Руководство для сельских пастырей
1888. Т. 3. № 35–52

Кроме несогласий семейных должны обращать на себя внимание пастыря взаимные несогласия и враждебные отношения других членов его приходской общины, не связанных между собою семейными или родственными узами. От чего бы ни возникали подобные враждебные отношения между людьми, живущими в известном соприкосновении друг с другом, они не могут не беспокоить пастыря, искренно заботящегося о нравственном благе своих духовных детей. Они составляют прямое нарушение закона любви, данного нам Господом; а забота о проведении в жизнь этого закона и об устроении жизни прихода по этому закону – это прямой долг служителя Христова, приставленного к своему стаду. Возлюбленный ученик Христов, по преданию, в своих преклонных летах, когда встречался с верующими во Христа, постоянно твердил им одно и то же: «чадца моя, любите друг друга». Это назидательный пример для тех, которые, быв поставлены пастырями Церкви, обязаны продолжать дело, порученное первоначально первым посланникам Христовым, – апостолам. Тем благодарнее могут быть священнику за его содействие восстановлению нарушенного мира, что часто ссоры и вражда между соседями и односельчанами возникают из-за мелочных причин и держатся по недоразумению, или потому, что не достает любящего посредника, который бы своим воздействием рассеял недоразумение и помог полюбовному соглашению между ссорящимися. Мир или судьи решают споры и ссоры между людьми, расходящимися между собою из-за взаимных интересов. Но пастырю, как отцу своих духовных детей, нужно стараться, чтобы они не доводили своих споров до судебной волокиты, и дома частным образом решали свои споры возможным соглашением.

Примиряющее действие пастыря на враждующих между собою прихожан может быть вызываемо непосредственным обращением к нему самих враждующих и их жалобами пред ним друг на друга. Если пастырь пользуется доверием в среде своих прихожан и чтится ими, как отец, то весьма естественно ожидать с их стороны обращения к нему и предоставления на его благой совет разделяющего их дела, причины вражды их. Это обращение может быть не совместное, а от одного из враждующих. Пастырю Церкви, чтобы сохранить силу своего церковного влияния на приход, не следует в этом случае оставлять попытку к улажению спора и потушению вражды. Зная взаимные отношения членов своей приходской семьи, пастырь, и без стороннего вызова, по побуждению своей пастырской ревности, может принимать на себя заботу о примирении враждующих. Место для проявления этой заботы – случайная встреча с кем-либо, известным пастырю своею нелюбовию и неприязнию к своему собрату, или посещение его дома для выполнения той или другой церковной требы, для чего так часто приглашается священник в дома своих прихожан. Если чужая вражда тяжело отзывается в его любящем сердце, при всяком представляющемся случае он не преминет приложить старание к исторжению этого злого плевела, сеемого врагом человека на селе, вверенном его смотрению. Но прямой долг его требовать от приходящего к нему духовного сына оставления вражды и примирения с своим братом, когда тот ищет благодати прощения грехов в таинстве покаяния, или хочет сподобиться приобщения Тела и Крови Христовой, или, движимый усердием к Церкви, приносит какой-либо дар свой ко алтарю. В таких случаях пастырь Церкви, если знает, что приходящий к нему живет в открытой вражде с своим ближним, по долгу своего звания обязан напомнить им, что Отец небесный не дает благодати прощения грехов тому, кто сам не прощает обид и не отпускает от сердца своего брату своему согрешений его (Мф.18:35); что суд себе яст и пиет тот, кто приобщается страшных и животворящих Таин Христовых, со злобою в душе на ближнего своего, и что дар, приносимый нами Господу, тогда только угоден Ему, когда сердце приносящего не омрачено недобрыми чувствами к своему собрату. Руководящим правилом для пастыря, отца и наставника своих пасомых, равно как и для самих пасомых должно быть в этом случае священное слово Господа Иисуса Христа: аще принесеши дар твой ко алтарю, и ту помянеши, яко брат твой имать нечто на тя: остави ту дар твой пред алтарем, и шед прежде смирися с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой (Мф.5:23–24).

Самое затруднительное положение пастыря, призванного водворять и поддерживать мир между людьми, является тогда, когда в виду его разгорается вражда политического свойства, когда в среде его паствы возникают и образуются гражданские партии, которые разделяются на два враждебных лагеря из-за каких-либо гражданских интересов. В гражданских обществах нередкое явление волнения политического свойства, когда люди в споре из-за власти, из-за влияния, из-за каких-либо выгодных должностных мест, из-за владения имуществом увлекаются страстями, образуют комплоты или сплоченные дружины и готовы с яростью выступать на жаркую борьбу с противною партией. Положим, в том скромном круге, в каком приходится действовать почти всем нашим пастырям, эти волнения не могут быть особенно значительны ни по предмету, ни по размерам. Принципиальные политические вопросы совершенно чужды нашим сельским обществам, и наш народ с покорностью и преданностью относится к властям, от Бога установленным. Но и в наших малых сельских и городских общинах по временам и довольно сильно заявляет себя партийный дух, разделяя членов общины и раздувая между ними взаимную вражду, как бывает при земских и городских выборах на общественные должности, при споре о праве на владение землею, например при разверстании угодий помещичьих от крестьянских, при пререкании фабричных рабочих с своим хозяином, при возбуждении народа каким-либо ложным слухом о разных льготах, им ожидаемых и т. п. На основании свидетельств истории, нельзя отвергать и того, что народная почва, при известных условиях, может быть восприимчива и к волнениям чисто-государственным или политическим, для возбуждения которых злоумышленники могут пользоваться самой беззаветной привязанностью народа к власти царской. При мысли об указании лучшего способа деятельности пастыря Церкви, нельзя опускать из вида и самые крайние случаи, хотя бы и редкие. Чем затруднительнее положение пастыря в подобных случаях, тем нужнее и важнее для него указание того, как ему поставить себя при этом, и как справиться с своей задачей.

Как же поставить себя пастырю Церкви в отношении к людям, возбуждаемым политическими страстями и нарушающим общественный мир?

Могут рекомендовать служителю Бога и Церкви совершенное уклонение от всякого вмешательства в гражданские распри, и находить неуместным какое-либо участие его, направленное к ослаблению и утишению борьбы из-за гражданских или политических интересов. Взгляд этот имеет благовидные основания: царство Божие, которому он служит, не от мира сего, и он слуга не внешнего, гражданского, а духовного царства; своим участием в делах и борьбах гражданских он изменял бы своему назначению и призванию. Его дело преследовать интересы души, интересы душевного спасения братий, интересы вечности, не выступая на поприще, предоставленное гражданским деятелям... Но нельзя со всею строгостью предписывать пастырю подчинение отрицательным требованиям этого взгляда, как бы он ни представлялся благовидным и согласным с евангельским духом. Мы по крайней мере не присоединяемся к нему, и думаем, что пастырь Церкви не выполнит своей задачи и изберет не лучшую часть, когда при разгаре страстей будет совершенно холодным и безучастным зрителем борьбы и вражды, увлекающей его пасомых. Конечно, легко и безопасно среди горячей борьбы в критические минуты стоять в стороне и не принимать никакого участия в делах. Но легкий и безопасный путь не всегда путь самый лучший: его может указывать пастырю расчет на внешнее удобство и спокойствие, и в этом расчете он может быть избираем, вопреки требованию долга. Конечно, с другой стороны, пастырь Церкви навлечет на себя строгое осуждение и явится совершенно не на своем месте, когда примет прямое участие в борьбе гражданских партий, а тем более, когда выступит демагогом. Но от непосредственного вмешательства в партийскую борьбу и демагогических стремлений до полного и холодного безучастия к состоянию и делам своих пасомых, возбуждаемых страстями и разделяемых гражданскою враждой – слишком большое расстояние. Умный пастырь Церкви, пекущийся о духовном благе своих духовных детей, сумеет найти здесь срединный, золотой путь – будет действовать на своих пасомых, к их благу, и в то же время не выступит из границ, указываемых ему званием служителя Церкви и духовного отца своих прихожан, и не навлечет на себя нарекания за вмешательство в чужие, несвойственные ему, дела.

Мы ожидаем от пастыря Церкви, при борьбе и волнениях политического свойства, увлекающих его пасомых, заботливого внимания к их состоянию, деятельного участия его любви, направленного к успокоению возбужденных страстей, и благотворного влияния, ведущего к примирению враждующие стороны. – Религия, несущая спасение человеку, не может ограничивать сферы своего влияния одной чисто духовною областью. Ее благотворные начала должны проникать всюду, где только проявляется свободная деятельность человека, и всюду должны воздействовать умиротворяющим, облагораживающим и одухотворяющим образом. Гражданская область, при всей самостоятельности своей, при всей отдельности ее отправлений от церковной жизни, не может и не должна быть совершенно закрыта от благотворного влияния религии и начал, ею носимых. Пастырь, представитель религии, тогда только исполнит свой долг, когда в доступной ему сфере, подчиненной его руководству, будет стараться влиять и на гражданскую жизнь в смысле требований евангельского закона духа, мира и любви. В особенности не следует удаляться от паствы и скрываться где либо вдали с сдерживающим и успокоивающим влиянием религии в опасные минуты, когда народ выходит из своей обычной колеи, водится возбужденною страстью, и в ослеплении или увлечении готов вступить на преступный и гибельный для него путь. Пусть в такие минуты пастырь Церкви явится заботливым и любящим отцом для своих пасомых: пусть он по мере возможности силою своего авторитета, силою веры, им проповедуемой, успокаивает возбужденные страсти, приводит к спокойному размышлению волнующихся, наставляет их на добрый путь, и восстановляет мир, нарушенный в его пастве. Тогда по преимуществу нужно благодетельное влияние религии, когда люди действуют не по разуму, не по закону, а по страсти, и когда они своими действиями вызывают против себя строгое осуждение и накликают беду на себя. Что ж это за влияние религии, когда в критические минуты нет попытки произвести его? И отвечает ли своему идеалу тот пастырь, который, при разгаре страстей, в виду беды и опасности, оставляет свое стадо и предоставляет его самому себе? Боятся скомпрометировать влияние религии и унизить священное служение пастыря Церкви, если он станет вносить его в сферу гражданских отношений. Но эта боязнь, сковывающая волю, желающую помочь ближнему, да еще поставленному в особенные отношения к пастырю, и принуждающая его к бездействию, когда в особенности может быть полезно его действие, – не похвальное чувство. Можно действовать ко благу своих прихожан и к успокоению гражданских волнений, – и нужно действовать, – не профанируя влияния религии и не унижая священного служения пастыря Церкви. А это зависит уже от благоразумия, такта и религиозного духа самого пастыря, вызываемого к деятельности.

