальные свечи. Их выдавали в таком изобилии, что мы не могли сжигать всего количества их, положенного на номер, хотя особенной экономии при этом не наблюдали.

Для занятий выдавались бурсакам казенные письменные принадлежности – бумага и гусиные перья каждому отдельно в таком количестве, что недостатка в них никогда не ощущалось, а чернила на номер. Впрочем, то и другое, в случае недостатка, можно было брать беспрепятственно во всякое время у комиссара. На этот предмет (говорится в Истории Владимирской семинарии⁵⁰) отпускалось в год около 150 рублей.

Одежда у бурсаков была не показная: в этом отношении они уступали квартирным семинаристам. Нас не приучали к щегольству. Летом парадной, а вместе и домашней, одеждой для нас служил серый нанковый сюртук, брюки из легкого трико и жилет из такой же материи. Сюртуки шились ниже колен. Суконной пары мы не знали, хотя нас манили обещанием в скором времени одеть нас в суконные сюртуки, заявляя нам, что для этого есть и средства у Правления семинарии. Эти средства составились из экономических сумм. В прежнее время остаточные суммы от содержания семинарии не отсылались в центральное управление, а оставались в семинарии, составляя специальные средства, которыми могло пользоваться Правление семинарии по своему усмотрению, для покрытия каких либо случайных нужд, и вот на эти средства нам хотели сшить суконные пары, как заявлял мне ректор Евфимий, когда я являлся к нему в качестве дежурного старшего. Но я не дождался исполнения этого обещания. Суконные сюртуки и брюки стали шить бурсакам, уже после моего выбытия из семинарии в 1853 году (я выбыл из семинарии в 1851 г.), при преемнике ректора Евфимия.

Зимней одеждой служили для нас овчинные тулупы, крытые серою нанкой. Одежда не показная, и на первых порах по сооружении ее, пока не обносятся овчины, от них несло сильным запахом дубильной кислоты, что давало повод квартирным семинаристам с кислыми гримасами относиться к нашей зимней одежде и посмеиваться над нами. Но при всей своей неказистости, теплые овчинные тулупы нам хорошо служили и были, можно сказать, необходимы для нас. Во Владимире морозы часто бывают свыше 20°. А из бурсы в семинарию нам каждый день приходилось ходить два раза, утром и после обеда, и дорога была неблизкая. В легкой одежде, подбитой, пожалуй, и ватою, это путешествие было бы не совсем удобно, и мы были бы более не довольны, если бы вместо тулупов нас одевали в суконные пальто.

При казенной одежде, очень нещеголеватой, некоторые, в дополнение, приобретали свои костюмы более приличные. Бывали у иных суконные сюртуки; иные щеголяли в цветных, даже в белых брюках летом, что вызывало замечание смотрителя бурсы. У иных появлялись шинели. Но таких щеголей было очень мало – единицы. Ведь в бурсе жила беднота, у которой не было лишней копейки на сооружение себе особого костюма.

В комнатах дозволялось сидеть в шлафроках, если таковые находились у кого. Бухарские халаты попадались у иных бурсаков, и в них в комнатах безвозбранно можно было предстать и перед начальством.

Обувью бурсаки снабжались в достаточном количестве, говорится в Истории Владимирской семинарии со слов А. Ключарева. Давали каждому по две пары сапог и третьи головки. Всей обуви, нам даваемой, мы не изнашивали, и иные из казеннокоштных воспитанников из этой статьи делали выгодную коммерцию, брали у сапожника вместо пары сапог деньгами, иные прямо продавали сапоги, иные вместо сапог заказывали себе калоши. Калош нам не выдавали: кто хотел иметь их, тот должен был покупать их на свои деньги, или входить в особый договор с сапожником, которого Правление подрядило снабжать бурсаков обувью. Мне сшили хорошие кожаные калоши, долго мне служившие, в арестантских ротах за полтинник. Заказ сделан был через брата священника богоугодных заведений, который вместе с тем был духовником и живущих в арестантских ротах.

Белья бурсакам не выдавалось. На изготовление белья каждому выдавалось деньгами по три рубля серебром, и все мы сами по этой статье должны были доставлять себе потребное. Отсюда в белье бурсаков было большое разнообразие: каждый дома должен был запасаться бельем; у иных оно было из самотканого и пестрого холста, у других рубахи были ситцевые, а кальсоны коленкоровые. Крахмальных рубашек у нас не было. Если у кого попадались они, то это было исключением. Зато почти у всех были в употреблении коленкоровые манишки. Жилеты шились глухие, закрывающие всю грудь; это потому, что не предполагалось у воспитанников такого белья, которое можно бы было выставлять на показ. Стирка белья производилась на казенный счет: нанималась для этого прачка, во все время моего пребывания в бурсе неизменно одна и та же. Она очень исправно выполняла свое дело, и потому подряд за ней оставался несколько лет. Мы с ней не имели непосредственных сношений, а сдавали черное белье комиссару, по счету, и от него получали привезенное прачкой вымытое белье. Эта часть держалась в порядке, и воспитанники не могли жаловаться на какие-либо опущения или непорядки в деле стирки белья. Если у кого белье оказывалось не вымытым, то потому, что у иных был скудный запас белья, и они, за неимением лишнего белья, не могли так часто менять его, чтобы отдавать его в каждую стирку.

Стол у бурсаков был простой, однообразный, но сытный. Были в этом отношении некоторые дефекты, которые при нынешней требовательности воспитанников могли бы вызывать проявление неудовольствия. Но во все пребывание мое в бурсе я не помню ни одного не только шумного, но даже глухого протеста против стола, по поводу недоброкачественности или недостаточности пищи, нам даваемой.

Вот как мы продовольствовались. Каждый день был у нас обед и ужин, – обед в первом часу пополудни, когда мы возвращались с уроков из семинарии, а ужин в восемь часов вечера, после домашних занятий в номерах, или летом в саду. Разнообразия в кушаньях не было. Каждый день щи, с мясом в скоромные дни, и гречневая каша с маслом. В постные дни щи бывали со снятками, или вместо них картофельная похлебка. В праздники давалось какое-либо дополнение к будничному столу, вроде окрошки или солонины. Над распределением порций и поливанием каши маслом наблюдал дежурный старший, и, по преданию, наследованному от прежних времен, в этом отношении не было равномерности. В столовой все садились по номерам комнат, и в каждом номере был особый старший. Одна миска подавалась на четырех, и там, где сидел номерной старший, и порции давались лучше, и каша обильнее поливалась маслом. Рядовые бурсаки безропотно подчинялись этому обычаю, допускавшему такую несправедливость, и не думали протестовать против него.

Главный недостаток в нашем продовольствии был тот, что нам не давали завтрака. Не давали и булок. А о чае мы не могли и помышлять. Зато простого хлеба черного можно было получать, сколько угодно, без всяких ограничений. Обыкновенно утром многие из воспитанников являются в столовую и требуют от хлебника нужных им порций хлеба. Хлебник без отговорок старается удовлетворить требования воспитанников, но не вдруг успевает сделать это. Его торопят нетерпеливые, а он, не прекращая резать хлеб, кричит им: «пождите. Вас сто человек, а я один». Эти слова «вас сто человек, а я один» каждодневно слышались от него, а мы, идя в столовую за хлебом, знали, что услышим их от него.

Но простым хлебом, вместо завтрака, могли довольствоваться только самые беднейшие из бурсаков, которые ни откуда не могли получать себе никакого вспомоществования. А такие бывали. Но у большинства были, хоть маленькие средства, получаемые от родных, и на эти вспомоществования от родных они, по мере возможности, восполняли недостатки казенного питания.

Первее всего, к услугам бурсаков являлись крестьянки из пригородного села Красного с молоком. В скоромные дни одни и те же бабы, приобретшие известность у бурсаков и наладившие у них торг, рано утром стояли у ворот бурсы с изрядным количеством молочного товара, привозимого сюда большею частью в стеклянной посуде, в штофах и полуштофах, и весь, привозимый ими товар, мигом раскупался. И дешево мы платили за это молоко: на медный пятак (1½ копейки серебром) купленного молока весьма достаточно было для двух особ. Пили это молоко с хлебом, который брали у хлебника, сколько было нужно, и завтрак выходил питательный. Молоко доставлялось очень хорошее.

В постные дни, кто мог, покупал булки, которые тоже, как и молоко, приносили к воротам бурсы. И к молоку иные вместо хлеба покупали булки. Цена булок была две, три копейки.

А. Ключарев сообщает еще, что утром в бурсу являлся сбитенщик с калачами, предлагая за три копейки два стакана сбитня и калач⁵¹. Но у меня из памяти исчезло это явление сбитенщиков пред воротами бурсы. Я не отрицаю этого. Но я, по крайней мере, никогда не позволял себе этого удовольствия. Вместо чая некоторые (немногие впрочем) пили кофе, простой черный цикорий, который продавался в цилиндрических палочках, обернутых в синюю бумагу, и был очень дешев. Для этого кипятили воду в жестяных или медных чайниках. Пили кофе, иногда с молоком, а иногда без молока, и всегда с угрызением сахара. Эту роскошь и я позволял себе.

Говоря о столе, не могу не упомянуть, в похвалу семинарскому начальству и эконому, о некоем утешении велием, которое доставлялось нам в иные исключительные дни, – именно, в праздники Рождества Христова и святой Пасхи, когда в бурсе оставалось иной раз человек двенадцать. В эти дни у нас за обедом, являлся и гусь, и поросенок, а на Пасху еще и кулич, и красные яйца, и мы продовольствовались ничуть не хуже, чем члены достаточных семейств в духовенстве. А в масленицу нас не оставляли без блинов.

Живя в бурсе, я не принадлежал к числу бедняков, не имевших никаких ресурсов и не могших ничем восполнять недостатки казенного содержания. Три года я жил в бурсе вместе с братом, а два года, после его отправления в Киевскую академию, один. Нам помогал дед наш по матери, иеромонах Ириней, бывший строителем (так назывался настоятель заштатного монастыря) Вязниковского Благовещенского монастыря. Он присылал нам иногда три, иногда пять рублей, а иной раз и более. Вообще он никогда не отказывал нам в пособии, но, посылая нам это пособие, часто делал нам внушение, чтобы мы не роскошествовали; мы-де должны помнить, что мы сироты. На эти деньги, присылаемые нам дедом, мы могли покупать и молоко, и булки, и простой кофе цикорий. Мой брат даже как-то сшил себе короткий пиджак из легкого трико. Когда мой дед увидал на нем эту кургузую одежду, не покрывавшую всего стана, в крепких словах он выразил сильное негодование на такое безобразие, на такой костюм, в котором стыдно в люди показаться. А брат мой хотел щегольнуть в этом костюме; после же выраженного дедом негодования, живя в Вязниках, должен был скрывать костюм, крайне не понравившийся деду. Брат мой смелее меня заявлял свои требования деду, и хотя дед никогда не отвечал отказом на его требования, но иногда ворчал и выражал свое недовольство, напоминая нам о нашем сиротстве. А когда, после его поступления в Академию, я во Владимире остался один – я был сдержаннее его в заявлении своих требований и стеснялся просить деда о пособии. И этим опять не угодил деду: он был не доволен тем, что я ничего не прошу у него, как брат. «Почему я знаю (говорил он), что тебе нужно? В этом отношении брат твой поступал лучше». Он купил мне, по своему усмотрению, волчий мех для теплой зимней одежды, случайно попавшийся ему. Но я не решился воспользоваться этим мехом, и он этим остался не доволен.

Кроме деда, мы ни от кого не могли ожидать пособий себе. У родного дяди, брата нашей матери, были свои дети, и у нас ни разу не являлось мысли обратиться к нему с какою-либо просьбой. При том он знал, что нас взял на свое особенное попечение его отец, наш дед, и в виду этого он не считал себя обязанным и не находил нужным оказывать нам какое-либо материальное вспомоществование. Раз, впрочем, я получил от него небольшой подарок (шестьдесят копеек = два рубля десять копеек на ассигнации), когда он приезжал во Владимир, по случаю назначения его на должность благочинного. Он посетил меня в бурсе и при этом просил меня, не могу ли я сообщить ему чью-либо хорошенькую проповедь на царский день. Ему назначено было произнести проповедь на какой-то царский день в Меленковском соборе, и он, только что назначенный благочинным, не хотел «ударить лицом в грязь». Я дал ему проповедь своего товарища Георгиевского, считавшегося одним из лучших проповедников в семинарии, предназначаемого в академию и скончавшегося при самом окончании семинарского курса.

В моей памяти сохранилось еще одно приношение, очень маленькое и совсем незначительное по своему количеству, но очень дорогое для меня по тем чувствам, какими оно вызвано. Как-то, уже на шестой год после смерти моего отца, приезжал во Владимир один его прихожанин, не знаю, для какой надобности. Будучи во Владимире, он отыскал меня в бурсе и при свидании со мной заявил особенное уважение моему покойному отцу и теплое сочувствие нам, его детям. «Мы до сих пор (говорил он) вспоминаем вашего доброго отца; а наши бабы часто высказывают свое сожаление о вас, как-де вы живете без отца и матери, оставшись малыми сиротами; чай, голодаете». Он нашел меня в саду, и я, гуляя с ним по саду, говорил ему, что мы живем хорошо: видите, какой сад у нас; ведь такого нет там, где мы прежде жили. И мы сыты и довольны. А если оказывается в чем нужда, нам всегда готова помощь от деда. Прощаясь со мною, этот прихожанин-крестьянин дал мне гривенник на молоко, которое (сказал я) мы покупаем в добавление к казенной пище. Не правда ли? Стоит записать и сохранить этот факт? Этот гривенник, данный мне крестьянином, бывшим прихожанином моего отца, был для меня дороже золотого. Он свидетельствует о тех добрых отношениях, какие в старые годы существовали между священником и его прихожанами. Уже около шести лет прошло после смерти моего отца, а его прихожанин, случайно бывши во Владимир, постарался отыскать и посетить его сына, выразить ему свое сочувствие и при этом даже дать ему маленькое приношение, больше которого от небогатого крестьянина нельзя было и требовать.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

В конце июля настоящего года в Троице-Сергиевой Лавре имеет быть съезд представителей русских монастырей, целью которого является исправление и усовершенствование монастырской жизни. Приветствуя это благое дело и ожидая от него несомненной пользы для Церкви, тем не менее берем на себя смелость (не будучи иноком) предложить вниманию предстоящего съезда несколько вопросов, программой его не предусмотренных.

Нет надобности много говорить о значении в настоящее время широкого богословского образования; чем больше будет просвещенных работников на ниве Христовой, тем больше блага будет для Церкви, тем больше силы и крепости проявит она в борьбе со злом, неверием, врагами, стоящими окрест нее. Некогда монастыри, как на Западе, так и у нас, в России, были единственными источниками не только богословского, но и светского образования; были эпохи (нашествия варваров, у нас – татар), когда монастыри сберегли для народов культуру и просвещение. В последующее время, с ростом цивилизации, роли поменялись: монастыри ушли в свою специальную область – духовного подвига – и знание, просвещение берут от мира. Так называемое ученое монашество монастыри теперь получают из духовных академий; но так как искание духовного подвига в молодежи – явление редкое, свойственное исключительным избранным натурам, то неудивительно, что богословски образованные люди в монастырях явление редкое, почти исключительное, тем более, что ученые монахи обычно отбираются у монастырей на педагогическую деятельность и епископские кафедры. Преобладающий элемент в монастырях – простецы, не обремененные книжной мудростью, и это не только среди рядовых иноков, но и среди лиц начальственных: духовников, благочинных, настоятелей монастырей. Небольшой образовательный уровень монашества не может не отражаться на всей монастырской жизни, на проповеди, просветительной и миссионерской деятельности. Что это так, доказывает, например, тот факт, что в одной из драгоценных сокровищ российских – Лавр, этих крупных религиозно-просветительных центров, религиозно-нравственные листки для народа составляют городские священники, а беседы по вопросам миссии ведет миссионер из белого духовенства. Проповедь в монастырях или же совсем отсутствует, или же ведется, за немногими исключениями, по книжке сухо и безжизненно, и это при богатстве внутреннего духовного опыта и при знании сердца человеческого, какими обладают некоторые иноки. Если принять во внимание огромное религиозно-нравственное влияние наших монастырей на народ, то нельзя не признать для монашества всей пользы основательного богословского знания.

Восполнение этого недостатка можно было бы устроить таким, например, путем – открытием свободного доступа в семинарии и академии монашествующим лицам, разумеется, лучшим, по выбору и рекомендации монастырского начальства. Такие лица шли бы в учебные заведения не для диплома и связанных с ним прав, не для карьеры, а для знания, для подвига. В последнее время в наши академии был открыт доступ женатым священникам; отчего же нельзя того же сделать и в отношении иноков, хотя бы городских обителей. Перед женатыми священниками последние имели бы то преимущество, что, получая содержание от своих монастырей и будучи одинокими, не требовали бы от учебных заведений расходов на свое содержание. Польза от этого дела была бы и для самих учебных заведений. По собственному опыту знаем, какое облагораживающее и сдерживающее влияние оказывали в академии на товарищей некоторые студенты – иноки и более пожилые вдовые священники; при них умолкала нескромная шутка, веселая песня; они вносили интерес и оживление в беседу по серьезным, особенно пастырским вопросам. Знаю и примеры доброго воздействия и влияния таких лиц на товарищей с нравственными недостатками и пороками.

По вопросу о благотворительной деятельности монастырей и говорилось, и писалось много. Если отбросить в этих разговорах и писаниях все преувеличенное, пристрастное, то все же вывод остается один – благотворительность при монастырях развита слабо; если даже и не преувеличивать средств монастырей, как это делают в газетах известного толка, то все же нужно признать, что благотворительность при монастырях можно поставить шире и основательнее.

Наконец, третий вопрос, какой мы предложили бы вниманию съезда – это отношения монастырей к белому духовенству. В области этих отношений случаются явления ненормальные, которые не могут не подрывать как влияния монастырей и духовенства на народ, так и взаимного доверия. Нередки жалобы приходских священников на вмешательство монахов в приходские и пастырские дела. Известен случай в К. епархии, когда целое благочиние подало епархиальному начальству прошение о том, чтобы у них не открывали монастыря.

Свящ. В. Пестряков

Получив в конце истекшего мая указ Святейшего Синода с поручением дать отзыв о диссертации г. Коновалова, я взялся за вторичное изучение этой книжки: первый раз я ее штудировал еще в Рождественском посту по просьбе бывшего обер-прокурора Святейшего Синода г. Извольского, который выразил желание, чтобы я дал о названной книге печатный отзыв независимо от дальнейшей ее участи пред судом высших церковных властей. Однако, когда я, готовясь уже браться за перо, пожелал ознакомиться с отзывами официальных рецензентов диссертации, то мне было сказано, что последняя уже опротестована пред Святейшим Синодом преосвященным митрополитом Московским и преосвященным ректором академии, а потому и печатание отзыва лучше отложить до дальнейших распоряжений Святейшего Синода. В каком виде были предъявлены помянутые протесты, мне неизвестно и до сего дня, но официальные отзывы о диссертации я получил только на прошлой неделе вместе с указом о составлении собственного моего заключения по сему делу. Кроме отзывов я тщательно ознакомился и со всей полемикой «за» и «против» диссертации, как в академическом журнале, так и в газетах.

Автор называет свое сочинение исследованием и тем берет на себя обязанность: либо сообщить читателю новые факты, либо предложить фактам общеизвестным свое научное истолкование и систематизацию – показать связь описываемых явлений с известными в науке, или вновь открытыми исследователем законами той или иной категории – фактическими, химическими, физиологическими, психическими и т. д. Таково минимальное требование, предъявляемое всякому научному труду. Труд же богословский должен поставить исследуемый предмет в связь с принятой автором системой учения о Боге и со свидетельствами признаваемого им Божественного Откровения; труд по богословию православному должен, разумеется, установить соотношение приведенных фактов и достигнутых выводов с учением Св. Библии и св. Церкви и показать внутреннюю правду этого учения в области исследуемого предмета, будь он исторического характера или философского.

Чтобы применить этот minimum научного запроса к диссертации г. Коновалова, поставим себе прежде всего такой вопрос: что известно каждому просвещенному читателю о «физических явлениях в картине сектантского экстаза?» – Так озаглавливает автор «первый выпуск первой части» своей работы, за который он и удостоен советом академии магистерской степени.

Неправда ли, все читатели, с высшим и даже средним образованием, знают, что русские хлысты, малеванцы и др. экстатики обнаруживают нервное возбуждение, перемену в лице, спазмы, далее начинают плакать, смеяться, вскрикивать, подергивать плечами, топать, прыгать, петь, кружиться, испускать пену, падать в обморок, обнажаться и – заканчивают все свои неистовства свальным грехом.

Что нового сверх этого сообщает автор? – Решительно ничего; о последнем акте радений он и вовсе умалчивает.

Но может быть он дает точное разъяснение этим явлениям, подводит их под различные биологические законы? Ничего подобного. Чем же он наполняет 256 страниц 1 выпуска I части своего будущего труда? Нельзя же растянуть на целую книгу то, что можно передать на одной странице! Увы, для нашего псевдонаучного метода, исполненного цитатомании, это возможно. Повторяю – автор ничего не прибавляет к тому, что знает о сектантских радениях всякий образованный и даже полуобразованный читатель, но размазывает свой бесполезный материал следующим однообразным способом. «Сектанты на радениях плачут», – озаглавливает он один параграф. – Знаю, – хочет сказать читатель. – «Мало ли, что ты знаешь, а вот почитай-ка», откуда мы это знаем, – как бы отвечает автор; «слушай же: исправник такого-то уезда в 1846 году рапортовал, что в таком-то селе было радение и сектант Иван плакал; в 1854 году плакала на радении сектантка Матрена, о чем см. архив такого-то министерства, № такой-то, донесение станового пристава такой-то губернии». Да Бог с ними, я и так не сомневаюсь в том, что на радениях плачут и смеются, – молит читатель. – «Смеются?» говорит автор: «нет, этим ты не отделаешься, – о смехе у меня следующий параграф. Знай, что в 1846 году этот же исправник в том же рапорте доносит, что тот же сектант Иван так же смеялся; подобное же сообщала о себе самой на допросе в Воронежском окружном суде сектантка Марья, да кроме того такой-то средневековый французский писатель сообщает, что мистики Западной Европы смеялись во время усиленной молитвы». – Да ну их, – выходит из себя читатель: – я и без вашей книги знал, что на радениях и смеются, и пляшут. – «Пляшут!» – восклицает автор: «о, это вы уж в другую главу забираетесь; это, м. г., другое дело: это локомоторные движения». Читатель опять сосредоточивает внимание, надеясь найти в мудреном слове какое-нибудь разъяснение, хоть физиологической связи одних явлений с другими, но увы – он ничего не находит, кроме новых ссылок: из архива такой-то консистории видно, что в 1875 году сектанты села такого-то среди пения повскакали с мест и начали приплясывать, а потом плясать; подобное явление наблюдалось по делу о сибирских квакерах 1760 г. и т. д., и т. д.

Раздраженный читатель снова пересматривает текст и оглавление, ищет идейной классификации явлений, ищет установления последовательной связи, но кроме десятков, если не сотен сырых ссылок на разные архивные дела, обретает только мудреные наименования самых общеизвестных явлений, которые у автора именуются и вазомоторными (пот и краска в лице), и локомоторными (вскакивание и бегание), и экстатическими; любит он и иные специальные выражения: «фонации, секреторные функции, метеоризм и эвритмия», но все это обозначает самые простые вещи, вроде – течение пены, вздутие живота и т. п., – так что все эти «страшные слова» столь же мало придают научного значения его совершенно разрозненным, неосмысленным никакой идеей и притом общеизвестным сообщениям о сектантских кривляньях, сколь неудачно пытался известный анекдотический семинарист прослыть философом, прибегая без толку к высокому слогу в самых прозаических заявлениях; именно, вместо того, чтобы объявить эконому, что у него износились подошвы на сапогах, он преважно произнес: «Субстрат моей субстанции дифференцировал к абсолютному нигилизму». Вот такой именно научный нигилизм, т. е. полное отсутствие научного объяснения или научной систематизации находим мы и в бесплодном труде г. Коновалова, содержащем голое перечисление общеизвестных явлений с огромным количеством совершенно бесполезных ссылок. Ну кто бы стал построять научное объяснение православной обедни таким способом? Обедня начинается с возгласа диакона: «благослови Владыко!» В этом можно убедиться по следующим 348 изданиям славянского служебника, 35 греческого и 18 арабского, сверх того из истории такого-то иерарха мы знаем, что однажды, когда диакон, начиная литургию словами: «благослови Владыко» и т. д. Затем священник говорит: «благословенно Царство»; кроме перечисленных служебников, мы знаем из романа Мещерского, что священник такой-то, тогда-то и там-то начал литургию возгласом: «благословенно Царство»; в архиве Тульского окружного суда и пр., и пр. Вот именно таким странным, даже смешным, Третьяковским методом ведет свое описание сектантских радений наш автор. Не мог удержаться от легкой иронии над такой бесплодной цитатоманией и один из официальных рецензентов диссертации. Полемисты диссертации отрицают у нее всякий богословский характер, но она лишена не только богословской научной ценности, но и какой-либо ценности психологической или физиологической. Неужели назвать прыгание локомоторным движением, а красноту лица вазомоторным, значит объяснить явление? Увы, этим не только никого не удовлетворишь, но даже не испугаешь теперь и купчих из типов Островского, которые когда-то испытывали беспокойство от таких слов, как металл и жупел.

Но если так, то на что же рассчитывал автор, являясь на суд академии со своим бесполезным агломератом выписок из разных рапортов о сектантах. О, он не без основания рассчитывал на тот § 4 второй главы своей книжки, который представляет собою некоторое разнообразие со всем остальным содержанием диссертации. Этот параграф (стр. 135–157) озаглавливается так: «Религиозные пляски и круговращения в истории христианской церкви, как параллель к сектантским локомоторно-экстатическим телодвижениям»; подобным же параллелям он отводит несколько страниц (175–193) в III главе, где описывает сектантские пророчества и изречения на непонятных языках.

Итак, эти отделы имеют действительно научный характер? Увы, вовсе нет, но такой, который пред современным газетным, а иногда и пред академическим, судом охотно принимается, как замена научной ценности книги, как искупление ее совершенной ненаучности: они имеют характер кощунственный; они приравнивают к кривляньям и беснованиям современных хлыстов библейские пророчества, апостольский дар языков, мученические хоры – даже изречения св. Евангелия.

Впрочем, такого рода перлы попадаются изредка и в других главах диссертации, и они-то только разнообразят ее бестолковое содержание. Автор не ошибся в расчете на эти перлы, как мы сказали. Именно рецензент, профессор Соколов, указывает на оба вышеназванные отдела кощунств нашего автора с такой аттестацией: «таковы интересные экскурсы (автора) о христианской хорее (т. е. измышленных со стороны автора плясках древних христиан) и глоссолалии (дар языков). Цель, с которою автор собирает все эти аналогии, состоит не в том, чтобы выяснить природу сектантского экстаза (читай – «а природу древнехристианских пророчеств и вдохновений»); он приводит их только, как параллели. Но эти параллели создают для описываемых им фактов такую обстановку, в которой факты говорят сами за себя. Благодаря им общий характер явлений определяется сам собою и становится ясен тот путь, который ведет к их объяснению. Вместе с тем они разнообразят и оживляют книгу» и т. д. Подобное же говорится и в отзыве г. Громогласова, но прикровеннее, чем у г. Соколова.

Неправда ли, и этот рецензент выражается загадочно, но в то же время поясняет недоговоренность самого автора. В чем же разгадка этой Эзоповской аттестации? Очень просто. Рецензент хочет сказать, но по понятным причинам стесняется сказать прямо, следующее: автор-де поясняет, что апостольский дар языков и пророчества, а также умиленные слезы и видения св. отцов, ничем не разнятся от сектантских радений, а представляют собою такой же вид человеческого самообольщения, когда напряженным образом жизни и суевериями нервная система переводит человека в психофизический транс и заставляет неистовствовать, а легковерных и невежественных людей воображать, будто беснующийся находится в общении с Божеством и получает откровение Св. Духа. Итак, наш автор и рецензент вместе с древними жидами говорят Христу и апостолам, что они бесновались (Ин.7:20, 10:20; Мк.3:21; Деян.2:13).

Укажем несколько таких перлов академического кощунства над повествованием Слова Божия о боговдохновенных озарениях апостолов и др. праведников. Открываем 159 страницу и читаем заглавие параграфа: «Автоматическое произнесение непонятных слов (приступ глоссолалии)». Мы знаем, что глоссолалией именуется дар языков, полученный св. апостолами в Пятидесятницу. Неужели автор не различает от этого библейского явления беснования сектантов? Не различает: «сектантское экстатическое возбуждение, – говорит он, – завершается иногда произнесением каких-то непонятных, тарабарских слов (странных глаголов)». Кто же не знает, что «странными глаголами» именуется в известной всем троицкой стихире апостольская проповедь в день сошествия Св. Духа? И притом не бессмысленные, ибо стихира продолжается так: «странными глаголы, странными ученьми, странными повеленьми (т. е. новыми) Св. Троицы».

Автор совершенно бесцеремонно сваливает в одну кучу и тот апостольский дар, и свидетельство св. Иринея о продолжении его в современных ему христианах (с. 175), и бессмысленные выкрики монтанистов, и приводимую им в бесполезном изобилии тарабарщину хлыстов и ирвингиан (см. также с. 5, 13, 20, 23); затем он с такою же бесцеремонностью подводит под одну категорию массовой экзальтации и пророчество Саула с сынами пророческими, и известное предвещание Иоиля, сбывшееся в Пятидесятницу, и засвидетельствованное ап. Павлом множественное прочество в Коринфе (1Кор.14:27–35), и массовый экстаз анабаптистов, и «севенских детей», и наконец – китайских больших кулаков последнего времени (с. 224). Не желает он различить и хлыстовских рефлективных выкрикиваний от приветствия св. Елизаветы, которая «возопи гласом велиим и рече», ни известного торжественного возглашения св. Игнатия Богоносца к христианам от ирвингианских безумных воплей (229 с.).

Почему же христианская древность вообразила, будто безумная тарабарщина религиозного экстаза есть дар языков? Потому, отвечает автор, что эти бессмысленные выкрики весьма разнообразны, а суеверные свидетели их решают по своей неразвитости, что пред ними идет речь на различных им непонятных языках. Так-де и явились «предположения, будто глоссолалы говорят не на одном известном языке, а владеют дарами языков (1Кор.12:10)» – с. 248. Автор не стесняется подтвердить свое кощунственное предположение ссылкой на ап. Павла о том, что глоссолал «говорит не людям, а Богу, и никто не понимает его» (1Кор.14:2), и продолжает: «впрочем, наши сектанты и другие экстатики (читай – апостолы и их ученики) не считают эту непонятность глоссолалических речей безусловной. Они верят, что некоторые лица из их среды обладают особым даром истолкования языков (1Кор.12:10) собственных или чужих. Как видите, это суеверие разделял и ап. Павел. Не мешало бы нашему скептику обратить свое просвещенное внимание и на то событие глоссолалии, когда ее поняли совсем еще не веровавшие толпы почти двух десятков различных народностей, заявившие: «сии говорящие не все ли галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились – слышим их, нашими языками говорящих о великих делах Божиих?» (Деян.2:7–11).

Это сообщение книги Деяний достаточно убеждает нас в грубой произвольности атеистических предположений автора, а равно и в том, что коринфские слушатели древних глоссолалов не понимали их не потому, чтобы последние говорили вздор наподобие современных ирвингиан и хлыстов, а просто потому, что не все они, а лишь некоторые из них разумели те языки, на которых славили Бога апостольские глоссолалы, получившие сей дар языков, как средство для распространения евангелия между всеми народами согласно обетованию Господню: «языки возглаголют новы».

Чтобы еще больше унизить христианство через уподобление его сектантскому неистовству, автор измыслил вслед за немцами-нигилистами «священные пляски» у древних христиан, и, пользуясь тем, что словом «хорейа», «хорейо» обозначалась и пляска, и составление хоров духовного пения, и просто духовное веселье, он, руководясь нечестным приемом историков-отрицателей, замариновал это слово, как термин, и навязывает ему во всех случаях, где оно упоминается, этот специальный смысл религиозной пляски. На таком же приеме основано учение псевдо-рационалистов о заимствовании евангелистом Иоанном Платоновского учения о мировом разуме, хотя апостол говорит не о разуме, а о Слове (и Слово бе к Богу – конечно не разум же бе к Богу), а последователи г. Коновалова, пожалуй, дойдут и до того, что отыщут в службах св. мученикам и исповедникам одобрение ритуальных убийств, так как здесь подвиги святых mutatis mutandis применяются к военным подвигам древних языческих героев, напр., в службе св. Павлу Исповеднику: «твердыми догмат твоих жилами удавил еси Ария и Македония», или преп. Андрею Критскому: «Убив Копронима мечем веры». Советую воспользоваться и этим средством для дальнейшего оклеветания христианства.

Но возвратимся к Коноваловской хорее. На стр. 136 он приводит сообщение св. Григория Нисского и св. Григория Чудотворца, который, собирая народ на праздники мучеников, разрешал им, как еще не отставшим вполне от мирских увеселений, «немного поплясать от радости», на стр. 140 автор приводит воспрещение Карфагенского собора (397 г.) непристойных плясок в дни св. мучеников. По своей недальновидности автор выписал и греческий текст этих сообщений, но слова «хорейя» в них нет, и ни откуда не видно, чтобы здесь разумелись религиозные пляски, а не светские развлечения вечером по прошествии праздничного дня, что и поныне делается по праздникам в русских деревнях. Слово «хорейя» приводится автором первый раз (стр. 141) в изречении Климента Александрийского: «посвятись в радость св. таинств и будешь ликовать. («хоревсис») вокруг безначального, вечного и единого Бога, при совоспевающем нам Боге Слове». Автору хочется здесь видеть танцы ангелов на небе, но что значит: «при совоспевающем Боге Слове?» Значит, что ангелы составляют хоры, а Сын Божий им совоспевает. Находить здесь указание на пляски так же безумно, как в изречении Василия Великого: «хорейя (у автора – танцы) единственное занятие ангелов на небе, и блажен, кто может им подражать на земле». – Но, согласитесь, что если слово хорейя разуметь не в смысле ликующей радости духовной, а в смысле плясок (вот так занятие ангельское?!), то не было бы ничего легче, как подражать этому на земле и особенно ублажать так подражателей не было бы оснований.

Далее фантазия автора находит остаток древне-христианской пляски (стр. 151) в богослужении современной Православной Церкви – в чинах хиротонии. Не знаю, почему он не приметил ее в песнопениях, напр., в Дамаскиновом ирмосе: «Исайе ликуй», («хоревсон»). – Но думаю, что и действительные религиозные пляски, напр., у абиссинцев, сближать с экстатическими, рефлективными, непроизвольными круговращениями сектантов-экстатиков, т. е. сливать в одно сознательные целесообразные движения с конвульсивным основанием – это значит не думать о том, что говоришь или пишешь, и попросту сказать – городить чушь.

И, конечно, все апологеты этой жалкой диссертации понимали, что им приходится защищать чушь, одним – по дружеским отношениям с автором, другим – чтобы оправдать его и себя от обличений в печати, а третьим – чтобы своими дутыми похвалами припрятать неосновательность симпатичного им кощунства автора. Вот почему официальные отзывы написаны темно и неопределенно, а похвалы их вращаются все около трудолюбия автора (и заставляют читателя вспоминать басню: Мартышка и чурбан). Вот почему его сослуживцам понадобились и специальные приемы для защиты автора в виде перепечатания в академическом журнале газетной статейки Е. Барсова из «Московского Листка» (sic!), статейки не только вовсе не научной, состоящей из одних фраз, без видимого знакомства ее автора с диссертацией, но и обнаруживающей постыдную неосведомленность в предмете. Возьмите, напр., такое изречение г. Барсова: «и если доныне церковь поет: «веселыми ногами Пасху хваляще вечную», то ужели это одно и то же с сектантским призывом скакать и плясать! Бедный г. Барсов, видимо, давно не слушал пасхального канона и начал забывать славянский язык: «хваляще» относится не к церкви, – тогда было бы «хвалящи», и не церковь, не молящиеся в ней изображены хвалящими пасху, но древние адские узники: они-то, зряще безмерное благоутробие Христа, сошедшего в ад, «к свету идяху веселыми ногами, пасху хваляще вечную».

Не лучше этого и выражение г. Барсова об «изнурении плоти и земных ляганиях» (стр. 658 и 662 «Богосл. Вестн.» дек. 1908 г.). – Не лягание, г. Барсов, а легание, т. е. лежание на земле. Как жаль, что в нашей памяти церковные молитвы сохраняются только в их фарсовых искажениях, допускаемых в запьянцовских компаниях, а не в подлинных созвучиях на церковном клиросе или в священной книге.

Впрочем, в сознательном усвоении церковных молитв не силен и сам г. Коновалов: так в своей магистерской речи он приводит первые слова литургийного гимна так: «Тебѣ поем», т. е. ставит местоимение в дательном падеже, вместо винительного, который пишется: «Тебе». Мудрено ли, что ему так трудно было разобраться в словах греческих, и они завели его в топкое болото произвольных блужданий вместе с его апологетами.

Но среди этих неудачных апологетов более всего утопил нашего автора некто А. в газете «Столичная Молва». Желая расхвалить нашего либерального исследователя, он брякнул со всею откровенностью то, что официальные рецензенты выражали только обиняком: этот г. А. пишет: «Проводя эту параллель (древних христиан с хлыстами), автор (г. Коновалов), видимо, склонялся к мысли, что христианство в начале точно так же носило сектантский характер. В доказательство этого положения он привел целый ряд выписок» и т. д. Да, именно целый ряд не к делу относящихся древних свидетельств, да не только древних: автор находит нужным приводить и длинные строфы из комических стихотворений Некрасова («Эй, Иван») и А. Толстого (пляска Морского Царя под музыку Садко). Вообще он отличился на славу своею диссертацией по науке обличения сектантства и защиты православия: в этой диссертации нет ни православия, ни богословия, ни вообще какой-либо науки. И никто так не унижает науку вообще, как ученые апологеты г. Коновалова, готовые с пеной у рта кричать о неприкосновенности знания, свободы исследования, науки и мысли – там, где нет ни того, ни другого, ни третьего. Вот почему, при всем желании поддержать и ободрить искреннюю научную мысль, мы, с своей стороны, полагаем, что этот 1 выпуск 1 части будущей диссертации г. Коновалова не только не дает ему права на какую-либо богословскую и вообще ученую степень, но и представляется довольно непонятным, как оправдывают он и его апологеты свое пребывание на службе в конфессиональной школе, сделавшись постепенно профессиональными врагами того вероисповедания, во имя которого существует учреждение, их питающее и уполномачивающее.

Впрочем, если христианство развивалось из самообольщения экстатиков, если нет Бога и будущей жизни, то, конечно, нет и различия между добром и злом, честным и бесчестным: все это пережитки средневековых суеверий, а то модное направление мысли, которое господствует теперь в университетской среде, признает только понятия выгодного и невыгодного, а на укоры совести взирает, как на такую дань темной наследственности, с которой должно всеми мерами бороться.

Архиепископ Антоний

Порядок жизни в общежитии был такой, какой приличествует доброй школе, и он неизменно твердо соблюдался. И это стоит отметить потому, что над нами не было особенно бдительного начальственного надзора, и мы не видели строгих репрессивных мер к поддержанию школьной дисциплины.

Ректор и инспектор семинарии редко являлись в бурсе – раз или два в месяц. Посещали они общежитие обыкновенно в вечерние занятные часы, при этом обходили все номера. В каждом номере они смотрели или спрашивали, кто чем занимается, иным делали замечания, с другими вели беседу по предмету их занятий. Обошедши все номера, они во время ужина, который был в восемь часов вечера, входили в столовую, наблюдая здесь за порядком, и в конце ужина, если по обстоятельствам находили нужным, делали бурсакам какие-либо внушения, а иногда и журили их за что-нибудь. Ректор и инспектор жили вдали от бурсы, и потому не могли часто бывать в ней. На одном дворе с ней жил смотритель бурсы, он же и эконом, но и этот смотритель тоже редко посещал номера, не чаще, чем ректор и инспектор.

Главное наблюдение за порядком жизни в общежитии и охранение его поручалось комнатным старшим. Всех номеров в бурсе было восемь, и в каждой комнате был особый старший, назначаемый семинарским начальством. Старшими избирались лучшие из учеников высшего богословского класса, зарекомендовавшие себя пред начальством своим добрым поведением и своею аккуратностью в исполнении ученических обязанностей. Старшие не вели себя горделиво по отношению к своим сономерантам и не усвоили себе начальнической роли. Но авторитет их, признаваемый, был в особенности учениками низших классов – философского и риторического, и их заявления и замечания не оставались без действия на тех, кто поставлен был в некоторой зависимости от них.

Впрочем, не нужно было и особенного воздействия на своих сожителей со стороны этих скромных блюстителей порядка. Без принудительного давления с чьей-либо стороны, в общежитии наблюдалось свободное подчинение установившемуся порядку. Дисциплина, соблюдавшаяся живущими в бурсе, не совне налагалась на них, как закон, которому неволей они должны подчиняться, а входила в их нравы и обычаи, переходившие от одного поколения к другому. Сменяющиеся старшие не вводили никаких новшеств, а поддерживали и охраняли то, что заведено было прежде. У тогдашних семинаристов не было и тени того духа своеволия и протеста против требований дисциплины, какой так резко заявлял себя в семинариях в позднейшие годы.

Комнатные старшие ежемесячно должны были представлять инспектору репорты или ведомости о поведении всех, живущих в его номере. Требовалось, чтобы в этих ведомостях представляема была подробная характеристика каждого семинариста, живущего вместе с ним в номере, указывались добрые и непохвальные качества каждого, достоинства и недостатки. Большей частью приходилось повторять раз данные характеристики. Эти характеристики облечены были покровом тайны и ведомы были только инспектору и ректору. Едва ли сохранились они где-либо, но если сохранились, то составили бы любопытную страницу из истории семинарии. Не знаю, как писали характеристики своих товарищей старшие, жившие в мое время в бурсе. Мне не пришлось видеть ни одной ведомости, представляемой инспектору. Я сам, когда был старшим, первоначально немало затруднялся в том, чтобы указать характеристические черты каждого из сономерантов, а потому было в ведомостях повторение прежде данной характеристики, с некоторыми видоизменениями. Помнится мне, что я больше отмечал хорошие качества своих товарищей, а теневые отметки были редкостью.