Пастырь, для которого любовь не пустое слово, и Бога прославляет, и себя освящает, и есть всегдашний благодетель своего ближнего.

В законе что писано есть? Како чтеши? Он же (законник) отвещав, рече: возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего и от всея души твоея, и всею крепостию твоею, и всем помышлением твоим, и ближняго своего, как сам себе. Рече же (Иисус) ему: право отвещал еси; сие твори и жив будеши (Лк.10:26–27).

1.

Пастырь Церкви! Возьми себе за правило: все, что предписано в законе и попадается при чтении тебе на глаза, проводи в свою жизнь. Тогда изучение Слова Божия будет для тебя постоянным неиссякаемым источником твоего освящения.

Представляй Христа всегда пред собою; представь, что Он постоянно учит тебя. Ах! неужели не воспламенится сердце твое любовью к Нему? Изучай Слово Божие так, как бы постоянно слушал Его Самого.

Чем более станешь изучать Слово Божие, тем серьезнее станешь относиться к нему, тем больше будешь познавать Бога, тем более будешь отличать тайны Божии, будешь зреть чудные дела Его, Его благость и любовь. Ведь Он – любовь!

Вместе с тем и сам ты незаметно будешь подвигаться в любви к Нему, к Его прославлению и благодарению.

Чем более станешь изучать Слово Божие, тем более будешь изучать и свои обязанности как человека, как христианина, как христианина православного и как пастыря Церкви Христовой. Идя по лесу, ты обязательно видишь деревья, если только ты не слеп; изучая Слово Божие, ты видишь вокруг себя твои обязанности, которых обойти ты не можешь, не заметив их; ты не в состоянии их не замечать, не можешь их оставлять в неисполнении; а исполняя, прославляешь Бога.

Изучай же Слово Божие с любовью и исполняй требования его, и Бог прославится в тебе.

2.

Изучение Слова Божия должно послужить к твоему освящению и спасению. При этом изучении Слова Божия должен быть занят не ум твой только, но и сердце. Сердцем возлюби это занятие и воспринимай сердцем, и послужит оно тебе к освящению. Это так должно быть уже потому, что и Бог прославится таким образом через тебя.

Изучение Слова Божия – такое занятие, которое легко отвлекает человека от мирской рассеянности; оно отвращает от греха и от всего того, что мешает сосредоточенности, что отнимает мир душевный, и доставляет радость духовную.

Да и помимо таких плодов духовных, которые произращает прилежное изучение Слова Божия, занятие это заслуживает одобрения и само по себе. Занятие это оживляет дух, вперяет ум в Бога; а ведь и это служит к освящению. Ах! Так ли мы изучаем Слово Божие? Пастырь! Ты других учишь, а сам делаешь ли то, чему учишь? Или ты изучаешь Слово Божие только для преподавания его другим и требуешь исполнения его только от других? Не станем предполагать низких, честолюбивых и материальных целей изучения Слова Божия; но ведь есть же и изучающие его только для того, чтобы преподавать другим. С чем сравнить таких людей? Разве с кладезем, который сам не пьет, а другим воду доставляет, других жажду утоляет. Изучай, чтобы исполнять, и изучение будет средством к твоему освящению и спасению.

О! Если бы и о тебе, пастырь Церкви, можно было (и должно бы было!) сказать то же, что сказано о Ездре священнике: Ездра бо уготова сердце свое, да взыщет закона Господня, и да творит и учит в Израиле повелением и судьбам (1Езд.7:10).

3.

Твое изучение Слова Божия должно служить к научению, созиданию и утверждению не тебя только, а и ближних твоих.

Пастыри ветхозаветные вооружались, чтобы бороться с врагами народа своего: и восстал Иуда, нарицаемый Маккавей… облечеся в броня, яко исполин и препоясася оружием своим бранным: и состави рати, защищая ополчения мечем своим (1Мак.3:3). Видишь ли образ того, как должен поступать и ты. Бороться должны и мы, только оружием другим: вооружение наше – Слово Божие. Чтобы умело пользоваться им, надо изучать. И воин сначала научается обращаться с оружием, иначе может поранить себя. Св. Киприан высказывает ту мысль, что Священное Писание всегда защищает нашу веру, а нас соделывает верными слугами Божиими.

Пастырю словесного стада Христова недостаточно вести только скромную жизнь, нужна ему и образованность. Нужно и то и другое. Последнее же особенно необходимо тому пастырю, которого и самое положение в обществе виднее. О! Дал бы нам Господь и знаниями обогащаться и любовью возрастать. Яко человеку благу пред лицем Его (Бога) даде мудрость, и разум, и веселие (Еккл.2:26).

Блажен человек, егоже аще накажеши, Господи, и от закона Твоего научиши его (Пс.93:12).

Распределение дневных осмогласных мелодий «на Господи воззвах»: 1) по видам напевов, 2) по восьми гласам и по месту в каждом песнопении, 3) по видам песнопений

Мелодические строки дневных напевов «на Господи воззвах», при своей тесной звуковой области и небогатом развитии мелодии, имеют однако строго определенные формы, которых видоизменение и употребление не должны быть случайными и произвольными. Строки и их варианты различаются по видам напевов, по гласам и месту в песнях, и наконец по видам песнопений. Различие построения или видоизменения строк в означенных отношениях основывается не столько на различии их звуковых областей, сколько на определенных господствующих и конечных звуках, разность же употребления строк – на их мелодических особенностях, характере и частью певческом обычае. Неточное знание построения строк и произвольное их употребление ведет к сбивчивости в напевах, в гласах, в форме, количестве или последовательности строк, и следовательно, к искажению церковных напевов, примеры какового искажения мы нередко видим не только в устном певческом предании, но даже и в печатных нотных изданиях.

1) Дневные напевы разных названий*⁴, при общем сходстве и даже при тождестве большинства своих гласовых строк, имеют каждый свои частные особенности частью в подробностях музыкального построения и мелодического движения некоторых строк, частью в употреблении особых строк и вариантов, частью в мажорном или минорном характере своих мелодий и т. д. Особенности эти не многочисленны и часто касаются отдельных оборотов, членов строки или окончаний, но характерны. А потому и видовые отличия дневных напевов различаются не только своими названиями, но и употреблением при богослужении, в котором они распределяются по особой, установившейся обычаем системе их совмещения⁵.

Малый знаменный роспев⁶ отличается следующими особенностями:

В I гласе, почти во всех его строках, которые отличаются от роспева киевского с его отраслями, частым употреблением звуков ми и фа (а не соль); строка же 2 сверх того конечным звуком ре (а не ми). Глас этот изобилует минорными аккордами.

Во II гласе именно в строках 2 и 4 – особым мелодическим движением и окончанием до (а не ре), а также в стихирном запеве, который оканчивается на до (а не си).

В IV гласе – положением мелодии на кварту выше, а также в 1 строке окончанием ре вместо фа (или, что то же, ля вместо до) и особым стихирным запевом.

В VI гласе в строке 1 – мелодическим движением, подобным движению 1 же строки III гласа, а в строке 3 – поток ре на втором сильном ударении (вместо ми), а также краткостью стихирного запева.

В VII гласе в 1 строке – употреблением варианта вместо строки починной, а в стихирном запеве – окончанием ре (а не ми).

В VIII гласе в 1 строке – частым употреблением звука ми (а не фа) и окончанием фа (а не ре)⁷; во 2 строке – отступлением ноты соль и добавкой к окончанию ми еще ноты ре; в 3 строке – окончанием ре (вместо до)⁸. Глас VIII изобилует минорными аккордами. Во всех прочих строках осмогласия малый знаменный роспев буквально сходен с киевским роспевом и его ближайшими отраслями.

Вообще к особенностям осмогласия малого знаменного роспева относится: а) ведение мелодии преимущественно в терцию от тоники, а не в квинту, как в роспеве киевском с его отраслями; б) Изобилие аккордов минорного характера; в) иногда разность в господствующих и конечных звуках средних строк; г) в наибольшей простоте построения строк заключительных, а также близости стихирных запевов к таковым же запевам большого знаменного роспева. Сообразно простоте своего построения и печальному оттенку в своем характере напевы малого знаменного роспева и в певческой практике имеют место не в праздничные и торжественные дни и даже не при повседневном богослужении, а во дни скорби, поста и покаяния, напр., во дни св. Четыредесятницы и Страстной седмицы, а также на заупокойных всенощных бдениях и при пострижении в монашество⁹.

Петербургский напев певческой капеллы есть напев, по преимуществу, гармонический, назначенный для употребления правильно устроенными смешанными хорами певчих. К его особенностям должно отнести: а) преобразование¹⁰ мелодии гласовых строк киевского роспева в упрощенное унисонно-речитативное пение; б) правильное и стройное их сопровождение европейской современной нам гармонией, с ее хроматической гаммой, усложненными аккордами и частью художественною экспрессией; в) преобладание мажорного характера в мелодиях, кроме глл. II и VI; г) допущение в некоторых гласовых строках общеупотребительных окончаний и других отдельных нот, напр., в гл. I, 1 окончания фа вместо ре, во II, 3 на сильных ударениях – нот ре и до вместо фа и ми, в VI, 4 на первом сильном ударении – ноты ре вместо фа и т. п.; д) употребление особого варианта в напеве гл. II. – Придворный напев «на Господи воззвах», сообразно его назначению и характеру, в певческой практике почти исключительно употребляется хорами певчих, а потому и слышится нами в храмах преимущественно в воскресные и праздничные дни, от чего придворный напев с его особенностями можно назвать кратким праздничным или хоровым напевом.

Придворный напев, рассчитанный на гармоническое исполнение, не имеет некоторых свойств мелодического пения и потому оказывается неудобным для исполнения его одинокими клиросными певцами и не хоровыми певческими группами. Последние находят удобнейшим употреблять при богослужении роспев киевский с прочими его отраслями, сохраняющимися в устном предании, или же излагаемыми печатно в одну нотную строку. Напевы эти во всех гласах, кроме гл. VI, имеют также мажорный характер и сохраняют все свойства краткого мелодического движения, а потому легки для усвоения, приятны для слуха при одиночном пении и удобны для отправления всякого рода служб простыми клиросными певцами. Напевы эти, как мы уже видели, в разных изданиях различаются между собою: а) главным образом гармоническим замещением отдельных нот той или другой строки; б) простотою и краткостью, или же украшением и протяженностью, строк конечных и запевных; в) употреблением отступлений и местных вариантов в некоторых отдельных строках, а иногда и очевидными неправильностями. – Наиболее распространенные и правильные из этих напевов суть: киевский роспев по пространному Обиходу Синодального издания и напевы московской епархии.

2) Мелодические строки дневных напевов распределяются в каждом из восьми гласов и в каждом песнопении следующим образом:

а) Для каждого гласа существует только по одной группе мелодических строк, притом в известном количестве и порядке, так что при распевании песнопений ни выбор между строками, ни новые сочетания не имеют места. А таким образом не может быть речи и о строках господствующих в том или другом гласе и второстепенных, общих и переносных, столь свойственных большому знаменному роспеву¹¹. Самое повторение строк в продолжении песнопения зависит не от усмотрения составителя мелодии или певца, не от мысли и словесного состава текста, но с одной стороны от гласового*¹² порядка строк, а с другой – от продолжительности песнопения и количества его текстовых строк. Певцу нужно знать только количество мелодических строк того или другого гласа, их музыкальные формы и установленную последовательность, и затем прилагать к ним текст песнопений, не допуская с своей стороны никаких произвольных изменений. б) Различие мелодий по гласам основывается, кроме определенного количества и последовательности строк, главным образом на их господствующих и конечных звуках. Изменение которой либо из этих гласовых примет ведет к сбивчивости в гласах, т. е. к употреблению в том или другом гласе строк, совершенно чуждых ему по конструкции, или же принадлежащих другому гласу, что нередко и бывает на практике. в) Строки в гласовых группах и в каждом песнопении идут кряду в численном порядке их следования: 1, 2, 3 и т. д.¹³. г) Гласовые строки в мелодическом отношении идут периодически, но средних совершенных окончаний, зависящих от разделения текста на периоды, не имеют, а отделяются одна от другой – при непрерывном пении – равномерными малыми отдыхами, а при раздельном пении с участием канонарха – равномерными же большими промежутками времени, в продолжении которых сказывается, по строкам же, текст песнопения. д) Между строками каждого гласа, по их месту и певческому значению в песнопении, различаются: средняя или повторяющаяся группа строк в середине песнопений, нередко особый начинательный вариант, или же особая починная строка, назначаемые исключительно для начала песнопения, и наконец, в каждом песнопении непременно заключительная строка гласа особого построения. е) Каждая средняя группа гласовых строк начинается со средних по высоте звуков гласовой области, продолжается в своей середине на более возвышенных звуках и понижается в конце, падая по большей части на звук низший, чем все предшествующие звуки этой группы¹⁴, и таким образом является законченным мелодическим периодом, который затем повторяется в песнопении иногда несколько раз. ж) Средние группы строк бывают однопарные, состоящие из предыдущего и последующего (гл. II, III и VII), тройные – из предыдущей или начинательной в группе строки, средней и последующей (гл. IV, V, VI и VIII) и наконец, двупарные, состоящие из двух пар строк, следующих в определенном порядке (гл. I). з) Строки средней повторяющейся группы применяются одна к другой своими звуками, именно начальные ноты каждой строки находятся к окончанию строки предыдущей в простейших, удобопеваемых гармонических или мелодических отношениях – унисона, секунды и терции; и только начало конечной строки гласа отстоит от концов предшествующих ей строк иногда на кварту или квинту. и) Починною строкою гласового напева бывает или особая строка, не принадлежащая к группе строк средних – повторяющихся (глл. II и IV – две), или особый вариант первой строки средней группы (глл. I, VII и VIII), или, наконец, песнопение начинается без почина первой строкой средней, повторяющейся группы (глл. III, V и VI). к) Все строки напева с их повторениями при окончании песнопения заканчиваются особой заключительной или конечной строкой гласа, которая содержит в себе наибольшее количество звуков гласовой области¹⁵, имеет к концу нисходящее движение мелодии и оканчивается обыкновенно на самый низкий звук свойственной гласу области, или же второй звук снизу (на просламваномену, или же гипату) и тем указывает на окончание мысли и речи в песнопении.

О строках починных и заключительных в частности должно заметить следующее: починные или запевные строки песнопений встречаются во всех известных нам древних роспевах. Они следуют или в начале каждого песнопения, или же служат введением к целому ряду одинаковых песнопений и затем уже не повторяются. Запевная строка поется одним головщиком внятно и медленно. Группа же прочих певцов за ним или снова повторяет первые слова песнопения, или же продолжает следующие затем слова и строки и поет песнопение до конца¹⁶. Запевные строки древние по своему происхождению и для общенародного пения имеют важное значение: запевало (головщик), один начинал пение. Своим голосом не только показывает прочим певцам время начинания пения, высоту тона, напев и темп мелодии, но и воодушевляет певцов к пению, сообщая ему известное выражение и характер. Впоследствии с распространением хорового пения обычай запевать песнопения вышел из употребления за весьма немногими исключениями, но запевные строки остались в церковных нотных книгах, утратив, впрочем, свое настоящее значение, и стали петься всеми певцами как обыкновенные начинательные строки; в некоторых же позднейших изданиях они и совершенно утратились, быв заменены их вариантами, свойственными средине песнопений. Следы подобного рода запевных строк остались и в осмогласии дневных напевов и в частности роспева киевского с его отраслями.

Запевные строки отличаются от других строк гласа обыкновенно видоизменением той же мелодии, замедлением темна и иногда особыми украшениями¹⁷. Так*¹⁸, запевная строка I гл. киевского роспева отличается от ее варианта, употребляемого в средине песнопений, добавочным звуком ля, усиливающим первое сильное ударение строки; в запевной строке II гл. оба сильные ударения усиливаются также добавочными нотами; запевные строки глл. VII и VIII отличаются от средних своих вариантов сравнительно высшими нотами.