Я не вхожу в обсуждение этой меры. Я изображаю бытовую сторону жизни в бурсе, и при этом само собой припоминается мне то, как велось здесь наблюдение над поведением семинаристов. Ныне признают эту меру антипедагогично1 и увидят в ней узаконение официального шпионства. Но не вините за нее старую бурсу, и в частности Владимирскую бурсу. Эта мера в прежние годы имела широкое применение. Она перенята от католических школ, и была в употреблении в духовной школе вообще, и не в одной духовной. И в академиях, когда мы учились, были тоже старшие, и тоже они представляли инспектору такие же кондуитные списки, в которых давали характеристику живущих вместе с ними. Если мы выйдем за пределы школы на широкое поприще общественной жизни, мы и здесь увидим применение подобной меры. Например, благочинный аттестует пред начальством живущих в его округе священников и других низших членов причта. И начальник какого либо учреждения тоже делает по отношению к низшим его сослуживцам.

Как действовала на нас эта мера, об этом трудно сказать что-либо определенное. Ощутительных результатов мы от нее не видели. Инспектор никогда ничего не сообщал из того, о чем доносили ему в своих ведомостях старшие. Потому, говоря вообще, мы относились к этой мере с полнейшим равнодушием. Может быть, иные, сознававшие за собой какие-либо грешки, подозревали, что об них написали старшие что-либо недоброе в своих ведомостях, и в своей подозрительности были не довольны ими; но свое недовольство они хранили в душе, не обнаруживая его явно.

Из восьми старших номерных один был дежурным. Это дежурство продолжалось одну неделю и переходило от старшего первого номера к старшему второго номера, от этого к старшему третьего номера и т. д. Дежурный старший каждый вечер должен был являться к смотрителю бурсы. При этом вечернем репорте он сообщал смотрителю о происшествиях дня, в то же время докладывал смотрителю о нуждах, о каких просили его доложить другие старшие или рядовые бурсаки. Но большей частью дежурному приходилось говорить, что все в бурсе обстоит благополучно. Особенные происшествия были редки. С таким же репортом каждое утро, пред началом уроков, дежурный старший являлся к ректору и инспектору, докладывая ему то же, что и смотрителю. И если нужно было передать живущим в бурсе какие либо приказания, то они через дежурного передавались. Кроме того на обязанности дежурного старшего лежало смотреть за порядком в столовой и наблюдать за правильным распределением порций в кухне и надлежащим сдабриванием каши маслом. Без внимательного наблюдения со стороны старшего служителя могли утаивать или урезывать в свою пользу то, что покупалось и приготовлялось для бурсаков.

Порядок жизни в бурсе был такой: в шесть часов утра, по звонку, все должны были вставать, и потом, когда все уберутся, около семи часов читалась утренняя молитва, для которой собиралось два или три номера. После молитвы краткое приготовление уроков, и к восьми часам все отправлялись в семинарию, не вместе, а враздробь, без всякого наблюдения с чьей-либо стороны. Дорога была не очень близкая; для сокращения пути, из Залыбедской стороны мы шли через огороды и, перешедши мелкую реку Лыбедь через перекладину, поднимались на небольшую гору, по которой потом через несколько кварталов приходили на семинарский двор. Это путешествие не тяготило нас; оно доставляло нам хороший моцион и освежение на открытом воздухе после скучного пребывания в непроветренных комнатах. Только зимою, когда бывала вьюга и выпадал большой снег, мы должны были сами прокладывать дорогу, занесенную сугробами снега. Приходилось путешествовать и в дождь, и, конечно, без зонтиков; но это не тяготило нас; подобную невзгоду мы благодушно переносили. В двенадцать часов, когда кончались уроки, мы тем же путем возвращались домой, то есть, в бурсу. После возвращения из семинарии мы, по звонку, шли в столовую обедать. Простой стол удовлетворял возбужденному аппетиту, и мы неголодными выходили из столовой. После обеда, немного отдохнувши, мы опять к двум часам должны были отправляться в семинарию на послеобеденные уроки, которые кончались в четыре часа. В класс на уроки живущие в бурсе ходили аккуратно; опущения лекций тогда не допускалось, и в учебные часы в бурсе из учеников никто не оставался. В это время служители убирали комнаты. Кто чувствовал недомогание и по болезни не мог пойти в класс, тот отправлялся в больницу и там оставался, если болезнь серьезная. А если легкое нездоровье, то после совета с доктором ученик прямо отправлялся в класс.

По окончании послеобеденных уроков ученики недружно и не спеша возвращались в общежитие. Иные заходили по пути к товарищам, живущим на квартире. Я, например, когда был в богословском классе, весьма часто по окончании уроков заходил на квартиру, находившуюся на половине пути между бурсой и семинарией; тут жил мой товарищ Алексей Иванович Цветков, впоследствии инспектор Московской духовной семинарии, сын священника города Покрова. Он и его соквартиранты товарищи были из зажиточных семейств и содержались сравнительно хорошо. Очень часто, выходя вместе со мною из семинарии, они приглашали меня к себе, чтобы вместе с ними напиться чаю, и это было для меня большим одолжением. Другие отправлялись на прогулку. И возвратившиеся из семинарии прямо домой свободно располагались льготным часом отдыха, не принимаясь за дело. У кого в запасе был кофе-цикорий, те его распивали.

Около шести часов начинались домашние занятия. В часы занятий до ужина, который был в восемь часов, во всех номерах было тихо. Все сидели на своих местах и заняты были своим делом: кто готовил уроки, кто писал сочинение, кто читал какую-либо книгу. Если кто и не расположен был к деловому труду, увлекался общим примером, и порядок, строго соблюдаемый его товарищами, невольно принуждал его заняться делом. В занятные часы не переходили из номера в номер, разве на короткое время по какому-либо делу – за книгой, за тетрадкой, за справкой какой-либо. И в этом случае случайный посетитель из чужого номера не оставался долго. Если бы он завел длинные беседы, ему сказали бы товарищи или старший комнатный, чтобы он не мешал общим занятиям.

Такой порядок и тишина в номерах наблюдалась в осенние и зимние вечера. А в весеннее и летнее время, когда по вечерам не нужно было зажигать огней, для занятий был другой порядок. Занятия велись не в комнатах, а главным образом в саду. Здесь каждый выбирал себе укромное место – кто в беседке, кто на скамейке в аллеях сада, кто на траве в глухом углу сада, и занятия велись на свежем воздухе также регулярно, как осенью и зимою в комнатах за общим столом. Из сада уходили в комнаты, когда была непогода. Разумеется, выходить в сад для занятий в летнее время не было обязательным. Сад в этом случае представлял только большое удобство, которым, с разрешения начальства, позволялось пользоваться, и многие (могу сказать, большинство) пользовались этим удобством. А кто хотел заниматься в комнатах, тому, конечно, не возбранялось это. И для любивших сад не всякое занятие удобно было вести здесь. Например, когда нужно было что-либо писать или переписывать изготовленное сочинение, для этого нужно было возвращаться из сада в комнаты и в комнатах вести письменную работу.

После ужина – время отдыха, предоставляемое в свободное распоряжение бурсакам. Возвратившись из столовой, они не садились сразу за занятный стол, а беспрепятственно могли переходить из одного номера в другой. Велись между живущими вместе в одной комнате, или сошедшимися из других номеров, беседы, иногда очень оживленные, слышались шутки, поднимались споры, иной раз пелись песни. Дозволялись игры и на музыкальных инструментах: в мое время между жившими в бурсе были два отличные скрипача-артиста. Были гусли у иных. Но игра на этом тихом и скромном инструменте мало занимала нас. А скрипачи-артисты своей игрой доставляли нам немалое удовольствие. Когда летом играли они при открытых окнах, народ останавливался и собирался пред окнами бурсы, с наслаждением слушая артистическую игру наших товарищей-виртуозов.

Времени определенного для легких развлечений после ужина не было. Иногда оно длилось долго; иногда сокращалось. При разнообразии их трудно сказать, в чем они каждый раз состояли. Одно только могу сказать, что в часы, свободные от тяжелых занятий, мы отдыхали душой.

Отдохнувши после ужина и освеживши свою душу, мы снова принимались за свои школьные занятия. Но эти занятия теперь не были так дружны, как прежде до ужина, то есть, не были всеобщи, и не велись они с прежнею интенсивностью. Не было и такой тишины в номерах, какая была при занятиях до ужина. Это была работа уже облегченного характера.

В десять часов читались вечерние молитвы, и после вечерних молитв живущие в общежитии могли ложиться спать. Конечно, не все сразу улеглись. Иным хотелось побалакать, дать выход накопившимся в душе впечатлениям дня в дружеской беседе с товарищами, так или иначе порезвиться. Другие, более усердные, доканчивали урочную дневную работу. Но в одиннадцать часов или начале двенадцатого все стихало, и огни во всех номерах гасились. Ночная работа не запрещалась; но только в редких случаях иные позволяли себе сидеть за работою за полночь. К этой ночной работе прибегали тогда, когда хотели окончить к сроку или лучше изготовить заданное сочинение. Я лично никогда не утруждал себя ночными работами – всегда оканчивал свои занятия раньше одиннадцати часов. Так было в семинарии; так было потом и в академии.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

28 Восточно-Сибирский стрелковый полк, со взятием Порт-Артура, потерял все свое полковое и церковное имущество и денежные сбережения, доставшиеся японцам. В декабре месяце 1905 года полк сформирован вновь; теперь для него строятся казармы на окраине, в поле. Для полка необходим храм. Без храма Божия жить христианину-воину тяжело и невозможно. Храм примиряет воина с местами службы, для большинства отдаленными от родного места. В храме воины получают силы для служения Родине; воспитывают в себе высокие качества воина-христианина. Отзовитесь, благодетели, на наш призыв, помогите нам устроить Божий храм – посильной жертвой (утварью и вещами). Воины, со своим пастырем не перестанут возносить за вас Всевышнему усердную молитву в новом храме, а также будут иметь возможность молиться и за погибших в Порт-Артуре родных братьев.

Пожертвования просим направлять: Иннокентьевское, Иркутской губернии, на имя командира 28 Восточно-Сибирского стрелкового полка.

Председатель комитета по постройке храма, командир полка, полковник Брейкш

Св. Синодом на днях опубликовано обращение к духовенству о борьбе с пьянством в народе. Для борьбы с народным пьянством Св. Синод рекомендует духовенству учреждение обществ трезвости, включение в задачи церковных обществ обязанностей пропаганды идей трезвости, введение живой проповеди о вреде пьянства с церковной кафедры, устройство просветительных чтений, собраний и вечерних богослужений в дни местных праздников и, наконец, личный пример духовенства – воздержания от употребления напитков.

Есть темы старые, древние, как род человеческий, но которым суждено, по-видимому, оставаться вечно юными. К таким темам принадлежит и вопрос о злоупотреблении спиртными напитками – алкоголем. Не следовало бы возвращаться к этим «избитым» вопросам, но слишком важны – серьезны они, слишком далеки от разрешения, и слишком апатично относятся к решению их общество и духовенство, чтобы можно было с спокойной совестью обходить их молчанием. Мы не станем рисовать здесь картину разрушительного действия алкоголя на физический и моральный строй отдельного человека и общества. Об этом написаны тома, да эта сторона предмета и не входит в программу настоящей беседы. Чтобы проникнуться важностью вопроса, достаточно только представить себе это несчастное человечество, голодное, холодное, неудовлетворенное в насущнейших потребностях своих и в то же время затрачивающее бездну энергии и труда для того, чтобы купить себе известную дозу губительного продукта для собственного самоотравления, самоотравления, влекущего за собой не только физическое, но и нравственное вырождение и не одного только поколения, а путем наследственности целого ряда поколений. Самоубийство отдельного человека волнует нас, но медленное массовое самоубийство, именуемое пьянством, не заслуживает нашего внимания. Стихийные бедствия, как война, холера, голод, вызывают обычно взрыв общественной энергии для борьбы с ними. Алкоголю же, который уносит гораздо больше жертв, чем все эти бедствия, вместе взятые, представляется широкое и беспрепятственное поле действия. А между тем нашим общественным деятелям, всем тем, кому дорого народное благо, не следовало бы ни на минуту забывать, что рядом с их деятельностью на благо человечества, рядом с служением священников, работой врачей, юристов, ученых идет медленная, но верная работа алкоголя и последняя парализует первую. Известный профессор Сикорский приводит следующие средние ежегодные данные для России, выведенные из наблюдения за 17 лет: за небольшой цифрой утонувших идут цифры погибших от опоя 4678, от убийств 2840, от самоубийств 2000, отравившихся 1000. На основании сравнения этих цифр г. Сикорский называет алкоголь «великим убийцей». Но роль алкоголя, как одной из причин смертности, далеко не определяется этой скромной цифрой 4678. Во-первых, сюда нужно отнести утонувших, замерзших в нетрезвом состоянии, а также случаи убийств, самоубийств, совершенные под влиянием алкоголя. Во-вторых, здесь занесены только случаи быстрой, внезапной смерти от острого отравления алкоголем; если удалось бы подвести статистику всем смертным случаям, в которых алкоголь сыграл первую роль, то жертвы его должны были бы исчисляться не тысячами, а сотнями тысяч… Зло, несомненно, громадно.

Надо сознаться, что мы притерпелись, пригляделись к пьянству: самые грубые проявления его уже не бьют по нашим нервам, и картина зла не стоит у нас постоянно пред глазами во всем ее ужасающем значении. Бесчувственные тела, в крови и грязи валяющиеся под заборами, вопли жен, истязаемых пьяными мужьями, дети, спаиваемые и развращаемые пьяницами-родителями, – это обычные, знакомые житейские картины, намозолившие нам глаза, с которыми мы миримся хладнокровно, как с чем-то неизбежным, предоставляя полиции и судам решать этот важный социальный вопрос в участках и тюрьмах.

Чем же объяснить безучастие общества к вопросу о борьбе с алкоголизмом? Отсутствие дружного общественного почина объясняется, с одной стороны тем, что большая часть интеллигенции, сознавая всю сложность и трудность задачи, смотрит на дело борьбы с алкоголизмом с безнадежным недоверием, а с другой стороны тем, что многие колеблются и сомневаются в выборе самых путей для борьбы со злом. Отсюда та пестрота, та нестройность, то отсутствие плана и организации, какие мы наблюдаем в общественных попытках борьбы с алкоголизмом. Какие же пути вернее и ближе ведут к цели? Полный и обстоятельный ответ на эти вопросы может быть дан в особой специальной статье, нас же сейчас интересует затронутый вопрос только в отношении прихода и его руководителей-пастырей.

Для пастыря живого, искреннего и глубоко отзывчивого здесь не может быть никакого вопроса. Все, что облегчает и украшает жизнь человека, все, что приближает его к Богу, к Церкви и смягчает чувство неудовлетворенности жизнью, т. е. все меры, направленные к просвещению прихожан, к развитию их религиозно-нравственного чувства и материального благосостояния, – будут вместе с тем и мерами борьбы с пьянством в народе. Лучшим и отрадным примером того, что может сделать ревностный пастырь в приходе в борьбе с пьянством, может служить благотворная деятельность великого и сердобольного батюшки покойного о. Иоанна Ильича Кронштадтского, который, во имя живой любви к ближнему, в течение всей своей пастырской жизни, с раннего утра и до темной ночи, окружен был бедняками, «босяками», его сердце было всегда открыто для них, а потому и они, эти всеми отверженные пьяницы, с любовью обнажали тайники своей души, и, Одному Богу ведомо, сколько таких несчастных обездоленных людей о. Иоанн пробудил от душевной спячки, отрезвил, исправил и спас для будущей вечной жизни. Вступив на кронштадтский приход без всяких материальных средств, о. Иоанн создал для отрезвления отчаянных алкоголиков дом трудолюбия, в котором помещаются: церковь, школа, ночлежный приют и мастерская: пенькощипная, сапожная, портняжная и др. Такой воспитательный и благотворящий характер необходимо усвоить и всему нашему духовенству в борьбе с пьянством в приходе. В этом, несомненно, его главное призвание, как пастырей церкви. Не то, к прискорбию, мы нередко наблюдаем в жизни приходов, где вместо сердечного слова и искреннего дела встречаем холодное учение о христианской нравственности; где проповедник трезвости с высоты церковной кафедры призывает своего греховного брата последовать его примеру и подняться до него. «Я слаб и убог, а путь труден и тернист, – отвечает ему брат, – спустись и поддержи меня в пути». Но часто ли следует помощь? Не чаще ли продолжает изливаться та же холодная мораль о преимуществах трезвости, о вреде и грехе пьянства и т. п.?.. «Аще же и соль обуяет, чем осолится»?

Англичане, немцы, американцы оставляют нас бесконечно далеко за собой в деле просвещения и отрезвления народных масс. В Америке, напр., в этой стране коммерции и расчета, около 75000 частных обществ, считающих в своей среде миллионы людей, посвящающих себя исключительно религиозному образованию народа. В ней издается чуть не 500 одних религиозных и нравственных журналов, не считая многих тысяч других, предназначенных также для просвещения простого народа, касающихся земледелия, промышленности, ремесел и пр. Правда, в стране этой нет монастырей, но за то каждый храм Божий, каждый пасторат Америки, это естественный центр и рассадник народного просвещения и благотворительности. Дом американского священника – прежде всего значит школа для детей, читальня для народа, приют для бедных. Сколько во всем этом видно кипучей жизни, соревнования, горячего отношения к делу и как мало нашего холодного равнодушия!

Нашим приходским пастырям, в ожидании того, б. м., далекого будущего, когда и на их долю выпадет осуществление таких широких задач, придется пока приложить усилия к тому, чтобы по возможности ввести в жизнь ту культурную работу, которую рекомендует им св. Синод в своем обращении к духовенству по делу о борьбе с пьянством в народе. Несомненно, что и в этих скромных пределах предстоит сделать очень много. Мы не беремся нарисовать стройного, систематического плана для будущей деятельности приходских пастырей в борьбе с алкоголизмом, – а ограничимся лишь указанием некоторых условий организации и практики дела, которые кажутся нам существенно важными для правильного и успешного действия особенно сельских пастырей.

Главным источником всех несовершенств жизни, всех темных сторон нашего прихода является эгоистическая обособленность и рознь людей между собой. Человек силен союзом с себе подобными; ничто не придает человеку такой бодрости, энергии, ничто не сообщает ему такого жизнерадостного настроения, как единение с близкими по духу людьми, и ничто, с другой стороны, не действует так угнетающе на дух человека, ничто не родит в нем такой тоски, уныния, отчаяния, этих верных слуг алкоголизма, как именно чувство одиночества и отчужденности. Отсюда вытекает необходимость в общении прихожан в особых кружках или обществах трезвости. Единение людей в интересах трезвости не должно исчерпываться воздействием на волю окружающих церковной проповедью и примером; оно должно охватывать и все прочие стороны духовной природы человека и его деятельности. Мы знаем, что воля человека подчиняется его уму, чувству и внешней обстановке, – соответственно этому, приходским обществам трезвости, помимо прямой их задачи – борьбы с уже развившимся пьянством, стоят три великих культурных задачи, цель которых искоренить алкоголизм, отняв у него почву для развития. Первая задача заключается в распространении в приходе знаний путем устройства библиотек, читален, воскресных школ, чтений и проч. Второй задачей является популяризация искусства при помощи устроения церковных хоров пения, музыкальных кружков, уроков рисования, живописи и т. п. Третья задача заключается в содействии пастырей возникновению в приходах всевозможных кооперативных начинаний в экономической области: в устройстве ссудо-сберегательных товариществ, потребительных лавок, дешевых приходских чайных и столовых и т. п. Нужно ли говорить, что руководителем во всех этих трех направлениях деятельности церковно-приходских обществ трезвости, особенно на первых порах, должен быть священник, который нередко является в приходе единственным образованным – авторитетным лицом и представителем культурного общества.

Раз алкоголь является врагом всего прихода в его целом, то и учреждение, выступающее на борьбу с ним, должно носить характер всесословный, при котором исчезли бы все искусственные общественные деления, не было бы эллина, ни иудея, ни князя, ни раба. Хотя в устройстве цер.-приход. обществ трезвости и в руководстве ими, особенно на первых порах, видная роль, естественно, должна принадлежать священникам, учителям, врачам, но эти представители интеллигенции не должны стремиться к опеке над крестьянской средой, а должны, напротив, употреблять все усилия, чтобы вызвать ее на самодеятельность, привлекая к ближайшему участию в делах общества все живые силы прихода и в особенности крестьянскую молодежь, как более развитую и податливую на добрые влияния. В выборе таких деятельных членов из крестьянской среды большую услугу приходу могли бы оказать сельские пастыри. Мы знаем, что в наших церковно-приходских школах ежегодно оканчивает курс немало способных к развитию, богато одаренных юношей. Какая судьба постигает в жизни эти лучшие силы нашего крестьянства? Предоставленные самим себе, лишенные нравственной поддержки и возможности дальнейшего умственного развития, они, за немногими исключениями, погибают⁵⁴: в лучшем случае размениваются на мелочи, задавленные и обезличенные суровыми условиями и однообразием деревенской жизни; в худшем –– превращаются в деревенских кулаков и мироедов или, развращенные влиянием города, делаются врагами общественного порядка и наполняют собою тюрьмы и каторги. Не дать пропасть выдающимся питомцам народной школы, помочь их дальнейшему развитию и создать из них, под своим руководством, общественных деятелей прихода, борцов трезвости – вот великая задача церковно-приходского общества трезвости!

Создание, вместо трактира, такого приходского помещения, где могли бы встретиться для разумной беседы знакомые, где могли бы сближаться одинокие и отдыхать душой от домашней суеты семейные, – есть, несомненно, одна из самых благодарных и важных задач церковн. обществ трезвости. Такими учреждениями могли бы быть чайные с приуроченными к ним библиотеками и читальнями, которые должны наполняться только исключительно полезными, религиозно-нравственными, историческими и популярно-научными книгами.

Великое и святое дело – зажечь в душе каждого члена церковно-приход. общества трезвости свет Евангелия, в нее самое перенести учителя и обличителя, что возможно достигнуть через постоянное и систематическое чтение Библии, которое должно ввести в домашний обиход каждого прихожанина. Необходимо настойчиво советовать всем, даже бедным, приобретать Св. Писание и читать его дома – в семье, ибо ничто так не отрезвляет алкоголиков, как слово Божие; этот непосредственный источник внутреннего обновления оказывает, как учит опыт, благодатное влияние на людей, подверженных запою. «Даже один вид Евангелия, – говорит св. Иоанн Златоуст, – делает нас более воздержанными от греха; если мы и дерзнем на что-нибудь запрещенное и сделаем себя нечистыми, то, возвратившись домой и взглянув на эти книги, мы осуждаем себя в совести и делаемся менее склонными к повторению тех же грехов. Как только кто касается Евангелия, то тотчас благоустрояет свой ум и при одном взгляде на него отрывается от всего житейского. Если же присоединится и внимательное чтение, то душа, как бы вступая в таинственное святилище, очищается и делается лучшей, так как с ней беседует Бог через эти писания»⁵⁵.

Книга для обывателя деревни – это целое событие, целое откровение, а что может быть выше и чище наслаждения чтения действительно полезной книги; она пробуждает человека от духовной спячки, открывает пред ним прекрасный мир новых, неведомых ему дотоле идей и чувств и отвлекает его от страсти к водке. Вот почему мы особенно настаиваем, чтобы везде при церковных обществах трезвости были обязательно библиотеки и читальни.

Вот в коротких чертах те условия, при которых организация церковных обществ трезвости имела бы несомненный успех в необходимой борьбе лучших сил прихода с пьянством и темными сторонами натуры человека. Пьянство – это недуг моральный, а потому лечить его можно только религиозно-нравственными мероприятиями, и взять на себя долг врача в данном случае могла бы церковь своим моральным выступлением. Она должна не словом только, но самым делом показать высокую цену человеческой личности и ее право на жизнь разумного существа. Она должна показать, что нравственные запросы действительно глубоко присущи человеку и отнюдь не умерли в русском народе. Этим церковь высоко подняла бы нравственную энергию в среде своих членов и вернее всего привела бы к отрезвлению и религиозно-нравственному возрождению наше русское общество.

Кир. Тихомиров

1

В нынешнем году нашей родине посчастливилось на юбилеи. Недавно отпраздновала вся мыслящая Россия не без торжественности и славы и даже сугубо: повсеместно и особо, в Москве, – столетний юбилей со дня рождения Н. В. Гоголя; теперь готовится⁵⁶ праздновать двухсотлетие со дня Полтавской победы. И замечательно, при этом, глубокое внутреннее идейное средство между двумя юбилеями и одинаково важное широко-всеобъемлющее значение для нас того и другого юбилея в смысле культурно-историческом. С появлением Н. В. Гоголя в нашей литературе, определилось бесповоротно и фактически совершилось вступление русской народности в семью культурно-просвещенных народов мира, как равноправного члена, имеющего внести свою собственную мысль, свой человеческий идеал в богатую сокровищницу общечеловеческой мысли, общечеловеческой, всемирной литературы; результатом гениальной деятельности Петра и, в частности, плодом его славной Полтавской победы было выступление русского народа на арену всемирной истории, как действительного, активного участника в политико-исторических судьбах человечества, наряду с другими европейскими народами.

Такой высоко-идейный смысл фактов, давших повод для наших юбилеев, должен бы был, по настоящему, сообщить последним громадное значение в глазах русского народа, всего русского общества, превратить их в могучее средство для подъема народного духа, уяснения национального самосознания, своих исторических задач, для определения своих народных сил, наконец, для высшего нравственно-религиозного объединения народа и общества со всеми его идейными, общественно-политическими стремлениями в одной исторической цели, в одном всечеловеческом деле, которое ясно намечено празднуемыми великими фактами из нашего прошлого. При этом что особенно дорого, утешительно и что способно возвысить, поднять в нас чувство национального достоинства и самоуважения, – так это – поразительная нравственная чистота, высота и святость, и широта исторически-культурного идеала русского народа, выразившегося и навсегда предначертанного для себя им же самим в деятельности Гоголя и в деле Петра.

Литературные заветы христианина- правдолюбца Гоголя, внесшие в нашу родную словесность стремление к воплощению идеала высшей нравственности в индивидуальной и общественной форме его проявления, вдохновившее его преемников на неустанную борьбу против пошлости и мещанства, где бы они ни проявлялись, – придали нашей родной литературе то вечное глубокое значение, ради которого она оценена и принята во всех народах и которое до сих пор остается единственно жизненным и плодотворным началом для всех русских писателей, участвующих своим словом во всемирной всечеловеческой литературе. Необыкновенно чуткое, глубокое постижение нравственной природы человека, широкое общечеловеческое понимание правды и жизненное воплощение ее в художественных образах сделались со времен Гоголя, как выразителя духа народного, отличительной чертой нашей родной литературы. Не в меньшей мере безупречна с нравственной точки зрения и ценна с национальной деятельности и другого гения русской народности, Петра Великого, предварившего Николая Васильевича Гоголя на полтора столетия. И Петр Великий, так же, как Гоголь, хотя в другой более внешней, но зато и более значимой по результатам области государственного строительства, воплотил и выразил в своем царственном подвиге нравственную и политическую мощь, а также и всемирное, всечеловеческое призвание русского народа. Помимо множества других сторон его всеобъемлющего делания, одна борьба Великого Царя с Карлом XII и, в частности, празднуемая теперь Полтавская победа обнаруживают пред нами всю правоту и положительный, заключающийся в естественной потребности к свободному развитию, смысл тех глубоких мотивов, которые вдохновляли на эту борьбу и Царя, и народ и привели к славному торжеству.

Не разбойные инстинкты воинственного искони племени, привыкшего жить на счет соседей, и не тщеславное стремление вождя стяжать пустую славу непобедимого воителя путем бессмысленного разгрома противника и подавления целых народностей вызвали тогда на многолетнюю войну со шведами русский народ. Эти нравственно не оправдываемые побуждения, недостойные по существу всякого культурного народа лежали именно в основе неукротимой воинственной политики нашего противника. Напротив, Петром Великим вместе со всем русским народом руководили в этой, насильно, со вне навязанной борьбе, глубокое сознание естественного права великого народа на беспрепятственное внутреннее развитие своих сил и твердая решимость отстоять это право, защитить его от внешних посягательств. Для русского народа, готовящегося вступить равноправным членом в семью других культурных народностей, эта война была нравственным подвигом, великим испытанием, где предстояло доказать и показать миру богатство своих внутренних сил, свою способность к национальному самоутверждению, к достойному занятию своего особенного места на всемирно-исторической арене. И эта идейная национальная цель, ясно сознанная и поставленная перед своим народом, гением Петра была достигнута блестяще, сделавшись с той поры основой мирной, творчески-созидательной политики для русской национальности на все последующие времена…

После отмеченного нами в общих чертах громадного значения двух великих исторических лиц и их деятельности для умственной и политической жизни нашего отечества, придавших ясность и определенность направления ее идейному развитию, ныне празднуемые русским народом юбилеи несомненно получают глубокий национальный смысл и должны бы оказать в высшей степени благотворное влияние на подъем и оздоровление нашего народного, общественного и политического самосознания. Сверх того, вследствие неразрывной внутренней связи общественности и политики с религиозно-нравственной жизнью народа значение юбилейных всенародных торжеств должно еще расшириться, отразившись так или иначе и в этой области, составляющей предмет попечений и забот Православной Русской Церкви, русского духовенства. Здесь естественно открывается и для нас, православных русских пастырей, непосредственный интерес и потребность установления известного идейного отношения к современным торжествам, а также и необходимость прямого активного в них участия. Отсюда представляется для нас делом своевременным и даже настоятельно необходимым освещение и оценка с нравственно-религиозной стороны исторических фактов, давших счастливый повод нашей родине к нынешним юбилейным торжествам. И такое именно уяснение смысла торжеств с этой высшей точки зрения по настоящему времени тем более необходимо, что при господстве в нашем обществе противоречивых литературных взглядов и религиозно-нравственных идеологий даже и такие несомненно светлые, нравственно безупречные, в национальном отношении, славные факты, как юбилейные, могут найти для себя ложную отрицательную оценку, способную смутить и потревожить светло-радостное настроение и ясную мысль доверчивых простых русских людей, участников этих редких национальных торжеств.

2

В самом деле, разве значительная доля бед и напастей, пережитых недавно родной страной и теперь испытываемых всем русским народом в виде внутренней неудовлетворенности, подавленности и расшатанности мысли, не является в широком смысле горьким плодом и неизбежным последствием огульного отрицания и презрения у нас своих исконно-русских, созданных самой жизнью, исторических, религиозно-нравственных и общественно-политических основ ради преклонения пред чуждыми нам учениями и легкомысленного усвоения, даже проведения в жизнь этих учений, единственно из-за призрачной их новизны и научности, так импонирующей наивному русскому человеку. И трудно указать какую-либо сторону в широком потоке русской жизни прошлого и настоящего времени, которая уцелела бы у нас от разрушительного, иногда даже прямо развращающего воздействия на нее пришлых, взятых нами со стороны всевозможных теорий, учений, идеологий, пленявших нас чаще всего не внутренней ценностью, а только новизной или громким европейским именем своих творцов. Так часто действовали у нас, да и теперь действуют иногда некоторые передовые руководители общественной и политической мысли, представители литературной критики и, надо с прискорбием признать, не из второстепенных, а иногда и «столпы».

Стоит припомнить, хотя бы для примера, было увлечение Гегелем: как уцепились у нас за него и литературная критика, и общественно-политическая мысль, представительствуемая даже славянофилами… А потом, когда увлечение прошло, на смену Гегелю с таким же увлечением принимались у нас новейшие европейские идеологи, утописты, под углом зрения которых и пытались опять у нас переоценивать и освещать явления родной русской действительности, часто по самобытности и оригинальности не умещавшиеся в формы и рамки чужой теории, чужого миросозерцания. Но это мало смущало и затрудняло нас: что оказывалось неподходящим, противоречивым, смело признавалось достойным осуждения или замалчивалось, выкидывалось за борт… Понятно, при подобном, представленном здесь схематически, отношении к своему родному, национальному и самобытному духовному достоянию народа, к прошлым историческим и современным жизненным основам существования не могло выработаться до сих пор ясного, устойчивого, согласного с существенными народными свойствами, национального самосознания. Разброд общественной и политической мысли, отсутствие национального самоуважения, неопределенность будущего составляют у нас характерные, неутешительные черты русской действительности.

И такое наше состояние можно бы признать поистине мрачно-безнадежным, если бы сам наш народ, в своей совокупности, как могучий организм, не взирая на эти ложные отрицательные влияния, не продолжал властно идти по намеченному ему Богом пути к великому и светлому будущему, предугадывая его в важнейшие исторические моменты и отвергая навязанные ему насильно уклонения в нужную пору. В этом, проявленном исторически русским народом, жизненном свойстве – наше утешение и надежда… Но, как бы то ни было, нельзя упускать из вида известной силы и гибельного воздействия отрицательных идей и посторонних влияний на естественный прогрессивный рост русской народности. Они тяжело сказываются на всех сторонах нашей современной жизни и главным образом – извращением нашего национального и религиозно-нравственного самосознания.

Разве не здесь кроется причина распространения у нас в последние годы беспочвенного критицизма в суждениях о своем историческом прошлом, огульного осуждения и ложной оценки главных, дорогих и священных в глазах народа исторических фактов и лиц, что привело, наконец, чуть ли не к отрицанию всякого разумного смысла в нашей истории и всех светлых, отрадных сторон в народном развитии и завершилось появлением таких печатных творений (вроде истории Шишко), которые способны убить и любовь, и уважение к родине, и всякое здоровое национальное патриотическое чувство. Благодаря тому же ослеплению чуждыми русскому народному духу идеологиями, явившимися плодом европейской культуры и созревшими в иных исторических условиях, наша современная мысль и в других областях жизни утратила способность правильно оценивать явления родной действительности, упорно отрицая положительную созидательную силу за особенными, свойственными лишь русскому народу, факторами нашего развития, не только государственного, но и внутреннего-умственного, литературного и социального. Это и сказалось особенно ярко в направлении нашей литературной критики при оценке тех главных писателей, которые явились более глубокими и верными выразителями народного духа, его внутреннего идеального мира, сказалось, между прочим, и при суждениях о главном виновнике нынешнего литературного юбилея Н. В. Гоголе.

Упорное нежелание нашей критики признать положительное творческое значение глубокой христианской религиозности русского народа в развитии всех сторон его жизни, признать тоже общее всему народу нашему животворное начало и в Гоголе главной основой всей его богатой психики, силой и источником его таланта, – отняло у критиков великого писателя ключ к разумению его личности, его миросозерцания и к правильному истолкованию его художественно-литературной деятельности. Вспомним, сколько терзаний, душевных пыток пережил великий писатель из-за навязывания ему его друзьями-поклонниками чуждых совершенно ему идей и как они ожесточенно обрушились на него, когда открыл он истинную идейную основу своего творчества, признав в этом признак упадка таланта и чуть ли не ренегатство. Да и ныне немного подвинулись критики в постижении глубоко-религиозной личности Гоголя, по-прежнему истолковывая все богатство содержания его творчества под углом зрения своих предвзятых идеологий. Только теперь, убедившись, наконец, в неприложимости к нему социально-политического миросозерцания, признали его крайним сторонником индивидуализма, проповедником исключительно личного совершенствования. Но нам думается, что великий писатель так же бы пришел в удивление и от этой, приписываемой ему теперь, чести звания индивидуалиста в том значении, какое соединяют с этим термином современные критики, как при жизни открещивался от навязываемых ему друзьями социальных идей, проницательно усмотренных ими в его художественных творениях.

В самом-то деле, при глубокой, всепроникающей христианской религиозности, из которой выросло все миросозерцание Гоголя, его любовь к России, его стремление отдать все силы таланта ей на служение, его невыразимо тонкое нравственное понимание пошлости человеческой, его томление по идеалу, тоска по правде Божией – вера в высшее призвание, разве при всех этих чертах его личности можно назвать его индивидуалистом, вроде, напр., покойного Михайловского и других? Несомненно, так же нельзя, как и общественником. Ведь индивидуализм, как учение, имеет в основе рассудочный эгоистический принцип, по которому прогресс человеческих обществ зависит главным образом от личностей, входящих в состав их, а потому для достижения прогресса каждый человек должен заботиться о развитии своей личности, об утверждении своих прав и свободы от посягательств на нее других лиц, общества. С другой стороны, и противоположное социальное учение, видящее всю силу прогресса в усовершенствовании общественных, политических форм и требующее подчинения интересов личности высшему интересу общества, так же в основе рассудочно-эгоистично, потому что общий интерес, по этому учению, вернее всего обеспечивает благосостояние личности. Не ясно ли, что по своим существенным чертам христиански-религиозное жизненное миросозерцание Гоголя не сводимо ни к тому, ни к другому учению: его идеология, вся озаренная кроткой, любящей, самоотверженной верой, несравненно выше последних, как имеющая в основе вечный, всеобъемлющий религиозный идеал евангелия.

И в этом именно свойстве личности Гоголя заключается, думаем, жизненность его творений, их поразительная нравственная глубина и чуткость, при свете которых ярко выступают и дают себя мучительно чувствовать все пошлые, низкие, недостойные человека черты личного и общественного существования. Благодаря скрытой в творениях Гоголя и руководившей его творчеством, вдохновлявшей его христианской идеологии, мы чувствуем и ясно опознаем, в каждом его художественном образе людей, под слоем житейской пошлости, бесценную человеческую личность, имеющую высшее вечное значение, и в его восторженном изображении России, любимого им народа русского, сквозь темные тени тогдашнего общественного быта угадываем, узнаем тот идеал совершенного христианского общества, который предназначено осуществить, по вере Гоголя, русскому народу. И вот, при внутреннем свете этой высшей религиозно-нравственной идеологии как личному и общественному состоянию отдельных изображаемых лиц, так и существовавшим тогда общественно-государственным формам русской жизни, естественно, у Гоголя не придается особенного значения: для него и в помещике, и мужике дорога нравственная личность, и в России, русском народе – осуществление идеального общества человеческих личностей, – совершенно сходно с евангельской точкой зрения. Потому и странно и ошибочно было со стороны критики видеть в великом писателе сторонника или противника общественных и гражданских форм жизни современной ему России. Его идеология была шире, всеобъемлюща, направляя и силы великого таланта на художественное служение целям высшего религиозно-нравственного совершенствования родного народа и всего человечества.

К такому более правильному пониманию личности и творчества Н. В. Гоголя должны были в известной мере приблизить русское общество нынешние юбилейные торжества в память великого писателя, и в этом не малая их заслуга и значение. Пусть даже и теперь, после неизбежной проверки целой массы накопившегося за полвека критического материала, заслонявшего от общества истинный образ поэта-писателя, носителя русского народно-христианского идеала, большинство светских критиков не могло отрешиться от традиционных, установившихся воззрений на него, зато непосредственное, в широких размерах, ознакомление с его бессмертными творениями, благодаря целому потоку юбилейных изданий, дает возможность нашему обществу самому близко узнать и правильно оценить вечно жизненные, нравственно-религиозные, родные русской душе идеалы своего любимого правдолюбца-писателя. И в этом деле уяснения и воскрешения в сознании общества целостного и обаятельного в своей нравственной высоте образа чествуемого писателя важную услугу оказала – надобно отдать ей подобающую честь – наша духовная повременная печать. Столичные и провинциальные духовные издания изобиловали за это время серьезными, вдумчивыми статьями, направленными к одной благой цели – прояснить, освободить от односторонних критических воззрений пред современным обществом неумирающую, светлую, христианскую личность Н. В. Гоголя. Жаль одного лишь, что до сей поры остается еще у нас традиционное недоверие и презрительное отношение к духовной литературе среди светской интеллигенции; но это не умаляет по существу ее значения, и влияние духовных писателей, несомненно, отразится на оздоровлении взглядов широкой публики – большинства русского образованного общества. И дай то Бог!

В том же благодарном и полезном направлении предстоит проявить свое участие нашему духовенству и духовной печати и в другом всенародном празднике двухсотлетия Полтавской битвы. Влияние «пленной мысли» сказывается уже с самого начала приготовлений к торжеству робким, неуверенным, каким-то двусмысленным отношением к нему нашего общества и своеобразным, холодно-равнодушным – со стороны прогрессивной печати. Сказывается ощутительно и здесь влияние наносных со стороны чуждых нам воззрений, односторонних, выдаваемых за передовые идеологии, которые мутят русский ум и русское сердце, сдерживая искренние порывы национального чувства, парализуя честную мысль. Наше общество как будто стыдится обнаружить и заветные чувства, и заветные думы.

3

Стоит лишь внимательно присмотреться к тем перипетиям, которые с самого начала сопровождают у нас приготовления к всенародному торжеству Полтавской победы, чтобы убедиться, в какой странной нерешительности, «пленении» под гнетом ходячих идеологий находится еще наша общественная мысль и признать неотложность освобождения ее из того постыдного тупика, в какой попало общество, благодаря своей доверчивости. По-видимому, при таком благоприятном случае, как этот исторический юбилей, было бы самым естественным делом всему нашему народу – всем его сословиям и состояниям без различия партий – обнаружить единство и общность своего национального самосознания и, пользуясь, как великим уроком, вспоминаемым событием, уяснить пред собой пройденный с той поры путь, сознать ошибки, уклонения и определить цели будущего. Естественно было ожидать, что приводимый на память славный исторический факт вместе с его творцами – геройским войском во главе с Великим царем гением пробудит в народе веру в свои силы, любовь к родине, сольет, сплотит нас всех русских в одном бодром и святом патриотическом чувстве.