Причина неустойчивости порядка и состава светильничных молитв объяснится сама собою, если мы проследим тот и другой по богослужебным памятникам греческой Церкви. В одних евхологиях первые четыре молитвы стоят в том же порядке²⁰, как и в нынешнем Служебнике²¹; в других же только первые три соответствуют нынешнему расположению, а четвертое место (εὐχὴ τετάρτη) занимает молитва Εὐλογητὸς εἶ, Κύριε ὁ Θεός, ὁ Παντοκράτωρ, ὁ ἐπιστάμενος τὸ νοῦν ἀνθρώπων²², т. е. «Благословен еси Господи Вседержителю, сведый ум человечь». Эта последняя молитва в большинстве богослужебных памятников греческой письменности находится на пятом месте (εὐχὴ πέμπτη, или εὐχὴ ἀντιφώνου πέμπτου, или εὐχὴ ἑσπερινὴ πέμπτη²³, т. е. на том самом месте, на котором мы видели ее в наших славяно-русских служебниках письменных и перепечатных изданий Москвы, Киева, Стрятина, Евго, Чернигова, Супраля, Унева и других мест и где ее не нашел киевский митрополит Петр Могила, засвидетельствовавший, как нам известно уже, в своем Служебнике 1629, что ее «в греческом (евхологии) несть, от негоже сей звод исправися». Пятое место, кроме упомянутой сейчас молитвы, весьма нередко в греческих служебниках занимает нынешняя молитва входа: Ἑσπέρας ϰαὶ πρωῒ ϰαὶ μεσημβρίας αἰνοῦμεν, εὐλογοῦμεν, εὐχαριστοῦμεν²⁴ и иногда нынешняя четвертая молитва: Ὁ τοῖς ἀσιγήτοις ὕμνοις καὶ ἀπαύστοις δοξολογίαις ὑπὸ τῶν ἁγίων δυνάμεων²⁵. На шестом месте, по одним памятникам, стоит нынешняя пятая молитва: Κύριε, Κύριε, ὁ τῇ ἀχράντῳ σου δυνάμει συνέχων τὰ σύμπαντα²⁶, а по другим, – нынешняя восьмая: ὁ Θεὸς ὁ μέγας, ὁ ὕψιστος, ὁ μόνος ἔχων ἀθανασίαν φῶς οἰκῶν ἀπρόσιτον²⁷, которая иногда надписывается в евхологии так: εὐχὴ μετὰ τὴν εἴσοδον²⁸, т. е. молиства после входа. На седьмом месте мы видим то нынешнюю молитву на главопреклонение: Κύριε ὁ Θεὸς ἡμῶν, ὁ κλίνας οὐρανοὺς²⁹, то нынешнюю шестую молитву: ὁ Θεὸς ὁ μέγας καὶ θαυμαστὸς, ὁ ἀνεκδιηγήτῳ ἀγαθωσύνῃ καὶ πλουσίᾳ προνοίᾳ διοικῶν τὰ σύμπαντα³⁰, то наконец, молитву: ὁ Θεὸς ὁ μέγας καὶ ὕψιστος, ὁ μόνος ἔχων ἀθανασίαν φῶς οἰκῶν τῇ σῇ εὐσπλαγχνίᾳ προσάδοντες ὑπὲρ τῶν ἰδίων ἁμαρτημάτων καὶ παντὸς τοῦ λαοῦ σου³¹, т. е. «Боже Великий, вышний, един имея бессмертие, живый во свете, по твоему благоутробию, воспевающие о наших собственных прегрешениях и всего народа Твоего». Восьмою молитвою в большинстве памятников считается нынешняя молитва входа: «Ἑσπέρας καὶ πρωῒ καὶ μεσημβρίας», надписываемая или εὐχὴ τῆς ἁγίας εἰσόδου³², т. е. молитва святого входа, или εὐχὴ ἀντιφώνου ή ³³, т. е. молитва восьмого антифона, или εὐχὴ ἀντιφώνου ἡ πρὸ τοῦ· Κύριε ἐκέκραξα ³⁴, или εὐχὴ ἑσπερινὴ ἢ εἰς τό· Κύριε ἐκέκραξα³⁵, т. е. молитва восьмого антифона пред пением «Господи воззвах», или восьмая вечерняя молитва во время пения «Господи воззвах». Иногда, а именно в тех памятниках, в которых число светильничных молитв восемь, больше на одну против нынешнего Служебника, чрез прибавление пятой молитвы: «Благословен еси, Господи Боже вседержителю, сведый ум человеч», молитва входа стоит особняком и занимает уже по счету девятое место³⁶. В Тактиконе императора византийского Иоанна Кантакузена к восьми вышеуказанным молитвам прибавлены еще две: εὐχή τῆς ἐκτενοῦς ἱκεσίας: Κύριε ὁ Θεὸς ἡμῶν τὴν ἐκτενῆ ταύτην ἱκεσίαν προσδέξαι³⁷, т. е. нынешняя молитва прилежного моления, которая содержится в чине литургии и читается священником во время произнесения диаконом сугубой ектении после евангелия³⁸, и нынешняя молитва на главопреклонение: Κύριε ὁ Θεὸς ἡμῶν, ὁ κλίνας οὐρανούς, которая надписывается во всех без исключения евхологиях так: εὐχὴ τῆς κεφαλοκλισίας³⁹. Наконец, нам известен еще один весьма любопытный памятник, в котором, кроме обычного чина вечерни, имеется другой для праздников в честь святых. Ἑτέρα ἀκολουθία εἰς τὸ μέγαν τῶν ἑορταζομένων ἁγίων⁴⁰, так надписывается интересующий нас чин в данном евхологии. Здесь в этом чине относительно вечерних молитв мы находим такое интересное замечание: Ὁ δὲ ἱερεύς, εἰσελθὼν ἔνδον⁴¹ ἐν τῷ θυσιαστηρίῳ, ἵσταται ἐνώπιον τῆς ἁγίας τραπέζης, ἀσκεπὴς ὤν, εὔχεται καθ᾽ ἑαυτὸν τὰς εὐχὰς ταύτας, ποίημα Γερμανοῦ, πατριάρχου Κωνσταντινουπόλεως εἰς ἑορταζομένους ἁγίους⁴², т. е. священник, вшедши во святилище, становится пред святою трапезою (престолом), будучи с открытою головою, молится про себя⁴³ следующими молитвами, творение патриарха константинопольского Гермогена на дни празднуемых святых. Молитв этих три, а именно: Οἱ κατὰ καιρὸν τῆς ἡμέρας τῇ θεωρίᾳ τῆς ἐν τῇ κτίσει μεγαλουργίας ἐντρυφήσαντες Κύριε, т. е. наслаждающиеся, Господи, во время дня смотрением величия Твоего творения, (εὐχὴ β́ ) Σὲ τὸ ἀΐδιον καὶ ἀνέσπερον φῶς ὁ Θεὸς ἡμῶν, т. е. Тебе присносущного и невечерняго света, Боже наш, (εὐχὴ ἑτέρα γ́) Ὁ τὴν αὐτὴν καὶ ἀκατάπαυστον δοξολογίαν ὑπὸ τῶν ἐν οὐρανοῖς ἀσωμάτων καὶ νοερῶν ἁγίων δυνάμεων δεχόμενος, Θεός, т. е. Боже, приемляй неусыпающее и непрестанное славословие на небесах от бестелесных и духовных святых сил и (εὐχὴ εἰσόδου) Τὴν εἴσοδον ἡμῶν, Χριστὲ ὁ Θεός, πρὸς τὸ ἱλαστήριόν σου ῥύπου παντὸς ἀπηλαμένην, ἀναδειχθῆναι παρὰ σου εὐδόκησον⁴⁴, т. е. Входом нас, Христе Боже, к святилищу Твоему свободными от всякой скверны благоизволи показать…

Таким образом, вне всякого сомнения, на разнообразие списков вечерних молитв в наших славяно-русских служебниках оказала большое влияние практика Церкви греческой. Правда, рассмотренные нами богослужебные памятники все еще не исчерпывают того количества молитв и их разнообразия в порядке, какие мы встречаем в наших служебниках. Но иначе и быть не может. Мы имеем возможность рассмотреть множество списков светильничных молитв в наших рукописных и старопечатных богослужебных книгах и, наоборот, по необходимости, принуждены ограничивать свои наблюдения тех же особенностей в сравнительно незначительном количестве греческих служебников. Впрочем, окончательное решение вопроса о тождестве наших служебников с евхологиями греческой церкви и не имеет для нас особенно важного значения в настоящем случае и должно быть предоставлено времени. Тот же факт, что греческие списки светильничных молитв в своем порядке и составе не представляют однообразия, с несомненностью констатируется и при помощи тех богослужебных памятников греческой церкви, которые мы рассмотрели сейчас. А для нашей цели это-то самое и главное. Кроме того, сделанное нами обозрение светильничных молитв в греческих евхологиях показало нам древнейший простейший состав этих молитв, а сохранившиеся над молитвами надписания красноречиво убедили нас в том, что остальные молитвы, находящиеся в составе светильничных молитв ныне, вошли сюда недавно сравнительно, благодаря чисто случайным обстоятельствам (появлению так называемого δίαταξις τῆς ἱεροδιακονίας Филофея патриарха константинопольского), о которых мы подробнее говорили в предыдущей статье⁴⁵, и должны занимать в чине вечернего богослужения совершенно иное место. Это заключение еще с большею силою убедительности явится само собою, если мы рассмотрим содержание светильничных молитв в связи с их положением в древнейших памятниках славяно-русских и греческих и существующими в этих последних надписаниями над ними.

Первые три молитвы с древнейшего времени занимали настоящее свое место⁴⁶ и по содержанию своему весьма близки к предначинательному псалму. В первой из этих молитв священник молится, чтобы Господь щедрый и многомилостивый внял гласу моления нашего поставил нас на путь «еже ходити во истине Твоей: возвесели сердца наша, воеже боятися имени Твоего святаго, зане велий еси ты и творяй чудеса, ты еси Бог един и несть подобен Тебе в бозех Господи: силен в милости, и благ в крепости, воеже помогати и утешати и спасати вся уповающие во имя святое Твое»; во второй, – чтобы Господь не обличил нас яростью своею, не наказал бы гневом своим, но как врач души и тела поступил бы с нами по милости своей, «настави нас к пристанищу хотения Твоего, просвети очи сердец наших к познанию Твоея истины: и даруй нам прочее настоящего дне мирное и безгрешное, и все время живота нашего» и в третьей, чтобы Господь помянул нас грешных и непотребных раб своих во время нашей молитвы, не посрамил бы нас, но даровал бы нам «вся, яже ко спасению прощения, и сподоби нас любити и боятися Тебе от всего сердца нашего и творити во всех волю Твою». Связь этих молитв с предначинательным псалмом подтверждается еще и тем обстоятельством, что во многих списках чина литургии Преждеосвященных Даров древнейшего времени положено читать эти молитвы во время предначинательного псалма⁴⁷.

Молитва четвертая имеет некоторое отношение к псалму, читаемому пред стихирами на «Господи воззвах». Священник молится в ней о том, чтобы Господь Бог, прославляемый непрестанными славословиями и немолчными песнями от святых сил «исполни уста наша хваления Твоего, еже подати величествие имени Твоему святому», и дал бы нам участие со всеми боящимися Бога и хранящими заповеди Его.

Молитвы пятая и шестая, исполненные благодарения за блага, полученные от Бога в прошедший день, в то же время содержат в себе прошения о том, чтобы нам «избежати и прочее настоящего дне… от различных козней лукавого», «и дне прешедшую часть от всякого уклонитися зла», «ненаветну жизнь нашу соблюсти», «и прочее непорочно совершити пред святою славою Твоею, пети тя единого благого и человеколюбивого Бога нашего». По самому содержанию, настоящие молитвы имеют самое непосредственное отношение к вечерним псалмам и песням, которые содержат себе те же самые прошения. Прямое родство с какой-нибудь из составных частей вечернего богослужения указать трудно, так как нынешний чин его утерял весьма многое из того, что содержал он в древнейшее время^48.

Седьмая молитва повторяет содержание всех молитв во время вечернего богослужения. Здесь священник прославляет Бога, живущего во свете неприступном, всю тварь премудростью создавшего, разделившего свет от тьмы и солнце положившего в область дня, луну же и звёзды в область ночи (слич. предначинательный псалом), просит сподобить нас грешных «в настоящий час предварити лице Твое исповеданием» (см. пред стихирами стих «Изведи из темницы душу мою исповедатися имени Твоему») и «вечернее Тебе славословие принести» (Свете тихий), исправить «молитву нашу яко кадило» (см. «Да исправится молитва моя») и принять её «в волю благоухания» (слич. молитву пред кадилом), даровать нам «настоящий вечер и приходящую нощь мирну», избавить нас «от страха нощнаго и всякия вещи во тьме преходящия», даровать нам «сон, егоже во упокоение немощи нашей даровал еси, всякаго мечтания диаволя отчужденный», дабы мы, «на ложах наших умиляющияся», поминали «в нощи имя Твое и поучением Твоих заповедей просвещаеми, в радости душевней» восстали «к славословию Твоея благости, моления и молитвы Твоему благоутробию приносяще о своих согрешениях и всех людей Твоих». Окончание молитвы есть ни больше, ни меньше, как перифраз известной вечерней молитвы: «Сподоби Господи», во время чтения которой эта молитва и произносилась, как на это мы находим указания в некоторых древнейших памятниках⁴⁹. На положение этой молитвы вне светильничных молитв указывают памятники, предписывавшие чтение ее во время произнесения на клиросе «Ныне отпущаеши»⁵⁰ и надписание εὐχὴ μετὰ τὴν εἴσοδον⁵¹.

Нынешняя молитва входа представляет по своему содержанию перифраз псалма перед стихирами на «Господи воззвах». В ней священник молится о том, чтобы Господь Бог «исправи молитву нашу, яко кадило пред Тобою, и не уклони сердец наших в словеса или в помышления лукавства, но избави нас от всех ловящих душы наша, яко к Тебе, Господи, Господи, очи наша на тя уповахом не посрами нас Боже наш». Существовавшие над этою молитвою в древнейшее время надписания: εὐχὴ ἀντιφώνου γʹ, πρὸ τοῦ Κύριε ἐκέκραξα⁵² или εὐχὴ ἑσπερινὴ γʹ, εἰς τὸ Κύριε ἐκέκραξα⁵³, вполне устанавливают эту связь и указывают настоящее место этой молитве.

О девятой молитве на главопреклонение мы не будем говорить. Она занимает свое настоящее место, которое за нею оставалось и в древнейших богослужебных памятниках.

Если мы и в данном случае, как, при рассмотрении утренних молитв, обратим внимание на заключение каждой из светильничных вечерних молитв, то мы увидим, что заключительные их возгласы могут тоже свидетельствовать о древнейшем распорядке этих молитв в чине вечерни. Так, например, первая и четвертая светильничные молитвы оканчиваются словами «Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение», которые составляют ныне возглас после великой ектении. Вторая молитва имеет возглас «Яко Твоя держава и Твое есть Царство, и сила, и слава», произносимый ныне после первой малой ектении. Возглас третьей молитвы: «Яко благ и человеколюбец» оканчивает собою вторую малую ектению. Шестая молитва и третья малая ектения заключаются возгласом: «Яко Ты еси Бог наш и Тебе славу возсылаем». Возгласом: «Яко благ и человеколюбец» оканчиваются седьмая ектения и просительная ектения «Исполним вечернюю молитву нашу».

Итак, из всего нами сказанного относительно вечерних и утренних светильничных молитв ясно вытекают следующие положения:

1) Количество и распорядок молитв в чине вечерни и утрени в наших служебниках рукописных и старопечатных неодинаковые.

2) Причина этого обстоятельства всецело кроется в греческих евхологиях, с которых наши Служебники были буквальным переводом.

3) Располагались молитвы в древнейших наших и греческих богослужебных памятниках по всему чину вечерни и утрени, а не читались священником в одном месте, т. е. во время шестопсалмия или предначинательного псалма. Положение той или иной молитвы в чинах утреннего и вечернего богослужения обозначалось надписаниями в роде следующих: «молитва 50 псалму» (εὐχὴ πρὸ τοῦ πεντηκοστοῦ), молитва «Слава в вышних» (εὐχὴ εἰς τὸ Δόξα ἐν ὑψίστοις Θεῷ), молитва пред пением «Господи воззвах» (εὐχὴ ἀντιφώνου ἢ πρὸ τοῦ Κύριε ἐκέκραξα) и т. д. и т. д.

4) Содержание вечерних и утренних светильничных молитв и их нынешние возгласы, сходные в большинстве случаев с возгласами, содержащимися в самых чинах утреннего и вечернего богослужений, как заключения к ектениям великим и малым, свидетельствуют тоже о древнейшем распорядке тех и других молитв по всему чину от его начала до конца. В противном случае факт повторения одних и тех же возгласов в чинах утреннего и вечернего богослужения и сходство молитв по содержанию с песнями и псалмами того и другого из богослужений останутся непонятными.

5) Сгруппировались те и другие молитвы в одно место в нашем Служебнике со времени появления в этом последнем, так называемого, διάταξις ἱεροδιακονίας, приписываемого константинопольскому патриарху XIV века Филофею и в частности со времени попытки слить упомянутый διάταξις с молитвами, которые до сего времени одни только писались в Служебнике и положение их в чине обозначалось вышеуказанными надписаниями, сохранявшимися по традиции на первых порах и в этого рода памятниках.

6) Утвердившийся в богослужебной практике XV в. нашей русской Церкви иерусалимский устав, а вслед затем начавшееся в XVI в. книгопечатание, по отношению к Служебнику, впрочем, имевшее приложение лишь в начале XVII столетия, помогли обособлению вечерних и утренних молитв от самого чина, обезличили молитвы, изгладив существовавшие дотоле надписания над ними и закрепили за ними то место, на котором мы видим их в нынешнем Служебнике.

7) Окончательно выработался нынешний состав молитв утренних и вечерних и их распорядок в Служебнике для московских изданий его со времени 1655 года, а для южно-русских уже во второй половине XVIII столетия.

А. Дмитриевский

Несколько лет тому назад во многих местах учреждены внебогослужебные чтения в праздничные дни, а в недавнее время повсеместно начали отправлять торжественным образом вечерние богослужения с чтениями на оных по воскресным дням. Цель этих новых учреждений церковных состоит в том, чтобы через оные чтения и богослужения способствовать соблюдению святости воскресных дней и вместе с тем содействовать развитию религиозно-нравственного образования и воспитания народного, которое заметным образом начало ослабевать в последнее время, и вследствие сего начал упадать дух веры и благочестия в народе.

Осуществляется ли эта идея на самом деле, и насколько именно достигается означенная цель? – Это может показать будущее, но и на основании недавнего опыта и воочию совершающихся фактов можно отчасти предугадывать, каких практических результатов можно ожидать от вышеупомянутых учреждений церковных и какие следовало бы допустить видоизменения в них для устранения непредвиденных затруднений или неблагоприятных обстоятельств и в видах улучшения через то нравственной почвы для удобного сеяния и плодоношения духовного. С этой именно, а не с другой какой-либо целью, осмеливаемся мы сказать несколько слов касательно внебогослужебных чтений и торжественных вечерних богослужений с чтениями на оных по воскресным дням. С архипастырского разрешения его преосвященнейшего Нестора, епископа Смоленского и Дорогобужского, в течении пяти лет постоянно производились по воскресным дням внебогослужебные чтения в нашей Казанско-Пятницкой города Рославля церкви. Для чтений этих избираемы были самые популярные и назидательные статьи, и чтение оных производилось самым регулярным и усердным образом. Для слушания этих чтений предназначалось самое досужное время – три часа пополудни и самое удобное место – ближайшая теплая церковь, в которой имеются приспособления для сидения во время чтений. Но, несмотря на все эти благоприятные условия, для слушания внебогослужебных чтений собиралось самое малое число народа – 50, 40, 30 человек, а в последнее время начало собираться и менее того – 20, 10 и даже 5 человек, как видно из имеющейся при церкви книги, заведенной для подробной записи этих чтений. Ближайшей причиной малочисленности слушателей внебогослужебных чтений служило отчасти то неблагоприятное обстоятельство, что в нашем городе к воскресным дням приурочены торговые, базарные операции, которые «привлекают к себе массы народа и в то же время отвлекают его от посещения храмов Божиих», как об этом замечено в отчете г. Обер-Прокурора Св. Синода за 1884 год. К этому объективному обстоятельству могло присоединиться и субъективное неудобство, которое состоит в том, что на внебогослужебные чтения народ пока что смотрит, как на излишнее нововведение или как бы на некоторую затею церковную, тождественную с чтениями и пениями, учреждаемыми в светских собраниях с известными целями, и потому не считает себя обязанным присутствовать на этих чтениях; а грамотные люди отговариваются еще и тем, что «мы и сами можем прочитать дома то же самое», хотя, впрочем, не читают ничего, кроме пустых журналов и таковых же газетных сообщений.

При таком воззрении народном на внебогослужебные чтения, можно было бы однако же думать и надеяться, что большее число слушателей будет присутствовать на чтениях, приуроченных к вечерним богослужениям, которые с этой, вероятно, целью повсеместно начали отправляться торжественным образом по воскресным дням. Но, к сожалению, справедливость требует сказать, что и на этих богослужебных чтениях усматривается пока что та же самая малочисленность слушателей, несмотря на торжественность отправляемого вечернего богослужения, так что нередко одним священно-церковнослужителям приходится присутствовать при этих богослужениях и быть слушателями производимых за оными чтений. Такое грустное явление можно, пожалуй, отчасти объяснить тем, что народу не безызвестно при этом то, что отправляемые по воскресным дням вечерни не входят в состав воскресного богослужения, а составляют собой уже буднюю службу, относящуюся к следующему дню – понедельнику, за каковой службой потому считают себя необязанными присутствовать миряне, привыкшие ограничиваться одним лишь утренним богослужением воскресным без всяких чтений за оным, а некоторые даже одною только литургией воскресной. Быть может, и потому бывает малое число слушателей на вечерних чтениях, что оные не соответствуют народному вкусу, привыкшему более к такому чтению церковному, в коем заключается молитвенное славословие, известному под именем «Акафиста». Главным же образом малочисленность слушателей на церковных чтениях, по нашему мнению, следует объяснить тем, что, вследствие неудобного направления народного образования и воспитания и по случаю излишнего распространения между народом разных изданий светской литературы, не отличающихся строго нравственным характером и даже антирелигиозным, – вследствие этого грамотный люд слишком пристрастился к легкому чтению газетных изданий и светских журналов, а от серьезного чтения духовных и даже богодухновенных книг совершенно отвык, так что у него замечается отвращение от всякой церковности и духовности, каковые симптомы ясно свидетельствуют о ненормальном или болезненном состоянии современного общества. При таких неблагоприятных условиях, понятно, неудобно открывать внебогослужебные чтения и учреждать отправление торжественных вечерних богослужений с чтениями на оных и невозможно рассчитывать на большие симпатии к ним со стороны народа, который, как видно, нуждается пока не в питании, а во врачевании духовном.