Но ничего подобного не произошло в нашем обществе: не оживила нисколько его возникшая как бы случайно идея праздника, не сплотила около себя различные общественные слои и партии, а словно еще подчеркнула их рознь, не сказалась в нас подъемом честных гражданских патриотических чувств. А про народ, про эту стомиллионную массу простых русских людей, и говорить нечего: их в глубине и вовсе не коснулись приготовления к историческому дню, не затронули народного сердца, народной души, словно бы все это не должно составить именно праздник того самого народа, сильные предки которого двести лет назад сумели отстоять свои права на место в истории, на почет и равную честь среди других народов! На наших глазах везде и вся народная русская масса остается совершенно безучастной и равнодушной к предполагаемым торжествам, да и не откуда было зародиться в ней интересу и теплому отношению к ним. Разве наш русский народ знает свое историческое прошлое, знает подвиги и дела великих отечественных героев, подвижников, создавших великое Русское царство, хотя и чтит еще некоторых мало сознательным благодарным чувством. Мало у нас всегда обращалось внимания на развитие и просвещение народа в этом именно направлении, не сделала почти ничего и начальная светская всенародная школа, особенно в смысле развития и пробуждения в своих питомцах теплых любовных благодарных чувств к историческим лицам, создавшим своими подвигами славу и могущество России. Эта национальная сторона воспитания всегда оставалась в тени, в небрежении, а за последние десятилетия, может быть, даже и не без влияния той «пленной», тлетворной мысли, которая ни во что ценит все свое родное, русское, рабски преклоняясь пред чуждыми призрачными идеалами. Отсюда делается вполне понятным и, так сказать, извинительным косное отношение народа и к такому великому знаменательному в его истории событию, как Полтавская победа: оно ничего не говорит, по отсутствию памяти о нем, ни уму, ни сердцу народному.

Совсем другое дело представляет отношение нашего общества, в его сознательной, интеллигентной, передовой части, к тому же событию: здесь безучастие, нарочитое замалчивание, напускная холодность и показное нежелание принять живое участие в торжестве не могут найти себе извинения и оправдания сколь-нибудь основательных. Здесь для странного нерешительного, полуотрицательного, полуиронического отношения нашего общества к жизненной здоровой идее всенародного исторического праздника может быть указана только одна причина, одно основание: это – все то же печальное рабское преклонение нашей общественной и политической мысли пред чуждыми европейскими идеологиями, пред последними якобы научными выводами социальной экономики и политики, благодаря чему мы отучились уже да и боимся чувствовать и мыслить по родному, по-русски. Да, нужно с горечью сознаться, – безгранично решительна и смела наша «пленная» передовая общественная мысль в разрушении и отрицании всего родного русского во имя утопических теорий и всечеловеческих идеалов туманного будущего, но позорно жалка она в этом рабском увлечении и слаба, и робка, и крайне не решительна в собственном национальном самоутверждении. Мы уже не решаемся признавать открыто за своим народом особенных духовных исторически проявленных свойств, которые обособляют его от других народов, если к тому же эти свойства имеют религиозный характер и коренятся в нашем исконном «православии». Мы уже иронически относимся к утверждению и признанию особенных исторических и высших целей, которые осуществить в человечестве нашему народу указано самим Провидением. Все это признать пред целым светом, определить и осветить, хотя бы для собственной же пользы, свои положительные, жизненные, творческие национальные силы и воспитать в себе достойное великого народа чувство самоуважения, – да разве же это современно и согласно с передовой человеческой мыслью!? Подобное самоутверждение, какая-то там национальная гордость, патриотизм – это же все пережиток, дело темного прошлого, и заниматься теперь им на виду просвещенного мира и стыдно, и достойно заслуженных насмешек. И мы, действительно, под стихийным воздействием «пленной» мысли доходим уже до того, что начинаем не в шутку стыдиться своих добрых, свойственных русскому народу свойств. Разве же не это именно извращенное чувство сказалось в известной фразе нашего писателя Горького, что «человеку должно быть стыдно сознавать себя добрым».

При таком уклонении нашей общественной мысли от здравых путей как же иначе могли отнестись прогрессивные, передовые слои нашего общества, наша интернациональная интеллигенция к организации Полтавских торжеств! Попробуйте-ка пред кем либо из представителей этой части общества откровенно поделиться своими симпатиями к ним, обнаружить свое неподдельное русское национальное чувство, пробуждаемое ими, и вы не избежите заслуженного и должного вразумления, которое приблизительно выразится в такой реплике:

– «Помилуйте, и вы хотите участвовать в этом совершенно ненужном торжестве, восхищаетесь им заранее и находите в нем смысл!? Да разве же не сводится тут дело к разжиганию патриотизма и национальных страстей, от которых и без того страдает страна, терпят наши инородцы; и это теперь, когда передовая мысль дошла с такими усилиями до плодотворной идеи братства всех народов, интернационального союза человечества. А восхищение Полтавской победой, разве же это – не косвенный апофеоз войны – этого бича человечества, в принципиальном отрицании которого сходятся теперь лучшие умы культурного человечества. И вы решаетесь участвовать в таком апофеозе войны, когда ее столь убедительно отвергает наш же русский мыслитель Лев Николаевич?..» Если же вы еще, к вашему несчастью, окажетесь духовной особой, то вразумление может принять и более убедительный тон: «да как же вы, проповедник истины Христовой, что не должно быть больше ни иудея, ни эллина, хотите утверждать свой русский патриотизм, и после истолкования Христом заповеди «не убий» сами, будучи проповедником мира, решаетесь участвовать в апофеозе удачной войны и тем признавать ее законность, легальность убийства!.. Стыдитесь, батюшка!»

Не объясняется ли, после приведенной иллюстрации и всего сказанного, в полной мере отмеченное нами выше странное равнодушное настроение значительной части русского общества, при том – его интеллигентных верхов, в виду готовящихся торжеств, и не должно ли умалиться положительное жизненное плодотворное значение последних вследствие одного лишь рокового и постыдного для нас, русских, «пленения» нашей общественной мысли? Несомненно – так, и в значительной степени ее отрицательные, горькие последствия обнаруживаются даже теперь: вместо ожидаемого, естественно, объединения всего русского общества и народа около одной, равно дорогой для каждого русского человека, идеи воспоминаемого события у нас создалось еще большее партийное обострение общественных отношений на этой самой объединяющей почве. И однако же обнаружение в этом деле противников течений само по себе нельзя считать явлением безотрадным; напротив, это – явный признак, что не все еще русское общество вместе с народом разучилось мыслить и чувствовать по-русски, не подчиняясь рабски господствующим в нем идеологиям, что еще жив русский Бог и жива русская душа. Вот эта-то устойчивая часть общества, верная русским историческим традициям, не стыдящаяся исповедовать их открыто и взявшая под защиту национальную идею, понятно, и была возмущена не подобающим, равнодушно-ироническим отношением к ней своих собратий по народности, но отвергающихся ее по своей идеологии. Inde ira и усилившееся ожесточение, которое может придать торжеству односторонний, партийный и несколько импонирующий тон, лишив его желательного мирного объединяющего характера.

Но как бы то ни было, при всем ослабляющем влиянии идейных условий, при которых устраивается Полтавский юбилей, его празднование не пройдет бесследно и, будем надеяться, поможет оздоровлению общественной мысли и возвращению ее на верный, национально-русский путь. Прошедшее пред глазами в ярких образах юбилейного торжества историческое событие должно же заставить передовых представителей нашей общественной мысли задуматься над его внутренним смыслом и усмотреть здесь не один апофеоз войны и утверждение квасного патриотизма, а нечто несравненно высшее и общечеловеческое. Может быть, хотя при этом случае, удастся им постичь несоизмеримость идеальных требований нравственности и разума с несовершенными условиями и формами исторической и современной действительности, удастся понять, что во имя первых нельзя всецело отрицать ценность последних и требовать немедленного их упразднения, как это делается нашими идеологами по отношению к войне, патриотизму, национальному самосознанию. Все это, конечно, азбучные истины, и они очень давно и глубоко проводятся в жизни тех самых народов, среди которых возникли пленившие нас идеологии, (но то, что делать, если нам лишь теперь приходится уяснять для себя указанное различие) и где на ряду с ними мирно уживаются пламенный патриотизм и национальное самосознание, воспитываемые школой, где процветает всенародное почитание национальных героев и прославление исторических событий. И вот уже одно уяснение такого здравого отношения к родной действительности, благодаря случившемуся юбилею, было бы для нашего общества великим приобретением, отучив от ложного стыда пред кем-то за свое славное прошлое, за достойное любовное преклонение пред великими людьми родной земли. Но есть основание ожидать от юбилейных торжеств большего – именно прояснения той вечно животворной религиозной христианской идеи, которая проходит через всю нашу историю, являясь всюду организующей творческой силой, и которая, несомненно, вдохновляла на подвиги царя-гения, его войско и народ при Полтавской битве. Как на Гоголевском юбилее, так и теперь нашему духовенству предстоит своим литературными и проповедническими трудами выполнить эту миссию. И, будем надеяться, что оно на благо родины с честью решит предстоящую ему задачу.

Священник Афанасий Веселицкий

В воскресные и праздничные дни видоизменялся порядок будничной жизни. Накануне праздничных дней не было регулярных вечерних занятий; а все, живущие в бурсе, должны были ходить в церковь на всенощную. В Залыбедской части города была одна только приходская церковь – Воскресенская, стоящая в близком расстоянии от прежнего здания бурсы, и в нее должны были ходить бурсаки. От праздника Воздвижения Честного Креста до Благовещения во всех городских церквах всенощные служились очень рано; звон был во всех церквах в три часа утра; после первого удара в колокол в архиерейском монастыре начинали звонить во всех церквах одновременно. Но для бурсаков в этот период года, когда во всех церквах всенощные отправлялись утром, всенощная в Воскресенской церкви служилась с вечера, в шесть часов, и звона к ней не было. Но знали о том, что в Воскресенской церкви идет под праздник служба с вечера, и потому кроме живущих в бурсе за всенощной, для них служившейся, бывало много молящихся из горожан. Служил всенощную обыкновенно не приходской священник (он должен был отправлять всенощную утром в три часа), а один из преподавателей семинарии, Иван Иванович Извольский, священник Дмитриевского бесприходного собора, не отопляемого зимой, в котором с утра службы не было. Вероятно, ему за это полагалась небольшая плата. Очень часто на эту вечернюю всенощную приезжали ректор и инспектор семинарии, жившие в архиерейском Рождественском монастыре. По их распоряжению, во время этой всенощной должны были петь в Воскресенской церкви семинарские певчие, и прекрасное пение их привлекало многих богомольцев на беззвонное вечернее богослужение. Семинарские певчие, по окончании всенощной, не шли по своим квартирам, а направлялись в бурсу, здесь вместе с бурсаками ужинали и здесь же ночевали, располагаясь по разным номерам, где были свободные койки. В три часа утра, когда мы все спали, певчие вставали и, поспешно собравшись, шли в собор к заутрени, где они по договору, с разрешения семинарского начальства, за известную плату пели круглый год в праздничные дни, за исключением вакациального времени. В семинарском хоре моего времени между прочим пел альтом Илья Тихонович Экземплярский, впоследствии Иероним, архиепископ Виленский, а потом Варшавский, в зрелые годы обладавший прекрасным тенором, и во время студенчества в академии и потом по окончании академического курса восхищавший богомольцев церкви Братского монастыря художественным выполнением теноровых партий в концертном пении при богослужении. Я был в словесности или низшем отделении семинарии, когда он, вместе с другими певчими, приходил из церкви в бурсу, и спал он обыкновенно в том номере (пятом), в котором я жил в первые два года пребывания в бурсе. Фамилия Экземплярских была певчая. Старший брат Ильи Тихоновича (преос. Иеронима) Феодор Тихонович был принят в архиерейский хор и пел басом. В свое время и отец их тоже был в архиерейских певчих.

Семинарский хор, во время моего обучения в семинарии, был прекрасный, не уступал архиерейскому хору, хотя архиерейский хор комплектовался главным образом из певчих семинарского хора, переманивая к себе из него лучшие силы, и раз принятые в хор певцы с сильными голосами потом долгое время не выпускались из него; некоторые из них состояли в хоре до глубокой старости. За ними зачислялись священнические места иногда в отдаленных селах; они получали священный сан, но не служили там, где за ними зачислялись места, а только получали оттуда часть доходов, живя во Владимире и состоя в хоре; службу же за них отправляли другие. Такой порядок был во Владимирской епархии, при преос. Парфении, который любил певчих, и всегда, при приеме нового певца в хор, сам испытывал его голос.

Первым баритоном-солистом в семинарском хоре моего времени был Дм. Сокольский, отец В. Дм. Сокольского, преподавателя Киевской семинарии. Но силу и славу хора составлял Василий Егорович Лебедев, обладавший феноменальным басом. Своим могучим голосом он снискал в городе большую популярность, и чтители голосового дара, данного ему природой, при встрече с ним, старались выказать ему свое внимание. Идешь на улице (рассказывал он), попадается ему какой-либо купчик, совершенно ему незнакомый, зовет к себе и угощает. Другой приглашает его в трактир и предлагает ему потребовать для себя, что ему угодно. Женился во Владимире богатый купец. На венчание для пения приглашен был архиерейский хор; а Василия Егоровича отдельно пригласили только для того, чтобы он прочитал апостол, и за чтение апостола заплатили ему, семинаристу, десять рублей. По окончании семинарского курса он был приглашен во Владимирский архиерейский хор, но оттуда он скоро перешел в Москву в Чудовский митрополичий хор, и затем определен был диаконом в Московский Успенский собор, но скончался в молодых годах, кажется, от тифа; по краткости служения своего в сане диакона он не успел воспользоваться вполне тем вниманием и тою славою, какими москвичи награждают голосистых диаконов. Когда он уезжал в Москву, Владимирские купцы на свой счет на тройках проводили его туда, конечно, со всем усердием наперед угостивши его.

Заговорив о певчих, я прервал нить своих воспоминаний о своем житье в бурсе. Продолжаю начатую речь о том, как проводили мы воскресные и праздничные дни. Утро или начало дня ознаменовывалось тем, что мы шли в церковь к литургии. Ученики среднего и низшего отделения, по распоряжению начальства, ходили обыкновенно к ранней литургии, которую в Воскресенской церкви во все время моего пребывания в семинарии служил священник, состоявший в архиерейском хоре, не имевший прихода в городе, а числившийся священником какого-то села. К поздней литургии в ту же Воскресенскую церковь ходили только богословы, ученики высшего отделения, а из низшего и среднего отделения только те, которые принимали участие в пении. На клиросе пели бурсаки, хотя правильного формального хора из них не составлялось. Отстоявшие раннюю обедню в своей церкви часто не ограничивались этим, а шли к поздней литургии или в собор, или в церковь архиерейского монастыря, где было более торжественное богослужение и где пели или семинарские, или архиерейские певчие.

Затем день был в полном распоряжении каждого. Каждый делал, что хотел, ни кем и ни чем не стесняемый. Иные ходили гулять в город. Кто имел родных или знакомых, к ним отправлялся. Выход из общежития был свободный и беспрепятственный: в праздники можно было отлучаться без всякого спроса и без всякой записи в книге. Кто оставался в общежитии, те или занимались своим урочным школьным делом, или читали какую-либо стороннюю книгу, попавшуюся им и почему-либо интересную для них. Так как получение сторонних интересных книг соединено было с некоторыми затруднениями, то, если попадется такая книга кому-либо в руки, ее читают зараз целою компанией, то есть, один читает, а человек пять или шесть слушают. Устанет первый чтец, берет книгу и читает другой в той же компании. Помню, так целыми компаниями в мое время с интересом читались романы Дюма и Евгения Сю, и время праздничное для таких занятий было самое благоприятное – Те, для кого книга не была насущной потребностью, просто отдыхали, не занимаясь ничем серьезным, не утомляя себя без нужды занятиями, требующими какого-либо умственного напряжения. – Летом большинство проводило праздничное время в саду. Здесь, на свежем воздухе, среди густой зелени, было полное раздолье, где с удобством можно было проводить гулящий день. Но физических или гимнастических упражнений, кроме прогулки и разных видов безыскусственного моциона, не было никаких. Немного было любителей игры в шашки. Но карт я ни у кого не видал в руках: никакой картежной игры в мое время у бурсаков не было. Были любители русских песен: такие заливались соловьями в свободное время, и пение их большей частью было очень приятное; с удовольствием можно было слушать таких певцов-любителей. Благодаря совместному жительству сотни молодых людей, у семинаристов, живших в бурсе, был обширный разнообразный песенный репертуар. При совместной жизни содержимое одним легко передавалось другим. Характерная песня, хорошо исполняемая одним, усвоялась другими его сожителями, любившими в благодушии попеть. Через это образовалось накопление поэтического песенного материала, который у живущих вместе чуть не делался общим достоянием. Были любимые песни, которые особенно часто и хорошо исполнялись. Но эти любимые песни не держались неизменно, а изменялись с годами: новые песни часто вытесняли старые любимые песни.

Вечер предпраздничного дня заканчивался обычными школьными занятиями, какие полагались и в будние дни.

Вот какие воспоминания сохранились у меня о жизни во Владимирской бурсе в старые годы, в конце сороковых годов прошлого столетия (1846–1851). В них нет ничего тяжелого, удручающего душу.

У нашего светского общества (да и у одного ли светского?) слово «бурса» – одно из несимпатичных слов, вызывающих неприятные представления. С этим именем соединяют представление о воспитательном учреждении печального образа, где находило место все дикое, грубое и безобразное, и где не столько воспитывали молодых людей, сколько калечили их. И есть свидетель такого представления о бурсе, признанный авторитетным. Это Помяловский, наполнивший свои сказания о бурсе карикатурными картинами, вызывающими отвращение.

Не могу сказать, сколько правды в описаниях бурсы Помяловского. Скажу только, что та бурса, в которой я жил пять лет, ни мало не напоминает бурсу Помяловского. В ней все велось, как в порядочном обществе и хорошо дисциплинированном учреждении. Были в ней уклонения от установленного порядка, но они незначительны, и не изменяют общего добропорядочного хода жизни. Грубых проступков бурсаков, безобразных сцен в общежитии мы не замечали и не наблюдали. Да если бы и были допускаемы когда грубые и возмутительные безобразия, виновные в них без замедления были бы удаляемы из бурсы. Наша бурса не терпела грубых субъектов и явлений и заботливо очищалась от них.

Выходила из намеченных рамок текущая жизнь бурсаков, но это случалось тайно, да и редко. Вот какого рода были выступления из обыденной установленной нормы жизни. Нам, например, строго запрещалось курить. Этому запрету многие охотно подчинялись. Но находились любители табакокурения, каких, впрочем, было немного. Они ухитрялись тайком дозволять себе недозволенное – курили в трубу или уходили в укромное потаенное место. Выпивок, кутежей не бывало в бурсе. Во все время моего пребывания в бурсе я ни разу ни у кого не видал ни водки, ни вина. Бывали случаи нетрезвости и опьянения у иных товарищей. Выпивали такие, может быть, более надлежащего где-либо на стороне. Но такие случаи были чрезвычайною редкостью. И если о таких случаях делалось известным начальству, то виновный лишаем был казенного содержания и удаляем был из общежития.

Между живущими в бурсе, говоря вообще, были добрые товарищеские отношения. Собранные под одной кровлей жили здесь и чувствовали себя, как члены одной семьи. Конечно, не все друг к другу имели одинаковое расположение. При совместной жизни иных связывало глубокое сочувствие, которое, укрепляясь более и более, превращалось в нерасторжимую дружбу, и эта дружба, завязанная в годы школьного воспитания, свято хранилась и по выходе из школы. Юные друзья оставались друзьями и тогда, когда расходились в разные стороны, и когда на службе между ними было большое расстояние по общественному положению: высоко поставленные сравнительно не забывали добрых друзей однокашников, несших в каком-либо скромном углу тяготу жизни.

Старшие бурсаки принимали часто покровительственный тон по отношению к младшим; но обид от них не было. По крайней мере я лично ни от кого не испытал никакой серьезной неприятности, и в моих воспоминаниях не сохранилось ни малейшей укоризны ни к одному имени из моих старших товарищей, живших вместе со мною в бурсе. Номерные старшие, а иногда и рядовые богословы, иной раз, в облегчение себя, налагали на живущих вместе с ними риторов особую работу. Печатных руководств по многим предметам семинарского курса не было; преподаватели выдавали по ним записки, которые ученики должны были переписывать для изучения их. И вот такие записки старшие просили иногда младших переписать для них. Выполнение этой работы со стороны риторов для богословов было данью подчинения им. Не совсем приятна была эта работа, исполняемая для другого. Но ею не особенно отягощали нас – риторов. Я, сколько помнится мне, когда учился в риторике (так называлось тогда низшее отделение семинарии) только два раза исполнял такую чужую работу для своего номерного старшего Павла Кузьмича Ленорского (не знаю, жив ли он ныне: в Владимирских Епархиальных Ведомостях в последнее время показан И. Ленорский протоиерей в Киржаче; может быть, это он), и он в этом случае обращался ко мне не с властным распоряжением, а с покорной просьбой переписать для него кое что, если есть у меня свободное время.

Не с горечью и осуждением вспоминаю я о бурсе, которую иные привыкли бранить и чернить без снисхождения, а с спокойным и благодарным чувством человека, нашедшего в ней добрый приют в свои беспомощные годы. Мне жилось в ней хорошо и спокойно. Не будь этого приюта, мне пришлось бы жить гораздо тяжелее, и Бог знает, как сложились бы обстоятельства моей жизни. Я не завидовал семинаристам, жившим на квартирах, и находил свое положение более благоприятным, чем положение их. Живи я на квартире, – для меня создались бы труднопобедимые затруднения от недостатка денежных средств, которыми я не мог располагать.

Я благодарен бурсе не за то только, что она питала меня в тяжелые для меня годы, но вместе с тем и за то, что она приучала меня к доброму порядку жизни, которому я следовал в свои позднейшие годы.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Лучшее средство против пожара

Осенью прошлого года, по просьбе одного неудачника-столяра, я вздумал приготовить ему дешевую и хорошую политуру, для его изделий, которые он готовил на сельско-хозяйственную выставку. Между прочим, я обратил внимание на свойства недавно (сравнительно, конечно) изобретенного вещества, известного в продаже под названием силиката. Он до сего времени имеет только единственно специальное, так сказать, назначение – идет на изготовление мыла и имеет сбыт только на мыловаренные заводы, больше нигде. Силикат представляет собой твердую прозрачную, стекловидную массу, с синеватым или зеленоватым оттенком, которая также ломается, дробится и бьется, как стекло, но только несколько мягче, эластичнее его. Силикат по своему составу родственник стекла и состоит главным образом из песка и соли, которые плавятся при гораздо низшей температуре, чем стекло. Кроме того, силикат обладает замечательным свойством: будучи измельчен в кусочки, он в кипятке обращается в жидкое состояние, т. е. получается жидкое стекло, которое можно делать разной густоты и которое снова застывает, обращаясь в твердую стеклообразную массу.

Итак, обратив силикат в жидкость, я прибавил в нее темно-оранжевой краски и скуки ради начал покрывать находящуюся в комнате дешевую деревянную, плохо окрашенную мебель. Получилась великолепная блестящая цветная политура, подобной которой я никогда не видел. Я остался своим открытием очень доволен и решил держать его в секрете, пока не доведу его до совершенства. Затем я о своем великом открытии совсем забыл.

В одну из моих отлучек в доме, где я квартировал, случился пожар и весь дом с имуществом хозяина и квартирантов сгорел до тла. И вот здесь выяснилось нечто чудесное: страшное пламя большого пожара, уничтожив все, оставило совершенно нетронутыми те деревянные вещи, которые были покрыты силикатом. Два простые деревянные базарные стула, табуретка, стол, буковая качалка и две дешевые лубочные картинки, которые тоже были мной скуки ради покрыты силикатом, остались совершенно целы и невредимы, только бумажные картинки туго свернулись в трубочку и ломались при развертывании. Эта, необъяснимо для посторонних, уцелевшая мебель вызывала невообразимое удивление и даже суеверный ужас на лицах пожарных и соседей, а мой уважаемый редактор – столоверт и убежденный спирит – видел здесь несомненные проявления спиритической силы (стол, по несчастью, был круглый и, по его мнению, вероятно, вместе с несгоревшей мебелью, часто употреблялся для спиритических сеансов). Никому не высказав своих предположений, я деятельно занялся дальнейшими опытами над силикатом уже в пожарном отношении и нашел, хотя случайно –все равно, как монах Бертольд Шварц порох выдумал – что всякая деревянная и бумажная вещь, покрытая слоем 33% силиката, не только уничтожению, но даже порче от огня не подвергается.

Польза от этого открытия может быть великая, а именно: каждый бедный священник, учитель, поселянин и вообще семейный хозяйственный человек может выписать себе через губернское земство 1 пуд силиката, стоимость которого на месте колеблется от 60 до 80 коп. за пуд. Этот пуд силиката истолочь, посредством кипячения обратить в жидкость с таким расчетом, чтобы из пуда силиката вышло три ведра жидкости. Этой жидкостью нужно (не разорить никого, если вместо пуда выписать 3 пуда) обмазать пол, стены, потолок и крышу своего деревянного жилища, а также всю внутреннюю деревянную обстановку, и дом со всем в нем находящимся станет совершенно несгораемым до такой степени, что если сгорит на нем соломенная крыша или соседние постройки, то это для него никакого значения иметь не будет. Лопнет труба, печь – тоже не беда: пропитанная силикатом балка не загорится. Понятно, что покрытый силикатом дом и обстановку страховать не следует, и 2–3 рубля, затраченные в год на силикат, сохранят в кармане десятки рублей, бросаемых на страхование, которое нисколько не спасает от пожара и сопряженных с ним убытков, смертельного испуга и человеческих жертв.

Всем лицам, которые прочтут эти строки, прежде употребления в дело силиката в большем количестве, советую приобрести в городе, в любом аптекарском магазине, кусок силиката на 5 коп., растворить его, обмазать лучинку, высушить ее и бросить в топящуюся печь. Если лучинка сгорит, то имеете право признать меня вралем, если же огонь на нее действовать не будет, то воспользуйтесь моим изобретением для своего благополучия.

Чистым силикатом можно покрывать церковные иконостасы и другие деревянные предметы в храмах, служащие часто пищей для пожаров от неосторожного обращения с огнем. («Совр. Лет.»).

Жалобы на варварское истребление памятников старины давно уже стали у нас общим местом: редкие памятники строительного искусства часто у нас разбираются по камешку или же уродуются современными пристройками; о мелких предметах и говорить нечего; ежегодно их гибнет и от времени, а особенно от невежества масса. Знаем, например, случай, где квадратный медный рубль (большая редкость, стоящая у антиквариев до 2 тысяч рублей), был использован владельцем крестьянином на починку или полуду самовара. В другом месте нам удалось получить несколько листков от рукописи, где автор-очевидец описывает поход в Париж (1813 года). Значительная часть рукописи была уже использована владельцем на «кочережки» или «чертовы ножки», как их называют в селе – бумажные папиросы для махорки. Церковные старосты полученную ими в кружки потертую и старинную монету обыкновенно продают на вес медникам не столько для выгоды, сколько для того, чтобы сбыть ненужный хлам. Несомненно, что между ломаной и порченой монетой попадаются иногда и редкие экземпляры, за которые нумизматы заплатили бы большие деньги, а археологи и музеи сказали бы большое спасибо.

Старинные вытертые иконы, представляющие иногда редкие произведения древнерусского живописного искусства, в деревнях и селах или сжигают, или же опускают в речки.

Неразумное отношение народа к памятникам старины, несомненно, сократится с ростом народного просвещения, но и в настоящее время кое-что можно делать в этом отношении, многое не только может, но должно бы сделать духовенство, так как многие памятники старины касаются не только родной истории, но также и истории Православной Церкви. Вопрос об охране памятников старины может быть темой не только частных бесед с крестьянами, но и народных чтений. Духовенство может взять на себя роль посредника в сношениях владельцев старинных предметов с антиквариями, музеями и нумизматами; наконец, духовенство могло бы положить начало приходским музеям, где окажется для того подходящий материал. Особенно больших затрат на это дело не потребуется. Церковно-приходские школы существуют почти во всех приходах; здесь удобнее всего приютиться и церковно-археологическому музею. Для этого лучше всего устроить одну-две висячих витрины или шкафа, куда и могут помещаться пожертвованные предметы и вещи старинного происхождения. Для школы и дети, и родители не пожалеют пожертвовать то, что у них найдется из памятников старины и что нередко лежит, как ненужная вещь, занимающая лишь место. Такие небольшие музеи, по нашему мнению, имели бы большое воспитательное значение для населения, обращали бы его внимание на памятники старины, учили бы беречь и хранить старинные вещи, на первый взгляд бесполезные и никому не нужные.

В. П.

(Тайна обаяния старой школы)

Ввиду отрицательных результатов, какие дает, по общему признанию, наша русская школа, и низшая, и средняя, и отчасти высшая, и одинаково, как светская, так и духовная, у руководителей школьного дела за последнее время стали заметно приобретать преобладающее значение ретроспективные взгляды. Как бы изверившись в пользе и благотворности прогрессивных реформ в учебно-воспитательной области, наши руководители думают обрести способы уврачевания школьных недугов и возрождения школы в прямом возвращении к старине, в восстановлении с формальной и внутренней стороны прежней, отжившей свой век школы с ее суровыми порядками и даже с тем же объемом учебно-образовательных предметов. Несомненно, такой поворот, как и всякое историческое явление, не может быть беспричинным – для него есть и основания, и побуждения, которые, конечно, и выставляются на вид сторонниками отмеченного направления. В общем, доводами служит тот факт, что старая школа давала и церкви, и обществу людей несравненно более подготовленных к жизни и деятельности, чем нынешняя, что она умела влиять и религиозно, и нравственно на своих питомцев настолько прочно, что они всю жизнь хранили о ней благодарные, светлые воспоминания. И, по существу, против таких доводов возражать трудно. Но нам думается, что прежде, чем безусловно возвращаться к старине, которая, ведь, не даром же была оставлена, нелишне пристальнее вглядеться и вдуматься в самый факт, поискать разъяснения, в чем, в самом деле, заключается секрет старой школы – ее сила, ее обаяние, и решить, возвратится ли и эта сила, и это обаяние, если мы восстановим только суровый обиход древней учебы да введем те же программы преподавания.

Итак, попытаемся разобраться сначала в очень важном для нашей цели, странном и, на первый взгляд, трудно объяснимом явлении из области нашей противоречивой, загадочной современности. Это – какое-то теплое, чуть не любовно-благодарное, полное уважения отношение в своих воспоминаниях людей старого, доживающего уже свой век поколения к воспитавшей и выучившей их нет когда школе и наряду с этим – полное равнодушие, даже недоброжелательство, а нередко и прямой вражды отношение наших молодых поколений к тем учебным заведениям, откуда они только что вышли или где даже еще доучиваются. И замечательно, что это явление носит у нас всеобщий характер, одинаково простирается как на светскую, так и духовную школу. А между тем, та же старая школа, о которой тепло и любовно вспоминают старые люди, ее когда-то прошедшие, по-видимому, не обладала никакими преимуществами по сравнению с нынешней, чтобы стоило с любовью вспоминать о ней. Совсем как будто напротив. Уж к чему несовершенна, неважна во всех отношениях наша современная уродливая школа-калека; но и то, сопоставляя с ней суровый, грубый, непедагогичный, даже прямо жестокий уклад старинной учебы, хотя бы духовной нашей бурсы, нельзя не отдать преимущества нынешней школе. И способы обучения ныне, конечно, совершеннее, и науки по объему и постановке обширнее, обильнее и для усвоения доступнее, и жизнь в школе для детей и юношества обставлена удобнее, обращение с ними гуманнее, а вот, подите же! Не любит нынче молодое поколение свою школу, а прежде – любили, называли ее не в шутку «alma mater», если и под старость сохранили о ней теплые, сердечные воспоминания.

Не даром же это, должны быть причины, объясняющие секрет такого влияния старой и новой школы на молодежь; было, очевидно, что-то такое особенное в старой суровой школе, чем она привязывала к себе сердца учащихся, и вот этот то драгоценный талисман утратила, утеряла наша современная школа. И с утратой его бесплодно старается она многие годы возвратить расположение к себе молодого поколения, принимает все меры явиться в глазах его пленительной, приятной во всех отношениях, но клад не дается – любовь не приобретается, а словно на зло – отношения учащихся к школе все обостряются, становятся хуже.

По правде говоря, есть над чем здесь задуматься и стоит поискать разъяснения странному факту, добиться хотя отчасти разрешения этой школьно-педагогической загадки. И как было бы это полезно в целях удачного решения школьного вопроса, которым давно уже заняты наши присяжные и добровольные педагоги. Ведь узнать доподлинно секрет привлечения умов и сердец учащегося юношества к школе – значит, без преувеличения, решить в главном весь педагогический школьный вопрос. Вся хитрость и мудрость здесь именно в том и заключается, чтобы достигнуть устройства такой школы, где учение шло бы, «не нуждою, но волею», по расположению и любовному влечению учащихся. И вот, нам думается, доступ к раскрытию секрета старой школы может быть найден легко, если отнестись внимательно к смыслу и внутреннему содержанию теплых, любовно сердечных воспоминаний старых людей к воспитавшим их школьным учреждениям. Тут наблюдателю сразу становится ясным, что именно человек особенно бережно свято хранит в памяти из своего школьного прошлого, какие факты и поступки из деятельности школьных начальников и учителей оставили в сердцах неизгладимый след, умиляя их при одном воспоминании. Несомненно – в этих то приснопамятных, дорогих фактах и в характере поступков, отношений к молодежи ее старых руководителей заключается тайна обаяния прежней школы, скрывается ключ к раскрытию загадочного и важного школьного воспитательного секрета, завещанного нам стариной.

На только что высказанные мысли навели нас бесхитростные и в других отношениях малозначительные воспоминания о своей личной жизни одного умершего недавно епископа. Это – записки преосвященного Гермогена, епископа Псковского, печатавшиеся в журнале «Странник» за прошлый год под заглавием «Мое прошлое». Благожелательным, светлым настроением проникнуты автобиографические воспоминания владыки о своих школьных годах – за время обучения в Петербургском Духовном училище, потом семинарии, наконец, в академии. Нет в них и тени озлобления против начальников и учителей, недовольства укладом, порядками школьной жизни, нигде не встречается выражения протеста, отвращения к тогдашней часто сухой строгой науке и ее постановке. Ясные, меткие и беспристрастные характеристики лиц, стоявших во главе школьного обучения и воспитания даже еще в училище, не говоря о семинарских и академических, показывают, что автор и его товарищи хорошо и близко знали своих руководителей, и те не прятались от них, живя и действуя среди них без лицемерия – такими, какими их Господь создал. Несомненно, знали, в свою очередь, эти старые педагоги и учащихся, посильно и честно исполняя свой долг, вникая в жизнь и нужды каждого. Не все, конечно, были идеальные люди; таких немного приводит и автор в своих воспоминаниях. Но были такие. И с какой теплотой говорит о них автор, как любовно с подробностями останавливается он на их характеристиках, приводя особенно трогательные факты из служебной деятельности и из отношений к учащемуся юношеству этих светлых личностей, любимых и уважаемых всей школой!

Наряду с этим обрисовывается в «записках» и тогдашнее отношение учащихся к своему прямому и главному делу – науке. И здесь – поразительная простота, непринужденность, естественность. Так и чувствуется, что все эти ученики – семинаристы и в мыслях не имели враждовать против занятий, критиковать и бойкотировать нелюбимый сухой предмет; нет, все занимались положенным делом, по своим силам и дарованиям, без искусственного отвращения и презрения к нему. Нигде не встретите вы у автора мелочного недовольства скудной материальной обстановкой, столом и прочее; нет жалоб, а тем более укоризн на строгость дисциплины, на стеснения свободы или на жестокость школьных наказаний. При чтении «записок» получается таким образом общая картина жизни учащихся, во всех главных отношениях простая, нравственно здоровая, и нормальная, которой, поистине, позавидовать должна современная школа. И что именно особенно ценно и дорого в условиях жизни описанной преосвященным автором школы и низшей, и средней, так это то, что тогда и ученики, и семинаристы имели возможность жить и жили соответственно духовным запросам и требованиям своего возраста.

Это не были придавленные, пришибленные духовно и нравственно подневольные узники-школьники, для которых и свет не мил, для озлобленных сердец которых все, как говорится, «очертенело», начиная с науки и кончая самыми стенами школы. Совсем напротив, со страниц «записок», в лице автора и его сверстников, выступают живые, не искалеченные, по-детски и по-юношески жизнерадостные, довольные и здоровые духовно существа, не скованные на весь школьный период одним учебно-воспитательными целями и программами, а пользующиеся всеми свойственными возрасту их радостями бытия. И слагается для них такая здоровая нравственно, вполне удовлетворяющая запросам юных душ жизнь, благодаря тому простому обстоятельству, что они не отгорожены крепко-накрепко искусственными мерами от окружающей человеческой жизни. Нет средостенья между учащими и учащимися, и те, и другие живут вместе на виду друг у друга, знают друг друга, как члены родной патриархальной семьи. Нужды нет, что часто в этих взаимоотношениях со стороны начальников и учителей встречается излишняя строгость, взыскательность, обнаруживается начальственный дух, дорого то, что и в этих случаях чувствуют юные души в отношениях к себе простоту, благожелательность, сердечное участие, а часто, и затаенную любовь. И чувствовали юные души, что не одиноки, не отвержены они, а им только это и нужно, потому что нет в эту пору ничего убийственнее душевного одиночества, на которое так часто осуждает учащихся наша современная школа.

А какую полноту жизни, сколько света, сколько согревающего сердце тепла вносили тогда в школьную атмосферу отдельные лица из начальников и наставников, которые отличались особенно чутким любящим сердцем, выделяющейся благожелательностью и мудрой внимательностью к вверенным их водительству юным воспитанникам. Они заменяли им в школе родных отцов и матерей, и при них забывались все школьные тяготы; при них нельзя было не учиться, не работать от чистого сердца, из-за одной боязни доставить любимому начальнику или учителю огорчение; при них и ради них не приходило на мысль роптать ни на скудость питания, ни на бедность обстановки, одежды… Все это забывалось, казалось незначащим выносливой молодой натуре ради высшего блага – духовного удовлетворения от близости и отеческой ласки любимых и любящих школьных руководителей. И, как говорилось уже, такими светлыми личностями не оскудевала старая школа, все равно – духовная и светская. Надо полагать, что вообще лучше и проще был тогда человек, меньше презирал других и не любил замыкаться душой и сердцем в самолюбивом одиночестве, чаще и охотнее отдавал себя беззаветно на служение взятому на себя делу. Они-то, эти светлые личности, своими дивными свойствами, своим воспитательным даром красили больше всего старую убогую школу, заслоняя собой ее крупные недочеты и оставляя в душах прошедших через их руки воспитанников благодарную, теплую память на всю жизнь не о себе только, но и о самой школе, о времени, проведенном в стенах ее.

На одном, из многих других, подобном светлом образе начальника-воспитателя с особенной любовью останавливается в своих «записках» преосвященный Гермоген, это – на бывшем во время его обучения в семинарии ректоре ее, о. архимандрите Афанасии, в миру Андрее Григорьевиче Соколове. И в самом деле, трудно удержаться, чтобы не привести здесь implicite светлых воспоминаний и отзывов автора об этой поистине дивной личности.

Это был человек глубоко благочестивый, нередко плакавший на богословских уроках и во время священнослужения, нищелюбивый, необычайно доброго сердца. Когда заходила у него речь о страданиях Спасителя либо о загробной жизни, он плакал до того, что на несколько минут прекращалось его слово. Не выносил он насмешливого, издевательского отношения к живой детской душе и брал ученика под свою защиту. Так, на экзамене один ученик, по фамилии Насилов, вызванный к ответу, почти молчал. Наставник, думая пустить острое слово, обратился к ректору с улыбкой и сказал: «О. ректор! Насилов при всех усилиях не в силах отвечать». Тут ректор вышел из задумчивости, громко и гневно сказал ему: «А вы еще острите? Вам еще смешно? Не острить, не смеяться вам нужно; вам нужно вздыхать да плакать! Ведь это ваши ученики ничего не знают»! Весной и летом о. ректор вставал очень рано, обходил помещение учеников, будил их и отправлял в семинарский сад. Здесь, встретив какого-нибудь ученика с книжкой или тетрадкой, спрашивал его урок и, когда ответ был удовлетворительный, призывал к себе дежурного старшего, чтобы тот записал отвечавшего в список; затем подбегали к нему другие дети с просьбой: «прослушайте меня, о. ректор». Ректор с улыбкой и полной любовью прослушивал, а дежурный, по его приказанию, вносил хорошо отвечавших в список, и такие получали из сбитенной на счет ректора по булке. Нередко вдавался простодушный, доверчивый ректор и в обман. Так однажды в весеннюю пору ученики богословского класса в своем помещении вздумали после всенощной в субботу пропеть какую-то песню. В это время в саду прогуливался ректор. Услышав пение, он является нечаянно в класс и спрашивает: «что вы поете?» Богословы, прервав пение, показывают ему ноты и говорят: «поем: «кто Тебе не ублажит». Ректор посмотрел на ноты, улыбнулся, и, осенив себя крестным знамением, сказал: «Экое, Господи, искушение! А мне послышалось, что вы поете какую-то русскую песню. Ну продолжайте. Я ошибся; меня слух обманул…».

Умел о. ректор без вреда для своих питомцев исправлять их своеволие, иногда прибегая к своеобразным приемам. Однажды сам автор «записок» без спроса за уроками отправился по нужде в город и, как на грех, повстречался с ректором. «Смотрю, –рассказывает он – на пролетке ректор с архимандритом Стефаном. Ректор грозно сказал мне: «что тут шатаешься!.. Иди в семинарию». С глубокой скорбью я возвратился в семинарию и пошел в класс… Ректор призывает меня к себе на квартиру. Прихожу, и он спокойно обратился ко мне со словами: «я призвал тебя вот зачем: ехал я около Обводного канала с о. Стефаном и вижу еще издали: какой-то семинарист – негодяй бежит куда-то во время классного урока, как преступник, вырвавшийся из темницы, но, заметив нас, вдруг повернул и пошел медленным шагом, как бы больной. Не знаешь ли, кто этот обманщик, негодяй?» Я с земным поклоном отвечал: «Простите меня, Ваше Высокопреподобие! Мне надобность была отправить на родину письмо через знакомого, который остановился в Ямской, а беспокоить начальство об увольнении меня от класса по этой надобности не смел и потому решился самовольно отправиться туда». «Так это ты, – прервал меня ректор, – шатаешься во время класса? А я еще накануне с такой похвалой отозвался о тебе о. Стефану!… Так-то ты оправдал мою рекомендацию? Рекомендованный мною оказался негодяем, бродягой! Ну, не ожидал я от тебя этого!… Пошел прочь!» Я со слезами поклонился и ушел. Но ректор добр был для меня, как отец родной, как ангел: дня через два он опять прислал мне и яблок, и апельсинов, как бы в знак того, что он не помнить зла, – и прежние милости его ко мне продолжались.

В другой раз автору уже пред окончанием курса пришла фантазия приобрести фрак и шляпу, а франтовство ректор не любил. И вот увидав его в таком наряде, опять призвал к себе для внушения. «А почему ты пришел сюда не во фраке? – спросил он и продолжал: что же ты молчишь? Я не перестану спрашивать тебя об этом, пока ты не дашь мне ответа, и ответа основательного». – Я ответил: «Не явился сюда во фраке потому, что не было мне нужды в нем являться сюда». – «Куда-ж тебе было нужно являться в таком безобразии, – сказал ректор: в собор или на Невский? Ну, брат Константин, этим безобразием ты мне всадил в сердце такую занозу, которую, пожалуй, не вытащишь и до каникул. Ведь, кто к тебе равнодушен, тот, увидя тебя, семинариста, в таком безобразии, – только посмеется и больше ничего. Но кто любит тебя, как отец сына, у того сердце обольется кровью при виде тебя в такой срамной и совсем неприличной для воспитанника одежде… Ведь, что такое семинарист во фраке? Это – карлик на ходулях. Мелюзга, – а во фраке… Нет, фрак не по кости, не по плечу семинаристу… Семинарист во фраке – урод, жалкое и смешное существо… Я не понимаю, как это с тобой могло случиться, как ты об этом хорошенько не подумал, не сообразил… Да, я жалею тебя, я скорблю о тебе… Ступай». «Но через несколько дней милостивый отец мой опять преложил гнев свой на милость».

А вот пример, как о. ректор близко, к сердцу, принимал нужды семинаристов и как трогательно жалел бедняков. У нас был товарищ Василий Цвинев, на казенном содержании, действительно бедный ученик, и ректору казалось, что беднее нашего Цвинева в целом свете никого нет. – Как то в посту мы купили пареный качан капусты, вырезали кочерыжку, налили в отверстие постного масла и, сев вокруг стола, отрывали по листику, обмакивали в масло и соль и ели с хлебом. Нас было человек пять; в том числе был и Цвинев. Нежданно явился к нам ректор и спросил нас: «что вы тут делаете?» и, получив ответ, снова спросил: «ведь вы тут все бедняки: небось в складчину купили качан?» – «В складчину»… – «А Цвиневу позволяете разделять с вами эту постную трапезу?». Цвинев ответил: «позволяют». Ректор сказал: «да ведь ты, бедняга, не мог иметь никакого участия в складчине! Ведь у тебя не было и нет и гроша за душой?».. Затем прослезился и сказал: «Вот в книге Деяний Апостольских сказано, что у первенствующих христиан было одно сердце и одна душа, и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее… Слава Тебе Господи! (тут он перекрестился) и в нашей семинарии – своего рода христианская община, в которой любовь бедняков делится с беднейшими своими крохами. Спасибо вам за братскую любовь. «Кушайте на доброе здоровье… Прощайте».

Не правда ли, дорогой читатель, какой светлой личностью является этот дивный о. Ректор и не кажутся ли по теперешним временам чудные свойства его души, его религиозность, его любовно-отеческие, милые по простоте отношения к семинаристам просто-таки волшебной сказкой. Боже мой, да разве недостаточно было одного такого человека, чтобы скрасить всю семинарскую жизнь, чтобы заставить учеников полюбить, ради его, и свою науку, и самую семинарию, забывая все прочее? Вот в таких то личностях и сокрыт таинственный секрет старой школы, сила ее воспитательного влияния и тайна благодарного отношения к ней бывших учеников. А ведь, подобные личности не были исключением и в духовных, и светских школах, внося в них и свет, и тепло, и здоровую жизнь, в чем нуждаются больше всего юные души.

Итак, после всех высказанных выше соображений и уяснения тайны неоспоримого жизненного влияния, силы и нравственного обаяния старой школы можем ли мы ожидать с полной уверенностью действительного возрождения наших современных высших и средних школ от одной только реставрации в них отживших форм и порядков включительно до возвращения к прежнему объему и курсу преподаваемых в школе научных предметов? Если, как мы видели, положительная, жизненно-плодотворная сторона нашей школы заключалась не в ее своеобразном строе или в постановке учебной части, получивших своевременно заслуженную отрицательную оценку, а зависела главным образом от особенного характера и личных свойств руководителей и приставников школьного дела, то возлагать светлые упования на одно лишь восстановление отжившего строя и на ограничение научно образовательной сферы прежними рамками едва ли было бы основательно. Не нужно быть индивидуалистом и отрицателем значения тех или других форм в учебно-воспитательном деле, чтобы признать за несомненную истину, что здесь, в целях действительного обновления у нас школьного дела, все усилия должны быть направлены на водворение в школьном царстве единственно созидательного «духа живого», при котором не страшны будут и новые формы и не для чего будет возвращаться к отжившей и погребенной старине. И этот «дух живой» должен прежде всего вселиться и вдохновлять любовью, сердечностью, простотой и искренностью ближайших руководителей и приставников школьного дела, как почасту жил он в руководителях нашей старой суровой школы. Будем надеяться, что так и будет, что к этому, главным образом, сведется предстоящее у нас преобразование духовно-учебного дела…

Священник Афанасий Веселицкий

Вот уже несколько лет, всяческими способами, под всякими видами, то крикливыми плакатами, то разрисованными (с обложки) брошюрками, в самых вкрадчивых и многообещающих выражениях, неустанно и назойливо рекламирует себя в среде русской публики, особенно среди молодежи, один столичный многосоставный, якобы солидный и дельный журнал, афиширующийся под заманчивым названием – «Вестник Знания».

Благодаря его назойливой рекламе, агентуре, рассылке и раздаче всем и каждому своих оповестительных брошюрок, этот псевдо-доброжелательный журнальчик получает все большую и большую известность и пользуется даже некоторым успехом, особенно среди учащейся молодежи.

Ознакомимся поближе с этим журнальчиком, прежде всего из его же собственной саморекламы.

В брошюрке «Краткие сведения о Вестнике Знания», раздаваемой всем покупателям и посетителям книжного магазина этого издательства, на первой странице помещено обращение: к интеллигенции, людям идейным и ищущим знания. Вся суть этого обращения выражена в самом эпиграфе статьи: «Всех, сочувствующих идеям и стремлениям «Вестника Знания», просим распространять о нем сведения». Такой прием рекламирования, наиболее свойственный известной породе людей, сам собою наводит на предположение о вероятном составе редакции этого журнала, его специфических задачах и целях. Содержание обращения подтверждает это предположение.

В целях сразу сникать к себе доверие, «Вестник Знания» начинает с тонких оговорок по адресу других изданий, с которыми он не хотел бы быть смешанным, «так как систематический обман подписчиков вошел в жизненную практику в широких размерах». «Вестник Знания», видите ли, «вступая в седьмой год издания, уже не нуждается в рекомендации» – гласит обращение, и тем не менее само же рекомендует свой журнал самым усиленным образом, на целых 64 страницах брошюрки.

Рекомендация начинается в наиболее изысканных и по виду весьма благожелательных выражениях, между которыми однако часто просвечивает истинный дух рекомендующего. «Прежде всего нужны люди, вооруженные знанием. Без них народ и, в особенности, наш русский… слабеет». Нужны учителя всем – от генерала до солдата (ведомого, по «Вестнику», на убой). Народный учитель и священник – что они могут дать массе населения? – не хлеб, а камень». Особенно, по «Вестнику», «последний класс интеллигенции» не чувствует свое духовное убожество». И вот взамен их «протягивает руку духовной помощи своему меньшему брату» иная интеллигенция. Эта интеллигенция» решила основать для просвещения масс особый орган «Вестник Знания», организовать систематические чтения, «учить других», устраивать в Петербурге и в провинции бесплатные чтения, помещать (даже) приезжих из провинции на квартирах и заботиться о их духовном насыщении; устраивать собрания, выставки, музыкальные вечера, спектакли и пр., а также систематические курсы». Вот какими благотворительными целями задается редакция этого «нового» журнала. Не правда ли, как это все прекрасно и заманчиво! Редакция даже сама говорит: «кто возьмет в руки наш журнал, поймет, что мы хотим давать безупречный материал». «Вестник Знания» в настоящее время – единственный журнал, который имеет в виду удовлетворить потребности интеллигенции». – «В журнале помещаются статьи русских (ниже увидим, каких «русских») и иностранных ученых по всем областям знания».

Кроме обычных отделов вводятся в журнал научно-богословский и церковно-общественный, которые будут вестись «беспристрастно» (?), помещая статьи «по разбору спорных вопросов богословия и религиозно-философские, и религиозно-исторические исследования» (ниже приведем имена просветителей по этим вопросам). В подотделе «Спорные вопросы жизни и нравственности» дебатируются (даже подписчиками) такие вопросы, как о непротивлении злу, атеизме, о половом вопросе и его отношении к нравственности, о духовенстве, о политической свободе, о женском равноправии, о самоубийствах и пр.

Особый отдел посвящен интересам молодежи. Для нее вводится язык «эсперанто», который «должен приобрести характер международный, объединяющий молодежь всех культурных стран». Вообще русская молодежь берется редакцией «Вес. Зн.» под свое особое покровительство и руководство. Для нее выпускается особая «научная библиотека» из 17 отделов. Заглянем в них мимоходом, какую духовную пищу намерены преподносить нашему юношеству гг. самонавязывающиеся руководители.

Отдел истории будет иллюстрирован шестнадцатью рисунками, за весь период от древнеегипетской истории до 18 столетия. И вот каковы иллюстрации: 1) Рамзес II в сражении с хитами… 6) Арест Людовика XVI. 8) Казнь Людовика XVI. 11) Гидра аристократии, поражаемая народом после взятия Бастилии. 12) Изображение руки, подписывающей приговор Людовика XVI на смерть. 13) Арест Людовика XVI и Марии Антуанетты в Варенне. 14) Людовик XVI (портрет). 15) Граф Мирабо. – Этот подбор картин ясно говорит о намерениях редакции при помощи иллюстрации запечатлеть в молодых умах возможно сильнее и возможно большее количество моментов революции.

Отдел обществоведения дает характеристику выдающихся политических мыслителей накануне революции: Пьер Бейль, аббат де Сен-Пьер, Дидро, Вольтер, Гильвецкий, Руссо и др. Даются понятия о сущности и задачах социальной политики, о ее необходимости и возможности. Приводятся речи парижского парламента по вопросам свободы совести, слова, печати, собраний и пр. Читатели должны, заявляет издательство, оценить громадное значение настоящих сочинений, могущих служить руководством для развития политического мышления. (Конечно – в сторону революционирования русского общества по французским образцам).

Отдел этический касается принципов христианской морали. Вместе с «историей религий» для этого отдела «параллельно печатается сочинение проф. Фореля «половой вопрос», дающее всестороннее рассмотрение этого необыкновенно важного (для юношества) вопроса существования», в сопровождении, конечно, соответствующих иллюстраций для вящего разжигания половых эротических представлений.

«Таков в общих чертах план издательства «Вестника Знания», имеющий в виду охватить все слои общества в их стремлении к знанию, давая массу доброкачественного материала за дешевую цену». Так говорит о себе «Издательство», взявшееся руководить и направлять развитие русского общества.

Посмотрим теперь, кто же наши руководители из «русских» и «иностранных» ученых, рекомендуемых издательством.

За «доброкачественность» материала «Вестника Знания» говорят имена его сотрудников: Бальмонт, Берлин, Бернштейн, Битнер, Вейнберг, Вигдорчик, Генкель, Капель, Клейнборт, Шейнис и мн. др. (см. объявление).

В «Научной Библиотеке», по рабочему вопросу, фигурируют следующие имена: Энгельс, Маркс, Штирнер, Шустер, Вейтлинг. Этими «учеными» излагается история коммунистических идей, социалистические программы, рабочие стачки в Англии, Америке, Франции, Испании, Италии и друг. странах Европы и в России – В обзоре деятельности нашей 1 Гос. Думы выдвигаются речи Аладьина, Анникина, Жилкина, М. Ковалевского, Родичева и др. В «Книге мыслей» обращается особое внимание на Маркса, на анархистов Бакунина, Штирнера, Крапоткина «Интернационал» излагает политику социализма. Из произведений западно-европейских ученых, помимо неизбежного Дарвина, редакция преподнесет русским читателям произведения таких «великих светил», как: д-р Раммер, д-р Густавсон, проф. Шейнис, А. Бебель (вожак германских социалистов-евреев), проф. Менгер, проф. Балбан, д-р Карринг, проф. Флейдерер и т. д. – все почти д-ра и профессора (?).

Кроме просвещения русской публики путем распространения своего «всестороннего» журнала «Вестника Знания», это благодетельное «Издательство» предлагает еще приобретать из его складов с той же целью – озарения темных русских умов – книги и брошюры таких знаменитых писателей, как: Абрамович, Адлер, Азеф, Акуратер, Барзих, Бернштейн, Битнер, Блох, Блюменталь, Браш, Бреннер, Винклер, Вейншток, Гюнтер, Закс, Зейлер, Зиммель, Иерузалем, Майер, Фрувид, Циглер, Шмейль, Шустер, Экштейн, Эмерсон и множ. др. «штейнов» и «сонов» из известного «прогрессивного» и «избранного» племени. Вот какие «русские» и «иностранные» ученые представляют собою тот живоносный источник «беспристрастной» мысли, из которого г.г. издатели пресловутого журнала почерпают и преподносят духовную пищу для своих русских читателей.

Все эти господа руководители, сотрудники и «ученые», не имеющие ничего общего с христианством, берутся однако решать вопросы христианской веры и нравственности, вопросы Православной Церкви и духовенства, хотят якобы просвещать тёмные народные массы, вливая в них капля по капле свои предвзятые атеистические, социалистические и анархические идеи; они накладывают свою руку на первоначальный рычаг общественного пересоздания –– на воспитание христианских детей по новой хитро-масонской программе деморализации общества, привития ему безверия и космополитического безразличия, ведущих за собою внутренний распад, разложение общества, а вместе с тем и гибель политического могущества целого государства. Таковою представляется скрытая и отдаленная цель, несомненно, хорошо организованной группы деятелей рассматриваемого нами «благодетельного издательства» и всех его сподвижников по составлению, обработке и подтасовке сведений псевдопросветительного журнала «Вестник Знания». Этот журнал является не вестником универсальных, чистых и полезных знаний, могущих влить новые живительные силы в страну, а скорее глашатаем и разносителем революционных, антиобщественных и антирелигиозных идей, безусловно вредных для нашей умственной, моральной и общественно-политической жизни.

Несомненно, что этот журнал может иметь некоторый успех в среде русской учащейся молодежи тех высших и средних учебных заведений, где есть хотя сколько-нибудь евреев. Этим последним хорошо известно, кем издается «Вестник Знания», кто в нем работает и какие он преследует цели. Поэтому еврейчики при всяком удобном случае постараются, как бы мимоходом, в разговоре с русскими коллегами расхваливать этот «вестник» и рекомендовать его, якобы очень дельный. Русская доверчивая и наивная простота, конечно, примет эту похвалу за чистую монету и будет повторять ее с чужих слов перед своими товарищами, те дальше разносить, ничего не подозревая, еврейский же отзыв о еврейском органе по своим семьям. И вот вам живая реклама готова, с нею – успех этого «универсального» журнала, имеющего целью подготовлять умы и разрыхлять социальную почву для прочного внедрения в ней семян будущей русской революции, создать которую всеми силами стараются «дельцы», подобные упомянутым выше «русским» и заграничным «ученым».

Для парализования вреда этого журнала необходима широкая огласка, особенно в среде молодежи, о том, кто именно через этот журнал хочет быть ментором и руководителем русских умов, внося в них под прикрытием науки, вперемешку с чистыми знаниями, ту тлетворную еврейско-масонскую, антисоциально-моральную подмесь, которая, подобно скрытому в яствах медленно действующему яду, ведет также к медленному, но верному разложению общества и государства. Эта цель пресловутого «Издательства» и всей «русской» и «иностранной» компании соратников «Вестника Знания» ясна, как Божий день.

В общем надо сказать, что «Вестник Знания» не столько универсальный журнал, по его собственной рекомендации, якобы полезный русскому обществу, сколько универсальная паутина масоно-еврейства, растянутая над доверчивыми православными христианами в нашем отечестве.

С. Россов

Как редко людское устойчиво дело…

Вот пало зерно и взошло и созрело,

И только ему бы плоды приносить,

Но жребий уж выпал – его подкосить!

И люди-герои, готовые к бою,

При самом начале берутся судьбою…

Да, редко в мираже изменчивых дел

Себе постоянство находит удел.

Особенно добрых, святых начинаний,

Средь грубых насилий, борьбы и страданий,

Бывают дни жизни у нас коротки:

Они погибают, как в холод цветки.

Зато нет отрадней для нас и дороже,

Когда Твоей волей небесною, Боже,

Великое дело в борьбе устоит,

И долго, не меркнув, светильник горит;

Когда перед нами работа святая

Идет неустанно, наш дух возвышая…

Тогда мы, в отрадном порыве сердец,

Слагаем хвалы и сплетаем венец.

Во славу святого великого дела

И тех, что трудились в нем долго и смело.

И празднуем радостно мы юбилей

Полезных деяний и честных людей…

И ныне ждет пастырей праздник подобный,

Для мира незримый, смиренный и скромный:

Его совершает наш добрый «Журнал»,

Полвека хранящий святой идеал

Служения Богу и Церкви Христовой,

Всех нас ободряя в работе суровой.

Немало за долгий он век выносил

И горя и нужды, растрачивал сил;

И сколько по весям России далеким

Работникам скромным, в труде одиноким,

Отрады душевной порой он давал, –

На подвиг суровый слабеющих звал!

Да, дело немалое – целых полвека

Взрощать неустанно в душе человека

Небесные всходы святого зерна:

Тут Божия помощь и сила видна!

Ему, благодарные, будем молиться,

Да жизнь «Руководства» и крепнет и длится

На множество новых и новых годов,

И даст изобилье духовных плодов;

Пусть пастырей Церкви зовет к единенью,

Пусть силам несет и душе обновленье

Наш славный журнал «Руководство» всегда,

Пусть многие он процветает года!

Пастырь-читатель

Сухой колодезь

Отсутствие при приходской церкви сухого колодца – явление чуть ли не повсеместное. По крайней мере ни при одной приходской церкви не видно у нас благовидного места, куда выливалась бы из купели вода, оставшаяся после крещения. В Номоканоне, правда, говорится, что, по совершении таинства св. Крещения, вода из купели должна быть вылита под церковь, или в реку, или вообще в особливое место, которое не попирается человеческими ногами. Но выливать воду под церковь не приходится уже потому, что в церкви будет держаться сырость, – река близ церкви опять-таки не всегда бывает, а потому у нас относительно этого издавна ведется такой порядок: в церковной ограде для купельной воды избирают местечко, которое решительно ничем не выделяется от остальной площади ограды, разве в зимнюю пору выделить то место ледяной холмик, образовавшийся из выливаемой после крещения воды. В Греции, откуда мы приняли и св. православную веру, и христианские обычаи, было общим правилом устраивать при церквах благовидные места для выливания воды, оставшейся в купели после крещения. На это указывает и св. Симеон Солунский в своем диалоге о церковных священнодействиях: «Божественную воду крещения, в которой омыт грех, явился Христос, воздействовал Дух Святый, и возродился человек, сохраняй, – говорит он, – и выливай в месте священном, чтобы она, вылитая куда попало, не была попрана людьми… Эта вода ничем не должна быть унижаема пред водою св. Богоявлений». Понятно, религиозное чувство христианина не может мириться с существующим у нас обычаем: выливать воду из купели после крещения на известное местечко в ограде, ибо, с наступлением теплых дней весны, холмик, образовавшийся в зимнее время от крещальной воды, начнет таять, соединив струйки свои со снеговой водой, которая течет по всяким местам. Большой Московский Собор 1666–1667 гг. постановил: «Воду после крещения лили бы в чистое место, чтобы вода освященная не была попираема от человеков; а где будет тоя воды на пол в церкви, или где инде, ненарочно излиется, и то место велети пономарям, собрав св. воду губою, или иным чем, мыти же простою водою начисто». Отсюда видно, что вышеописанный наш обычный порядок или, вернее сказать, беспорядок должен быть немедленно устранен. Следует при каждой приходской церкви устроить, так называемый, «сухой колодезь», который и будет служить св. местом для излития из купели воды, остающейся после крещения. Чтобы наружный вид сухого колодезя свидетельствовал о святости места, этот колодезь следует увенчать крестом, как это принято устраивать над святыми колодцами. Хорошо было бы над углублением сухого колодца поместить икону Крещения Господня. Затрата на устройство такого колодезя потребуется пустячная, а, между тем, сухой колодезь своею благовидностью и пригодностью удовлетворит религиозному спросу христианина. (Смол. Еп. Вед.).

Кто обратит грешника, заблуждающаго

от пути истины, тот спасет душу от

смерти и покроет множество грехов (Иак.5:19–20)

Отличительная черта нашего времени – возрастающее неверие, недовольство настоящим и напряженное ожидание лучшего в будущем. И действительно, некоторым есть от чего прийти в смущение и уныние – тем, которые, забыв Бога, Евангелие, все упования свои в устроении жизни возложили на самих себя, на свой разум и силу, а в нынешнее время – в особенности – на точную науку. С возрастанием прикладных знаний заметно растет убыль единого на потребу – знания религиозной истины, знания о Боге, о себе, о смысле жизни. Одни ищут спасения в отречении от европейской цивилизации и «опрощении» и возвращении к простоте природы (Л. Толстой и его последователи); другие – в принудительной организации жизни на началах равенства и братства, силой внешних учреждений, законов или хотя бы даже силой оружия (социализм разных оттенков); третьи хотят спасти мир улучшением человеческой породы, созданием «сверхчеловека» путем беспрепятственного действия дарвиновского начала борьбы за существование, без влияния на нее этического начала (Фр. Ницше и ницшеанство); четвертые ждут спасения от науки и просвещения; – возлагают все упования свои на «эволюцию», «прогресс», «цивилизацию» и эти и подобные абстракции своего ума «почитают за богов, правящих миром» (Прем.13:2). Бесчисленно проекты спасения мира, нет конца речам о путях к лучшему будущему царству правды и добра, – Царствию Божию на земле. Но все меньше и меньше наблюдается веры и в проекты, и в хорошие слова среди утомленного обманом жизни современного общества, и широкой волной разливается уныние и безнадежность пессимизма. Куда бы ни обратились мы, почти всюду слышатся жалобы на свое положение, почти всюду выражается недовольство собою и окружающим и недоверие к себе и другим, причем в особенности знаменательно то, что жалобы часто раздаются даже со стороны таких лиц, которые, по-видимому, менее всего имеют оснований для этого. Рядом с этим мы встречаем, как прямое следствие отсутствия веры в лучшее и высшее будущее, и противоположного рода явления, именно стремление пользоваться всяким благоприятным случаем для наслаждения благами этой жизни, не обращая внимания на законы божеские и человеческие, на те, которыми ограждается право собственности.

Мы глубоко убеждены, что все эти порывы нашего общества в разные стороны, все эти искания «царства Божия» на земле и безнадежность найти его, происходят от того главным образом, что многие мало – или совсем – не знают живого источника евангельского учения во всей его полноте и целости; мало изучают богословские науки, историю христианства, а потому не могут проникнуться живостью и благотворностью евангельской правды и истины, без которых в душе человека может царить лишь одна холодная пустота, уныние и отчаяние. И действительно, о самом Евангелии-то, о котором ведется речь как о чем-то общеизвестном, мы не имеем ясного, определенного понятия: в церкви мы его мало слышим, в проповедях священнических – также, не читаем его и на дому. Да, если дать искренний – по совести – ответ, то очень мало найдется членов нашего общества, которые занимались богословской наукой, знакомились с церковной историей путем непосредственного чтения и изучения. В том наша и беда, что религиозной истине мы научаемся кое-как – только в школе и из учебников, да с тем и остаемся на всю жизнь…

К прискорбию, многим из членов нашего общества занятия богословской наукой представляются бесполезною тратою времени; по их мнению, богословы «притворяются, что ищут религиозной истины, на самом же деле под именем этой истины они предлагают слушателям, читателям, обществу лишь старые предания – верования». Так представляют дело. Но необходимо помнить, что время от времени даже у этих людей, отвергающих пользу богословской науки, где-то в глубинах души шевелятся те запросы, те инстинктивные, часто почти бессознательные богоискания, которых не может миновать ни одно человеческое существо, не потерявшее окончательно «образа Божия». Часто именно эти богоискания, смутно сознаваясь душой, в минуты отчаяния вырываются наружу в самых уродливых эксцессах животности; но это лишь потому, что подобные люди давно разучились или не хотят дойти до познания Бога «в делах Его» долгим и трудным искусом научного богословского познания; им препятствует прежде всего скудость и разорванность их богословских сведений. И вот, не имея ясного и устойчивого мировоззрения, основанного на твердых, определенных евангельских началах, люди колеблются то в ту, то в другую сторону, вследствие чего достаточно иногда бывает незначительного повода, чтобы колебания и разочарования перешли в крайние формы, в сознание бесцельности жизни и в решение покончить все счеты с жизнью посредством самоубийства или же в стремление к разрушению всего существующего строя.

Многие не хотят или не могут понять, что в обширной области человеческих знаний предмет каждой науки, кроме науки богословской, представляет собой интерес более или менее для специалиста, занимающегося ею, и может не представлять никакого интереса для избравших себе другую специальность. Предмет же богословия – религиозная истина никогда не может не представлять собою всеобщего живого интереса, положительного или отрицательного, для каждого образованного ума, какова бы ни была избранная им специальность. Это потому, что религиозная истина вообще не есть только внешний предмет для любознательности ума, но составляет живую, внутреннюю, неодолимую потребность всей природы человеческой. Оттого-то научное сознание, как общее, так и личное, никогда не может никак не относиться, но непременно становится в такое или иное отношение к сознанию религиозному. Это отношение так постоянно, так тесно, что всякое даже единичное важное открытие в той или другой научной области непременно отражается на судьбе религиозного сознания. Оригинальный и талантливый московский математик Бугаев пришел в своих математических построениях к необходимости существования Бога. Известный швейцарский физик Пиктэ, в работах над атомами, говорит о потенциале, который он считает проявлением силы Божией – Чем глубже и шире идет наука, тем более сближается она с религией. И только намеренное игнорирование религиозной истины приводит к грубому звериному материализму. Если так, то с развитием научного сознания, из какой бы специальной области оно ни черпало свое содержание, не должно оставлять сознание религиозное без соответственного развития и без научного богословского руководства. И это тем более необходимо в наше время, когда при чрезвычайно быстром развитии науки, при накоплении массы открытий, при перестройке почти во всех отраслях знания, при возникновении даже новых наук, неведомых прежнему времени, – религиозное сознание, усложняясь всей суммой новых вопросов, новых воззрений, изменившихся понятий, без научного богословского руководства часто получает ложное направление, – почти неизбежно запутывается.

Таким образом, отношение научного сознания к религиозной истине изменяется по мере накопления человеческих знаний и порождаемых ими новых научных истин. Этим последним положением объясняется и антихристианское и даже антирелигиозное направление современной науки и литературы в Европе. Может быть, направление это не получило бы той силы, какую за ним признают теперь, если бы богословские науки развивались и распространялись в обществе с той же энергией и талантом, с какими возрастали и распространялись наука и литература. Но, необходимо признаться, что богословские знания значительно отстали от общего движения, и только сравнительно в недавнее время возникла особая наука – апологетика для противодействия антихристианскому и антирелигиозному направлению; между тем позднейшее отрицание христианской доктрины сами же богословы считают начавшимся с Декарта, следовательно, бездействие богословской науки было слишком продолжительно, и отрицательные учения, не встречая никакой оппозиции, быстро развились и проникли в общество и литературу. Европейское общество, для которого наука составляет один из главнейших элементов содержания его жизни и интересов, естественно, не могло не изменить своего отношения к религиозной истине под влиянием напора новых мыслей, порожденных научными открытиями и вошедших во вседневную литературу вместе с популяризированной наукой. Отражение этого движения признано и в нашем обществе, но наше общество и наша литература приняли только самое легкое из кровного труда европейского ума, т. е., одни только выводы и обобщения, не зная их источников. Современный рационализм принят у нас на веру, благодаря журнальным статейкам без начала и конца с одними лишь намеками. На подобные произведения, конечно, не могло быть и возражений, потому что в сущности не на что было и возражать. Наша духовная литература не могла ничего делать в пользу религиозного сознания общества и в особенности молодого поколения; только в самое последнее время в духовных журналах начали появляться статьи, объясняющие и опровергающие самые начала, из которых возникли различные антихристианские и антирелигиозные учения. Но тут приходится нашим богословам бороться с такими умами, как Маркс, Ницше, Соловьев, Толстой и другие. Для этой борьбы нужно, кроме таланта и ума, иметь привычку к философскому анализу, диалектике и быть вооруженным массой знаний исторических, философских и других; для наших философов и богословов подобные труды являются большею частью новизной, также как и для общества – для читателей.

Все это говорит о том, что современная жизнь предъявляет к богословской науке иные запросы, иные, более широкие требования, нежели какие были прежде, – лет 25 тому назад, – требует новой – самой широкой постановки богословской науки в наших высших рассадниках ее и – по преимуществу – апологетики. Та богословская апологетика, которая у нас существует, очень слаба и очень отстала от современных течений мысли, а с тех пор, как появилась серия переводов немецких и, отчасти, французских и английских апологий, она почти ничего не делает. Она как бы не слыхала, что уже не материалисты не Малешот, не Фохт господствуют над умами, а Толстой, Ницше, Маркс и друг. Ведь это не имена отдельных писателей, это целые доктрины, проникшие и в эмпирические науки, и в литературу, борьба с которыми возможна только при помощи основательно и всесторонне разработанной богословской науки-апологетики, идеальная задача которой – поставить религиозную истину в такое отношение к сознанию, чтобы она, не теряя своего характера, ни мало не поступаясь своим предметным (объективным) содержанием, представлялась в гармонии с известной суммой человеческих знаний, – с прочими научными истинами. А для этого апологетика должна стоять в самой тесной связи с современным движением общенаучным и приноравливать свои исследования к характеру эпохи, так, напр., настоящая эпоха есть эпоха более или менее рационалистическая, почему и апологетика должна захватывать как всю историю этого последнего движения современной науки, так и сущность отрицательных систем новейших мыслителей. Поэтому, повторяем, необходимо возможно шире и обстоятельнее поставить богословскую науку апологетику не только в духовных академиях, но и в университетах, дабы молодое поколение могло иметь умственное оружие в борьбе со столь гибельными – в наши дни – антихристианскими и антирелигиозными учениями, перешедшими к нам из – все более и более – разлагающегося Запада.

Но рядом с этим теперь настоит особая надобность в разъяснении, развитии и утверждении богословских начал религии и нравственности в жизни нашего общества.

Исполнителями этой высокой задачи прежде всего должны быть, конечно, наши пастыри Церкви и православные богословы. Как ни расшатана в религиозном отношении наша интеллигенция, но было бы несправедливо сказать, что она не стремится к выходу из своего печального положения. Нет, наше общество начинает в лице своих лучших представителей как бы пробуждаться от своей апатии и пессимизма, в нем все более и более начинает проявляться интерес к христианской религии и нравственности. Это религиозное возбуждение, проявившееся в большей или меньшей степени во всех классах общества, не остается без благотворного влияния и на самую жизнь, которая в настоящее время представляет гораздо более примеров христианского образа мыслей и деятельности, нежели 5–10 лет тому назад. Но это только первые нетвердые шаги, – делаемые некоторыми членами нашего общества на пути достижения религиозной истины, а потому тут-то и необходима самая предупредительная, сердечная поддержка со стороны пастырей Церкви и наших православных богословов. Тут-то и нужно громкое, живое слово с церковной кафедры; тут-то и необходима христианская просветительная деятельность духовенства, врачующая общественные недуги и все примиряющая. Но горе в том, что живой проповеди с нашей церковной кафедры почти никогда не слышно. В самом деле, в общем составе нашей русской мысли церковная кафедра представляется как бы regnum in regno, – совершенно обособленной и замкнутой областью. Богословские проповедники обыкновенно работали не в виду запросов общественной жизни, но по внутреннему требованию своих собственных изысканий и гомилетических правил. И весьма естественно поэтому, что люди, чуждые специально-богословского образования, выслушивали в храме проповеди не часто и не охотно, и если входили в храм с самыми лучшими искренними желаниями поучиться чему-либо, найти ясные ответы на мучительные вопросы, то оставались в нем недолго и скоро утомлялись слушать длинные и непонятные богословские монологи. И вот мы слышим около себя, особенно часто именно в последнее время, протестующие против такого характера богословской проповеди голоса, нередко даже и среди самих представителей духовенства. И нельзя, конечно, относиться безучастно к такому, напр., явлению (а ведь это факт и не единичный), что православный прихожанин заявляет, будто у наших священников он тщетно искал разъяснения того или другого вопроса, а вот у гг. Розанова или Мережковского нашел… Печально это, но бывает. Отсюда вывод: помочь беде тут нетрудно, необходимо пастырю-богослову, если он хочет быть активным участником в развитии и утверждении среди пасомых начал богословской науки, чутко вслушиваться в запросы времени, особенно как они отражаются в литературе, и глубоко, напряженно-пристально вдумываться в особенности духовных интересов, которыми живет и дышит общество и которым он хочет идти навстречу. Настоятельность этого чувствуется теперь едва ли не острее, чем когда-либо прежде – равно как и желательность, настоятельная потребность в том, чтобы проповедники, насколько только возможно, стремились облекать богословские истины в термины общего сознания или стремились говорить с обществом понятным ему языком. Казалось бы – что может быть естественнее этого желания? И однако, в ряду целых поколений «духовная» и «светская» пресса так обособились друг от друга, настолько утратили общность интересов и единство приемов аргументации, что порою, кажется, уже совсем не понимают друг друга, как говорящие на разных языках и живущие в кругу совершенно инородных миросозерцаний и идей. Расхождение линий, определяющих черты обоих миросозерцаний, которыми живут эти две школы, настолько значительно, что они являются не только параллельными, но и как бы двумя противоположными полюсами мысли. Неудивительно поэтому, что в той части нашего общества, которая живо интересуется богословскими вопросами, в настоящее время высказываются нередко суждения по этим вопросам, совершенно несогласные с православным учением.

Теперь, когда само общество, находящееся большей частью еще в колебательном состоянии, начинает сознавать уже свои заблуждения и искать выхода из своего положения, когда в лице лучших своих представителей оно уже начинает жаждать духовного просвещения и когда обширная нива нашего отечества предлагает обильную жатву: теперь сама жизнь вызывает наших богословов, на каком бы поприще деятельности они ни находились, работать не для науки только, но и для просвещенного служения Церкви в духе православия. Долг наших богословов поднять в мнении общества на должную высоту авторитет Православной Церкви, как единственной и непогрешимой хранительницы и истолковательницы истин христианской религии и нравственности, и авторитет ее служителей и православных богословов⁵⁹. Разъясняя с должной основательностью несостоятельность современных антихристианских и антирелигиозных заблуждений, наши богословы должны выяснять пред обществом учение Православной Церкви, как единственный источник, могущий удовлетворить всех жаждущих истинного духовного просвещения и образования. Каким бы кто ни был заражен лжеучением, в ней может получить успокоение своему смущенному и томящемуся сердцу, вразумление своему взволнованному сомнениями и неудоборешимыми вопросами уму, умиротворение своей совести, угрызаемой допущенными увлечениями и тяжкими грехами.

Средствами для достижения этой цели прежде всего могут служить: живое личное воздействие на общество через истинно-христианскую жизнь в духе православия и через живое слово при личных сношениях, затем популярные публичные богословские беседы и чтения, журнальные статьи и отдельные сочинения и листки богословского содержания и, наконец, общества или братства для распространения христианских строго православных начал жизни в нашем отечестве. Деятельность обществ подобного рода может быть в особенности плодотворною, но лишь в том случае, если они будут многочисленны и будут пользоваться общим доверием и сочувствием, если они будут состоять не из богословов только, но и из лиц со светским образованием, отличающихся ревностью к православию и всесторонним знанием богословской науки, и если, наконец, ими будут приниматься меры к распространению в обществе творений свв. отцов, учителей Церкви, проповедей и сочинений известных знаменитых богословов и к целесообразному пользованию ими со стороны лиц, получающих эти издания.

В заключение скажем: многое зависит от людей образованных и многое падает на их ответственность. Вразумление неведущего есть духовная милостыня, за которую Господь обещает спасение души и прощение множества грехов (Иак.5:192–20) – но за совращение неведущего неблагонамеренным словом или худым примером Господь угрожает страшным наказанием (Мф.18:6).

Кир. Тихомиров

Вопрос о преподавании Закона Божия является ныне повсюду не только в России, но во всех просвещенных государствах, одним из самых больных и тревожных вопросов учебно-воспитательного дела. Теоретически и практически решается этот вопрос крайне разборчиво, включительно до отрицания пригодности и пользы самого предмета и до фактического изгнания его из школы, как это сделано уже во Франции. У нас пока до подобного радикального решения еще далеко, но тем не менее и в нашем обществе, и в педагогическом мире взгляды на постановку Закона Божия в школе носят пессимистический, отрицательный характер. Школьное преподавание Закона Божия никого не удовлетворяет, начиная с самих преподавателей и кончая обществом и учащимися. Первые, т. е. законоучители, жалуются на неправильность постановки предмета, стеснительность программных требований, равнодушие учащихся; вторые указывают на безжизненность, мертвенность преподавания, на обременительность требований, на излишнее обилие фактического материала, предлагаемого для усвоения, и, главное, на неуместность формальной строгой оценки в усвоении религиозных знаний. И такое всеобщее недовольство, неудовлетворенность имеют для себя полное оправдание в печальной действительности: в самом деле, за последнее особенно время, обучение Закону Божию в нашей средней и высшей школе представляет у нас без отрадную картину упадка, неопределенности, расшатанности.

Школьный Закон Божий все более и более утрачивает свое значение и влияние, как живая религиозно-нравственная сила, что неоспоримо, неопровержимо доказывается явным ослаблением религиозности, набожности и затемнением христианских нравственных идеалов в прошедших нашу школу молодых поколениях общества и народа. Но не в этом только обнаруживается слабая сторона школьного обучения Закону Божию; оно не только не дает «единого на потребу», не воспитывает живой религиозности, но не ограждает, не удерживает даже от увлечения прямо в противоположную сторону явного безбожия, материализма, что опять же доказывается таким легким и широким распространением у нас последнего. Ясно отсюда, как неотложно необходимо ныне обсудить и решить, наконец, основательно и всесторонне вопрос о преподавании Закона Божия в школе, чтобы этот предмет занял действительно, а не формально лишь, подобающее ему первенствующее место и приобрел жизненную силу и влияние на учащихся. И нельзя, поэтому, не приветствовать с радостью такую крупную попытку в этом назревшем деле, как созываемый ныне всероссийский съезд о.о. законоучителей.

Пусть съезд и не решит вполне предстоящей ему задачи, да этого несомненно нельзя и ожидать и требовать от него в виду ее сложности и широты, но уже одно то будет великим приобретением в нашем деле, если съезду удастся установить правильный взгляд на самый предмет – Закон Божий, указать существенные стороны вопроса, определить причины упадка и необходимые условия подъема, оживления в обучении Закону Божию, открыть и наметить сокровенные пути к сердцам и умам учащихся. Не будем говорить о той пользе от съезда, которую принесет делу идейное общение о.о. законоучителей, – о подъеме их духа, пробужденном обменом мнений, о несомненном вызове на выражение их и со стороны сидящих по местам незаметных тружеников. Даст съезд не мало, наверное, ценных вкладов и в практику законоучительства выработкой новых, более современных программ. Это все придет само собою, если посчастливится съезду осветить принципиальные стороны жгучего законоучительского вопроса и прийти здесь к ясному единодушному решению. А пока, с своей стороны, хотелось бы для блага и успеха общего дела высказать и свои думы и чувства, назревшие за время личной скромной деятельности в этой области.

Прежде всего, естественно, мысль обращается к самому общему и в то же время особенно важному в нашем вопросе – к тем взглядам и представлениям, какие соединяются у нас с понятием «Закона Божия», как предмета преподавания для православных воспитанников наших школ. Итак, что же такое Закон Божий, как учебный предмет? Обыкновенно представляется он нам, как совокупность, круг, система определенных догматических, нравственных, обрядовых истин, понятий, знаний и сведений, объединяющихся в общем понятии православно-христианской веры. Закон Божий – это известной полноты система содержимого церковью учения веры Христовой. Обучать Закону Божию – значит знакомить, посвящать учащихся в истины догматического, нравственного и обрядового учения православной веры. В этом отношении, при таком понимании предмета Закона Божия, он имеет почти полную аналогию с другими предметами школьного обучения, преподавания. И всякий другой предмет тоже, ведь, заключает в себе определенную систему понятий, сведений из известной области человеческого знания, подлежащую усвоению учащихся. Математика, например, содержит знания, добытые в области числа, география – сведения о земле. Так же точно и Закон Божий обнимает сведения из области веры православной христианской; отсюда – обучать Закону Божию значит обучать истинам веры православной христианской. И как преподавание известного предмета делает учащегося осведомленным в определенной области знания, знающим; так и преподавание Закона Божия – осведомленным, разумно понимающим и знающим все стороны исповедуемой учащимся веры христианской. Здесь пока мы не видим существенной разницы между Законом Божиим и прочими предметами школьного обучения, и если бы в этом только заключалось все дело преподавания Закона Божия, то для должной постановки его в школе было бы довольно обычных педагогических приемов и средств.