Ввиду этого, мы приходим к тому заключению, что, предварительно открытия внебогослужебных чтений и отправления торжественных вечерних богослужений с чтениями на оных, прежде всего следовало бы позаботиться об устранении разных неудобств вышеозначенных из церковно-приходской жизни народной и об уврачевании современного недуга общественного посредством радикальных мероприятий, коими по нашему мнению, могут быть нижеследующие:

Самое верное и, можно сказать, божественное средство, исцеляющее всякий недуг и всякую язву в людях – это усердная молитва, соединенная с твердой верой и искреннею любовью к Богу и ближнему, как свидетельствует о том Слово Божие, в котором говорится: «молитеся друг за друга, яко да исцелеете… Молитва веры спасет болящаго… Много бо может молитва праведнаго, любовию споспешествуема». На основании этих изречений, мы думаем, что в данном случае прежде всего следовало бы обратиться к Богу с молитвою об обращении заблуждающихся братий на путь истины и добра, установив для этого даже особого рода молитву, подобно тому, как это бывает в время губительной язвы народной. Через это можно было бы привлечь к молитве всю Церковь, в том числе и тех, кои особенно нуждаются в оной, то есть заблуждающихся братий, которые, таким образом, подобно евангельскому расслабленному, были бы как бы принесены на одре к Спасителю и наверное получили бы от Него исцеление ради молитв всей Церкви, подобно тому, как получил исцеление оный расслабленный по вере принесших его, и как удостоверяют нас в том многие факты или примеры из евангельской истории.

При этом сверхъестественном или божественном способе врачевания не следует чуждаться и других целительных средств или пособий, находящихся в руках св. матери Церкви. Так, например, когда получившие спасение душевнобольные братья наши почувствуют в себе духовную алчбу и жажду, тогда нужно будет не вдруг удовлетворять оную и не в больших дозах давать им пищу и питие духовное, а постепенно приучать их к духовной пище и питию, предлагая им таковые в малой мере, подобно тому, как поступают с начинающими выздоравливать тяжко больными людьми после их болезни. Для этого первоначального питания духовного мы с своей стороны можем рекомендовать испытанный нами род духовной пищи – это «воскресные беседы», издаваемые в Москве Обществом любителей духовного просвещения. Чтение этих бесед, по нашему мнению, следует производить в виде проповедей на литургии, за которою обыкновенно присутствует большое число народа, который таким образом волею-неволею будет слушать это чтение и незаметным образом будет назидаться и приучаться к слушанию душеполезного чтения. А еще большей пользы можно будет ожидать, если эти «воскресные беседы» будут раздаваться в церкви народу для домашнего употребления с той же самой целью. Таким образом можно было бы развить вкус к духовному чтению и приучить народ к церковности и духовности.

Затем, когда душевнобольной человек совершенно будет исцелен и вполне будет восстановлено нормальное состояние душевных сил его, тогда только возможно будет предлагать ему обильное питание духовное и для этого открывать разного рода религиозно-нравственные чтения и собеседования, приурочивая оные к какому угодно времени – к богослужебному или к внебогослужебному; ибо тогда сама душа будет жаждать к Богу крепкому, живому, и яко елень на источники водные, будет устремляться к слышанию глаголов живота вечного. В настоящее же время следует ограничиться пока что одним кратким чтением на литургии воскресных бесед означенных и чтением Акафиста Воскресению Христову на девятом часе, о каковом чтении имеет быть сказано несколько подробнее ниже.

Что же касается до торжественного отправления больших вечерен по воскресным дням с чтениями на оных, то, относительно этого нововведения, нам кажется, согласно с буквою церковного устава и с святостью воскресного дня, целесообразнее было бы учредить отправление таковых вечерен, или же всенощных бдений, с разными святоотеческими чтениями на оных, накануне воскресного дня, т. е. в субботу вечером, так как празднование оного по церковному порядку, начинается с вечера. Вместо же отправления торжественной вечерни в воскресенье можно было бы и даже следовало бы установить согласное отчасти с церковным Уставом торжественное отправление девятого часа, положенного перед вечернею, и составляющего собою последнюю и как бы заключительную часть воскресного богослужения в порядке служб церковных. К этой краткой части воскресного богослужения с удобством можно было бы приурочить и чтение на оном Акафиста Воскресению Христову, с припевом: «Иисусе воскресший, воскреси души наша». Так как акафисты составляют собою излюбленную форму народного молитвословия, то, посему, с достоверностью можно предполагать, что чтение означенного акафиста на девятом часе привлечет в церкви большое число народа, которому впоследствии можно будет предлагать при этом случае и другого рода чтения. А усердное обращение к воскресшему Спасителю с мольбою о воскресении души несомненно может привлечь благословение Божие и низвесть благодать божественную, немощных врачующую и оскудевающих восполняющую. Не говорим уже о том, что таким образом восстановлен был бы должный порядок богослужения и празднования воскресного дня, начинающегося с вечера субботы и кончающегося к вечеру воскресения, и, при этом, всем дано было бы право с Церковью возглашать: «Вечер, заутра и полудни хвалим, благодарим и молимся Тебе, Владыко всех!».

А чтобы базарные торговые операции и другие собрания народные, приурочиваемые к воскресным дням, не нарушали святости этих дней и не отвлекали собою народа от богослужений и чтений церковных, – для этого, по нашему мнению, следовало бы, кому следует, перевести базары с воскресных дней на будние, как это сделано в нашем городе губернском Смоленске, и отменить или воспретить всякие собрания по мировым и волостным учреждениям в праздничные и воскресные дни.

Для устранения же внутренних затруднений, заключающихся в неудобном направлении народного образования и в излишнем пристрастии грамотного люда к легкому чтению светских литературных произведений, не отличающихся нравственным характером, для этого следует усилить религиозно-нравственное образование и воспитание юношества во всех учебных заведениях и позаботиться о повсеместном открытии церковно-приходских школ, «которые одни способны и призваны к тому, чтобы внести в массу народную, особенно в подрастающее поколение, свет истинного учения о предметах веры и Церкви, понятия нравственного долга и добрые навыки семейного и гражданского быта», как о них сказано в отчете г. Обер-Прокурора Св. Синода за 1884 год, напечатанном в № 4 «Смоленских Епархиальных Ведомостей» за 1887 год. Вместе с сим следует ограничить печатную прессу посредством учреждения строгой цензуры над произведениями светской литературы, а редакциям духовных журналов и сотрудникам оных следовало бы позаботиться о возможно большем издании популярных произведений и мелких брошюр религиозно-нравственного характера – в роде означенных «Воскресных Бесед», для распространения оных между народом посредством обязательной выписки всеми церквами и бесплатной раздачи, в видах усиления духовного просвещения. При этом, желательно, чтобы святые обители и в особенности св. лавры наши, по примеру Киево-Печерской, постарались принять живое и деятельное участие в этом святом деле, уподобляющемся по своей идее равноапостольному подвигу и составляющем собою внутреннюю миссию или духовную милостыню, вызываемую крайними нуждами современного человечества, удаляющегося от дома Божия и от слышания Слова Божия и потому заблуждающегося и от глада духовного погибающего. Желательно также, чтобы на помощь Церкви и правительству поспешило прийти и само общество посредством открытия у себя приходских попечительств, разных братств и комитетов для поддержания общественной нравственности народной подобно тому, как это делается им во время эпидемических болезней для охранения здоровья. Этими и подобными им мероприятиями можно было бы поддержать святость воскресного дня, в котором заключается источник освящения душ человеческих, и вместе с сим можно было бы оказать содействие св. матери Церкви в деле религиозно-нравственного образования и воспитания, благотворное влияние коего не замедлило бы отобразиться на всех слоях общественных и на всем строе государственном ко благу Церкви и отечества и к утешению возлюбленного Монарха нашего, усердно пекущегося об истинном просвещении народа своего и восстановлении истинного благочестия, которое на все полезно есть, имуще обетование живота нынешнего и грядущего.

Вот, какие мероприятия и видоизменения следовало бы, по нашему мнению, допустить касательно внебогослужебных чтений и вечерних богослужений с чтениями на оных по воскресным дням, согласно указанию опыта и сообразно с церковным Уставом, для устранения разных неудобств из церковно-приходской жизни народной и в видах улучшения религиозно-нравственного образования и воспитания народного в духе святой Православной Церкви. Иначе, без допущения этих мероприятий, нам кажется, всякие чтения могут оказаться преждевременными и напрасными, а лекторы оных – гласом вопиющего в пустыне.