Но это не так. Если при обучении какому-либо предмету можно считать цель достигнутой, когда учащийся постигнет, усвоит его, сделается, как говорится, знатоком, то при преподавании Закона Божия имеется в виду не эта цель: не простых «знатоков» в Законе Божием должны готовить о.о. законоучители. Это более или менее ясно сознается всеми нами. Все религиозные знания, входящие в состав Закона Божия, как школьного предмета, требуют не одного рассудочного усвоения, а получают значение лишь тогда, когда через них проясняется религиозное самосознание, углубляется нравственное самочувствие и утверждается воля, вырабатывается из учащегося устойчивый христианско-нравственный характер, возрастает, воспитывается юный христианин. Даже более: по самому свойству предмета приготовление подобных рассудочных только «знатоков» Закона Божия едва ли даже возможно, потому что большая часть знаний, сообщаемых в нем без участия в их усвоении сердечной силы веры, без отзвука на них души учащегося, не могут быть ни усвоены, ни прочно удержаны памятью. Ясно, что обычным нашим представлением о Законе Божием, как школьном предмете обучения, не исчерпывается его существенное, отличное от других предметов содержание и не определяется еще его отношение к личности учащихся.

Прежде всего, система истин, понятий, знаний, составляющих содержание Закона Божия, имеет совершенно особенный, отличительный характер по существу: знания, заключающиеся во всех других предметах, имеют рассудочно-логическое опытное происхождение, утверждаются на неизбежно всеми приемлемых основаниях и имеют свою практическую общепризнанную ценность, известную пользу, приложимость к жизни. Напротив, понятия, истины, составляющие содержание Закона Божия, происхождения выше рассудочного, тем более выше опытного, эти понятия, эти истины сверхъестественного чудесного происхождения и являются истинно-непреложным только при условии веры в это происхождение: система всех сообщаемых в Законе Божием знаний получает свой интерес и свою абсолютную ценность в сознании учащихся также лишь при условии наличности веры. Отсюда следует, что для успешного преподавания всех школьных предметов необходимо только наличие здравых умственных сил и соответственных педагогических приемов, а для Закона Божия, кроме этого, еще столько же, даже более необходимо, безусловно нужно наличие веры в учащихся, наличие верующего восприимчивого сердца. Без этого главного условия Закон Божий, как предмет школьного обучения, не может иметь успеха, даже прямо оправдания нахождения своего в общей системе школьного обучения; потому что все содержание этого предмета будет тогда являться и для преподающих, и в глазах учеников ненужным, неинтересным, мертвым и его насильственное усвоение только бесцельно мучительным. Одним словом, Закон Божий, преподаваемый изолированно от личной веры учащихся, оторванный от сердечнорелигиозной почвы, явится для них лишь медью звенящей, кимвалом бряцающим, будет предметом, не имеющим для себя разумного оправдания. Как это ни печально, но необходимо согласиться, что Закон Божий неизбежно должен был бы превратиться именно в подобное бесцельное орудие пытки, если бы где-либо его преподавание было всецело сведено к одному лишь принудительному рассудочному усвоению учащимися его неисчерпаемо богатого и жизненного, при других условиях, содержания, и хотя этого в чистой форме еще у нас не замечается, но существующая ненормальность в современном положении преподавания Закона Божия в наших школах заставляют все таки предполагать в значительный уклон в эту именно сторону. И в этом главное, коренное, по нашему убеждению, зло, без устранения которого не оживить и не поднять нам никакими второстепенными мерами преподавания Закона Божия в школах.

Все дело в том – и этого не надо забывать ни на минуту –– что Закон Божий прежде и главнее всего и для законоучителя, и для учащихся не просто система окристаллизовавшихся, сложившихся религиозных взглядов, как привыкли представлять, а в самом существе своем есть откровение Бога людям в Иисусе Христе. Закон Божий – это откровение для спасения нашего воли Божией, разума Божественного, сердца – любви Божественной. Закон Божий – это живая сила Божия, которая, при усвоении ее человеком, охватывает все его духовное существо: животворит, освящает и просвещает. И вот, сроднить с этой чудной Божественной силой душу ученика, постепенно прояснить, раскрыть ее в его сознании, его сердце, воспитать в ней волю его – вот в чем заключается первая и последняя задача законоучителя! Такое понятие о сущности Закона Божия, единственно верное и жизненное, но, к сожалению, на практике опускаемое из вида, сразу выдвигает его из ряда прочих учебных предметов, придает ему исключительное, особенное значение. Взгляд на Закон Божий, как на Откровение, превращает его из предмета простого человеческого знания в религиозно-воспитательную дисциплину, из системы религиозных знаний в научение, наставление и утверждение в вере христианской через их усвоение. При таком взгляде на Закон Божий становится вполне понятным особенность отношения, как самого предмета, так и преподавателя его к личности учащихся: Закон Божий своим внутренним содержанием властно постулирует к душевной жизни воспитанника, воздействуя на его религиозное чувство, и законоучитель уже является не просто преподавателем, а учителем веры, наставником в вере православной. И если бы здесь мы захотели прибегнуть к помощи аналогий для выяснения дела, то оказалось бы, что Закон Божий с этой существенной стороны несравненно ближе стоит к церковному учительству, чем любому из предметов школьного образования: сходство с последними у него более внешнее, второстепенное, а с первым внутреннее. И этим смущаться не следует; напротив, когда мы будем видеть в школьном Законе Божием по существу то же церковное научение в вере Христовой, каким было хотя бы оглашение в древней Церкви, только тогда этот предмет займет и надлежащее место, и возвратит себе утерянную жизненность.

Признать указанный выше смысл и значение за предметом Закона Божия ни мало не препятствуют и общие педагогические соображения. Если по ним учебно-воспитательная цель школы сводится к всестороннему развитию и раскрытию природных душевных сил воспитанника, то тем самым включается в школьную систему и должное раскрытие, правильное развитие религиозных запросов, религиозной стороны душевной жизни. И вот эта цель достигается преподаванием Закона Божия, при чем он необходимо должен являться в глазах учащихся и в руках преподавателя не бесстрастным объективным кругом сведений о вере Христовой, а именно живым словом Бога, Его Откровением, идущим навстречу религиозному чувству, религиозной жажде учащегося, воспитывающим, расширяющим и углубляющим его внутреннюю веру.

О том же существенном значении нашего предмета говорит нам и самое его наименование, распространенное и общепринятое для всех школ, думаем, не случайно и не напрасно. Поучаться в Законе Божием, изучать его – не значит ли в самом деле постигать волю Божию, усвоять душой истину откровенную, божественную? И учить-наставлять в Законе Божием – не значит ли раскрывать перед духовным взором учащихся эту чудную систему, будить высшие религиозные запросы в их душе и идти им навстречу, утолять их не своим словом, а словом Божьим и, следовательно, являться не просто преподавателем, а убежденным учителем веры, пестуном, воспитателем во Христе души человека? Это так ясно, так просто, и в этом – все дело законоучителя! Иные взгляды на сущность нашего предмета, на его цели едва ли могут быть оправданы основательно. Если упустить из вида, что Закон Божий по существу есть Откровение Божие, есть живая сила, созидающая и питающая религиозную жизнь человека, и все программное содержание нашего предмета превратится в массу мертвых сведений о христианской религии, которые будут лишь бременем для учащихся и, пожалуй, предметом для критических упражнений. Могут быть, конечно, и религиозные системы предметом объективного изучения, как исторические факты, как явления sui generis в жизни человеческого духа, но это уже ничуть не Закон Божий, как школьный предмет, а особая отрасль антропологических наук, и не об них у нас речь. При том же, при строго конфессиональном характере нашего предмета, изучение его с подобными целями, – хотя бы элементарного ознакомления учащихся с явлениями из религиозной жизни человечества, не могут иметь никакого смысла. Поэтому то мы и говорили выше, что взгляд на Закон Божий, как школьный предмет, указанный нами, следует признать единственно верным и оправдывающим самое существование Закона Божия в качестве особого предмета школьного обучения.

Высказанных нами рассуждений, думаем, будет достаточно для подтверждения нашей мысли о первой необходимости обсуждения законоучительского вопроса именно с общей принципиальной стороны. Уже после нашей несовершенной попытки в этом направлении становятся понятными многие отрицательные стороны в современной постановке З. Б. в школах и достаточно ясными пути и средства к их устранению. Разве не ясно теперь для нас, что непобедимое равнодушие к З. Б. воспитанников средней школы происходит от упущения из вида самой существенной жизненной стороны предмета еще с начальной низшей школы и что для успеха дела необходимо применение совсем особенного метода, так сказать, «религиозного учительства». Необходимо прежде сообщения книжных религиозных знаний проникнуть в сокровенные тайники детской души, где коренится вера, где живет Бог, необходимо пробудить, расшевелить эту веру, религиозную жажду и внутреннее сознание присутствия Божества, и тогда уже на живые запросы пробужденной верующей души давать удовлетворяющие их ответы в форме откровенных истин и понятий, составляющих содержание З. Б. И только при таком методе, строго проводимом шаг за шагом, З. Б. оправдывает свое назначение. Уже из этого легко убедиться в необходимости глубокого и всестороннего пересмотра и обсуждения главных и основных сторон наболевшего вопроса. Жаль однако, что съезд ограничен лишь представителями средней школы, тогда как З. Б. в своей сущности должен являться одним и тем же предметом и для низшей школы, и законоучительство в средней школе есть прямое продолжение того же жизненного религиозного делания, начало коего кроется там, в низах образования, в начальной школе!

Свящ. А. В-ий

(В защиту Церкви и православного духовенства)

1

Отрицательное отношение к тому духовному идеалу, которым воспитывался и жил русский народ целые века, – начинаясь с отдельных единиц, в настоящее время возрастает с каждым днем и распространяется на целое общество, утрачивающее постепенно свои национальные черты и особенности, свой духовный облик. Результаты такого положения дел не могут быть утешительными. Современные смуты и нестроения оставят величайший и неизгладимый след в истории русского народа, независимо от тех перемен и преобразований, которым суждено будет найти себе осуществление в жизни. Эти преобразования не удовлетворяют широких аппетитов возбужденного общества, и в жизни его по прежнему останется простор для несбывшихся надежд у одних, для обездоления и разочарования других; по-прежнему люди должны будут стремиться к идеалу, увеличивая свои знания и опыт, свое благосостояние и довольство, по-прежнему пойдут к достижению его путем бесчисленных отклонений в ту или другую сторону, пока будет существовать зло на земле, в окончательной победе над которым они, наконец, не достигнут своего завершения, предсказанного им Богом. Но, вне сомнения, пред лицом тех вечных проблем, носителем которых является народный дух, а воплотителем его история, большую ценность будут иметь те периоды народной жизни, которые отличались подъемом и наибольшим развитием нравственных понятий в обществе, когда последнее в состоянии дать большее количество честных работников, идейных вдохновителей членов его на путь мирного обновления и перерождения, при помощи неослабного трудолюбия и непоколебимого терпения.

Нельзя сказать, чтобы наше время представляло собою благоприятные условия для подобной ценной деятельности. Справедливость требует сказать, что идеальным стремлениям людей, самоотверженно отдающим труды свои, свою энергию и даже жизнь на общее благо, встречаются на каждом шагу противодействия, которые иногда выражаются в чудовищных формах отрицания очевиднейших истин, вопреки здравому рассудку и совести, в борьбе с которым (отрицанием) им приходится, подобно баснословному герою древности Сизифу, постоянно втаскивать строительные камни на утесистую гору и не видеть цель свою достигнутой. Противодействие это увеличивается по мере того, как русское общество все более увлекается социально-политическими тенденциями, игнорируя вопросы морали, в которой одной заключается надежный залог общественного развития и успешного применения к жизни самих внешних реформ. Существенным и характерным признаком современных социально-политических веяний и учений служит безусловная вера в человеческий разум; все, что не поддается его «всемогущему» исследованию, не имеет никакого значения, а потому не должно быть и уважаемо. Но разум, по своей природе, свободен; следовательно, он в праве направлять и воспитывать человеческую волю так, как то находит он для себя нужным и выгодным в данную минуту. С означенной точки зрения получают защиту и оправдание такие опасные явления индивидуально-общественной жизни, как, например: погоня за видимыми, вещественными благами, угождение плоти в области приятных впечатлений, разнообразие удовольствий и т. п. О лишениях и страданиях, как воспитывающем христианском факторе, не допускается и речи в современном политическом исповедании. На самом деле, что может быть общего между истинным христианством и современным политическим идеалом? Символом первого служит Крест Христов; цель жизни человека – сораспятие Христу (Гал.2:19, 5:24). Символом другого является свободный ум и свободная воля, не связанные никакими узами закона; отсюда, цель жизни – свобода в самом широком смысле этого слова. Таким образом, мысль «о свободе» вообще составляет собою то основное, движущее, начало, которым характеризуется социально-политическое миросозерцание наших современников, выражающееся в соответственно вырабатываемых «политических программах или платформах». Это начало имеет за собою историческую давность и предполагает собой определённое политическое учение, обусловливаемое известными принципами или догматами. Чтобы уяснить себе, в чём заключается учение «о свободе», необходимо сделать важную историческую справку из времён французской революции, когда оно получило своё ясное и законченное выражение, осуществляясь впоследствии в западно-европейских формах конституционно-демократического режима.

Учение о свободе, как главном принципе «народной государственности», с точностью раскрывается в «Декларации прав человека и гражданина». Так называется политический договор народа с правительством во Франции, впервые сделанный в 1789 году. Содержание означенной декларации составляют, главным образом, две основные идеи политической философии: идея индивидуальной свободы и идея народовластия. Все люди свободны и равны в правах. Цель общества – сохранение прав личности [свободы, собственности, безопасности и сопротивления угнетению]. Верховная власть принадлежит нации. Закон есть выражение общей воли; участвовать в издании законов имеют право все граждане, лично или через представителей. Все граждане равны перед законом. Особыми статьями обеспечивались – личная неприкосновенность, судебные гарантии личности, свобода совести и мысли, свобода слова и печати. Публичная сила существует для счастья всех, а не для личной выгоды тех, кому она вверена. Налоги, необходимые для её содержания, должны быть распределены равномерно; граждане имеют право сами, через своих представителей, определять их размер и способ взимания. Общество имеет право всегда требовать отчёта у своих агентов. Общество, в котором не обеспечена гарантия прав и не установлено разделение властей, не имеет конституции⁶⁰. Таково вкратце содержание декларации, принципы которой легли в основу целого ряда постановлений естественного права, созданного французской революцией. Значение этой декларации в истории французского народа было громадно. После падения монархии, «Декларация прав» неотменно составляла собою самую существенную часть всех новоизобретаемых проектов конституций, и видоизменения ее выражались преимущественно в том, что со временем в новых редакциях «декларации» все сильнее подчеркивалось «безграничное верховенство нации» и право сопротивления угнетению, которое обращалось даже в право возмущения, по свидетельству историков.

Таким образом, в конце XVIII столетия сделано было торжественное засвидетельствование естественных прав человека, определяемых его «верховным разумом», как единственным законодателем в жизни частной и государственной. Из сделанного нами краткого очерка «Декларации» открывается идеал первых бойцов на арене политической жизни, которые кровавой революцией старались осуществить его, показав тем самым пример к подобным завоеваниям и другим народностям. Бесспорно, что этот идеал служит предметом вдохновения и современных вожаков русского общества, по крайней мере, тех из них, на красном знамени которых написано: «в борьбе обретешь ты право свое». Ему (т. е. идеалу) поются хвалебные гимны и песни, ему приносится в жертву все, что некогда имело национально-историческую ценность, его полюбили больше самой жизни. Повременная и популярная печать вся на служении «идее народной свободы». В бесчисленных вариациях она повторяет содержание вышеупомянутой «Декларации». Рассматриваемая в подробности, она представляет собой громкие, красивые фразы, «льстящие слуху человека», показно-героические подвиги людей, погибших в борьбе за свободу, космополитические мечты о грядущем, будто бы, золотом веке, который принесет всему человечеству вечное счастье и блаженство. Широко популяризуются издания, в которых, к немалому удивлению, беспрепятственно и открыто трактуется о борьбе с верховной властью, о свержении существующего «насильнического» строя. Таковы, например, многочисленные брошюры гр. Толстого, книжки Шишко, под заглавием «Рассказы из Русской Истории», книги и брошюры Бирюкова, Петрищева и множество других⁶¹. Очень естественно, что гибельные последствия означенной пропаганды прежде всего падают на недостаточные классы общества и, в особенности, на крестьянство, по причине их материальной заинтересованности в современном движении, с одной стороны, и умственной неразвитости, с другой. Здесь, именно, возможно проследить, какой серьезный поворот может принять дело перевоспитания народа в революционном духе. Закаленная в течение веков трудом и терпением натура русского крестьянина, поколебленного в своих основных воззрениях, воспламеняется со всей силой необузданности, алчности, беспощадного жестокосердия, когда он видит, как «образованные» люди ставят ни во что его веру, его совесть и честь, выдавая все это за проявление крестьянской темноты, невежества и зависимого положения. «Жить для жизни ведь всем хочется; будет держать нас в черном теле: чем хуже мы людей; довольно – побарствовал господин бюрократ, толстокожий буржуа. Больше не дадим себя в обиду нашим притеснителям, кто бы они ни были: нет Бога и царя, ни власти и закона: человек сам себе и царь, и закон, и Бог». «Спала с глаз пелена, спали цепи железные с выи народной», – вот любимая речь трудовиков, рабочих и крестьян. Проповедь о политической свободе и борьбе за право народа принесла уже немало достойных плодов. Если для осуществления идеала экономического и социального равенства прокламациями, листками и иными способами рекомендуется как средство, вооруженное восстание, мятеж и бунт, то мы уже имели несчастье видеть и переживать злые всходы и плоды этой пропаганды. Если цель нашей жизни – наслаждение и свободное, для всех равное, пользование ее благами, то перед вашими глазами проходят опыты, свидетельствующие о чудовищных сделках с человеческой совестью, которая в наше время трактуется как условное начало, находящееся в зависимости не от заповедей Закона Божия, а от политического учения «о свободе человека». Соответственно этому учению воспитывается и воля: быть воинственной и победоносной в политической борьбе – вот ее задача; жить по-евангельски, прощая ближнему обиды и любя врагов, считается знаком бессилия воли, позорным отступлением перед судом «великой идеи народной». И только благодаря противодействию со стороны здоровых элементов русского общества, которые все же еще существуют, а также вследствие разочарования многих в продуктивности революционной работы, национальная совесть констатирует присутствие в наличности пессимизма, который все шире и глубже охватывает разные слои русского общества. У одних этот пессимизм порождается безотрадной картиной умножения преступлений, неотступно преследующей сознание, у других – двойственностью душевного настроения и недостатком решимости примкнуть к оппозиционному движению, – у иных опасением за близких и свои семьи в грядущие, по справедливости, черные дни, если восторжествует злой гений народа, и пр. т. п. Во всем этом заключается как бы психологический закон, объясняющий невозможность оппозиционного увлечения и объединения всего общества, в необходимости чего так стараются уверить нас политические интересанты. «Мы не раз заставали врасплох наше правительство, и не раз победа почти давалась нам в руки, но мы не воспользовались ею для рабов, по доброй воле. Если бы весь народ проснулся от того летаргического сна, в который его повергли правящие власти, и, оценив своих новых апостолов, под их «священным» знаменем, встал бы, как один человек, на защиту себя, – тогда сразу прекратилось бы его постыдное – рабское состояние и настало бы царство гражданской свободы», – говорит с укоризной «бывалый в боях, прогрессивный» петербуржец-крестьянин своим землякам.

Но не в этих политических грезах видят причину несбалансированности государственного переворота верующие люди деревни. «Не пробил еще час воли Божией, час суда над Родиной нашей – кормилицей, еще не переполнилась мера долготерпения Божия за беззакония наши, ради избранных малых чад Своих Господь оберегает еще Отечество наше, как спасал его прежде», – говорят они. Откуда могла явиться у них такая глубокая и проникновенная вера, где они могли выработать столь ясный и «светлый взгляд на лучшее будущее?» Училищем веры для таких людей от юности и до гроба служит Церковь, та самая, часто убогая и бедная, украшающая наши села, церковь, где всегда раздаются только «глаголы живота вечного» (Ин.6:68).

Итак, Русская Православная Церковь, эта мать народа, в наши дни так нередко поносимая недостойными ее членами, время от времени будит народную совесть, – и этим, по воле Божией, отстраняется ужасная трагическая минута поголовщины в братской войне. Означенная правда жизни чувствуется и сознается даже руководительной частью общества. Так говорит о значении церкви для нашего Отечества один представитель современного интеллигентного класса. «Сила России всегда заключалась в ее Православии. Но если это так, если подлинная сила России не в идеях, не в убеждениях человеческих, которые, как ни властны над жизнью народа, но все же переходящи; если, повторяем, сила России в религиозной вере ее, то мы, как христиане, не можем оставаться безнадежными. Возрождение России может совершиться на религиозной почве. Религиозно-общественное возрождение России – к нему, как к единственному и непостыдному своему исходу, должны сойтись все недоумения нашего времени, завершительного в истории не только России, но и всего человеческого рода. К нему нас приводит самосвидетельство Божие. Только в России, в недрах Православной Церкви, может совершиться это возрождение; в России, но не от России, в православии, но не от православия, как такового, а от Бога, Который больше России и православия. «Не от востока и не от запада, и не от пустыни возвышение» (Пс.74), «а от Господа»⁶². Таким образом, религиозная правда, проникающая собою ум и сердце верующих людей, служит крепкою броней, защищающей Отечество наше от нападений на него врагов внешних и внутренних, от окончательного разложения и гибели. Но малодушие и сомнения в своей действительной подготовке отвечать правдиво на запросы времени, свойственные культурным центрам, естественно проникли и в сознание народа, привыкшего доселе жить «без дум роковых, без мечтаний бесплодных», а в области определенных условий труда и церковных впечатлений, под покровительством строгой законности и порядка. Отражением смутного времени является усиленная внутренняя работа во всех сферах народно-государственной жизни, подвергающая переоценке все ценности ее. Почти повсеместно раздаются голоса, что не надо оставлять начатое дело «духовного раскрепощения России», что необходимо – так или иначе – ответить на назревшие вопросы, выдвинутые жизнью, что пора, наконец, понять, чего, именно, желает и ищет себе народ. В частности, к той же созидательной-творческой работе призывается и наше православное духовенство, о котором мы и поведем теперь речь.

2

Прежде чем решить вопрос о том, какую цель должно преследовать наше православное духовенство в созидательной работе общественного обновления, необходимо сказать несколько слов по поводу той роли, какую оно занимает в современном политическом движении. Для этого надо установить, в каком отношении к Церкви и ее представителям находится проповедуемое ныне политическое учение о свободе? Нижеследующая параллель подтвердит нам, что «нет ничего нового под солнцем» в истории отношений свободомыслящей части обществ человеческих к Церкви и ее представителям. Известно, какие непрерывно долгие гонения испытывала западная церковь в эпоху французской революции⁶³. Для современников последней церковь мешала реформе политического строя, являясь защитницей традиции и иерархии, против которых восставали ее противники по социально-политическим причинам. Поэтому атеисты, напр., в лице Вольтера, Дидро и др., приветствовались с диким восторгом, как провозвестники «освободительных» начал. Впрочем, иных отношений революции к церкви не могло и быть, потому что символ первой – свобода, на основании естественных прав разума; символом и задачей второй – служит подчинение свободы человека правде Божией и, основанной на ней, церковной дисциплине. И так как совместное существование того и другого начала является совершенно невозможным, то, поэтому, в государственной жизни европейских стран мы видим, как установившийся либеральный режим, отрицающий необходимость церковной дисциплины, неизбежно и с неумолимой последовательностью ведет к разрыву государства с церковью, т. е. к отделению церкви от государства. Мы указали этот пример, имея в виду серьезность положения церковных вопросов и в нашем Отечестве, тем более, что громадная часть интеллигентного русского общества представляет себе и истолковывает религиозный идеал в духе западно-европейской противоцерковности.

Ни для кого не новость, что наше православное духовенство служит предметом самых жестоких и беспощадных нападок, инсинуаций и доносов со стороны крайней левой печати. Если много у него порицателей из ревнующих о церковном благе, то еще более противников, действующих открыто, из представителей левого лагеря. Постараемся, хотя вкратце, определить те пункты, на которых сосредоточивается обвинительный приговор по адресу духовенства со стороны тех и других.

По мнению первых, «учащие силы русской церкви не готовы к борьбе с мировыми силами, выступающими против христианства вообще: они слабы для столь великой задачи; нет в них широты религиозного замысла, веры, разверзающей небеса и низводящей Духа Святого. Проповедники Русской Церкви сами наставлены в вере в большинстве случаев односторонне, часто ложно воодушевлены, мало знают и еще меньше понимают всю значительность мистической и пророчественной стороны христианства. Но, самое главное, они в христианстве видят и понимают один только загробный идеал, оставляя земную сторону жизни, весь круг общественных отношений пустыми, без воплощения истины. Эта односторонность и мешает им стать «ловцами человек» наших дней. Единственно, что они хранят, как истину для земли и о земле, это «самодержавие», как некий начаток нового порядка и как бы «новой земли». Робкая вера, что Россия скажет какое-то свое «великое слово», остается у них лишь на степени чаяния сердца, с которым они сами не знают, что делать. Все смутно, шатко, не облечено авторитетом никаких определенных возвышенных учений. Могут ли люди подобного вооружения вступать на такое необъятное дело? Нельзя не понимать, что если настоящие деятели Церкви не возродятся, необходимы новые силы, могущие вмещать более». (Из доклада В. А. Тернавцева на первом религиозно-философском собрании в Спб.).

Иначе, еще более неодобрительно трактуется наше православное духовенство представителями революционной левой печати. Последние уже теряют всякую меру и изощряются во всех способах, чтобы как можно более скомпрометировать духовенство в глазах простого народа и забросать его грязью. По их аттестации, мы – духовные – «обманщики, предатели и грабители» народа; будучи противниками «освободительного движения», мы проповедуем угнетение народа правящими классами; «сидя на его шее», мы, из личных выгод и интересов, держим народ во тьме, прислуживаясь сильным мира сего и состоя на поводу у правительства». – Много существует и еще более жестоких приговоров, но мы не будем воспроизводить их, справедливо полагая, что теперь, благодаря литературе, преследующей «специальные» задачи, они каждому известны. Наша задача – решить, насколько основательны и ценны изложенные мысли о духовенстве более или менее серьезных его противников, чтобы, таким образом, со всею яркостью обрисовался действительный облик наших духовных тружеников на ниве Божией.

Вышеуказанные мысли о практической неподготовке духовенства ответить на запросы времени являются общим положением или предпосылкой к вопросу «о миссии служителей русской церкви среди интеллигенции». Хотя они и свидетельствуют о пробудившемся религиозном сознании в нашем образованном обществе, но, при всем этом, нельзя не отметить некоторой типичной высокомерности тона, с каким предъявляются особые требования к духовенству и к деятельности его и в то же время обесцениваются его исторические – отечественные заслуги. Призыв духовенства к отчету в своих силах, обращаемый к нему с явным недоверием со стороны членов светского – культурного общества, находящегося в состоянии нравственного брожения и блужданий в религиозной области, можно уподобить искушениям Господа со стороны книжников и фарисеев, когда они искали и просили от Него каких-либо чрезвычайных знамений, выходящих из пределов естественного миропорядка. В интересах справедливости следует заметить, что из среды нашей интеллигенции образовалось общество людей, выступивших в последние годы под знаменем, так называемого, «новохристианства», а в сущности остающихся теми же рационалистами – неверами. Представители его (Розанов, Мережковский, Минин и др.) предлагают духовенству новую задачу, которою преследуется преимущественно «раскрытие правды на земле», по примеру деятельности западных пасторов; другими словами, эти люди подменяют идею православного пастырства, требуя превращения последнего в протестантское «пасторство». Таким образом, русское духовенство, в наличном своем состоянии, как бы ни было искренним и образованным, честным и трудолюбивым, не удовлетворяет в целом новых искателей Бога, вследствие чего получается такая аналогия: пасомые желают сами учить своих пастырей и делать из последних предмет или, точнее, способ для осуществления своих вожделений, ничего общего с православно-религиозным идеалом не имеющих. Один из главных принципов православного учения – вера в загробную жизнь, в торжество высшей справедливости, воздаяние каждому по делам его по смерти, становится им неприятным, раздражающим душу, склонную больше к материализму, нежели к благодатным – духовным воздействиям. Много было рассуждений и споров на религиозные темы компетентных представителей нашего духовенства с новохристианами, но все они не привели к каким-либо определенным результатам. Для успешности религиозного восприятия и опознания недостаточно только слов: необходима полная готовность со стороны поучаемого и слушающего – к духовному, внутреннему перерождению, как о том заповедал Спаситель (Ин.3). В противном случае, «душевный человек никогда не примет того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием, и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно» (1Кор.2:14).

Итак, вот в каком роде подлежат теперь искушения нашему духовенству. Открытое гонение не так опасно, нежели тайный враг, коварно скрывающий свои действительные намерения. В наше время требуется особенное внимание к завету Пастыреначальника Иисуса Христа: «будите убо мудри, яко змия, и цели, яко голубие» (Мф.10:16). По мнению людей, опытных в духовной жизни, «современный быт проникнут и в речах своих и в самых манерах желанием показать свою полную независимость не только от дисциплинарных, но и от чисто нравственных требований святой веры. Зло нашего времени состоит в том, что люди, при развитии самолюбия, не только грешат, но говорят и ведут себя так, чтобы показать другому, что греха своего я не стыжусь, по его похваляю, горжусь им». Исполненное лицемерия и всякого беззакония современное поколение ищет от пастырей не слов увещания и обличения, а – полной солидарности с собою. Здесь камень преткновения для многих слабых духом, маловерующих и сомневающихся братий наших. И жизнь – потрясающими примерами – красноречиво говорит нам, что отступничество духовенства от исповедания высоких истин церкви и христианства полно в своих последствиях глубокого трагизма. «Горькими, но поздними, слезами и воплями отплатит оно за свои уклонения, когда впоследствии, при всем желании неотступно прославлять добродетель, душа его пребудет суха и черства, «яко земля безводная» (Пс.142:6). Она изнесет лишь диалектические доводы в пользу того, что зло предосудительно, а добродетель почтенна, но доводы эти никого не подвинут к добру. «Кто не со Мной, тот против Меня, и кто не собирает с Мной, тот расточает» (Лк.9:23), – сказал Господь. Труден путь к Нему, невероятным представляется тесное с Ним общение для того, кто много раз от Него отрекался. Если к кому, то именно к такому человеку относятся слова апостола: «невозможно отпадших опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются Ему» (Евр.6:6). Конечно, Бог простит омытый раскаянием грех, но мысль та, что покаяние еще не возвратит человеку прежней духовной целости, а восстановлять се придется многими трудами и долгими скорбями, как Мария Египетская»⁶⁴. Такими теплыми и сердечными словами предупреждает один архипастырь рядовое духовенство от возможных падений, в духе века сего.

Но Господь хранит Церковь Божию на земле, а вместе с нею и продолжателей Своего великого дела. Духовенство, в большей части своей, остается верным своему призванию, сущность которого заключается в преданности св. Православию. Та цель, о которой так вздыхают и болеют рационалисты – ново-христиане, т. е. «раскрытие правды на земле», может быть достигнута и достигается и при наличных церковных идеалах. Когда церковные деятели, со всей силой своего религиозного вдохновенного чувства, устремлялись к небесному идеалу, то этим способом безусловно достигали правды и совершенства в сфере и земных отношений. Кто может сказать о неблизости к земле или чуждаемости последней таких светочей Православной Веры, каковыми были в древние времена: Святитель Николай Чудотворец, преподобные Антоний и Феодосий Печерские, Сергий Радонежский, а в новейшие: преподобный Серафим Саровский и старцы: Амвросий Оптинский, Варнава Троицкий, недавно в Бозе почивший о. Иоанн Кронштадтский, и многие другие подвижники и подвижницы русской Церкви? Что привлекало к их бедным и убогим келиям верующих со всех концов мира? Чьей силой создались их чудные храмы и обители – лечебницы людских недугов душевных и телесных! Не в них ли раскрывается со всей силой правда Божия на земле, олицетворяемая и воплощаемая жизнью их создателей? Признаемся, что рядовое и многочисленное духовенство наше не имеет такой силы, чтобы превратить современную жизнь в один общий храм, где бы непрестанно воспевалась хвалебная песнь Богу. Но ведь судьбы мировых событий в руках Божиих, и сам по себе человек не может остановить развивающееся кругом зло, Бог же попускает существование и проявление зла в христианском мире, «да искуснии (в борьбе с ним) явлены будут» (1Кор.11:19). Сознанием немощности своей веры и твердой решимостью никогда не изменять ей – живо русское духовенство. Поэтому на труде его всегда будет Божие благословение, какие бы ни слышались проклятия со стороны врагов церкви. Религиозные же отпадения и соблазны предуказаны Спасителем, а потому и не должно приходить от них в смущение (Мф.27:10; 1Тим.4:1).

Итак, вышесказанный упрек – об игнорировании духовенством «земной правды» – не состоятелен пред судом исторически сложившейся идеи православного пастырства. Задача духовенства не может находиться в соглашении со всевозможными доктринами, рождающимися, большей частью, на почве социализма; она должна обусловливаться исключительно церковными идеалами. В силу этого оно никоим образом не может поставить во главу своего учения земное благополучие людей или, как говорилось выше, правду о земле, которая постольку должна быть предметом пастырской проповеди и заботы, поскольку находится в полной гармонии с небесной правдой.

Что касается грубых и плоских обвинений духовенства со стороны крайней левой печати, то нужно сказать, что они неправильны по существу, потому что свидетельствуют о совершенном незнании этими обвинителями духовного быта. Никогда духовенство не было врагом народа, по крайней мере, того народа, который был и является верным носителем православия. Тяжелая доля народная была близка духовенству во все времена. Несмотря на громадные препятствия, иногда явное противодействие со стороны власть имущих, доброе влияние духовенства на народ не прекращалось. Если представить себе первую половину прошедшего столетия, когда школ совершенно не было, то мы поймем, что сближало духовенство с народом. Грамотность приобреталась исключительно у священников и дьячков. И духовенство добросовестно относилось к своему делу, с полною любовью. Было время, когда усердие его в деле просвещения и насаждения грамотности сдерживалось грозными указами, запрещавшими низшим членам клира обучать народ грамоте, с привлечением ревнителей к ответственности и с отбиранием подписок «никого не учить». В те далекие времена сержанты с десятскими производили обыски в домах духовенства, стараясь открыть, не обучает ли кто грамоте, и этому строгому контролю светской власти не могли противостать даже архиереи⁶⁵. Но, несмотря на это, духовенство учило, как умело, народ, духовно роднилось и сближалось с ним. Сама жизнь духовенства была тесно связана с жизнью народной. При крайней скудости средств материальных, оно ходило около земли-кормилицы, возделывая ее наравне с прихожанами… Словом, жизнь была нелегкая, трудовая. Прибавьте к этому испытания нравственного свойства, в служебной обстановке, когда нужда заставляет брать с тех людей, которым бы следовало давать, «когда слово утешения скорбящих замирает на языке, при получении каких-нибудь двух медных пятаков за требу, при погребении покойника» (мысль Некрасова в одном стихотворении), и вы поймете, как много выстрадало наше русское духовенство, только мужеством и терпением побеждавшее все невзгоды жизни. Не даром эти последние качества сделались синонимами духовенства в литературе о нем. Собственными трудами добывая себе часто нищенское содержание, духовенство едва ли заслужило себе упрек развязной печати в том, что оно, будто бы, «выжимает последние соки из народа, сидя на его шее», по свободолюбивому выражению тенденциозных авторов. Наоборот, следует сказать, что из всех сословий русского государства оно, в рассматриваемом нами вопросе, было предоставлено самому себе, собственной инициативе, энергии и трудолюбию. Не пользовалось оно особенным расположением к себе и светского правительства, в бюрократическом содружестве с которым уличается духовенство. Доказательством этого, между прочим, служит то, что, например, вопрос о жаловании служителям господствующей церкви до сих пор не получил еще полного осуществления, не смотря на всю его вопиющую неотложность, хотя он имел положительное решение особо назначенного комитета, для его рассмотрения, еще в 1808 году, т. е. ровно сто лет тому назад⁶⁶.

Еще менее выдерживает критику отзыв той же печати о пастырской проповеди. По мнению ее, духовенство «проповедует идею угнетения правящими классами». Кажется непонятным, из какого источника вытекает такая мысль. Содержание проповеди православного пастыря известно всем. Не земная жизнь, с теми или иными благами, ставится целью человеческого существования, по бесконечно более высокий и отдаленный идеал Царства Божия, которое наступит после всеобщей жатвы добра, когда все плевелы будут отобраны от пшеницы (Мф.13). Вот главный пункт, из которого имеют отправление все пастырские поучения. С точки зрения этого идеала переоцениваются все жизненные ценности и получают совершенно иной смысл и значение. Страдание, болезни, потери, бедность и нищета духовная являются залогом блаженства и преимуществ в Царстве Божием (Мф.5; Лк.6). И напротив: богатство, довольство и сила являются, при злоупотреблении ими, препятствием к достижению вечной жизни, в которой первые мира сего делаются последними (Мк.10:23; Мк.9:35; Лк.18:24). Наконец, что имеет общего с насилием и «идеей угнетения» проповедь величайшего морального подвига, состоящего в пожертвовании всем личным благом и самою жизнью за высшую правду, – сораспятия Христу, как задачи действительного призвания христианина на земле? Общий характер церковной проповеди определяется религиозным миросозерцанием, основной идеей которого служит возможность вторичного приобщения человека к жизни Божественной через посредство Иисуса Христа после свободного отпадения человека от этой жизни в лице первых людей. Весь смысл христианства заключается в указании пути возвращения к Богу. Путь этот состоит в деятельном приготовлении себя и ближних к иной жизни – в Царстве Божием. Так как основой этой жизни является полная гармония с волей Божией и тем совершенным миропорядком, в который предстоит перейти человеку, то, следовательно, и подготовление к этому переходу должно выражаться не в своеволии и распущенности, а в подчинении своей воли заповедям, оставленным для нас, в качестве руководства, Спасителем. Отсюда, как прямое следствие, вытекает христианское служение Богу и ближним. Если Царство Божие, будущий совершенный сверхчувственный мир, представляет из себя идеальную гармонию, то, понятно, оно не может быть основано на внешнем, насильственном соотношении частей, а требует свободного единения сочленов. Такое единение обусловливается не какими-либо внешними законами, но исключительно внутренней природой существ, внутренним их влечением к Богу и друг к другу. Это благодатное и таинственное Качество и есть та самая «Христианская Любовь», которая составляет основание всей христианской религии и видимого олицетворения ее – Церкви Христовой на земле. – Таково важнейшее и принципиальное содержание проповеди православных пастырей. Как видно, цель ее совсем не может согласоваться с какими-либо эгоистическими и корыстолюбивыми побуждениями: последние скорее находятся в зависимости от политиканства, в интересах которого «все средства хороши».

Истинная церковная задача очень трудна и очень обширна; решить ее невозможно скороспелыми построениями и заключениями, без помощи Божией. «Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии» (Пс.126:1). Церковь должна всех нас научать и наставлять на путь истины. Задача эта, и сама по себе многотрудная, осложняется еще более вследствие внутреннего и внешнего разнообразия тех, которых ей приходится приводить к религиозному сознанию. Не могут быть применяемы одни и те же педагогические приемы к разным по возрасту, состоянию, развитию и настроению лицам. То, что доступно бывает сердцу простолюдина, не вмещается в сознание образованного человека. Необходимо принимать в соображение и психологические условия пастырской деятельности, которые выясняются при помощи, так называемого, пастырского такта. Например: для одних бывают полезны больше внешние меры воздействия, как-то: располагающая и вызывающая возвышенное религиозное чувство обстановка, прекрасное Богослужение; для других – средством возбуждения к молитве является – простота окружающей атмосферы и безыскусственность сказанного слова, лишь бы таковое было от сердца. Правда, Церковь располагает огромным арсеналом для борьбы с неверием и всякой ложью, как неизбежным спутником испорченной человеческой природы; для каждого данного случая она имеет подходящее оружие, но необходимо делать строгую разборку наличных средств, чтобы неумелым способом не повредить великому делу. И если со стороны духовенства естественно могут быть допущены какие-либо недочеты, то этим не отнимается у него право нести свою христианскую миссию, но, вместе с тем, и не дается нравственного права отступникам Церкви поносить ее. Поэтому, здравый рассудок и христианская этика приводят нас к следующему выводу: «несовершенны, ограниченны, непокорны люди; Церковь же чиста и непорочна, будет стоять непоколебимо, открывая всем, в чем состоит домостроительство тайны, сокрывавшейся от вечности в Боге, создавшем все Иисусом Христом» (Тит.1:16; Мф.16:18; Еф.3:9). В служении этой тайне спасения человеческого рода – сущность пастырского делания. Так это и по существу дела, и по пониманию пастырства с точки зрения древнеправославных традиций. Пусть не говорят, что за этим принципом скрывается отсутствие желания работать для пользы общественной и умения вести эту работу, или отсутствие определенного взгляда на современную действительность. Правда, попечение «о душах» – старое дело пастырей, но оно есть в то же время и вечно новое дело, так как всегда есть и никогда не прекратится насущная потребность в нем. Пастырь может и должен заботиться о внешнем благосостоянии своих пасомых и содействовать тому невинными, прежде испробованными и вновь изобретаемыми, целесообразными средствами. Но он не должен быть поборником идей той или другой партийной программы. Не отказываясь от борьбы с бедствиями народной жизни, но сосредоточив преимущественное внимание на личности, на душе верующих, он может быть уверен, что таким путем, т. е. через воздействие на нравственную сторону людей, он в вере и скорее будет содействовать улучшению и внешних отношений между ними.

Священник Василий Бажанов

(Несколько слов о религиозно-нравственном и материальном положении домашней прислуги)

Вопрос о положении домашней прислуги имеет немаловажное значение не только частное – для каждой семьи в отдельности, но вместе с тем и общественное. Каждой семье, даже среднего достатка, приходится обращаться к услугам домашней прислуги. По самому роду своей работы домашняя прислуга становится в довольно близкие отношения к обслуживаемой ею семье и, подвергаясь влиянию своих хозяев, в свою очередь, тоже влияет на них. Разбросанные единицами по отдельным семьям, представители этого рода занятий в каждом государстве представляют довольно значительную группу лиц; не имея точных статистических данных, мы не ошибемся, если для России, с ее 150-миллионным населением, число таких лиц определим в сотни тысяч человек; это целая армия лиц, состояние и настроение которой имеет свой общественный интерес и значение.

Сравнительно с положением фабричных и заводских рабочих, положение домашней прислуги имеет свои выгодные и невыгодные стороны. Работа домашней прислуги, особенно там, где в семье держать только одну прислугу, отличается разнообразием и неопределенностью; в этом есть и удобство: работа не так одуряет и одурманивает человека, как однообразная работа фабричного и мастерового, где человеку всю жизнь приходится автоматически выполнять одно и то же дело; но эта разнообразная работа домашней прислуги обычно забирает такую массу времени, что человеку совсем не остается времени для себя лично.

Законодательство наше, принимая некоторые меры к охране труда и здоровья фабричных рабочих, о домашней прислуге ничего не говорит: права и обязанности этой прислуги определяются обоюдным словесным договором; количество, характер и продолжительность работы здесь крайне случайны и всего чаще довольно тяжелы. На фабриках и заводах определяется самое главное – время, срок работы, или количество работы; домашняя прислуга этого не знает; принимается она за ежедневную работу раньше хозяев и оканчивает позже, так как после хозяев нужно все убрать, а утром все приготовить. Maximum работы и minimum платы – вот преобладающее правило отношений хозяев к домашней прислуге.

Главный рынок для работы домашней прислуги – города, но ряды ее наполняются преимуществом деревенскими жителями. Безработица, нужда и голод, в некоторых случаях неохота к тяжелому деревенскому труду гонит ежегодно тысячи молодых парней и девушек в города за заработком.

Что приносит с собою в религиозном и нравственном смысле деревенский житель в город?

По нашим наблюдениям элементарную веру в Бога, знание нескольких молитв, выученных со слов от родителей, сознание и привычку к ежедневной молитве, к посещению храма Божия, соблюдению постов, ежегодной исповеди и причащения. Жажда заработка всего чаще соединяется с добрым желанием оказать материальную поддержку деревне – родителям, семье. Это, пусть и небогатое, религиозно-нравственное содержание нередко растеряется домашней прислугой в городах почти полностью.

Во многих селениях, какие нам приходилось наблюдать, посещение богослужения в воскресные и праздничные дни взрослым населением – правило, закон, который не выполняется только в редких исключительных случаях. В городе на услужении прислуга скоро отвыкает от этого благочестивого обычая, так как не видит для этого примера и не имеет времени. Среди интеллигенции посещение богослужения дело довольно редкое и случайное (об исключениях не говорим). Мало встречается среди хозяев и таких людей, которые отказались бы от самых маленьких удобств для того, чтобы в праздник дать возможность прислуге помолиться в храме. Положение прислуги в праздник даже ухудшается вследствие того, что интеллигенция накануне праздников обычно предается усиленно развлечениям; так называемые семейные вечера, журфиксы, карточные игры чиновному и служилому классу всего удобнее устраивать в субботу и накануне праздников, так как на другой день можно хорошо выспаться, хоть до полдня. Как вообще стеснена прислуга в религиозном отношении, мне, как священнику, приходится наблюдать нередко. Приходилось встречать прислугу, живущую несколько лет в Киеве и не бывшую ни разу в Лавре и у других святынь, не говеющую по годам, посещающую храм редко, на минуту, украдкой. Объяснение во всех случаях одно и то же: нет времени, не пускают. Отвыкает нередко деревенский житель в городе от домашней молитвы и забывает те, какие знал с ошибками в деревне.

О соблюдении постов и говорить, кажется, лишне. Готовить в пост отдельный стол для прислуги и убыточно и беспокойно; всего чаще прислуга кормится остатками от барского стола, круглый год обычно скоромного, так как городской желудок всегда страдает либо катарами, либо нервами и постной пищи не выносит. Приходилось встречать среди прислуги и более стойких людей; эти вместо скоромной пищи питаются чаем и селедкой, иногда купленной за собственный счет.

Весьма часто на место небогатой содержанием деревенской религиозности, под влиянием безрелигиозных и совсем неверующих хозяев, у простолюдина остается одно пустое место, где сеют богатые посевы сектантство, неверие, религиозное вольномыслие.

Сельские священники нередко жалуются на то, что сектантство заносится к нам в деревни мастеровыми, фабричными и бывшей домашней прислугой.

Не высоко влияние города и на нравственность домашней прислуги. Отношения хозяев к прислуге в огромном большинстве случаев только чисто внешние: делай слуга свое дело, не ленись, не воруй, а до остального хозяевам нет никакого дела; за службой, развлечениями, городской суетой многие и на собственных детей не обращают надлежащего внимания, где уж тут думать о добром влиянии на прислугу: некогда и не за чем… Лишенная доброго влияния, оторванная от родной семьи, домашняя прислуга, под влиянием соблазна, окружающего ее со всех сторон, нередко падает нравственно, делает ошибки, за которые казнится потом всю жизнь. Взглядов разных баричей и паничей на чистоту и непорочность женской прислуги едва ли нужно касаться: плачевных результатов жизнь дает не мало; достаточно сказать, что, по исследованию врачей, 50% жертв общественного темперамента вербуются в среде домашней прислуги; начало же падения всего чаще случается на службе, а виновниками являются барские сынки, а иногда сами хозяева.

Если религиозно-нравственное влияние хозяев на прислугу в положительном смысле у нас почти отсутствует, то несомненно влияние их на чисто внешнюю декоративную сторону жизни прислуги. Отличительная черта современной нам жизни – это необыкновенное развитие роскоши, погоня за модой. «Под обаянием какого-то болезненного самолюбия мы как бы потеряли здравый смысл в погоне за веком, за модою; ищем ненужного, домогаемся вредного, расходуем жизнь свою на мелочи, а средства на пагубную роскошь». Наряды, изысканный стол, обстановка покрасивее, дорогие развлечения – все это необходимое условие для счастья, без которого трудно живется современному интеллигенту. Я не отрицаю значения и за этой стороной жизни; но грустно здесь то, что погоня современного человека за удобствами материальной жизни, за наиболее приятным удовлетворением телесных потребностей занимает в современной жизни главное и единственное место, заслоняя собою нужды и запросы духовной природы человека. От чрезвычайного увлечения модой, комфортом, роскошью не мало происходит зла в жизни: сюда относятся черствость и равнодушие к горю и нужде ближнего, всеобщая задолженность, воровство и казнокрадство. Эта сторона нашей культурной жизни, т. е. увлечение внешностью легко и скоро прививается у нас домашней прислуге.

Приезжающий в город на службу сельский житель имеет простую цель: заработать в городе побольше средств для того, чтобы поддержать свой дом, семью, хозяйство; намерения оставаться в городе на постоянное жительство обычно нет; но немногие из таких искателей счастья осуществляют свою мечту. Бережливость бывает только в первое время. Сначала рублишко другой перешлется прислугой и деревенской бедноте, но потом эти посылки делаются все реже и, наконец, совсем прекращаются; да и какой резон: деревню все равно не облагодетельствуешь, а себе откажешь во многом том, что так красиво и заманчиво бросается в глаза в каждом магазине… Пример товарищей по профессии и хозяев, унизительный обычай дарить прислуге поношенные хозяйские тряпки развивают в прислуге вкус к изящному, модным костюмам, шляпам, золотым вещам, а это, в свою очередь, развивает зависть, недовольство своим положением. Так как нравственные духовные связи между хозяевами и слугами устанавливаются редко, то отсюда в прислуге развивается бродяжничество, страсть к перемене места; где больше платят, туда прислуга охотнее идет, не справляясь с другими качествами хозяев.

Взаимное недовольство хозяев и слуг, ежедневно наблюдаемое повсюду, явление не новое и нет возможности скоро и легко уврачевать этот больной вопрос. Отношения их, как и всякие другие, могли бы сделаться правильными только тогда, если бы люди свою жизнь устраивали согласно заповедям и закону Христа. Непреходящий, вечный источник мира и правды – учение Христово, не регламентируя частностей жизни, для всякой стороны ее, для всякой деятельности дает такие нормы и правила, которые способны всякое зло уврачевать, исправить, направить к добру, только бы люди следовали им. Великая заслуга христианства в социальном отношении состоит в том, что оно учением о равенстве людей пред Богом подточило рабство в самом его корне, распространило человечное, кроткое воззрение на рабский труд. И мысль, и чувство слуг и господ слово Божие направляет к Богу, так как и у тех, и у других один Господь есть на небесех (Еф.6:9). Слово Божие немало содержит в себе указаний и наставлений о правильных христианских отношениях слуг и господ; в Библии, в истории Церкви не мало есть и конкретных примеров таких отношений (слуги у ветхозаветных патриархов, сотник и его слуга и др.).

Долг всякого честного человека, у кого только есть слуги, приложить все старания к тому, чтобы сделать отношения свои к ней истинно-христианскими отношениями, а долг пастырей почаще и громче говорить об установлении таких отношений, приглашать слуг и господ к взаимной любви, миру и согласию. Общий рабочий вопрос не должен заслонять от внимания и пастырского влияния духовенства положения домашней прислуги. В вопросе этом духовенство может в настоящее время многое сделать (по местам и делает). Сельское, напр., духовенство стоит весьма близко к жизни народа; во многих селах без разрешения и благословения священника ничего не делается, без молитвы, молебна редко кто сделает такой крупный шаг, как поступление на службу, особенно в далекий город. Вот тут и нужно священнику строго разбираться, для кого нужна такая перемена жизни, на кого город не в состоянии оказать своего развращающего влияния и для кого он опасен. Установившиеся связи с отсутствующим прихожанином священнику следует поддерживать и после, тем более, что сношения деревни с городской прислугой нередко ведутся через священника, как часто единственного грамотного человека в деревне. Городское духовенство, обычно направляющее свою проповедь к интеллигенции, не должно игнорировать и положения той группы лиц, которая обслуживает эту интеллигенцию в качестве домашней прислуги. Крайне необходимо, чтобы во всех городских храмах совершались так называемые ранние обедни, посещаемые охотно рабочим людом и домашней прислугой. В настоящее время мы видим, что во многих городских храмах, с двумя священниками, с большими доходами – причтовыми и церковными, ранних обеден не бывает.

Законодательство наше совсем не уделяет внимания положению домашней прислуги; не то – в западных государствах; там законодательство коснулось и этой сферы человеческой жизни. В этом отношении заслуживает внимания германское законодательство. Патриархальные порядки долгое время, регулировавшие в Германии отношения господ и слуг, выливаются мало-помалу в определенные институты, получившие там название «Gesiondeordnungen» – «уставов о прислуге». Так называемый «Прусский устав», изданный в 1810 г., измененный и дополненный впоследствии новыми узаконениями, министерскими циркулярами, действует и поныне. В законодательстве этом есть немало симпатичных статей, которые были бы весьма полезными и в нашем русском кодексе. Таковы, например, следующие статьи: Хозяева обязаны отпускать слуг для присутствия при богослужении. – Господин не может обременять прислугу работой свыше ее сил и вредной для ее здоровья. – Вред, причиненный прислуге работой на господина, должен быть возмещен господином. – Если прислуга заболеет при исполнении своих служебных обязанностей, то господа обязаны заботиться о ее лечении и содержании, не делая за это вычетов из жалованья и др. – Оберегает германский закон служащих и от эксплуатации, так называемых, посреднических контор. Полиция в Германии, лишь только осведомится об открытии конторы по найму прислуги, обязана тотчас же произвести дознание, не находились ли содержатели контор под судом и следствием по обвинению в совершении преступлений из корыстных расчетов против нравственности и чужой собственности.

Наши высшие государственные учреждения – Государственная Дума и Государственный Совет рабочего вопроса касались уже неоднократно, но положение домашней прислуги обходили молчанием. Поднять вопрос об этом могло бы думское духовенство, составляющее довольно значительную группу. Членом Государственного Совета – Череванским поднят, как известно, вопрос о сокращении праздников. Сей многодумный муж пришел к тому выводу, что Россия-де и пьяна и бедна, потому что на Руси много праздников и что если сократить их число, то у нас поднимется народное благосостояние, уменьшится пьянство и т. д. Если беспристрастно посмотреть на окружающую нас действительность, то мы должны прийти к тому выводу, что нам нужно думать не о сокращении праздников, так как теперь никого насильно праздновать не заставляют, а о том, чтобы праздничное богослужение и праздничный отдых сделать в равной степени доступным для всех званий и состояний; особенно в этом отдыхе нуждается домашняя прислуга, которая его в сущности не знает. Здесь, повторяем, благодарная задача для Церкви, которая должна бы взять на себя защиту святого права христианина на праздничный отдых, выработать хотя бы minimum этого отдыха и предстательствовать перед высшими государственными учреждениями о том, чтобы это право христианина было защищено строгими законами, а не попиралось так, как теперь.

Свящ. В. Пестряков

28 октября минувшего 1908 года исполнилось 40 лет со времени возникновения в Симбирске замечательной в своем роде Чувашской учительской школы.

Учредителем этой школы был гимназист V класса Симбирской классической гимназии Иван Яковлевич Яковлев, происходивший из чуваш Буинского уезда, Симбирской же губернии.

В гимназию он поступил уже довольно зрелым юношей, после упорной работы над своей учебной подготовкой. На школьной скамье он сразу зарекомендовал себя со стороны недюжинных дарований, железной энергии и умной предприимчивости. А скоро стало известно, что в голове юноши гимназиста зародилась идея поделиться своими знаниями и своей культурой с родными чувашами, которые почти в собственном смысле слова «сидели во тьме и сени смертной».

Большая и ответственная идея, зародившись в голове идеалистически настроенного юноши, долгое время как бы боялась выступить на Божий свет, и лишь согретая и окрыленная добрыми людьми, их вниманием, сочувствием и поддержкой, а особенно живым примером Н. И. Ильминского, она реализовалась. 28 октября 1868 года Иван Яковлев выписал из своей родной деревни нескольких чувашских мальчиков, поместил их в своей собственной ученической квартире и сам стал с ними заниматься, содержа их на свои собственные скудные средства, добываемые репетиторством в частных домах.

Сначала чувашская школа Яковлева работала в таком отъединении от общества и в такой скромности, что кроме кружка близких к Яковлеву лишь о ней никто и не знал. Но скоро молодые люди, знающие, работоспособные и практичные, какие стали выходить из чувашской школы в Симбирске, невольно обратили на себя внимание общества, земства, и школа быстро завоевала себе всеобщие симпатии. В 1875 году школа Яковлева, когда он уже блестяще окончил курс Казанского университета и состоял окружным инспектором чувашских школ, была принята на казенное содержание и из частного учреждения обратилась в государственное, а в 1890 г. она получила права учительских семинарий, при чем на содержание ее стало отпускаться из государственного казначейства 10 940 руб.

В 1878 г. при школе было открыто женское училище для подготовления учительниц в чувашские школы.

В настоящее время при школе существуют два приходских образцовых училища – мужское и женское – и женские педагогические курсы. Общее число учащихся в школе достигает 300 чел.

За 40 лет своей деятельности Симбирская чувашская школа достигла редких по своей значительности результатов. Просвещение широкой волной распространилось среди чувашского племени. Грамотных чуваш в настоящее время нужно считать десятками тысяч. В хорошо поставленных чувашских школах, число которых доходит до сотни, учителями и учительницами состоят чуваши, получившие образование в чувашской школе в Симбирске. Во многих чувашских приходах священствуют чуваши же, по выходе из школы продолжавшие образование в духовной семинарии. Некоторые же из чуваш прошли и высшую школу – духовные академии, университеты, институты и т. д. Дело борьбы с невежеством и язычеством чуваш идет успешно. За последнее время особенно участились ходатайства чуваш об открытии новых приходов, о сооружении новых храмов и организации монастырей, а также об открытии новых школ, но уже не начальных только, а двухклассных, сельскохозяйственных, ремесленных и т. п. Особенно много сделала Симбирская школа в смысле просвещения чуваш, переведя и в тысячах экземпляров среди чувашского населения распространив книги Священного Писания, богослужебные книги, а также многие руководства по сельскому хозяйству, по медицине, книги исторические и т. д.

Культурные заслуги Симбирской чувашской школы были слишком очевидны для местного общества, а потому юбилейный день школы – 28 октября минувшего года – прошел для нее, как день необычайного торжества, в котором приняли участие представители различных учреждений г. Симбирска и других городов губернии, а также представители различных слоев общества. По поводу юбилея школы деятельность ее достойным образом была отмечена во многих органах светской печати, а также и духовной, и это дало нам основание поделиться с читателями «Руководства для сельских пастырей» мыслями учредителя школы – ныне директора ее Ив. Як. Яковлева – по вопросам педагогики, выработавшимися – главным образом – в горниле его счастливого опыта. Думаем, что не безынтересно знать, на каких основах жила, крепла и расцветала Симбирская школа в то время, как тысячи других, в том числе и духовных, школ постепенно умирали и – во всяком случае – клонились к упадку и развалу.

– В первое время моей педагогической деятельности, – говорил нам Иван Яковлевич, – я руководился принципом, который я – должен сознаться – выражал не совсем красивыми словами. «Нужно, – говорил я, – душить учеников работой». Это не значит, конечно, что моя школа подавляла учеников учебным материалом, а означает лишь то, что мы не боялись работы и тех ее последствий, которые на теперешнем модном языке называются переутомлением, неврастенией и т. п. Я и мои ученики – дети природы и трудового народа. Если у наших отцов и братьев мозоли на руках, то у нас должны быть и во всяком случае могут быть мозоли в головах. Не нужен избыток работы, вредно обременение его, но обилие и разнообразие ее – это необходимость, и не горькая, а очень часто сладкая и отрадная.

Цель нашей школы заключалась в том, чтобы готовить учителей, а потом и учительниц в начальные чувашские школы. Я не буду говорить о нужде и смысле у нас начального народного образования, потому что это было бы равносильно тому, если бы я начал доказывать, что для всякого человека нужен воздух. Напротив, я должен сказать, что дело народного образования началось у нас слишком поздно, долгое время велось недостаточно настойчиво и энергично, а потому очень часто начальное образование не приносило и не приносит тех благодетельных результатов, которые оно необходимо должно было бы приносить по своей природе. Начальное образование в былой своей постановке, а отчасти и в теперешней не несет в темную народную массу необходимого света и нужного тепла, не помогает выработке в народе твердых и недвижимых идеалов и не дает даже простой сметки, как непременного условия более продуктивной работы в сфере практического народного труда. Чтобы начальное образование было не пустым звуком, не фикцией, а действительно благотворным началом для народной жизни, я поставил своей задачей приготовлять таких учителей, которые сознавали бы, что они будут полезными для народа деятелями лишь в том случае, если сами они будут обладать крепкими и действительно нужными для народа знаниями, если свои знания и вместе свою культуру они будут уметь передавать народу верными и целесообразными методическими приемами, если они будут смотреть на свое дело не как на средство существования, а как на святое служение, как на подвиг всей своей жизни, если в деятельности своей они будут стремиться не к тому лишь, чтобы выполнить программу, а к тому, чтобы одушевить программу, заполнить ее духом высшего сознания и глубочайшего смысла, пойти дальше ее. Приготовляя учителей, я ставил пред ними высокие и широкие идеалы. Я говорил им, что служение их велико и ответственность пред народом безгранична. При этом, как на образцы для подражания, я указывал им не на тех плохих учителей, каких они могли видеть в жизни, а на великих педагогов мира. Я убеждал их, что нужно быть учителями не такими, «как другие», а такими какими должно быть. Само собою разумеется, что при таком взгляде на дело мои ученики – будущие учителя – должны были много работать. И они работали. Лениться мы не любили. Леность считали гнусным, недостойным человека пороком и лентяев презирали так, что они помимо всякого внешнего давления не могли оставаться в нашей школе. Они уходили сами, отпадали от организма школы, как сухие листья со здорового дерева.

Ближайшая задача учительской школы была в том, чтобы школьным путем прививать темное чувашское население к русской государственности, к русской культуре. Цель ясна. Определенны были и средства. Важнейшими предметами были у нас русский язык и методика. В отношении русского языка мы не скупились ни на разговорные уроки, ни на грамматические упражнения, ни на чтение образцов классической русской речи, ни на писание сочинений. Последнему виду занятий всегда придавалось особо важное значение, и несомненно, что, благодаря именно самостоятельным упражнениям в изучении русского языка, у нас в этой области и достигались хорошие результаты: через 3–4 года обучения, чуваши, до сих пор не слыхавшие ни звука по-русски, в совершенстве овладевали и русским языком, и – особенно – русским пером. В области дидактики широкое место отводилось практическим урокам по обучению детей, писанию подробных их конспектов и обстоятельному их обсуждению в присутствии товарищей практиканта и учителей. Но учитель должен быть не только практиком, но и теоретиком в том смысле, что практические приемы его должны быть обоснованы на определенных, строго проверенных логических посылках и одобрены со стороны педагогической истории. С этой целью у нас наряду с методикой русского языка и других предметов преподается и педагогика. Но мы не изучаем педагогику по параграфам и историю её по отрывкам сочинений разных педагогов. Лучше, чем знать из педагогики кое-что и кое-как, – лучше твердо знать хорошую систему хорошего мыслителя одного, но в целом виде. Богатое наследство одного великого ума гораздо ценнее ничтожных копеек всех существующих богачей мысли. Руководствуясь этим соображением, мы долгое время изучали педагогику по знаменитой «Великой Дидактике» Амоса Коменского, штудируя подлинный ее текст в классных занятиях в качестве обязательного учебного материала, а затем по системе самобытного русского педагога-философа П. Д. Юркевича.

Чуваши – недавние язычники фетишисты. Христианством просвещают их давно, но христианство прививается к ним туго. Ученики моей школы должны были быть не только учителями среди чуваш, но и миссионерами для них. Понятно, поэтому, что широкое место отводилось в нашей школьной программе и религии. Для меня ясно, что религия – дело не столько рассудка, сколько сердца и воли. Религия – это нежный, благоухающий цветок, который не терпит холода неволи или принуждения. Религия требует самого чуткого и тонкого обращения и осторожного возгревания. Поэтому мы не насаждали в школе религии суровыми предписаниями, сухими формулами учебников и даже строгими тезисами катехизиса, хотя мы придавали свое значение и этим средствам религиозного воспитания. Но в общем мы не столько учили религии, сколько учились ей из наблюдения тайн природы, из интимного общения с Богом в молитве, которой придавалось особо важное значение, из чтения священного Писания, творений отцов Церкви, художественных произведений на религиозные темы и т. под. Из нашей школы вышло немало священников и много лиц, искренно и самоотверженно преданных вере и Церкви. И этим школа наша могла бы особенно гордиться. Нежный росток духа, религия, преломляясь в условиях быта и жизни, вырастает в могучее, широколиственное дерево, обращается в стальные скрепы, которыми разнообразные элементы жизни и явления ее стягиваются в одно стройное и нерушимое целое. Прилагаясь к жизни, духовное религиозное начало становится фундаментом, на котором только и могут построиться различные формы человеческих отношений: политических, социальных, научных, эстетических и т. дал. Нет будущего для народа, если в сердце его нет религии. Наоборот, велик тот народ, который умеет верить. Так всегда было, так будет. Россия велика, но лишь до тех пор, пока она является страной богоносцев. Поколеблется тысячелетняя вера народная, и где ты девалась «мощь высокая, сила гордая, доблесть царская?» Но не нужно говорить о том, чего нет и быть не может. Для святой Руси Церковь и живущий в ней дух – это ее атмосфера, ее родная стихия, воздух, пища и питие, от чего она никогда не может отказаться за все то время, пока будет существовать. В виду огромного значения религии в жизни и в виду ближайшей миссионерской задачи школы мы и смотрели на религию, как цементирующее начало по отношению ко всей нашей школьной работе, и если бы меня спросили, на каких китах стояла ваша школа в течение 40 лет, то я сказал бы:

– И на религии.

Занимаясь русским языком, педагогикой и Законом Божиим, мы не забывали и того, чем живет светское общество данного момента, но не для того, чтобы подлаживаться к обществу или полемизировать с ним, а для того, чтобы лучше выполнять наше прямое дело. Для меня слишком ясно, что если человек весь предан своему делу, если делает он его наилучшим и наивернейшим способом, если добрые результаты его дела на лицо, то зачем и к чему ему прилаживаться? С кем полемизировать? Тут все пред глазами: «прииди и виждь». Так мы изучали и художественную литературу, но не для того, чтобы быть в курсе дела и стоять с веком наравне и непременно знать то, что в данный момент появляется на книжном рынке. Нет. Мы процеживали литературу сквозь самый недоверчивый фильтр. Наша задача заключалась в том, чтобы в грубой и темной народной среде насадить больше человечности и религиозности, а потому из литературы мы брали лишь положительные, светлые и религиозно-настроенные характеры и изучали лишь высокие и благородные идеалы. Зла безобразия и всякой низости так много в самой жизни. Грязь и пошлость повседневности известны всем и каждому по непосредственной близости к неприглядной житейской обстановке. Зачем же еще это возведение будничной грязи в безобразный, но художественный апофеоз, и зачем созерцание этого апофеоза? Мы не читали всей литературы, а выбирали лишь лучшее из нее и идущее к нашей цели. Мы были прямолинейны и не позволяли колебаний из стороны в сторону. Цель наша была нам ясна. Были ясны и средства. Тем, кто с нами не соглашался, мы не запрещали уходить от нас, отпадать. Но таких не было, вероятно, и потому, что, заставляя делать лишь то, что нужно было для нашей цели, мы не насиловали чужой воли, а вступали с ней, так сказать, в обоюдное соглашение. Чтобы ученик не мог заниматься тем, что не отвечает задачам школы, мы не запрещали ему, например, читать тех или других книг, не составляли своих индексов: мы просто требовали знания того, что нужно было на наш взгляд. Этого нужного было так много, что у ученика самого времени не доставало для занятия сторонними пустяками. Создав школу почти из ничего, вырастив ее своими почти единоличными трудами, я не мог допустить, чтобы школа была не тем, для чего она создана, и обращалась в игрушку каких-либо модных и легкомысленных течений. Цель моей школы была настолько серьезна и высока, она была так идеальна, что временная мода – по моему убеждению – всегда должна была быть ниже ее, и потому я никогда не гнался за модой и не дорожил общественным мнением нынешнего дня. Я искал дела, а не популярности. И нужны мне были работники, а не вертопрахи с фаршированными мозгами.

Школа наша готовила и готовит учителей и миссионеров в деревню, для среды темной и невежественной, для обстановки убогой и во всяком случае незатейливой. Наши учителя и миссионеры готовятся пойти на то поле, где рабочие работают с израненными руками и ногами, где они часто одеты в лохмотья, где на всем почти лежит отпечаток недостатка и горя. Было бы нелепо, если бы в эту среду пришли миссионеры или учителя изнеженные, капризные, с модными манерами, в щеголеватом платье, с непривычкой и даже отвращением к физическому труду. Такие учителя и миссионеры были бы не культурным и культивирующим началом в народной среде, они не объединяли бы вокруг себя народной массы и не поднимали бы ее до уровня своего собственного развития, а лишь раздражали бы и оскорбляли бы ее. Поэтому мои ученики жили в чистоте, опрятности, тепле и сытости, но отнюдь не в роскоши, не в комфорте, не в неге. Все, что нужно было делать по школьному хозяйству, они делали сами. Сами рубили дрова, носили воду, мыли полы, рубили капусту, летом работали на школьной ферме на опытных полях. Это – и внутренняя дисциплина, это – и навык в сельскохозяйственных работах, в культуре и более целесообразной постановке которых так нуждается наша полудикая деревня.

Как видите, мы работали немало. Пожалуй, можно даже подумать, что мы отдыха и развлечений и не знали совсем. Но нет, это было бы несправедливо. Мы отдыхали, хотя и не за картами, не за попойками, не в театрах и не за чтением пустых романов. Карты и все такое – это удел не созидателей жизни, а прожигателей и разорителей ее. Театр же и романы – это предметы любовных попечений опять-таки не людей труда и подлинного прогресса, а всякого рода праздных мечтателей, ленивых фантазеров, разнокалиберных Маниловых. Театр и роман, как создания искусства, как плод фантазии, действуют прежде всего на фантазию же, на чувство и развивают чувствительность, мечтательность, капризную причудливость, лень и ложь. Не всегда так, а очень часто. Особенно же тогда, когда превышают значение театра и искусства, что, к сожалению, наблюдается у нас. Театр, притягивающий к себе внимание народа более, чем положительный практический труд, не закаляет народной воли, а расшатывает ее и «разбалывает» народ, давая слишком много Маниловых, Обломовых и всяких других паразитов. Мы же хотели не паразитировать, а работать, а поэтому мы фантазией своей не хотели разбрасываться ни по сторонам, ни по заоблачным туманностям, мы не хотели уходить от дела, которое у нас под руками и которое так настойчиво требует приложения активных сил. Временем нашего отдыха были религиозные праздники, и лучшим наслаждением была молитва, которая для всякого верующего труженика дает столь прочный мир, какого не может дать даже лучшее произведение истинно-художественного творчества, не говоря уже о тех беззастенчивых подделках под искусство, которыми так многие восхищаются в наши дни. Кроме того, мы находили отдых в том, что одно дело сменяли другим, от практического дела переходили к теоретическому и от умственной работы к физической.

Вот программа моей школы и устои, на которых она жила и работала в течение сорока лет. Школа моя многим может не нравиться. Но – повторяю – я и не искал популярности. Я желал только делать дело, нужда в котором для моих сородичей была вне всякого сомнения. Что я сделал – судить не мне, но для меня в конце моих трудов так же, как и в начале их, совершенно ясно, что для успеха дела нужно определенно представлять цель его и избирать средства прямые и верные. Где нет знания цели, там нет одушевления, нет уверенности в работе, там недовольство собой, горький разъедающий самоанализ, слабоволие и раздражающее увязание в сетях всяких недоразумений и непредвиденностей. Там же, где есть цель, но нет верных средств, там получается то же, что у врача, который знает болезнь, но не знает медикаментов, и который, употребляя для известной ему цели негодные средства, не служить делу, а губить его, не лечить больного, а убивает его. Нет, где отсутствует ясная цель, где нет в распоряжении определенных средств, там нет работы, там губительный туман и опасная ложь.

Н. Колосов

Это – противоположность той непостыдной христианской кончине, о которой мы молим Бога в просительной ектении. Нет на свете несчастия и горя людского, равного постыдной кончине человека. Всякая беда, как бы она ни была велика, если даже и непоправима, все-таки не отнимает у человека всецело надежды на перемену к лучшему. Надеждой на лучшее будущее преимущественно и живет человек; она дает ему энергию и силу переносить самые тяжкие испытания в жизни и преодолевать наитруднейшие препятствия. Надежда порождает геройство. Но отнимите надежду у человека, – и он станет самым жалким, несчастным существом, обреченным на полное отчаяние. Постыдная кончина и есть то безнадежное состояние человека, та грань его жизни, за которою бесповоротно следуют – плач, рыдание и горе. Много есть разной меньшей нашей братии, к которой мы должны проявлять заповеданную нам Спасителем братскую любовь; но в этой любви нашей особенно нуждаются усопшие постыдною кончиной и, в частности, лишенные жизни на эшафоте.

Нас поражает встречающееся в жизни противоречие по применению последнего христианского напутствования погребением: сознательных самоубийц обычно удостаивают христианского погребения, а казненных преступников лишают. Несмотря на строгие запрещения церковных законов, тела усопших первой категории почти невозбранно предаются погребению. Судебно-медицинское дознание во всех случаях самоубийств совершается так поверхностно, экспертиза относится к самоубийцам так сочувственно и покровительственно, что во всех самых достоверных случаях сознательного и обдуманного самоубийства она готова видеть признаки невменяемости. Насильственно обрывает свою жизнь образованный человек высокой среды, оставляя записку никого не винить в его смерти, последовавшей от нежелания переносить, напр., тяжкую болезнь: лишает себя жизни 15-летняя гимназистка (примеры из тысячи аналогичных случаев нашего времени), накануне объявив своим подругам о замышляемом самоубийстве, накануне же смерти снявшись у фотографа на память и на память же подарив своим подругам разные лоскутки материи, а отцу оставив письмо – никого не винить в ее смерти, – и их удостаивают христианского погребения с возложением даже венков. Истинно жаль этих и подобных им усопших, и пусть бы эта жалость проявлялась в частной молитве за них! Но зачем же Св. Церкви открыто и торжественно брать под свою как бы защиту и покровительство этот грех к смерти? Если сознательные самоубийцы, по церковным правилам, лишаются церковных молитв, признаваемых для них бесполезными, то погребальный акт решительно не приличествует им: для самих усопших он бесполезен в религиозном отношении, а живым верующим людям он может подать соблазн. Да и вообще безразличным отношением со стороны Св. Церкви к умершим христианской непостыдной кончиной и покончившим с собой постыдным самоубийством ослабляется у живых членов Церкви страх к смерти и загробной участи и подается нетвердым в вере христианам преувеличенная надежда на милосердие Божие к тяжким грешникам-самоубийцам по молитвам Св. Церкви. Если бы не практиковалось указанного безразличия, то, можно предполагать, уменьшились бы печальные случаи самоубийств из страха потерять надежду на помилование по молитвам Св. Церкви и из нежелания причинить скорбь и огорчение своим близким лишением христианского погребения. Мы решительно стоим за лишение христианского погребения сознательных самоубийц: этого требует и Слово Божие, и наша любовь к ближним живым.

Но для нас представляется непонятным лишение христианского погребения казненных преступников. Нисколько не оправдывая этих преступников за их тяжкие злодеяния и не думая возражать против применяемой к ним гражданским законом кары, мы все-таки считаем за этими несчастными больше прав на христианское погребение и поминовение церковное, чем за сознательными самоубийцами. В своем суждении мы выходим из таких соображений. Решаясь на преступления, едва ли не каждый преступник питает надежду укрыться от земного правосудия и тем сохранить свою жизнь. Таких злодеев, которые явно и сознательно шли бы на верную смерть (что равносильно сознательному самоубийству) при совершении или за совершение преступления, едва ли найдется много; таких ничтожный процент, и не о них наша речь. Вообще же преступник любит свою жизнь, хотя и по-своему, конечно, бережет ее, и несомненно считает ее, хотя, быть может, и бессознательно, одним из высших даров Божиих.

Не редко бывают примеры, когда преступники в минуты духовного отрезвления сознают ужас и мерзость своей постыдной жизни и задаются желанием впоследствии принести раскаяние и исправиться. Значит, люди эти, попадающие на эшафот, не могли считаться совершенно безнадежными для религиозно-нравственного исправления.

Быть может, время и обстоятельства изменили бы их к лучшему до неузнаваемости. Но главное – что чаще всего может быть и бывает, – это искреннее предсмертное раскаяние преступников. Обыкновенно о предсмертном духовном состоянии преступников судят по их внешнему виду. Есть преступники, с холодным ледяным спокойствием на лиц встречающие смерть: они как бы бравируют своим положением и бросают дерзкий вызов окружающей среде; но большинство осужденных являются с отпечатком на своем лице всех ужасов душевной тоски и смертного страха. Впрочем, по этим внешним признакам нельзя еще судить о предсмертном религиозно-нравственном настроении осужденных. Каково религиозное предсмертное состояние действительных преступников, судить со стороны весьма трудно. Возможно, что предсмертное равнодушие и кажущаяся холодность некоторых из них может скрывать за собою чувства глубокой религиозной сосредоточенности и сердечного раскаяния, близких к чувствам благоразумного разбойника; кажущееся малодушие других может свидетельствовать – если только преступник не утратил еще веры во Христа, – о той жестокой буре душевных страданий, какую они переживают в данный момент; может быть, что у них совершается в душе такое глубокое раскаяние в протекшей греховной жизни и такая проявляется надежда на милосердие Божие, которые редко бывают и у нормального человека при исповедании им своих грехов пред Богом. Есть тяжкие, закоренелые преступники, но есть и легкомысленно увлекшиеся на погибельный путь (особенно в переживаемое нами время всяких увлечений) из среды людей, отличавшихся раньше нравственною порядочностью. Не в конец еще испорченная душа таких людей, быть может, и способна бывает, при помощи благодати Божией, во единый предсмертный час загладить свою вину пред Богом искренним раскаянием, что по существу делает такого преступника достойным христианского погребения и церковных таинств.

Тюремные священники, напутствующие преступников в жизнь вечную, должны бы быть первыми ходатаями за своих случайных духовных чад в решении вопроса, кого из них следовало бы удостоить христианского погребения. Кому же больше и известно может быть религиозно-нравственное состояние осужденных на смерть христиан, как не тюремному пастырю, который, поэтому, должен быть беспристрастным судьей относительно отдания последнего христианского долга преступнику. Если последний упорно отвергает предсмертное напутствование свв. таинствами покаяния и причащения Тела и Крови Христовой, то о христианском погребении такового не может быть и речи. Но как отказать в обряде погребения тому осужденному, который пред казнью удостоен несравненно большего – св. таинства причащения? Ведь это оказывается каким-то необъяснимым противоречием.

За последние годы нам не раз приходилось видеть горькие слезы и слышать безнадежно-скорбные вопросы о том, можно ли поминать казненных родственников и будет ли принята Богом молитва за них? Хотя нам, как и вопрошающим, к несчастью, неизвестно было предсмертное религиозно-нравственное состояние казненных, но, на основании вышеизложенного, мы не обинуясь давали ответ в положительном смысле. Усопшим с покаянием и в мире с Церковью, хотя бы то были преступники, казненные за тяжкие вины, мы готовы оказывать предпочтение в церковном поминовении пред сознательными самоубийцами.

Иерей

На страницах «Р. д. с. п.» мы имели случай заметить, что проектируемое некоторыми епархиальными деятелями пресловутое равноправие священников, диаконов и псаломщиков при подаче голосов на съездах и пастырских собраниях неминуемо должно вести к подавлению или даже совершенному уничтожению священнических голосов, так как, при наличных штатах, голосу священника всегда может быть противопоставлен голос псаломщика, а иногда и голос диакона, если известная церковь имеет полный штат клириков; в последнем случае получается уже два голоса против одного.

Таким образом, чей же голос будет раздаваться на съездах и собраниях духовенства при осуществлении проектируемого равноправия? – Отнюдь не пастырский, говорили мы, а диаконский и псаломщический⁶⁷.

Эти теоретические соображения совершенно оправдываются действительностью. Вот свежий факт, передаваемый Астраханскими епархиальными Ведомостями⁶⁸. В с. 3 собрался окружный съезд духовенства для выбора депутатов на епархиальный съезд. На окружном съезде присутствовало 20 священников, 8 диаконов и 14 псаломщиков; на двадцать священнических голосов приходилось, таким образом, двадцать два голоса низших членов причта. «Как известно, – пишет корреспондент, – низшие члены причта при коллективном решении вопросов, по многим причинам, более склонны к стадности, чем священники. Здесь не принимаются во внимание ни доводы разумного свойства, ни мнение опытных и авторитетных лиц – нет, тут дело устраивается опытными агитаторами, обладающими надежными голосовыми средствами, сильно развитыми говорильными аппаратами, и знающими слабые струнки этой плотной массы». С самого начала окружный съезд подпал влиянию низших членов причта. Наиболее догадливые священники скоро оценили положение дела и еще до открытия съезда начали вступать в «задушевные» беседы с «оппозицией». «Трогательно было смотреть, – иронизирует корреспондент, – как иерей, у которого дома псаломщик не переступает порога передней, дружески теперь беседовал с ним и его собратиями!..». Перед выборами, в среде священников произошел раскол: двенадцать из двадцати настойчиво проводили мысль о недопустимости преобладания псаломщиков над священниками, и этим поспособствовали большей сплоченности оппозиции, к которой при баллотировке примкнуло еще три–пять голосов из среды священников. Результат баллотировки получился, разумеется, желательный для «оппозиции»: в депутаты съезда были избраны получившие 25–27 голосов «за» при 12–15 «против», и тем же числом преобладающих голосов были забаллотированы конкуренты наперед намеченных избранников.

Не ясно ли, что в данном случае депутатов на епархиальном съезде избрали псаломщики и диаконы, а священники сыграли роль только присутствующих при избрании угодных низшему причту округа лиц, которые, в благодарность за избрание, должны будут, конечно, на епархиальном съезде творить волю пославших их…

П.