Протоиерей Алексей Щукин

В истории Церкви мы встречаем немало следов благотворной и влиятельной деятельности ее пастырей, направленной к успокоению взволнованных страстей и к утешению распрей народных. Знаменитые пастыри и учители Церкви, с которых должны брать пример для себя позднейшие ее служители, не прятались в уединение своего кабинета, когда пред их глазами бушевали страсти народные, а выступали пред народом то со словом успокоения, то со словом усмирения, то со словом предостережения, то со словом утешения, то со словом обличения, то со словом взаимного примирения. Так, напр., между памятниками учительной деятельности св. Григория Назианзина мы можем указать два слова, свидетельствующие о чуткой и заботливой внимательности его к состоянию и потребностям своей паствы во время возбуждения ее по поводу неприятного для нее распоряжения градоначальника и во время народных распрей. Это во-первых слово, говоренное встревоженным жителям Назианза и прогневанному градоначальнику⁵⁵, и слово о мире, говоренное в Константинополе по случаю распри, происшедшей в народе^56. В первом слове святой отец выражает в начале свою слабость дать желаемую помощь в злостраданиях и утешение в скорби народа, но несмотря на сознание своего бессилия в доставлении пастве нужного для нее успокоения, он выступает пред нею к исполнению своего долга, возлагаемого на него званием пастыря, и при этом устремляет их встревоженные сердца к Тому, Кто укрепляет ослабленныя руки, утверждает расслабленныя колена (Ис.35:3), проводит чрез огонь и спасает в воде (Ис.43:2; Пс.65:12), и потом дает им совет покоряться Богу и друг другу и начальствующим на земле, указывая на то, что опасно истощать милосердие начальников, надеясь на частое прощение, и что закон повиновения властям есть закон похвальный и прекрасно постановленный Духом, Который дал свои законы, сличив возможное и наилучшее… Но он не ограничивает своей руководительной и наставительной деятельности убеждением и успокоением одной низшей взволнованной и встревоженной стороны – подчиненных; он обращает свое слово и к властителям и начальникам, разгневанным на народ, и считает долгом пастырской совести действовать и на них в духе Евангелия, указывая на то, что закон Христов подчиняет и их власти пастыря, и на пастыря возлагает заботу не о низших только, но и о высших. Он убеждает разгневанного градоначальника подражать Божию человеколюбию, и данным ему мечом не столько действовать, сколько угрожать. Он просит его почтить сродство, уважить первообраз, пребыть с Богом, а не с миродержителем – с Христом Господом, а не с лютым мучителем, человекоубийцей искони, принести единственную жертву Богу – человеколюбие, которым Бог благоугождается более, нежели всем прочим вместе, присоединить к страху кротость, дать взаим Богу милосердие, и для большого убеждения его представляет ему седину отца своего, ходатайствовавшего за паству, число лет его и долговременное священство, а затем Христа и Христово истощание за нас и страсти Бесстрастного…, и напоминал ему о том, что он сам имеет Господа на небе, Который «да будет таковым же судиею для тебя, каким ты будешь для подвластных». Таким образом св. Григорий Назианзин принимает сердечное деятельное участие, при виде гражданского волнения в своей пастве, и является смелым посредником между возбужденным и встревоженным народом и разгневанным представителем власти. Он успокаивает народ и напоминает ему с силою о долге повиновения, и в то же время обращает смелое слово и к градоправителю, убеждая его быть снисходительным и милостивым по отношению к подвластному ему народу. И сколько известно, это пастырское участие его к состоянию своей паствы при гражданском замешательстве, в ней обнаружившемся, увенчалось полным успехом. Второе слово вызвано распрею в народе, негражданского свойства, о некоторых несогласных между собою епископах; но и из него видно, как близко принимал святой отец всякое обнаружение вражды среди народа, его окружающего, и как горячо заботился о восстановлении нарушенного мира, который он называет своим трудом и своею похвалою, и который он со многими слезами и рыданиями призывает, когда не видит его вокруг себя. От Бога, все связующего, он ожидает и просит восстановления нарушенного согласия, но от заботы об этом не освобождает и людей, знающих цену единомыслия, которое ведет начало от Троицы и усвоено ангельскими и божественными силами. – Подобно св. Григорию Назианзину, горячее участие принимал в положении своих сограждан при общественных волнениях св. Иоанн Златоуст, как показывают его знаменитые слова о статуях. Когда в Антиохии произошло возмущение в 388 году по поводу наложения особенной подати на граждан, и возмутившиеся жители города низвергли статуи императора и его умершей супруги, влачили их по городу и разбили, и вызвали этим строгие меры возмездия со стороны правительства, – св. Иоанн Златоуст, при виде нестроений, встревоживших город, счел долгом пастырской любви оказать согражданам помощь, какою только мог располагать по званию служителя Церкви. Дав успокоиться немного взволнованным страстям, он выступает на церковную кафедру, около которой любили собираться жители Антиохии, ценившие его проповедническое слово, и из его уст неудержимым потоком изливаются слова, несущие духовное врачевание пораженным сердцам сограждан. Он взволнованным голосом выражает свою глубокую скорбь по поводу тяжкого преступления, совершенного его согражданами, и великой, как он говорит, язвы, какою они заразились, и в то же время делает им строгие пастырские внушения, – обличает их пороки, убеждает их исправиться и добродетельною жизнью снискать помилование от Бога и разгневанного императора, и вместе с тем воодушевляет их к терпению, утешает несчастных, ждущих и боящихся законной кары за преступное возмущение, и ободряет их надеждою на милость Божию и снисхождение государя. И эти беседы пастыря, сказанные в тяжелое, критическое время для Антиохии, произвели необычайное впечатление. Благодаря им, город принял спокойный, нормальный вид; нравственная серьезность сменила беспорядочное возбуждение страстей, и она, между прочим, была причиною того снисхождения, с каким отнесся император к возмутившемуся против него городу. Если мы обратимся к истории нашей отечественной Церкви, мы здесь тоже увидим не безучастное отношение представителей Церкви к гражданским распрям и волнениям. В период удельных междоусобиц наши пастыри являлись примирителями враждовавших князей, и если какой князь не хотел подчиниться старшему князю и возмущался против него, незаконно присваивая себе его права, наши пастыри убеждали и просили такого оставить свои преступные замыслы, укоряли в нарушении крестного целования, и в случае неуспеха кротких увещаний угрожали наложить на него тягость церковную, то есть отлучить от Церкви. Пример этого мы видим в достопамятном, по словам Карамзина, послании русского духовенства к углицкому князю Димитрию Юрьевичу Шемяке^57. Когда князья в гневе на провинившихся против них и непокорных их подданных угрожали им жестокими казнями, наши пастыри, по долгу своего святительства, старались умерить их гнев и располагали их к более милостивому отношению к виновным. Так некогда Иоанн III послал грозу свою на мятежный Новгород, и сам сел на конь, хотя его добре показнити. Видя грозу, сбирающуюся на Новгород, митрополит Филипп явился пред князем ходатаем за новгородцев, и много моля и прося челом бил государю, чтобы пожаловал, смиловался над ними, чтобы не презрел его моления и челобитья, гнева бы своего утолил, и меча бы своего поудержал, чтобы в земле, ему подвластной, между людей его, не пролилось понапрасну многой крови христианской⁵⁸. Убеждая князей утолять гнев свой против провинившихся подданных, наши святители не оставляли без вразумления и подданных, нарушавших долг повиновения: новгородцам и псковичам, не охотно склонявшимся под власть московского князя, они писали внушительные послания, убеждая их оставить дух противления и непокорства, чтобы князь великий сердце свое облегчил, и чтобы милостью Божией всему православному христианству жилось лучше и спокойнее, как показывают послания митрополита Ионы к новгородскому архиепископу Евфимию и псковичам⁵⁹. В вольном великом Новгороде в древние времена часты были междоусобные распри, разрешавшиеся убийствами и кровопролитиями. Владыки новгородские при этих распрях принимали на себя заботу об усмирении буйной вольницы новгородской, и случалось, что они с крестом в руках становились между враждовавшими сторонами, чтобы остановить кровопролитие. Митрополит Иона, в особом послании⁶⁰, вменяет новгородскому архиепископу в обязанность по возможности ратовать против гнева и ярости, какие увлекают новгородцев к кровавым распрям и междоусобиям, и эту обязанность он распространяет на всех священников, которым поручено руководить словесное стадо. «Благословляю тебя, своего сына и брата, – пишет митрополит архиепископу, – яко да и сам наказуеши и научаеши своими словесы, и священником всем заповеси, яко каждый от них наказует и учит своих детей духовных отступити и отлучитися всякаго зла дела». – В дни, памятные нашему поколению, сама гражданская власть нередко обращалась к содействию пастырей, когда видела возбуждение народа и желала привести его в сознание своего долга, и тем самым признавала за ними право на участливое отношение к народу в минуты гражданских волнений и находила нравственные меры вразумления, какими они располагают, законными, целесообразными и благотворными. И нельзя не сказать, что пастырское влияние в таких случаях иногда действовало на возбужденный народ сильнее и лучше, чем строгие меры гражданского взыскания.

Как запевная строка выходит из ряда прочих строк гласовой группы, так и конечная, заключающая все песнопение. Она отличается от прочих строк гласа понижаемою к концу мелодией, а также иногда некоторыми добавочными звуками, например, усилением последнего сильного ударения, растяжением предконченых звуков и проч. Иногда же конечная строка и в одном и том же гласе имеет два вида: простой и украшенный, смотря по мысли песнопевца и по употреблению строки праздничному, или повседневному. Такое различие конечных строк мы видим и в других, как осмогласных, так и неосмогласных напевах⁶².

В частности мелодические строки киевского роспева с его отраслями распределяются по гласам и в каждом песнопении следующим образом⁶³.

В гласе I гласовой напев состоит из четырех средних повторяющихся строк и одной заключительной, а сверх того еще из запевного или починного варианта 1-й средней строки, начинающего песнопение, или же целый ряд песнопений. Начальная и конечная строки I-го гласа имеют одинаковое устройство и мелодическое движение. Обе они начинаются в соль, обе в конце имеют одинаковое нисходящее движение мелодии и оканчиваются на ре. Конечная строка отличается лишь отсутствием 1-го сильного ударения в ее начале и обыкновенным в конечных строках замедлением предконечных звуков. Починный вариант отличается от средней строки того же построения добавочным звуком ля на первом сильном ударении. Средние повторяющиеся строки 2, 3 и 4-я оканчиваются на ми и с присовокуплением починной строки или среднего ее варианта составляют две пары строк, в коих предыдущие, а равно и последующие сходны по своей конструкции; именно: предыдущие строки (1 и 3-я) в своем начале имеют мелодию на сравнительно высшем звуке соль, а последующие (2 и 4-я) на низшем его – фа по общему правилу сочетания мелодий, требующему возвышения, или же восхождения звуков предыдущей строки сравнительно с последующею. Расстояние между конечным звуком каждой предшествующей строки и началом последующей обыкновенно составляет интервал терции или секунды, и только начало конечной строки после строки 1-й отстоит на кварту. – Строки киевского роспева, кроме строки 2-й, имеют те же конечные и предконечные звуки, какие и строки малого знаменного роспева, и в общем подобное же мелодическое движение, но по большей части на терцию выше и только во 2-й строке на секунду, а в конечной на кварту выше. Преобладающими звуками в I гласе киевского роспева с его отраслями служат звуки соль и фа, а в малом знаменном – ми и фа. В малом знаменном роспеве строки взаимно отстоят не более интервала секунды, а конечная после строке 1-й и 2-й начинается в унисон с их конечными звуками.