(Из незаписываемых дум)

Обыкновенно в тех случаях, когда хотят сказать, что-либо о роли нашего духовенства в деле духовного обогащения нашей родины, в деле культурного ее роста, указывают на так называемые «исторические» заслуги духовенства, вспоминают монахов-летописцев, монахов-колонистов, митрополита Алексия, Пересвета и Ослябу, Авраамия Палицына, Никона, Прокоповича и др. И несомненно «исторические» заслуги нашего духовенства пред отечеством говорят многое за него. Но никак не простительно упускать в данном случае из виду и тот исторический же факт, что если сознанию почти каждого из полутора миллионов насельников нашей земли ясно предстоит Христос с ярко раскрытой Божеской Своей волей, если святым Христовым законом руководимся все мы не только в отношениях широкой общественной жизни, но и во всех мельчайших случаях жизни частной, домашней, будничной, если христианская идея облекла собою все наше бытие, как бы растворившись в самом окружающем нас воздухе, – то в этом повинно почти исключительно наше духовенство, ибо почти никто, кроме него, не проповедовал нам Христа и Его евангелия. Идея просветить страну Христовым светом принадлежала великому князю, но выполнение идеи и все дело просвещения должно было нести на себе духовенство, и оно несло его с успехом. За короткое время мы по интенсивности и могучести веры не только сравнились с издревле-христианскими народами, – но, может быть, и превзошли их. Едва ли без основания такие вдумчивые и искренние наблюдатели русской жизни, как, напр., К. С. Аксаков, могли называть русский народ «наихристианнейшим». Что-то глубоко-верное и великое таит в себе и это простодушное на вид наименование Руси «святою». Кажется, за богатое накопление в нашей стране религиозной энергии достаточно может говорить и то обстоятельство, что за всю длинную пору допетровской Руси духовная жизнь наша вращалась исключительно вокруг вопросов веры, около церкви, церковного благолепия, церковной уставности, церковного благочиния. Вся древняя русская литература, где вернее всего отображается народный дух, носит на себе удивительно четкий отпечаток религиозности. Собственно говоря, здесь все, начиная с поучения Луки Жидяты и кончая повестью о Горе-злосчастье, представляет собою церковную проповедь во имя Бога Отца и ради жизни будущего века. И после Петра, когда русская духовная жизнь от религиозных интересов стала отливать к интересам чисто культурным, в подпочвенной сфере народного духа производилась прежняя работа религиозная. В то время, как образованное русское общество через прорубленное окно переговаривалось с Европой, заимствуя оттуда коллегии, ремесла, искусства, науки, мундиры и парики, низший слой населения по-прежнему был занят своим богоискательством и вместо того, чтобы идти в разные «-бурги», шел в наиболее дремучие и глухие леса, растекался по монастырям и скитам, университетской науке предпочитая науку разных старцев, «благословенных» отцов, всевозможных «христов» и истинно-христианских подвижников. Да и само образованное общество при видимом разрыве с вековой народной жизнью по глубине своего духа оставалось народно-религиозным. Это выражалось и в той чисто религиозной страстности, с какой оно отдавалось на служение идеям, то заимствованным из христианства и лишь узко или превратно понятым, каковы идеи братства, равенства и свободы, то не только заимствованным из христианства, но и правильно выраженным. Здесь необходимо остановиться на той черте в нашей художественной литературе, которая наиболее часто упускается из внимания. Имеем в виду то обстоятельство, что в новой нашей литературе, создавшейся в пору наибольшего отъединения высшего общества от низшего, не было почти ни одного сколько-нибудь крупного писателя, который в своем творчестве не подходил бы к решению религиозных, вечных тем. Карамзин, Жуковский, Кольцов, Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, другой Толстой, Тютчев, Майков и т. д. – все эти корифеи нашего словесного искусства оставили нам дивные по глубине мысли и по художественности красок страницы, где мы видим и слышим муки той же алчущей и жаждущей вечной правды народной души, которая выражалась в древних творениях Иларионов, Сильвестров, Полоцких и Славинецких. Замечательно, что даже такие богоборные наши поэты, как демонический Лермонтов, словно неведомой какой силой влеклись к созиданию художественных перлов нежнейшей религиозной окраски («Молитва», «Когда волнуется желтеющая нива», «Ангел»…), наиболее же чуткие в религиозном отношении наши художники, каков, напр., титанически-великий Достоевский, умели так близко подойти к религиозным и моральным проблемам и так тонко, умно и религиозно коснуться их в своем обсуждении, что, кажется иной раз, перед нашими глазами стоит не поэт и даже не религиозный мыслитель, а призванный и убежденный служитель Церкви, в которую верует народ.

Так христианство проникло во все поры русской жизни, объединило в ней самые разнородные элементы, сгладило углы и округлило резкости. Если по-религиозному живет наш народ, то и наша «интеллигенция» по-религиозному чувствует и по-религиозному стремится. Она только не всегда религиозно мыслит. Но наблюдаемый в настоящее время перелом в сознании русской интеллигенции («Вехи») не сблизит ли ее с народом и по этой линии? В виду общей религиозности русского народа во всех его частях, некоторые из лучших русских людей и верили в великую его мировую миссию, и утверждали, что ничто грубое, низкое и животное никогда не приразится к благородной русской душе, что она всегда будет молиться небу и духу и никогда кумиром своим не объявит одно земное благосостояние или одни интересы желудка. Тем более никогда русский человек не пойдет на бесчеловечную борьбу за эти интересы, на разбой, на кровь, на революцию. «Революция невозможна в русской земле», – утверждал К. С. Аксаков. По-видимому, необходимо уже сказать, что в этом слишком оптимистическом взгляде на русского человека есть значительная доля идеализации. Но едва ли может подлежать сомнению то, что действительно во всех случаях сколько-нибудь резких потрясений русской жизни народная вера, подобно пружине, замедлит и смягчит действие всякого принятого народом толчка, а потом скоро и решительно отбросить этот толчок и совсем прочь. Так было всегда в русской истории, это наблюдалось в эпоху последнего освободительного движения, то же должно быть и в дальнейшем будущем. Русский народ – верующий народ. Душа его настроена на возвышенный лад. Преклоняется он лишь пред подлинными, а не фальшивыми ценностями. Вот какими чертами можно еще пока характеризовать наш народ, и справедливость требует сказать, что причина сравнительно высокой духовной культуры русского человека при низком уровне его умственного развития, причина этого лежит и в том великом, хотя и безвестном подвиге наших батюшек, который вот уже многие сотни лет совершается посреди пустынь, лесов и болот необъятной России, часто в вопиющей нужде, в холоде, в голоде, в нищете и нередко в обиде. Эти батюшки упорной и непрестающей своей работой умножали в земле нашей Христову благодать, укрепляли веру, возгревали любовь, растили силу надежды и душевной твердости. И вот здесь-то, по нашему мнению, и нужно видеть главную заслугу нашего духовенства перед родиной.

Много сделало наше духовенство для родного прошлого, усердно работает оно и для настоящего. Но должно сказать, что параллельно усердию духовенства всегда шло его бесправие, моральная приниженность, материальная скудость. Эти в высшей степени неблагодарные условия для деятельности священника всегда сильно тормозили ее, иногда грозя совершенно ее парализовать. И только силою своего бодрого духа наш священник превозмогал и почти превозмог неумолимый напор тяжелых обстоятельств. Теперь с внешней стороны положение священника значительно улучшилось, но совнутри его гложет теперь новый недуг, может быть, более тяжкий, чем все прежние. Само собою разумеется, что всякий деятель непременно заинтересован в будущей судьбе своего дела. Далеко не безразлично, напр., для ученого, работающего над каким-нибудь научным изобретением или научной доктриной, будут ли его доктрина или изобретение жить и после него, или же они скоро будут отброшены, как что-то бесполезное и гипотетическое. И всякий хозяин, частный ли, или общественный, в том только случае с увлечением может работать над ростом и продуктивным приложением тех или других экономических ценностей, когда он знает, что хозяйство его будет продолжаться и после него, а не будет пущено его легкомысленными преемниками в «трубу». Даже для самого «механического» чиновника-канцеляриста должно быть важно знание того, работает ли он над делом, имеющим постоянное значение, или же он надувает только мыльные пузыри. Что имеет большое значение для всякого вообще деятеля, то для священника имеет значение огромное до исключительности. Для христианского пастырства вопрос о будущем его – это своего рода «быть или не быть». Ведь в деле пастырства все основывается на «преемстве» божественной благодати и всей полноты священнического служения, на духовно-наследственной передаче их от одного поколения к другому. Христос таинственную власть иерейства дал ученикам Своим, ученики преподали ее своим избранникам, те – своим и так далее до наших дней, буквально и непреложно. Особая, священная и пленительная сладость должна таиться в сознании, что нить преемства при всех исторических пертурбациях, при всех волнениях, какие колебали жизнь в течение целых двух тысячелетий, не порвалось ни разу, и каждый служитель Христова алтаря непременно связан с Самим Великим Архиереем Христом нитью длинной, но единой. А отсюда и особое внимание, и особое благоговение пастырства к тайне преемства. Где есть эта тайна, там есть и пастырство, как бы низки сами по себе ни были отдельные пастыри по духовным своим качествам. Наоборот, нет пастырства – и нет церкви там, где не сохранилось преемства. И кто не знает, что целое новое солнце для наших «австрийцев» открыл бы тот, кто с очевидной убедительностью сумел бы доказать, что их священство органическою связью связано со священством Христовым! В виду необычайно важного значения в пастырском служении связи одной генерации пастырей с другой, и все наше современное русское православное пастырство не может не волноваться вопросом, кому оно передаст свое великое дело, найдет ли для него достойных, убежденных, искренних и стойких преемников, может ли оно сойти с арены деятельности спокойным за будущее тайны священства? При современном положении вещей этот вопрос не может не наводить наше пастырство не на грустные только размышления, а на скорбные и до болезненности тяжелые думы. И в тяжести этих именно дум о будущем и кроется тот злой внутренний недуг, о котором мы говорили выше и который, несомненно, мешает нашему пастырству со спокойным сердцем сосредоточить всю свою энергию на своей работе для настоящего момента.

Как-то так случилось, что у нас уже с давних пор наша духовная школа, эта рассадница нашего пастырства, почти совсем оторвалась от церкви и даже от строго церковной среды и закружилась по своей собственной орбите. Ни для кого не секрет, что от нашей профессиональной школы едва ли не совсем отлетел дух церковности, отдав ее во власть всяких других духов. Пред сознанием духовно-школьных деятелей значительно затемнилась и прямая цель их делания; она предносится им лишь окутанная туманом, далекая, полузабытая. Вследствие этого нет у них и определенной программы, как известной скалы тех средств, которые ведут к осуществлению задачи. Потерявши ясное сознание цели своей работы и утративши ее программу, наши духовно-школьные деятели выполняют не то, что нужно, а то, что, так сказать, попадает под руку. Поэтому теперешние семинарии представляют что-то вроде складочного места, где преподаются какие угодно науки, готовятся работники чуть ли не на все существующие жизненные поприща, культивируются самые разнообразные таланты и способности: богословские, философские, литературные, математические, артистические, технические и т. д. Конечно, никого нельзя винить только за то, что он хочет услужить всем и каждому, но известно также и то, что для хорошей и полезной услуги нужно свое хорошее же уменье. Берущийся за немногое, но твердо, может сделать гораздо больше, чем тот, кто касается всего, но слегка. Прочное знание специалиста мы всегда предпочтем поверхностной нахватанности дилетанта. Между тем не чисто ли дилетантский характер принимает семинария, ставя пред собой задачу научить своих питомцев и богословию, и математике, и французскому языку, и еврейскому, и тригонометрии, и живописи, и ремеслам? Но если еще сколько-нибудь терпим дилетант-математик или дилетант-столяр, то дилетант-богослов, а тем более дилетант-пастырь представляет собою явление уже уродливое и глубоко печальное. Было бы лучше поэтому, если бы семинария, отказавшись от соблазнительной репутации мастерицы на все руки, отграничила общее образование от специального, и разные виды образовательного дела вверила различным учреждениям и лицам. В духовной школе былого времени не наблюдалось такого явного и почти безразличного смешения специальностей, как теперь: преподаваемая многое, прежняя семинария, в виду ясно еще сознаваемой своей цели, умела отдавать перевес одному – мысли о пастырстве. Старая духовная школа разнообразие своей программы умела синтезировать центральной своей идеей, а потому она давала семинариста широко образованного, но строго церковного, с церковным складом мыслей, с церковным строем всего его духа, с церковными традициями, даже с церковными оборотами в обычной речи. Повторяем, что теперешнюю семинарию нельзя винить только за одну широту ее программы. Но в том ошибка современной духовной школы, что широту программы она распространила и на свою цель, сделав ее до необъятности широкой же и опасно расплывчатой. Переняв от старой школы доброе желание знать многое, почти все, новая школа не усвоила ее искусства подчинять второстепенное главному и разнообразие предметов сводить к высшему единству. В силу этого, если старая семинария поставляла семинариста многознающего, но вместе и глубоко-церковного, то теперешний семинарист и малосведущ и не церковен⁶⁹. Питомец нашей духовной школы просто как-то выцвел, полинял, обезличился, утратив тот специфический характер, который в прежнюю пору так выгодно выделял его из рядов всей другой учащейся молодежи. Неуясненность школьной задачи, программная вермишель, а также все эти спектакли в театре и даже у себя дома, концерты, танцевальные вечера, участие во всех местах общественных гуляний, катаний, спортсменских состязаний и т. дал. – эти условия привели к тому, что нет теперь у нас прежнего пытливого, ищущего, серьезного и такого непадкого на легкомысленные удовольствия семинариста, а есть таковой же щеголеватый и даже такой же капризный франтик в семинарской фуражке, какие раньше ходили в фуражках гимназических и разных других. Нельзя что-либо иметь против светскости, как светскости, и ничего нельзя возразить против посещения семинаристами спектаклей, концертов, вечеров и т. п., как известного эстетического развлечения. Наоборот, можно только приветствовать, что семинарист, вращаясь в светской сфере, теряет историческую свою грубоватость и приобретает тот внешний вид, который необходим для всякого, кто не хочет, чтобы от него отдалялись только ради его костюма, манер, выговора и т. д. «По одежке встречают…». Эта древняя пословица долго еще, по-видимому, будет оправдываться и в наше новое время. И долго еще; по-видимому, от изящества ботинок, от чистоты ногтей, от умения кланяться будет – в той или другой степени зависеть и успех человека в известной среде, а также и такое его положение в ней, когда среда невидимым, но сильным давлением выдавливает его из себя, как нагретый сосуд пробку. Было в высшей степени досадно и жалко, что прежний семинарист при всей своей серьезности и деловитости за грубоватость свою и аляповатость пользовался в обществе обидной репутацией и вместо того, чтобы занимать в жизни позиции ближе к аванпостам ее, должен был робко тесниться назад. Поэтому нельзя не радоваться, что начался процесс наружной шлифовки семинариста и сглаживания в нем острых углов бурсацизма. Но в данном случае очень важно, чтобы, получая внешнюю шлифовку, семинарист не терял прежних внутренних своих достоинств. Ничего, кроме симпатии, не вызывает семинарист, который утром исполняет в церкви обязанности чтеца, певца или прислужника, днем работает над каким-нибудь философским трактатом, а вечером смотрит в театре хорошую пьесу; на следующий же день опять аккуратно является в класс, в свое время приходит в церковь и т. дал. В данном случае важно такое сочетание делового с изящным, такой синтез приятного с полезным, в котором предпочтение отдается не праздности и удовольствию, а труду и выполнению обязанности. Но беда в том, что такого синтеза в работе и отдыхе семинариста почти не бывает. По большей части он, при подвижности своего молодого темперамента, смотрит на спектакли, на концерты и на танцы не как на способ освежить себя в своей работе переменной точки внимания, а чуть ли не как на коренное свое назначение и на цель своего пребывания в стенах семинарии. Питомец духовной школы не только посещает театр, но до страстности увлекается им; не только бывает на общественных балах, но танцует до упаду, до головной боли, до полной неспособности на другой день после бала идти в класс. Многие из духовно-школьных деятелей жалуются на необычайно быстрый рост среди нашего юношества увлечений то сценой, то танцами, то музыкой, то журналистикой. В пору увлечения редкие умеют владеть собою. Некоторые же доходят почти до болезненной мании, которая рисует воображению юноши, что он то великий актер, то знаменитый композитор, то будущий Леонид Андреев и т. дал. По чертежам воспаленной фантазии юноша построяет всю свою школьную жизнь, и, понятно, учеба в такой постройке вгоняется в самый далекий и темный угол. Здесь уже не синтез семинарского дела со светским изяществом, а своего рода жертвоприношение, где кумиром является светскость, а жертвенным материалом – семинарское дело. Ясно, что такое положение вещей означает уже не менее, как решительное отступление духовной школы от своей задачи, а потому и не может считаться нормальным. И тем более ненормален и нежелателен уклон духовной школы от собственных ее идеалов и от церковных традиций к светскости, к слиянию с миром светской молодежи в ее идеалах, в ее формах жизни, что по наблюдениям людей, близко стоящих к светской молодежи, в ее среде так мало в последнее время чего-либо хорошего, светлого, бодрого и возвышающего на подражание.

Не так давно один из наших публицистов в остроумной своей статье о русском юношестве разделил всех людей на две категории: любопытных и нелюбопытных. Первые ищут того, что выше материальной обыденности жизни, что глубже фактов действительности. Они хотят знать и понимать тайну жизни, хотят проникнуть в высший и сокровенный смысл ее и потому они думают, работают, стремятся, жертвуют собой. Другие же, нелюбопытные, инертны, пассивны, упорно смотрят вниз, в землю и живут на ней исключительно интересами желудка и пола. Ко второй малопочтенной категории человеческого рода публицист склонен отнести и современное русское юношество за его легкомыслие, за желание жить простотой естественной, почти животной жизни, за возведение в апофеоз грубых человеческих инстинктов, за узость идеалов, за общую распущенность, за лица «цвета хаки», за тусклые глаза, в которых «отражаются будущие Мукден и Цусима»… Хотелось бы спорить со слишком, казалось бы, педантичным и опрометчивым на язык публицистом, но, к глубочайшему огорчению, его острая характеристика нашей молодежи яркое подтверждение для себя находит в наблюдениях и других лучших представителей общества. Так А. С. Изгоев в своей статье в «Вехах» об интеллигентной молодежи совершенно согласно с вышецитованным публицистом констатирует факт крайней половой распущенности нашего светского юношества. Этот прискорбный факт достаточно убедительно иллюстрируется данными анкеты, произведенной приват-доцентом Членовым. Оказывается, что «из 967 студентов, указавших точное время своих первых половых сношений, 61% юношей начали их не позднее 17 лет, причем 53 мальчика начали их в возрасте до 12 лет, 152 ребенка в возрасте до 14 лет». «Когда, – пишет по поводу этой своего рода морально панамы А. С. Изгоев, – в одном журнале появились рассказы, описывавшие «падение» восьми-девяти-летних мальчиков, в печати нашей пронесся крик негодования. Негодовавшие были справедливы, поскольку авторы рассказов смаковали передаваемые ими подробности гибели детей, поскольку они гнались только за сенсацией, за модной, щекочущей темой. Но в этом негодовании слышалось и позорное лицемерие. Иные критики спрашивали: с кого они портреты пишут! С кого! К несчастью, с детей русского общества, и к сугубому несчастью, с детей интеллигентского прогрессивного общества⁷⁰». «Венцом познания» для многих из современной молодежи являются по Изгоеву такие творения, как «Санин» Арцыбашева или «Пол и характер» Вейнингера, факт, который не заставляет радоваться. Уделяя огромную сумму энергии и внимания предметам низшего порядка, юношество наше работает поразительно мало. На гимназию современный ребенок смотрит лишь как на неизбежное зло, которое «нужно претерпеть с возможно меньшим для себя ущербом: надо получить наилучшие отметки, но отдать школе возможно меньше труда и глубоко спрятать от нее свою душу». В целях получения хороших отметок молодежь объявляет законными все средства: обман, хитрость, притворное унижение». Не работая надлежащим образом в гимназии, наше юношество отказывается делать что-либо и в университете. «Студенты, точно гимназисты, читают на лекциях посторонние книги, газеты, переговариваются и проч. и проч. Само посещение лекций происходит через пень-колоду, случайно, больше для регистрации. Откровенно говоря, русское посещение лекций не может быть признано за работу, и в огромном большинстве случаев студент в университете, за исключением практических занятий, вовсе не работает. Он «работает», и при том лихорадочно, у себя дома пред экзаменами или репетициями, зубря до одурения краткие, приспособленные к программе учебники или размножившиеся компендиумы»… Одним словом, по решительному заявлению г. Изгоева, русская молодежь мало и плохо учится, и всякий раз, кто ее искренно любит, обязан ей постоянно говорить это в лицо, а не петь ей дифирамбы, не объяснять возвышенными мотивами социально-политического характера того, что сплошь и рядом объясняется слабой культурой ума и воли, нравственным разгильдяйством и привычкой к фразерству». Обучаясь в школе, русское юношество презрительно относится к науке, считает ее «буржуазной», и в результате этого является то, что, окончив университет, русский юноша не умеет «толково излагать свои мысли, не знает азбуки физических наук, не знает географии своей родины, основных фактов русской истории»... Может быть, спрашивает г. Изгоев, университет служит для юноши по крайней мере подготовительной школой для общественной жизни! Ведь здесь – эти постоянные сходки, здесь свои кассы, общества. Но нет, и в общественном отношении университет не подготовляет молодежь к жизни. Университетские общества, кассы и сходки – это не школа общественности, а лишь «простое кипение», которое, отнимая у студента все его время, не дает ему ничего, кроме «видимости содержания». На своих сходках студенты не научаются даже настоящему искусству говорить. «Наша студенческая толпа, – пишет г. Изгоев, – стадна и нетерпима; ее суждения упрощены и более опираются на страсть, чем на разум. Популярные ораторы студенческих сходок всегда поражают убожеством мыслей, безобразностью своей речи. Они исходят из определенного канона, говорят афоризмами и догматическими положениями». Но как ни низкопробна наша молодежь в умственном и нравственном отношениях, она еще находит в себе достаточно отваги для того, чтобы считать себя «мыслящей», «передовой» и чуть ли не героической. «В кабаках и в местах похожие передовые студенты любят петь «Дубинушку» и «Укажи мне такую обитель». Самое тягостное впечатление, говорит г. Изгоев, производит «эта невозможная смесь разврата и пьянства с красивыми словами о несчастном народе, о борьбе с произволом». Но не лучшее впечатление производит наша молодежь и в обычном течении своей жизни, когда она, сама отказываясь от всякого серьезного и ответственного дела, позволяет себе высокомерное и непочтительное отношение к окружающему обществу: бойкотирует иногда лучших профессоров (здесь Изгоев вспоминает истории с проф. Введенским, Иванюковым, Мануиловым), презирает родителей, отрицает товарищей, которые не успели еще подняться до высоты санинских идей.

Если такова действительно светская молодежь, какой представляют ее близко знакомые с ней люди, то утешительно ли, что семинарист, этот, кроткий, деловитый и серьезно настроенный до сих пор юноша, лучшим своим идеалом считает быть ничем неотличным от гимназиста и высшим счастьем – быть облеченным в студенческую тужурку по форме и духу? Явно, что здесь полнота прежней духовной жизни семинариста идет на убыль, грозя ему в будущем духовным измельчанием, умственной, а также и физической дряблостью и непригодностью для энергической работы в жизни. А потому-то и не может наше пастырство не беспокоиться за свое будущее, потому-то, неуверенное в завтрашнем дне своего дела, оно и не может не страдать острым внутренним страданием. Это как будто понял посторонний светский человек, и вот он идет к нашему духовенству на помощь. Он как бы хочет предупредить духовное юношество от его мало продуманного увлечения светскостью, светскими идеалами, светским бытом. Мрачными красками нарисовав образ современного светского юношества, г. Изгоев замечает: «в России самая крепкая физическая часть нации, духовенство, пройдя через интеллигенцию, мельчает и вырождается, дает хилое, золотушное, близорукое потомство».

Итак, что же? Духовное юношество непременно хочет пройти через светскость? Оно непременно хочет стать хилым, золотушным, близоруким и физически и духовно выродиться?

Здесь стоит остановиться и серьезно подумать…

Н. Колосов

Повесть из мира сектантства

1

Супруги Гричуки несколько месяцев назад переменили свою веру: были и считали себя коренными православными, а теперь стали «евангельскими христианами». Как произошла с ними такая перемена, эти полутемные, огрубелые в трудовой борьбе с жизнью люди едва ли сумели бы и сами себе объяснить основательно. Сомневаться в истинах православия, сознательно предпочесть ему сектантство ни муж, ни жена не могли по той простой причине, что даже обыкновенные мысли о Боге, о вере, о жизни по-божьи редко посещали их практические головы и еще реже тревожили сердца.

До последней поры некогда было об этом подумать: жизнь сполна уходила на труд, на заботы о достатке, о подраставших детях. Гричуки оба на-диво сходились характерами, оба с молодых лет выгнаны были нуждой из родных деревень в этот большой южный город и закалились здесь в борьбе за право на жизнь. Здоровые деревенские натуры-крепыши не поддались городским соблазнам и упорным нелегким трудом завоевывали себе это право. Теперь, в сорок лет, Петр Гричук имел прочный хороший заработок легкового извозчика, у него был давно свой собственный красивый выезд парой и блестящий экипаж на шинах.

Анна, жена Петра, тоже хорошо зарабатывала торговлей на базаре съестными припасами и овощами. Еще девушкой, живя по прислугам, она проявила свой крепкий скопидомный характер и практический смысл, ухитрившись скопить по книжке чуть не триста рублей. Когда подвернулось знакомство с Петром, тогда наемным извозчиком, Анна сразу угадала в нем сродную натуру и надежного мужа, повернула дело на брак и без опаски вверила ему свой капитал, на который Гричук сейчас же завел собственный выезд, стал на свои ноги. Прошло с того времени целых пятнадцать лет совместной супружеской жизни; Гричуки умножали достаток и с головой ушли в практические планы и расчеты, лелея мечту в близком будущем купить даже собственный дом и тогда уж зажить по настоящему, выйти в люди из «черного тела».

Вместе с увеличением достатка, с сознанием прочности своего положения мысль супругов, особенно Анны Капитоновны, как начинали ее теперь величать знакомые женщины, стала заметно освобождаться от узких тесных рамок материального расчета и порой заносилась довольно дерзновенно в светлые, новые для них области. Иногда торговку Капитоновну за базарным прилавком, заваленным овощами и другими съедобными продуктами, навещали совсем необычные мечтания, захватывающие особенным умилительным томлением грубое и жесткое сердце. Наряду с яркими представлениями о своем будущем домике на окраине города, о собственном хозяйстве во главе с молочной коровой и курами, рисовалась ей личная жизнь с мужем в другом, измененном виде. Но перемена эта представлялась не в одной внешности, вроде одежды и прочего. Одежда – что! – размышляла Анна, – и теперь в праздник оденется ее Петро – пожалуй от барина не отличишь, и у самой есть платья хорошие. Нет, Анне мечталось о другом: тогда душой они будут другими – чище, лучше, добрее, Бога вспомнить, жить будут по людскому, по хорошему. Не все же, и в самом деле, биться из-за достатка, как вот теперь, не различая ни будня ни праздника, надо же и душе отдых дать, о Боге, о доброй жизни подумать… Правда, смутны, неопределенны были у Анны такие мечты, но в них сказывалось сладостное томление подавленной гнетом житейским души в предчувствии возможности стряхнуть эту тяготу, свободно вздохнуть, взглянуть на небо. В простом, грубо-практическом уме торговки зашевелились, пробудились в смутной, но неотступной форме те вечные, неумирающие запросы духа, от которых трудно уйти человеку.

Иногда эти запросы, вместо неясной мечты о какой-то хорошей чистой и светлой жизни, будили в ней тревожное чувство недовольства настоящим, сказывались беспричинной тоской. Петр замечал в жене перемену и порой грубо ворчал на ее невольно срывающиеся вздохи.

– Да что с тобой, Анна, какая нелегкая мучит? ходит – вздыхает, охает, словно потеряла что! Слова не добьешься… Чего тебе еще не хватает, живем, слава Богу, достаток прибывает, здоровы. Погляди-ка на себя, вишь, как разнесло, чай пудов семь будешь. А все – ох, да ох… Не люблю я этого, – чтобы не было… Глядеть тошно.

– Живем-то, живем мы с тобой, Петро, и давно живем, вон и ребят народили, – большие, почитай, стают, и достаток скопили, верно ты говоришь, да ладно ли живем только, – так ли, как добрые люди живут? – уныло и опять с ненавистным для мужа вздохом возражала жена. – День изо дня, с утра до вечера на уме у обоих: ты – о своем, я – о своем; а души то в загоне, а Бог то забыт… Вот и ноет, болит сердце поневоле… И о добре хорошем стоскуешься, подумай-ка сам…

– Да откуда у тебя такое взялось? – не понимал Петр душевной тревоги жены: – пустое говоришь, и думы твои напрасные. Ну, чем хуже людей живем: честно, работой, никого не ограбили, худа не сделали… Пожалуй, верно, что Бога редко помним, так, ведь, из-за труда же – некогда. На то монахи и попы есть – они и должны постоянно помнить, молиться. На то существуют. Да и тебе кто мешает: ходи в церковь по праздникам, не много, чай, в торговле потеряешь. Я не заручаюсь… Твоя воля…

Анна мучилась от таких речей мужа; она видела, что он не так ее понимает, что душа у нее просит, ищет совсем другого, более глубокого удовлетворения, а в чем оно должно состоять, это было не ясно и ей самой. Вернее всего, в Анне начинало пробуждаться то, давно-давно позабытое, подавленное в конец двадцатилетним всевозможным городским мытарством, чистое нравственное и вместе религиозное самочувствие, которое когда-то жило в деревенской девушке, вместе со всем народом, с семьей доставляя ей внутреннее удовлетворение и стихийную радость, и которому суждено было замереть в городе. Там оно органически питалось простой верой, посещением церкви, праздниками; но теперь искать удовлетворения пробудившемуся исканию в том же источнике Анне совершенно не приходило на мысль. Городская жизнь отучила от этого и ее и ее мужа роковым образом. Обычное регулярное удовлетворение религиозных потребностей, привязанность к храму, близкие отношения к духовным лицам – вся эта жизненная когда-то область веры давно перестала занимать в жизни супругов должное место. Соблюдать посты, говеть каждый год, ходить в церковь, тем более близко знать духовного батюшку, – разве доступно и осуществимо все это в городе для какой-нибудь кухарки, или наемного извозчика, живущего у хозяина на бирже? Если же за долгое время трудовой жизни здесь и выпадали для бедных людей несчастные случаи личного обращения к этой, раньше родной и близкой, а теперь мало доступной области веры, то все подобные, чаще всего вынужденные случаи непосредственных сношений с церковью и ее служителями не приносили их сердцу и уму отрады и света, а скорее будили горькие, обидные чувства неудовлетворенности, еще большего отчуждения.

С горечью помнились Петру и Анне их предбрачные мытарства, соединенные с массой расходов, очень чувствительных, неуступчивость причта. Два-три случая говения, выпавшие по счастью за все время подневольного труда у хозяев, не дали светлого удовлетворения грешным душам: и молиться удавалось спешно и мало, и самая исповедь пред утомленным чужим священником, торопливая, небрежная оставляла на душе только досадный осадок разочарования. С неизбежными требами, вроде крещения детей, выходило у них тоже немало затруднений: то не застанут батюшки, то сторож церковный прямо отошлет в другую церковь, – не нашего, мол, прихода у нас не крестят. Так то в последний раз, годов пять назад, из-за отсутствия в одной церкви батюшки, из-за отказа – в другой, не пришлось покрестить даже чуть живого ребенка: в третью церковь кумовья не успели донести младенца живым. Бывали огорчения и мельче, но не менее чувствительные для обидчивых людей. Вздумала, было, Анна в прошлую Пасху принять батюшку с крестом, – слава Богу, было теперь от чего; приготовилась заранее и даже через псаломщика просила причт посетить их квартиру. Причт целым поездом двигался по их улице и уже остановился у калитки, псаломщик говорил что-то солидному батюшке в камилавке и кресте, но батюшка сделал отрицательный жест, и поезд двинулся дальше.

– Не удостоили! – зло подсмеивался Петр после того над обиженной Анной: – и чудак же ты, баба, у меня! эх разлетелась, думает для нее и есть городские попы. Есть, милая, у них поважнее и побогаче нас с тобой. Станут они из-за извозчика, либо торговки этакое горячее время терять.

Так сама собою подготовлялась для Гричуков благоприятная почва для перехода в сектантство, и, кто знает, не в подобных ли условиях религиозной одичалости, заброшенности, в которых проживает у нас по большим городам масса пришлого из деревень православного рабочего, ремесленного люда, надобно искать причин процветания за последнее время всевозможного сектантства. Как бы то ни было, Анне советы мужа – ходить в церковь по праздникам – показались заведомой, злой насмешкой: она смутно предчувствовала по горькому опыту, что не найдет там того, о чем затосковала душа. Тут и подвернулся ей как раз соблазнительный случай сменять свою веру. О каких-то «новых христианах» она уже раньше кое-что слышала; была у ней и знакомая одна, тоже торговка, которая приняла уже больше года их веру и очень расхваливала.

– И-и, мать моя, уж какое сравнение: наша вера, или православная, напевала в уши Анне приятельница – Карповна в свободное время за кофеем; – про себя скажу: что я была? истукан-истуканом; ни Христа-то истинного, ни любви этой, ни чистоты душевной, ничего-то не понимала, не чувствовала. Что у вас? Попы, да кадило, да иконы, да деньги за все подавай, колокола звонят, кресты да поклоны, а хватишься – на душе хоть бы что! Темно и пусто… Теперь только свет увидала, узнала, чего Христу нужно, как надо жить. Вон и муж другим, небось, стал. Дрался, пил, а теперь человек-человеком. Упирался поначалу, не шел со мной в новую веру, а теперь сам благодарит.

– Да ты чего сомневаешься, – замечая колебания Анны, продолжала настойчиво ретивая сектантка: – сходи уж со мной, присмотрись, как и что у нас на собраниях бывает, оттого тебя не убудет, а там – твоя воля.

И воля Анны оказалась податливой. Посещения собраний «христиан» кончились переходом. За женой пошел туда же и муж, надоели ему приставания жены, ее нытье. Флегматичный хохол, исключительно занятый своим делом, равнодушно смотрел на «дурь» женки и для семейного спокойствия скоро решил: «нехай, будь ино по твоему. На то же и не гроши тратить, хоть не с попами дело водить». Новые сектанты были готовы. Совсем глупо и необдуманно, под влиянием простых неприятных случайностей, легкомысленно было утрачено темными людьми самое дорогое вечное сокровище души и сердца, вера отцов, и сменено на сомнительную обманчивую мишуру узкого убогого сектантства.

Но для бедной, начинавшей пробуждаться души грубой торговки, для ограниченного ума это страшное дело ломки, утраты, добровольного отказа от своей исконной, по существу единственно истинной и жизненной веры представлялось совсем в ином свете. Анна переживала глубоко по своему иллюзию какого-то духовного возрождения, испытывала за все это время религиозный подъем и небывалое удовлетворение. Она стала как будто иная, загорелась внутренним огнем, но огонь этот был не светлый огонь кроткой Христовой любви, а огонь фанатизма, который ловко поддерживали вожаки секты и который питался обильно общим настроением сектантов. В душе Анны находили гармонический отзвук их обычные нападки на обрядовую сторону православия, на духовенство: для этого была создана благоприятная почва различными мелочными случаями городской жизни, о которых всегда с недовольством вспоминали Гричуки. Это же являлось в глазах их оправданием и извинением в их измене православию, что не могло все же не отзываться тайной тревогой и глухими укорами совести. Скоро сказалось печальными результатами это самообольщение Анны на собственных детях, извратив даже естественное материнское чувство. Слепой фанатизм в новой вере вооружил ее против собственных детей. Невинной жертвой его оказалась маленькая дочь Гричуков, десятилетняя Маша.

Свящ. Афанасий Веселицкий

(Продолжение следует).

Опубликован новый порядок представления к наградам лиц духовного сана.

Очевидно, как сильно ни возражали бы некоторые вообще против наград духовенству, какие бы красивые слова ни говорили на тему, что пастырский авторитет не нуждается во внешнем его утверждении и укреплении посредством знаков отличий, и что можно быть авторитетным пастырем, не имея ни одного ордена, так же, как можно не иметь авторитета, хотя грудь преизобильно украшена лентами и крестами, все-таки, несмотря на значительную долю справедливости в доводах, представляемых к выяснению слабых сторон вопроса о наградах духовенству, самые эти награды не могут не сохранить бытия и значения, раз они являются внешним выражением и наглядным показанием признанных заслуг.

Признание заслуг – дело естественное, и совершается ли оно отдельным лицом, группою ли лиц, целым ли обществом, или правительством, все равно в каждом акте признания сказывается стремление так или иначе внешне отметить заслуги выдающегося деятеля. С признанием заслуг связано и уважение, а равно и тот внешний почет, на который имеет право всякий, чьи заслуги официально признаны предержащею властью.

Получаемые пастырем знаки отличия могут побудить его к высшей ревности в служении. Опираясь на официальное признание своих заслуг, пастырь смелее может возвысить голос в защиту правды, когда она угнетается сильными земли, и, конечно, в устах заслуженного пастыря слово вразумления, обращенное к нарушителям закона, возымеет большую силу, чем слово заурядного проповедника правды. Успех пастырского дела во многом зависит от личности пастыря. Чем пастырь авторитетнее, чем он заслуженнее, тем легче и вернее достигаются самые цели пастырства… Впрочем, все, что мы говорим, – избитая истина, повторять которую приходится разве только потому, что предубеждение против защищаемого нами положения нельзя считать окончательно рассеянным. Многие восстают против наград духовенству потому, что нередко замечают отсутствие справедливости в распределении их. Конечно, как не согласиться с тем, что при награждении должно строго сообразоваться с справедливостью и отмечать наградой действительную заслугу: «милость к незаслужившим ее есть несправедливость и обида достойным», – выразился однажды м. Московский Филарет; как не признать, что в таком важном деле, каково присуждение на град, положительно нетерпимы личные пристрастия начальников; что, наконец, присуждение наград необходимо должно быть обставлено самой строгой законностью, и заслуги каждого кандидата на известный знак отличия должны быть всесторонне рассмотрены и по достоинству оценены компетентными судьями. Но к чему же восставать против самых наград и требовать их уничтожения? Непорядки в любом деле указывают на нужду в их исправлении, но отнюдь не вызывают упразднения дела, если оно само в себе ничего дурного не содержит⁷².

Новый порядок представления к наградам духовных лиц замечателен в том отношении, что открывает белому духовенству доступ к таким высоким отличиям, какие прежде составляли привилегии епископов и архимандритов. Правда, знаки ордена св. Анны первой степени и, затем митру из белого духовенства получают лишь «знатнейшие лица» и не иначе, как в результатах весьма продолжительной и особенно плодотворной службы и деятельности на пользу Церкви и духовного просвещения, так что анненская звезда и драгоценная митра составят достояние немногих маститых старцев протоиереев и то после длинного ряда восхождений по ступеням наградной лестницы, но, во всяком случае, новый Высочайше утвержденный порядок награждения является отрадным показателем признания Верховной Властью большого значения за службой белого духовенства и приносит, вследствие этого, великое утешение пастырям труженикам на ниве церковной.

Не далеко ушло то время, когда знатнейшие лица из среды белого духовенства, получив все доступные для них знаки отличий, не могли переступить заветного порога и присоединиться к величавому сонму звездоносцев и митроносцев. После на долю белого духовенства уже стали выпадать анненские звезды; по епархиям они жаловались видным протоиереям в ознаменование пятидесятилетней отлично-усердной пастырской службы. Но так как даже в пятидесятилетний юбилей далеко не все знатнейшие протоиереи сопричислялись к ордену св. Анны 1 ст., – иные жаловались золотым наперсным крестом из кабинета Е. И. В., иные и совсем оставлялись без награждения, – то в общей массе знатнейшего епархиального духовенства протоиереи–звездоносцы составляли и составляют редкое и, следует добавить, счастливое исключение. О митре провинциальные протоиереи не могли даже мечтать, какие бы крупные заслуги ни числились за ними.

И вот теперь, когда белое духовенство получило доступ к высшим знакам отличия, остается выразить сочувствие к его радости и высказать пожелание, чтобы Господь укрепил здравие маститых представителей епархиального духовенства, да видят духовные чада украшенными и преукрашенными Монаршею милостью своих о Господе отцов и да возрадуются о них светлой радостью.

2

Новые правила о наградах лицам духовного сана дают нам повод поставить несколько вопросов, окончательное решение которых должно принадлежать, разумеется, высшей церковной власти.

а) Из числа наград новые правила исключают набедренник и скуфью, – без сомнения, потому, что правила перечисляют только те награды, которые испрашиваются у Св. Синода или через Св. Синод, – между тем как набедренник и скуфья в настоящее время являются наградами, выдаваемыми от епархиального начальства. Выдаваемые епархиальным начальством, а не высшей церковной властью, эти награды не могли не утерять, в глазах духовенства, того значения, какое они имели до обращения их в распоряжение епархиальной власти. Они низошли в разряд наград маловажных, и хотя закон прилагает к скуфьям тот же трехлетний срок, что и к другим наградам в отношении к предыдущему и последующему удостоению⁷³, но закон этот по епархиям все реже и реже соблюдается в полной его силе.

Археологические исследования достаточно уже, кажется, выяснили, что набедренник и палица в сущности одно и то же; различие между ними установилось в Русской Церкви по случайным причинам и – не так давно (с конца XVI в.), и что, главное, греко-восточная Церковь доселе не знает различия между набедренником и палицей.

Ввиду вышеизложенного, является вопрос: не поспело ли время изъять набедренник из числа наград, и не следует ли набедреннику усвоить знаменования какой-либо начальственной должности, в роде, напр., благочинного или протоиерея-настоятеля уездного собора? Значение показателя начальственной должности набедреннику (собственно: епигонатию) дает, как известно, наш теперешний служебник, где сказано, что отличие это возлагает на себя священник в том случае, «аще (он) есть протосиггел Великия Церкви, или ин кто, имеяй достоинство некое».

Скуфья фиолетового бархата в греческой Церкви с древнейших времен составляла неотъемлемую принадлежность священного сана, а камилавка и доселе дается там при хиротонии. Почему бы и Русской Церкви в этом отношении не последовать за Церковью греческою и не предоставить право священникам беспрепятственно носить (хотя бы одну) скуфью⁷⁴, которая при нашем суровом климате прекрасно предохранит голову от простуды, когда в ненастную погоду приходится совершать длинные передвижения (сопровождая, напр., на кладбище покойника), или отправлять требы на открытом воздухе? Конечно, в этом случае скуфья должна уже совершенно потерять значение награды, но скорбеть по этому поводу, кажется, не приходится, так как и по новым правилам общее число наград остается весьма почтенным, и до крупных наград протоиерею не так-то скоро можно дослужиться даже и теперь.

б) Древняя Церковь строго наблюдала порядок субординации при размещении священнослужителей, если на богослужение собирался целый их сонм, с епископом во главе. В церкви и в алтаре каждый занимал определенное, более или менее почетное место, соответственно с служебным положением и заслугами. Ближе к предстоятелю становились, конечно, наиболее сановитые священнослужители. Теперь, когда протоиереи могут получать и звезды и митры, возникает вопрос: какие же ступени на иерархической лестнице должны быть предоставлены протоиереям звездоносцам и митроносцам? – Что касается до первых, то, нам думается, они должны занять место непосредственно после кафедрального протоиерея и ректора семинарии – протоиерея, поставленных во главе благого духовенства в виду исключительно высокого служебного положения обоих. Члены консистории и благочинные должны безропотно уступить место звездоносцам (если, конечно, никто из этих должностных лиц не имеет сам звезды), в уважение к их заслугам.

Протоиерею митрофорному, по нашему мнению, принадлежит первое место среди лиц пресвитерского сана. На архиерейском богослужении митрофорный протоиерей должен стоять сейчас же после епископа, выше архимандритов – настоятелей монастырей даже первоклассных, если, конечно, ни у одного из архимандритов нет высших знаков отличий. То обстоятельство, что до сих пор митрофорные протоиереи становятся ниже архимандритов, говорит скорее о скромности «знатнейших» представителей благого духовенства, чем свидетельствует о нормальном положении вещей. В самом деле, в чем превосходит архимандрит митрофорного протоиерея – настоятеля, напр., приходской церкви? – Иерархические дарования у них одинаковы; оба подчинены на одинаковых началах консистории и епархиальному архиерею; оба, наконец, носят одинаковые богослужебные отличия. Что же? Остается подсчитать, у кого больше наград, и тому отдать преимущество чести. В подавляющем большинстве случаев это будет протоиерей.

С особенной настойчивостью надо говорить о преимуществе чести митрофорного протоиерея, когда сопоставляется с архимандритом не простой приходский протоиерей, а протоиерей кафедральный. Кафедральный протоиерей – лицо привилегированное в среде епархиального духовенства, и в параллель ему можно ставить из архимандритов разве одного только наместника лавры, пользующегося также привилегированным положением среди прочих архимандритов. Кафедральный протоиерей – первый между протоиереями, наместник лавры – первый между архимандритами. Увенчанный митрой и занимающий начальственный пост в главном храме всей епархии, кафедральный протоиерей должен стоять впереди всех пресвитеров, даже и митроносцев, во время соборного богослужения. Но когда в богослужении принимает участие и наместник лавры, то, по долгу справедливости, митрофорный кафедральный протоиерей должен уступить первенство наместнику, хотя бы он был и моложе летами и менее заслужить, чем кафедральный протоиерей. Надо иметь в виду, что наместник занимает начальственное положение в лавре, которая сосредоточивает на себе благоговейные взоры целой православной России, а это обстоятельство поднимает служебный ранг наместника выше кафедрального протоиерея, который начальствует только в главном храме епархии.

Н. Пальмов

2

Из десятка родившихся у Гричуков за время супружества детей в живых оставалось лишь двое – мальчик Сеня, тринадцати лет, и девочка Маша, на три года моложе. Как водится в таких трудовых семьях, дети росли без особенного призора под преобладающим влиянием улицы, и Сеня являл уже плоды воспитания – был порядочный сорванец, способный в компании с уличными товарищами на всякую штуку. Попадало за проказы мальчику от отца и матери, но это не портило веселого бойкого нрава ребенка и не отталкивало от родителей. Был он и ласков и услужлив, помогал, где нужно и можно, отцу в уходе за лошадями, таскал иногда и матери корзины на базар. – «Парень славный растет, вырастет, даст Бог, себя в обиду не даст и в люди выбьется. Ничего себе – добрый извозчик будет, любит уж и теперь отцовское дело». Так думали и говорили между собой родители о сыне, вполне довольные мальчиком.

Совсем по-другому относились они к своей девочке, особенно мать. Странное недовольство, какое-то нерасположение к бедному ребенку обнаруживала Анна, сама не замечая вопиющей несправедливости и обиды, от которых страдала внутренне девочка. Вот уже не к месту и не к делу уродилось дитя, – огорченно и вслух при ребенке роптала мать: – «в барской семье, на шелковых подушках расти бы ей, а не у нас, ни здоровья-то, ни виду – тростинка какая-то. И в кого бы?» – недоуменно оглядывала Анна, как бы сравнивая с ребенком, свою толстую фигуру и здоровяка мужа: – ни услуги, ни ласкового слова от нее не добьешься, молчит себе, будто чем обидел. Ох, душеньку она мне всю вымотала!». И, в самом деле, Маша не могла приходиться по душе этим простым, грубым и здоровым людям ни видом, ни характером.

Это был странный ребенок, как будто случайно заброшенный в семью извозчика. Худое, угловатое, вытянувшееся не по годам тельцо Маши напоминало былинку и явно обнаруживало природную слабость, недостаток здоровья; на бескровном, матовом лице с бескровными губами никогда не появлялось ни румянца, ни загара в летнюю пору. Оживляли детское лицо только глаза – большие серые, казавшиеся от глубокой посадки и худобы почти черными; смотрели они на мир Божий серьезно, как у взрослой, и словно пытались проникнуть в душу человека. Порой в этих глазах, когда они устремлялись на мать, светилась немая мольба и укор и затаенная нежная ласка. Не замечая этой ласки, Анна смущалась взглядом ребенка и всегда говорила: «ну, что опять уставилась на меня, словно век не видала родной матери, не узоры на мне написаны». И взгляд Маши робко опускался книзу после таких неприветливых слов, и молча, смущенно, отходила она куда-нибудь в сторону, еще больше раздражая тем мать…

Физическая, телесная слабость сказывалась в ребенке недостатком развития внешней жизни: тяготили ее игры, знакомства с уличными бойкими сверстницами, ей легче, приятнее были неподвижность, покой, одиночество; но зато не по годам углублялась и развертывалась в ней внутренняя душевная жизнь, детская мысль и чувство делали свою работу и незримо ткали в душе Маши нежные, прихотливые, мечтательные ткани, созидали дивный, святой, детски-чистый, возвышенный мир. И в этом мире, за недостатком реальных впечатлений, а, может быть, и по противоположности с грубой действительностью, преобладали, господствовали религиозные, небесные образы, сиявшие правдой и нежной любовью, которой не находило в семье ее детское одинокое сердце. Когда все покидали квартиру – Сеня уходил в школу, родители – по делам – Маша оставалась с шести лет одна, в качестве домовницы, и это было для нее самое приятное время: она могла, не боясь окриков матери, отдаваться мечтам.

Любила она смотреть подолгу на две венчальные родительские иконы, украшавшие угол чистой комнатки их тесной и грязной квартиры. Чаще привлекал ее образ Богоматери. Юная, красивая, с лаской склоняет она голову к Своему Младенцу, ласково, любовно смотрит на Него, а Он протягивает ручки и нежно обнимает Ее шею. Мать прижимает Дитя к груди крепко-крепко. И девочка, чувствуя всю бездну любви, материнской нежности и теплой детской привязанности, которые вместе и сразу так ярко представлены на иконе. Сильно-сильно забьется сердце Маши, и понятно ей счастье этого Младенца и счастье Матери: что если бы и с ней было то же, так же бы приласкала мать, так же бы сама она могла обнять ее! Но этого нет – мама ее не любит. И все кругом такое грубое, все – точно злы на что-то, чувство, близкое к зависти, волнует ребенка, ее сиротливое сердце; но нет, это – не зависть, а просто желание чистое и святое – то же бы пережить, испытать и ей, что, видит она, так живо счастливо переживают Матерь Божия со Своим Сыном! А вот, на другой иконе, рядом Он уже большой, прекрасный, и с какой лаской и любовью смотрит Он на нее, бедную девочку; Он всех любит, жалеет, Его Мать научила этому, Он видит и жалеет и ее, Машу. И падает Маша пред иконами и просит вслух Сына и Мать, как «живых», чтобы пожалели ее и сделали так, чтобы и ее мать стала доброй и ласковой к ней, и чтобы все, все было вокруг также светло, хорошо, как у Них там, на небе.

Пред венчальными иконами висела лампадка, а для нее стоял на окне в бутылке елей. У Гричуковых, несмотря на холодность к вере, все же держался обычай зажигать лампадку в канун праздников и в самые праздники. Маше всегда нравилось, когда зажигалась пред иконами лампадка: близкие сердцу, живые для детского воображения лица Матери Божией, Ее Сына-Дитяти и, на другой иконе, уже прекрасного Мужа оживали тогда особенно ярко, унося ея мечту в светлый мир небесных радостных переживаний. Пользуясь свободой одиночества, девочка научилась сама зажигать лампадку и, наслаждаясь ея мерцанием, с упоением смотрела, как при ея свете трепетали жизнью любимые лица, изображенные на иконах. Иногда забывал ребенок погасить лампадку пред приходом матери, или она замечала убыль масла, и тогда неминуемая гроза обрушивалась на безответную Машину голову. Но брань матери искупалась с избытком тем наслаждением, какое получал ребенок, созерцая святые лики при свете без позволения зажженной лампадки.

– «Ты что это, негодница, опять жгла масло?» – Бранилась мать, возвращаясь с базара, измученная торговым мелочным мытарством: – даром его дают, поди? Есть, чай, на то праздники. Вишь, пошла опять в угол, молчит себе, а свое делает. Эх, вот оно – Божье то наказание!» Горько, горько было Маше слушать грубые упреки, но на будущий раз не могла она опять никак удержаться, чтоб не зажечь лампадки и не помечтать, не помолиться своей чистой, детской молитвой пред дорогими, сросшимися с ее душой, образами.

Правда, детски-просты, наивны были в то время все религиозные представления Маши о Боге, об Иисусе Христе Матери Божией, может быть даже ошибочны, зато жива, тепла и светла была сердечная вера, спасавшая покинутую девочку от окружающего семейного мрака и холода. Пробовала она расспрашивать Сеню, давно уже посещавшего школу, однако рассеянный брат не мог да и не хотел удовлетворить ее любознательность. Про мать и отца говорить было нечего: нелюбимый ребенок не осмеливался на доедать им своими расспросами, да и что могли они ей сообщить?.. Но вот открылся, наконец, выход для ее религиозной пытливости. Машу восьми лет отдали в ту же приходскую школу, куда ходил и Семен. Боже, с какой жадностью, с радостным замиранием сердца ловила она здесь каждое слово, выслушивала каждый новый урок законоучителя, с доверием привязываясь все более и более к благодушному старику-батюшке. Когда о. Павел, объясняя молитвы, просто рассказывал в классе про Деву Марию, про Иисуса Христа, говорил им о Боге – Отце Небесном, он казался Маше необыкновенным, счастливым избранником, который «так близко и хорошо знает все, все и про Божию Матерь и про Ее чудного Сына и как он, верно, любит их и умеет молиться. О, и она теперь будет еще больше любить Их и станет долго, долго молиться теми молитвами, каким учит батюшка». И девочка, по мере расширения религиозного кругозора, стала еще горячее и дольше молиться дома пред своими заветными иконами, которым привыкла еще раньше поверять свое глухое горе, свои детские думы и желания. Посещение церкви по воскресеньям и праздникам, куда должны были ходить дети-школьники, и где служил тот же любимый батюшка-законоучитель, оживляло и расширяло религиозный кругозор и набожность Маши.

Через два года ученья девочку, этого десятилетнего ребенка, можно было считать вполне сознательной, пламенно-верующей христианкой, и это было так естественно. Ведь, при несчастном сиротстве души и сердца, не знавших тепла и света родительской любовной ласки, эта чудная область веры Христовой была для девочки единственным, радостным миром, полным кротких любящих, отзывчивых на ее горе образов, где она могла жить полной духовной жизнью и забываться в светлых святых мечтаниях. И Маша ушла в этот мир незримо, незаметно для равнодушных к ней родных, продолжая оставаться в их глаза тем же, что раньше, нелюдимым, нелюбимым, робким, молчаливым ребенком.

Как раз в это время Гричуки, ее родители, переходили в новую веру, готовя девочке, а отчасти и сыну жестокий душевный удар. Задуманное родителями тайно от детей недоброе дело не могло от них долго укрыться. Чуткая, наблюдательная Маша стала замечать что-то странное в их разговорах и поступках, изменилась особенно мать, – сделалась еще грубее и раздражительнее, нетерпимее к нелюбимому детищу. Отец и мать много раз уже уходили куда-то вместе и таинственно возвращались часа через два, не сказывая детям на их робкие вопросы, где они были: – «не ваше, мол, ребячье дело все знать». С ужасом слышала иногда Маша страшные, хульные речи матери в разговоре с отцом о самых святых, дорогих ей вещах и предметах: мать бранила попов, называла святые иконы ненужными идолами и еще говорила много страшных безбожных слов про церковь, про крест Господень. Дети замечали, что родители совсем перестали молиться и не крестились даже, садясь за стол. Как-то Маша хотела затеплить на праздник лампадку, но мать так исступлённо закричала на бедную, как раньше она и не слышала: «– это еще что выдумала? Не сметь чтобы… Вот ужо убрать надо с глаз этих идолов, – сберусь как-нибудь! Не отпускала теперь девочку Анна и в церковь: – Нечего там делать тебе, дома хоть матери что поможешь. Теперь ученья в школе нет – никто с тебя не взыщет!»… И ребенок насильно оставался дома, глотая горькие слезы обиды.

Наконец, тайна странной перемены с родителями разъяснилась для бедных детей. В нее посвятил Сеню его школьный и уличный друг Степа Пинчук.

– Маня! а знаешь, что я тебе скажу? – заговорил как-то таинственно брат с сестрой, выбрав удобную пору, когда не было дома ни отца, ни матери: «Наша-то мама вместе с отцом, слышь, давно «штундовать» начали, в новую веру ушли! Ей Богу! Верное слово, – мне сегодня Степка Пинчук сказывал. Сам он видал, как они в штундовскую молельню ходили. Беда нам будет, потащат скоро и нас с тобой туда же… А страшно: слышь, крест снять заставят, на святые иконы плевать… Ты как, Маня, – пойдешь, аль нет? – Сестру Машу в школе, по примеру ласковой учительницы, все звали Маней; также привык называть ее и брат.

– Нет, не пойду! – твердо и решительно ответила сестра. Потом, подумав, еще повторила: «Нет, Сеня, ни за что не пойду! Этого нельзя сделать, страшный грех, и Бог накажет, – лучше уж умереть… А ты? Неужели пойдешь ты?»

– Не знаю еще… – с колебанием сказал Сеня. – Может, и я не пойду. Только боюсь я, Маня, бить отец будет. Тебе ладно, тебя, хоть не любит, да ни разу не били, а я знаю, как это больно. Не стерплю, пожалуй…

Разговор детей прервали вошедшие Гричуки. С унылыми лицами разошлись брат и сестра, предчувствуя близкую беду и насилие и сознавая свою беззащитность… Долго в эту ночь не спала Маня, тревожно билось маленькое сердце, порой замирая от ужаса пред чем-то невыразимо страшным, что ждало ее, может быть, завтра. Мысли толпились нестройно в мозгу: думала она о матери и отце, о себе и брате, приходили на мысль святые мученицы, мученики… Вдруг появилась надежда на чудо, от которого образумятся родители, и Бог простит их грех, и все будет хорошо. Ворочаясь на жесткой постели, девочка принималась молиться, мысленно обращалась в темноте к своим любимым, заветным образам… «Господи Иисусе Христе, ради Пречистой Твоей Матери, и Ты, Пресвятая Матерь Божия, умилосердитесь надо мной, над мамой и отцом, вразумите, обратите их, сотворите чудо»… – шептали страстно, пламенно уста ребенка, а встающие в уме воспоминания о спасенных грешниках и блудницах, о разбойнике благоразумном укрепляли ее веру, надежду. Только пред самым утром заснула Маня тревожным, мучительным сном.

Свящ. Афанасий Веселицкий

(Окончание следует).

(Дневник иерея)

Так как после семьи школа считается самым верным фактором в деле воспитания юного поколения, то к ней предъявляются и требования большие. К сожалению, современная школа, по условиям своей жизни, слишком далека от совершенства. Но как-то легче приходится мириться с разными отрицательными сторонами школьной жизни, когда видишь, что они являются результатом стороннего, внешкольного влияния. Гораздо больнее становится наблюдать школьные недостатки, а иногда и прямо вредное влияние, происходящее от своих же людей – школьных деятелей. – Нам пришлось быть невольным свидетелем табакокурения г. инспектором народных училищ на выпускном экзамене по Закону Божию в городском училище, где он занимал место председателя экзаменационной комиссии. Если воспитанные люди не решаются курить табак в приличных домах без дозволения присутствующих; если в серой деревенской школе порядочный учитель не позволит себе табакокурения при обычных занятиях с учениками по светским предметам; если тем более не допустимо табакокурение во время занятий и во всякой другой школе среднего типа, – то не дикостью ли должно считаться табакокурение передового школьного деятеля не на обычных даже занятиях с учениками, а на экзамене и вдобавок по Закону Божию. Мы уже не говорим об отсутствии в данном случае деликатности и приличия, присущих культурному человеку: превращать школу в клуб и курильню, обкуривать двух иереев (из коих один протоиерей) с двумя преподавателями и предстоящих пред экзаменационным столиком учеников – куда как неприлично! Но сугубо возмутительно, что неприличие это проделывается на экзамене по Закону Божию. Таким бестактным поведением выражается безмолвное небрежение к христианской религии и явная демонстрация против тех благих семян, какие законоучитель старался внедрять в душах учащихся в течение всего года. Никто из людей не чист от скверны; всем нам присущи такие или иные недостатки… но зачем этими недостатками намеренно бравировать пред низшей средой, на соблазн юного поколения? Никакие школьные инструкции со словесными воздействиями не помогут упорядочению школы, если она не будет свободна от дурных примеров воспитателей: пример и факты всегда действуют сильнее всяких внушений и теорий. И самый блестящий дидаскал должен считаться бесполезным для школы, если он плохой педагог. – Кстати – нужно бы лучше выяснить роль депутата от духовенства в городских училищах и других частных среднеучебных заведениях. Думается, что всего уместнее председательствование в экзаменационной комиссии по З. Божию оставить за депутатом, как человеком в данном случае независимым. Тогда бы, между прочим, экзаменационная обстановка едва ли могла принять клубную физиономию.

Едва ли могут быть оправданы педагогическими соображениями следующие, допускаемые некоторыми экзаменаторами в широких размерах, приемы – это спрашивание экзаменуемых по З. Божию вне объема данного билета (когда производятся экзамены по билетам) и вмешательство оо. законоучителей в ответы экзаменуемых. Некоторые светские экзаменаторы, под видом якобы желания испытать развитость ученика и общий уровень его знания, имеют обыкновение засыпать экзаменуемого вопросами по 3. Божию, не имеющими тесной связи с программным содержанием известного билета. Правда, 3. Божий состоит из столь близких и однородных по своему существу предметов и отделов, что все они, в силу генетической между собою связи, составляют как бы нечто одно целое. Но если дать волю увлечению экзаменатора, то один какой-нибудь рассказ из св. истории, напр., В. Завета незаметно может заставить не только пройтись по всей истории В. и Нового Завета, но он заведет нас и в тайны вероучения, а потом и нравоучения христианского. Короче сказать: одним вопросом по 3. Божию, через постепенное нанизывание других вопросов, можно повторить весь 3. Божий, коснуться всех частностей домостроительства нашего спасения. Но такой прием сулит пользу призрачную, а вред приносит несомненный, именно: экзаменационное время неравномерно распределяется, а вместе с тем неправильной является и оценка познаний. Потраченное на спрашивание по широкой программе каких-нибудь 5 учеников время поневоле экономится до последнего minimuma в дальнейшем применении к целым десяткам учеников; от того вторая половина экзамена обыкновенно проходит кое-как, спешно, на скорую руку, почему нельзя бывает сделать справедливой оценки успехов. Но с другой стороны, произвольное уклонение от программного объема билета способно произвести растерянность в экзаменуемом и сбить его с толку. Просматривая свой билет по программе, ученик обыкновенно сосредоточивает все свое внимание на предполагаемых ответах, которые, быть может, уже подобраны и приведены в систему, – но вот вдруг его начинают осаждать сторонними вопросами. Естественно в это время потеряться, смешаться и не только не удовлетворить любопытствующего экзаменатора, но и подготовленные ответы передать вяло и сбивчиво. По нашему убеждению, не следует нападать на экзаменуемых с вопросами, не имеющими непосредственного отношения к данному предмету. Для этого более подходящим временем могут быть учебные часы в течение учебного года. На экзамене же, если время будет дозволять, сверхпрограммные вопросы можно предлагать только после законченности экзаменуемым ответов по содержанию данного билета.

Так как на экзамены нужно смотреть, как на поверку годичных успехов, то, само собою, в это время неуместным должно считаться «выручание» учеников в ответах, на которое очень щедры бывают некоторые о.о. законоучители. Усиленная помощь учащимся, в виде наведения на ответ и подсказывания, должна считаться вредной и во время обычных классных занятий: она способствует к ослаблению сообразительности, памяти и вообще понижает степень духовной самодеятельности ученика, приучая его жить чужим умом. На экзамене же эта помощь сугубо неуместна, особенно когда она проявляется чересчур беззастенчиво: не успеет ученик схватить заданный вопрос, как сам же вопрошающий услужливо спешит со своим ответом, так что экзаменуемому приходится иногда от себя вставить только несколько бессвязно выраженных слов. И вот, когда приходится по таким ответам делать оценку успехам по 3. Божию, то удовлетворительный балл ставится против фамилии экзаменуемого прямо таки за счет усердного помощника – о. законоучителя. Педагогическая погрешность эта едва ли, впрочем, замечается самими виновниками: в силу привычки они, пожалуй, мнят ею приносити службу близким – питомцам школы. Грустное недоразумение, печальное явление, каковому не должно быть места в школе!

Иерей

Чему и как нас учили в семинарии

Система семинарского образования, предначертанная проектом устава 1808–1814 года, отличалась большой стройностью и широтой. Эта система твердо держалась до сороковых годов прошлого столетия. В начале сороковых годов при Протасове, по уничтожении Комиссии духовных училищ и образовании духовно-учебного Управления, в ней сделаны были некоторые изменения, через добавление некоторых новых наук. Но в существенном она осталась та же самая, и подверглась коренному преобразованию в 1867 году, будучи сменена Толстовским уставом, просуществовавшим немного более пятнадцати лет.

Курс семинарского образования рассчитан был на шесть лет, и разделялся на три отделения – низшее, среднее и высшее. Для прохождения наук каждого отделения назначалось два года.

В каждом отделении был один главный предмет, или один средоточный пункт, на который обращено было внимание учащихся. К этому главному предмету присоединялось несколько побочных или второстепенных предметов. Но этим побочным предметам, как и назывались они в семинариях, не уделяли такого же внимания, как главному предмету отделения, и успехи учеников оценивались собственно потому, как они учились и успевали по главному предмету.

По главному предмету, господствующему в отделении, отделения назывались: одно низшее – словесностью или риторикой, среднее – философией, высшее – богословием.

В низшее отделение семинарии поступали или принимались ученики, успешно прошедшие курс духовного училища, где главным образом они изучали классические языки. Теперь в семинарии классические языки отступают на задний план, и ими почти совсем не занимаются. Главный предмет, на котором прежде всего и более всего сосредоточивается внимание учеников, поступивших в семинарию, риторика или словесность. А главная задача, которая преследуется при изучении риторики – приучение воспитанников к писанию сочинений или к письменному изложению своих мыслей.

Как же велось то и другое дело? В чем состояла теоретическая часть риторики? И как практически приучали воспитанников к сочинениям?

Печатного руководства по риторике не было. Прежде, когда преподавали и изучали науки в семинарии по-латыни; признанным руководством была риторика Бургия, а в половине сороковых годов преподавание велось уже на русском языке, а Бургия оставили. Пользовались риторикой Кошанского, но она не имела значения руководства. Наставники сами составляли записки по словесности и выдавали их ученикам. Во время моего обучения в семинарии в словесности было четыре параллельных отделения, и наставники этих отделений не выдавали каждый своих особых записок, а они разделяли труд составления записок между собою на четыре части. Один наставник, по предварительному соглашению с сослуживцами, составлял записки по одному отделу системы, другой по другому, третий по третьему, и четвертый по четвертому. Прежде выдачи записок ученикам, наставник представлял записки на просмотре ректору. Каждый наставник волен был делать некоторые сокращения, дополнения и изменения в записках по отделу, не им обработанному. Но программа, по которой составлялись записки, в главных частях своих была утверждена и оставалась неизменной.

По этой программе риторика разделялась на общую и частную. В общей риторике три главные части: 1) об изобретении, 2) расположении и 3) выражении мыслей. В трактате об изобретении мыслей главный отдел был о периодах, которых насчитывалось до десяти видов. В трактате о расположении мыслей самое видное место занимало изложение учения о хриях, в которых указывался прототип или схема, по какой могут быть составляемы всякие сочинения, и силлогизмах. В трактате о выражении мыслей излагалось учение о слоге и его свойствах, о слоге простом, среднем и возвышенном, о достоинствах и недостатках слова и о разных родах украшения речи – о тропах и фигурах. Тропов указывалось только пять: метафора, метонимия, синекдоха, ирония и гипербола. А фигур, или фигуральных способов выражения, насчитывалось около сорока, и они разделялись на фигуры слов и фигуры мыслей. На каждую фигуру приводились более или менее длинные примеры, которые нужно было заучивать наизусть. – В частной риторике говорилось о разных родах и видах сочинений – описаниях, повествованиях, письмах, разговорах (как особый вид сочинения указывался разговор в царстве мертвых между историческими лицами), рассуждениях и ораторских речах – духовных и светских.

К риторике присоединялась пиитика, которая проходилась во второй год курса низшего отделения. Но ей не придавалось такого же значения, как риторике, между прочим потому, что писание стихов не было обязательным, так как поэтический дар считался принадлежностью немногих. В пиитике сообщались сведения о родах стихосложения – стихосложении метрическом, силлабическом и тоническом. При изложении учения о стихосложении тоническом, господствующем в русской поэзии, изъяснялось, что такое ямб, хорей, дактиль, анапест, амфибрахий. Подробно излагался трактат о родах поэзии, поэзии эпической, лирической, драматической; к этим трем главным родам поэзии причислялась еще поэзия дидактическая и поэзия описательная. В поэзии эпической, как виды, указывались поэма, повесть, роман, баллада, в поэзии лирической первее всего ода, в пример которой приводилась ода Державина «Бог», которую мы все должны были выучить наизусть, песнь, элегия, мадригал, сонет…, в поэзии драматической трагедия, комедия, драма, водевиль, опера, в поэзии дидактической поэма дидактическая, сатира, эпиграмма, басня, в поэзии описательной идиллия, эклога, краткие стихотворные описания.

Система риторики, а за ней и пиитики, излагалась сухо, теоретично. Существенный недостаток при преподавании словесности в старых семинариях состоял в том, что ограничивалось одной теорией, и не обращали внимания на историю литературы. История литературы не входила в курс словесности. С писателями и главными произведениями литературы нас не знакомили. Приводились отрывки из классических произведений, как примеры в подтверждение или пояснение тех или других правил теории. Но эти краткие отрывки не могли давать цельного представления о произведении и его писателе. Если у учеников было какое-либо знакомство с изящной литературой и ее известными представителями, то оно было случайное, и получалось не от уроков наставника, а от собственного усердия учеников.

Главная задача, возлагавшаяся на наставника словесности, состояла в том, чтобы приучить воспитанников к письменному изложению своих мыслей, и к этой цели направлены были прежде всего наши заботы и усилия. Сочинениями занимали нас очень много и не оставляли представляемых нами сочинений без просмотра и более или менее тщательного исправления.

Заслуживают внимания и те методы какими пользовались, приучая нас к составлению сочинений, о каких забыла и каких не ценит нынешняя практика. В первое полугодие, от вакации до Рождества, нас упражняли в писании периодов. Писали периодов мы очень много: каждую неделю непременно мы должны представлять, по крайней мере, по одному периоду. Это была домашняя заказная работа. Но кроме этой домашней работы нас нередко заставляли писать периоды в классе; нередко во время урока заставляли экспромтом составлять такой или другой период на заданную тему, вызывая для этого одного или другого ученика, и если вызываемый не справляется с задачей, приглашали другого восполнить и исправить его экспромтную работу.

Процесс писания или составления сочинений начинался с периода простого. Написать простой период дело, по-видимому, очень легкое. Но юная слабая мысль, еще не начинавшая авторской практики, которой притом всякое сочинение казалось делом мудреным, в недоумении могла останавливаться пред задачей составить полный период из сухого предложения, состоящего из двух слов. В пособие ей указывались так называемые циркумстанции (circumstantiae), или обстоятельства. Эти циркумстанции (техническое слово в старой риторике) намечались и ставились пред мыслью начинающего сочинителя пункты или вопросы, держась которых он без особого затруднения сухое голое предложение мог развить и округлить до полного периода. Эти циркумстанции означались следующими семью вопросами: «Quis?», «Quid?», «Quare?», «Quomodo?», «Quando?», «Ubi?», «Quibus auxiliis?»⁷⁷. Конечно, не каждый пункт, указываемый этими вопросами, непременно нужно было включать в полный период, при его составлении. Сообразительности самого ученика предоставлялось решать, какие пункты, по характеру его темы, удобны и нужны для него, и какие могут быть оставляемы.

После краткой практики с простыми периодами, нас много и долго упражняли в писании и устном составлении периодов сложных. Периодов сложных было несколько видов: причинный – самый главный, противоположный, уступительный, условный, сравнительный, разделительный, относительный, изъяснительный. Виды периодов были не что иное, как готовые данные формулы, опираясь на которые работала юная, еще не твердая, мысль, приобретая через то гибкость и изворотливость. Писанием этих периодов занимали нас до Рождества. Наставнику словесности много труда доставляли эти периоды. Каждую неделю нужно было подавать по одному письменному упражнению. Кроме домашних упражнений были еще упражнения классические. А в классе у наставника было более шестидесяти человек. Набирались у него кучи тетрадей, которые один наставник, любивший гиперболические выражения, измерял саженями. Нужно было их пересмотреть, пожалуй, исправить, и потом некоторые из них разобрать и покритиковать в классе, и при этом давать руководством указания касательно наилучшего способа ведения писательского дела. Нужно заметить, что многие наставники, занимавшие кафедру словесности, которым по задаче этой кафедры поручалось руководство новичков семинаристов в писании сочинений, вели дело с усердием и с немалою пользой для внимательных учеников.

Для облегчения их, часть тетрадей, подаваемых им ученикам, передавалась на просмотр и рецензию наставникам побочных предметов, по распоряжению ректора семинарии. Эти наставники побочных предметов не имели непосредственных отношений к ученикам по писательскому делу, часто были из преподавателей других отделений, совершенно не знавшие учеников, которых тетради давались им для просмотра и рецензии. Они смотрели на возлагаемую на них рецензию ученических сочинений, как на чужую работу, не входящую в прямой круг их обязанностей, и относились к ней невнимательно. А иные, тяготясь скучной работой, сами не просматривали переданных им ученических задач, а передавали их целиком на просмотр и рецензию ученикам высшего отделения семинарии, и они писали рецензии на сочинениях учеников низших отделений, часто не по оценке достоинства их, а по личным отношениям к тем или другим ученикам. Такое поручение ученикам высших отделений рецензировать сочинения словесников, как незаконное, делалось секретно. Но этот секрет не мог скрыться от семинаристов, и от этого происходили неудовольствия на наставников, дозволявших себе такие поступки, и на тех богословов, которые не по праву брались не за свое дело, и нередко являлись неумелыми и несправедливыми ценителями работ своих младших товарищей. Случалось, что такие поручения давались богословам далеко не лучшим, которые сами не могли похвалиться писанием хороших сочинений. Такую вольность – уклонение от чтения ученических сочинений, им переданных, в мое время дозволяли себе наставники естественной истории и сельского хозяйства. Наставники побочных предметов, читавшие ученические сочинения, на сочинениях и по поводу сочинений не писали и не делали никаких замечаний, а ограничивались сухими голыми рецензиями похвального или отрицательного качества, и по прочтении сочинений передавали их наставнику главного предмета, который давал темы для сочинения, и все сочинения ученики получали из рук этого наставника, причем иной раз высказывались заявления от учеников, что им несправедливо подписана плохая рецензия. В особенности такие заявления делались учителю, когда известно было, что вместо учителя семинарии сочинения просматривал и похвалы подписывал какой-либо богослов.

Вводные замечания о рецензии ученических сочинений несколько уклонили меня от последовательного изложения тех занятий сочинительским делом, какими нас упражняли в низшем отделении семинарии, или в словесности. До Рождества, сказал я, мы писали периоды, сначала простые, потом сложные. После Рождества нас заставляли писать хрии, а после них другие роды сочинений. Хрии и другие роды сочинений были несравненно более обширны, и требовали от сочинителя более напряжения и усидчивости, и потому оне задавались на более продолжительный срок, чем периоды,–дней на десять или недели на две.

Хрию я назвал прототипом или образчиком, по какому могли составляться разные сочинения, и внимание к ним или их составлению было большое как со стороны учеников, так и со стороны учителя.

Хрии были двух родов: хрия простая и хрия превращенная. Сначала мы писали хрии простые, а после них переходили к составлению хрий превращенных. Простая хрия состояла из следующих частей, содержание которых указывается их названием: приступа, предложения, причины, противного, сравнения, примера, свидетельства и заключения. По этим рубрикам нужно было проводить развитие данной темы. Самое большое значение придавалось той части хрии, где излагалась причина; и эта часть принимала иногда очень широкие размеры, и в хрии она не должна быть опускаема. Другие части могли быть опускаемы. Не требовалось непременно, чтобы в хрии все указанные части или рубрики были наполнены.

Особый вид простой хрии была хрия авфопианская, названная так по имени своего изобретателя Авфопия. Она имела только ту особенность, что в приступе ее излагалась похвала писателю, из которого взята данная тема сочинения, или из которого приводилось изречение, служащее основной мыслью для всего сочинения. А прочие части ставились в ней те же, что и в простой обыкновенной хрии.

Хрия превращенная, к которой переходили после довольного упражнения в писании хрии простой, была двух родов: одна через предыдущее и последующее, а другая через положение и приложение. В ней было меньше частей, чем в хрии простой, но составление ее считалось делом более трудным, чем составление хрии простой.

Отличие ее от хрии простой состояло в том, что в хрии простой ставилось сначала предложение, или высказывалась главная основная мысль, которая потом доказывалась и развивалась. А в хрии превращенной не ставилось в начале главное предложение, а наперед (в хрии через предыдущее и последующее) приводились и развивались мысли, служащие причинами или доказательствами, и после их достаточного раскрытия главное предложение выводилось как следствие. В хрии через положение и приложение в начале, вместо причин и доказательств теоретического характера, приводился пример, сравнение или свидетельство, заимствованное из какого-либо авторитетного писателя, и в приложении высказывается главная мысль, как вывод, – то, что автор хотел подтвердить или разъяснить приведенным примером или сравнением. В примере превращенной хрии через положение и приложение в риториках, нами изучаемых, приводилось известное краткое слово Иннокентия Херсонского в Великую пятницу: «Одному благочестивому пустыннику надлежало сказать что-либо братии, ожидавшей от него наставлений. Проникнутый глубоким чувством бедности человеческой, старец вместо всякого наставления воскликнул: Братие! Давайте плакать». И все пали на землю и пролили слезы! Из этого примера проповедник выводит соответственное приложение.

Я много распространился о периодах и хриях, желая дать понятие о тех приемах, какими первоначально приучали нас к составлению сочинений. Ныне такие приемы вышли из употребления, но они не лишены были практической пользы и сопровождались добрыми результатами. Формалистики, и частью излишней, много было при этом; но совершенно без нее трудно было и обойтись, чтобы неопытного и мало развитого новичка приучить к необычному ему делу, которого он страшился, как дела трудного.

После длинных упражнений в указанных вводных родах сочинений, нас заставляли писать настоящие сочинения, – описания, повествования, рассуждения, переходя от более легкого к более трудному. Помню, после хрий нам задано было описать «Утро в деревне». Для написания повествования нам дана была тема «Воскресение Христово». Предлагали легкие вопросы теоретического свойства для составления рассуждений.

Писание сочинений было главным нашим занятием, и в этом деле мы упражнялись очень усердно. Некоторые из учеников не довольствовались тем, чтобы писать сочинения на темы, данные учителем, но сами добровольно, сверх заданных сочинений, писали что-либо свое, по своему вкусу и выбору, и эти сверх должные труды представляли наставнику, желая засвидетельствовать пред ними свое усердие и свои авторские способности.

При преподавании пиитики не обязывали всех писать стихотворения. Но наставники приглашали желающих и чувствующих в себе зародыши поэтических дарований попробовать себя в опытах стихотворных поэтических произведений. На это приглашение отзывались иные. На это приглашение я вызвался написать стихотворение на тему: «Ночь на светлое Христово Воскресение», которое до сих пор у меня сохраняется. Мой первый опыт в стихосложении заслужил похвалу наставника: на нем поставлена высшая отметка (1); но оно было и последним. Более я не писал стихов, не чувствуя в себе поэтического таланта. Но находились таланты, хорошо владевшие стихом и представлявшие наставникам поэтические произведения, годные для печати. Когда я учился в словесности, у нас ходили по рукам поэтические произведения, написанные учениками прежних курсов, – Протопоповым и Потехиным. Одно из них «Аэндорская волшебница» прочитано было на публичном экзамене, и все, слышавшие его, признали несомненный поэтический талант автора.

При изложении пиитики нам давали темы для сочинения, относящиеся к предмету этой науки. Наш наставник, излагая пиитику, предложил для сочинения решить вопрос: что легче написать, – комедию или трагедию? Вопрос остался нерешенным: одни писали, что легче написать комедию, а другие – трагедию.

Русскими сочинениями не довольствовались, а по старому обычаю, когда латынь господствовала в семинариях, нас заставляли писать сочинения на латинском языке. Но учителя заметно тяготились этим обычаем, не признавая полезным писание сочинений на мертвом языке, и в то же время находя эту работу более затруднительной; так как латинским языком ученики не владели в совершенстве и не могли на нем так свободно излагать свои мысли, как на своем природном языке. От того и сочинения, писанные на латинском языке, бывали и короче и скуднее по содержанию. Учителя как бы нехотя давали их в исполнение уставного обычая, узаконенного в семинариях. Но потом, во время моего обучения в семинарии, последовало некоторое облегчение в этом отношении для учеников: в первые три года семинарского курса велено было вместо латинских сочинений на заданные темы заставлять писать переводы с русского языка на латинский каких-либо отделов из сочинений русских писателей.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Первая российская Сергиевская школа трезвости

В Русском Обществе охранении народного здравия на днях иеромонах Павел сделал сообщение о деятельности общества «Первая российская Сергиевская школа трезвости». В 1904 году при Сергиевской пустыни близ С.-Петербурга среди монашествующих возникла мысль об организации систематической борьбы с пьянством. Первоначально алкоголики, в большинстве из простонародья, являлись в пустынь и давали обет воздержания от спиртных напитков. Через год трудами иером. Павла, свящ. Миртова, местной учительницы Павловой и купца Кукунина, в поселке при Сергиевской пустыни возникла школа для детей обоего пола, которая поставила своей прямой задачей вкоренить в детях сознательное отвращение к пьянству, опираясь на духовно-нравственное их воспитание. Первые шаги на этом пути были весьма трудны, так как школа была открыта без всяких средств и на единственное пожертвование в десять рублей; детям приходилось заниматься сидя на досках, положенных на поленья. Но уже в 1906 г., благодаря содействию Министерства Финансов, главного управления земледелия и землеустройства, отпустившего безвозмездно леса, и денежным вспомоществованиям со стороны училищного совета при Святейшем Синоде и пот. гражд. Баранова, был построен специальный дом трезвости, со школой на три отделения и мастерскими как для взрослых, так и для детей. С каждым годом эти учреждения крепли и расширялись, и к 1 января 1909 г. их имущество уже определялось свыше 35 тыс. рублей. При доме трезвости устроена также столовая, отпускающая обеды при условии работы взрослых в доме трезвости и в его мастерских. За время своего существования это учреждение обучило 287 детей и отпустило свыше 30 тыс. обедов. Через это общество-школу трезвости за четыре года прошло до 300 алкоголиков, преимущественно беднейшего населения, около 10% из них совершенно оставили употребление спиртных напитков. Под влиянием той же школы и по ходатайству Сергиевского слободского населения, в слободе были закрыты в 1907 году винные лавки. В ближайшее время Сергиевское общество трезвости намерено устроить при школе примерное сельское хозяйство. В последовавшем затем обсуждении доклада присутствовавшими врачами терапевтами и психиатрами было высказано общее мнение, что пример монашествующих Сергиевской пустыни имеет большое значение, и для охранения здоровья и благосостояния русского народа является необходимым, чтобы деятельность духовенства в борьбе с пьянством приняла широкие размеры и находилась в постоянном общении с различными обществами трезвости как городскими, так и сельскими («Прав. В.»).

Иоанниты ждут антихриста

Кончина о. Иоанна и погребение его в Иоанновском монастыре вдохнули в нелепую секту иоаннитов новые силы. Иоанниты уверяют легковерных петербуржцев, что с кончиной пастыря близится и пришествие антихриста. Известный иоаннитский вождь, кощунственно называющий себя «Архангелом Михаилом», поведал кругу своих единомышленников, будто за неделю до кончины сам о. Иоанн сообщил ему о близком пришествии антихриста. По словам ловкого и наглого мистификатора, о. Иоанн неоднократно вопрошал небеса о том, когда явится антихрист и в чем образ подобает его видеть? И вот было о. Иоанну ночное видение. Это произошло по словам «Архангела Михаила», в Вауловском монастыре, летом 1907 г. Небеса решили не омрачать жизни о. Иоанна, и потому появление антихриста было отложено до кончины его. Иоанниты уверяют, что более полные сведения о близком пришествии антихриста известны всем монахиням Вауловского и Иоанновского монастырей. Чтобы не оскорблять памяти почившего протоиерея, мы не приводим ссылок, которые иоаннитский пророк делает на проповеди о. Иоанна и на будто бы сказанные им слова.

Все эти нелепости не стоило бы и оглашать, как и другие бредни иоаннитской секты, но сделать это, пожалуй, необходимо, так как иоанниты решили эксплуатировать доверчивую публику и подготовляют к печати брошюру о видении о. Иоанна, а пока распространяют устно свою приспособленную к случаю легенду («Бирж. В.»).