Во II гласе гласовой напев состоит из особой строки запевной, происходящей главным образом на звуке ре, среднем по высоте в гласовом пентахорде, затем – из одной пары средних повторяющихся строк ⁶⁴ и одной к ним заключительной. Пара средних строк имеет свое предыдущее с возвышающеюся мелодиею с до на ре и свое последующее с понижающимися звуками с ре на до. Чаще всего встречаются в этом гласе звуки ре и до. Расстояние между окончанием одной строки и началом следующей не превышает интервала терции. Конечная строка объемлет все звуки гласового пентахорда, имеет в своем конце нисходящее движение мелодии и оканчивается на до. В практике конечная строка первыми своими звуками применяется к конечным звукам строк ей предыдущих, именно после строки 2-й, оканчивающейся на ре, она начинается в ре, а после строки 3-й, оканчивающейся на до, начинается в ми. В киевском роспеве за конечным звуком этой строки до прибавляется еще особый припев, нисходящий до ноты си. В малом знаменном роспеве 2 строка этого гласа идет на терцию выше той же строки киевского роспева с окончанием до (а не ре); конечная оканчивается также на до (а не си); прочие строки имеют такое же построение, какое и строки киевского роспева.

В III гласе гласовой напев состоит из одной повторяющейся пары строк, имеющей свое предыдущее, с сравнительно высшим господствующим звуком ми и окончанием ре, и свое последующее с низшим господствующим звуком ре и окончанием си. Конечная строка гласа имеет построение, сходное со 2-ю последующей строкою, т. е. господствующий звук ре, а конечный си. Расстояние между строками предыдущей и последующей, при их смене, не превышает интервала терции, а при переходе к конечной строке – интервала кварты. В малом знаменном роспеве напев III гласа совершенно тот же.

В IV гласе имеется одна пара строк начинательных, три строки повторяющиеся в средине песнопения и одна строка заключительная. Предыдущая начинательной пары строк начинается с низшего звука си и оканчивается более высоким звуком до, представляя собою восходящую мелодию, последующее же наоборот начинается нотами ре и оканчивается нотой до, представляя собою нисходящую мелодию, так что середина парной мелодии возвышается, а концы ее понижаются. Такое же взаимное отношение мы видим и между строками 4-ю и 5-ю, составляющими также пару. Между этими двумя парами находится посредствующая строка (3-я), начинающаяся звуком до (или ми при употреблении в первый раз) и кончающаяся на том же звуке с возвышением своей середины на ре. Эта строка составляет середину гласового периода строк IV гласа, а в продолжении песнопения – начало повторяющейся группы строк. Весь гласовой период начальных и средних строк начинается и заканчивается нотой си, а середина всех его мелодий происходит на более высших нотах до и ре, и таким образом период этот представляет собой одно мелодически стройное целое. Группа трех повторяющихся в нем строк (3, 4 и 5) также составляет одно целое, потому что заключает в себе свою начинательную строку, начинающуюся и оканчивающуюся звуком до – средним в гласовой области гласа, а затем пару последующих за нею строк с возвышенною в средине мелодией (на ре), оканчивающуюся низшим звуком си. Вся совокупность строк гласа с их повторениями в продолжении песнопения заканчивается строкою заключительною с нисходящим мелодическим движением. Строка эта объемлет всю гласовую область гласа (кроме разве верхнего ми) и оканчивается на низший ее звук ля, означающий полное окончание гласового напева. При смене строк в песнопении, а равно и при переходе к строке заключительной, расстояние между концом одной строки и началом другой не превышает интервала терции. В малом знаменном роспеве напев IV гласа тот же, что и в киевском, и только в 1-й строке отличается окончанием на терцию ниже, т. е. гармоническим заменяем.

В V гласе гласовой напев состоит из трех строк повторяющихся и одной заключительной в песнопении. Группа строк повторяющихся имеет свою начинательную строку, происходящую на средних по высоте звуках гласовой области ре с окончанием до, среднюю строку – на высших звуках области ми с окончанием ре и наконец среднюю заключительную, нисходящую до ноты ля. Таким образом группа повторяющихся строк и в V гласе представляет собою стройное мелодическое целое с возвышением средних и понижением конечных звуков всей своей мелодии. Заключительная строка всего напева объемлет весь пентахорд гласа, имеет нисходящую мелодию и оканчивается на ля – низший звук гласовой области. Расстояния между окончаниями и началами строк при их повторении не превышают интервала терции, а при переходе к заключительной строке – интервал квинты. В малом знаменном роспеве напев V гласа, по изложению пространного Обихода, совершенно тот же, что и в киевском роспеве.

В VI гласе гласовой напев состоит также из трех повторяющихся строк, которые постепенно возвышаются в средине своей мелодии и оканчиваются на низший звук всей группы, именно: начальная строка происходит на средних звуках ре с незначительным отступлением на до, вторая – на звуках ми с незначительным отступлением на ре, третья происходит на высших звуках гласовой области фа-ми, а в конце падает на до – низший ее звук. Таким образом и группа строк V гласа составляет собою стройное мелодическое целое. Напев гласа заканчивается заключительною строкою, которая совмещает в себе все звуки гласовой области, имеет нисходящую мелодию и оканчивается на звук ре (гипата гласовой области), с которого и начинается гласовая мелодия. Расстояние между концами одних строк и началами других, как при их смене, так и при переходе к строке заключительной, составляет интервал секунды. В малом знаменном роспеве напев VI гласа тот же, что и в киевском, за исключением 1-й строки гласа, с теми же взаимными отношениями строк и переходами от одной строки к другой.

В VII гласе гласовой напев состоит, как и в гл. III, из одной пары повторяющихся строк и одной строки заключительной в песнопении. Пара повторяющихся строк имеет свое предыдущее с возвышающимися последовательно звуками, оканчивающееся на ми, и свое последующее с понижающимися постепенно звуками, оканчивающееся на до – низший звук гласового пентахорда. В певческой практике предыдущее имеет два варианта, из которых один, идущий на звуках соль, служит починною строкою в песнопениях, а другой, отстоящий от него на нижнюю терцию, с господствующим звуком ми, составляет среднюю, повторяющуюся строку⁶⁵. Песнопение заканчивается особою заключительною строкою, которая объемлет большую часть звуков гласовой области и имеет два варианта: высокий с постепенно понижающеюся мелодией с ноты соль до конечной ре, и другой, сходный с строкою 2-ю, – на терцию ниже первого, оканчивающийся на до – низший звук гласового пентахорда. Расстояние между строками повторяющимися не превышает интервала терции, а при переходе к конечной строке иногда увеличивается до квинты (после 2-й строки гласа). В малом знаменном роспеве напев VII гласа тот же, что и в киевском.

В гласе VIII гласовой напев состоит из трех повторяющихся строк, которые имеют такое же взаимное отношение, какое и повторяющиеся строки гласов V и VI, т. е. первая из них совершается на средних звуках гласовой области фа-ми и оканчивается на ре, вторая – на более высоких звуках соль-фа и оканчивается на ми, третья – на звуках фа-ми-ре с нисходящею мелодией, падающею на до – низший звук гласовой области. Таким образом группа этих строк есть мелодически стройное целое. В практике 1-я строка имеет два варианта, из коих один – начинательный в песнопении – имеет оба сильные ударения на звуке фа, а другой – составляющий среднюю строку – первое сильное ударение имеет на звуке ми⁶⁶. Песнопения оканчиваются особою заключительною строкою, которая совершается в пределах тетрахорда, имеет нисходящее движение с высшего звука гласовой области и оканчивается на ре – низший ее звук. Звук до – в 3-й гласовой строке считается добавочным. Расстояние между строками при их смене не превышает интервала терции, а при переходе к строке конечной – интервала кварты. В малом знаменном роспеве строки VIII гласа 1, 2 и 3-я отличаются от таковых же строк киевского роспева, но имеют те же взаимные отношения, какие и строки последнего.

В каждом гласе киевского роспева с его отраслями, несмотря на неодинаковое число гласовых строк, количество сильных ударений простирается от 6–7, именно, в гласах II, III, VI и VII имеется по шести сильных ударений, в гласах же I, IV, V и VIII – по семи. Напевы малого знаменного роспева, как в количестве, так и в местах сильных ударений, совершенно согласны с напевами роспева киевского.

Распределение мелодических строк киевского роспева по гласам, их количество, их мелодическое движение и взаимные звуковые отношения наглядно можно изобразить соответственными строкам фигурами на семи линиях или струнах гептахорда, представляющих собою семь звуков гаммы гиполидийской тональности (ля-си-до-ре-ми-фа-соль), в пределах которых вращаются мелодии киевского осмогласия⁶⁷.

Из всего этого явствует, как важно при пении точное соблюдение гласовых областей, мелодического движения строк, их численности, порядка, ударений, господствующих звуков, и к каким напротив искажениям напева приводят произвольные изменения или отступления от установленных форм в означенных отношениях.

3) Распределение мелодических строк по видам песнопений. В киевском роспеве и его отраслях, при малочисленности гласовых строк и определенном их порядке, каждое почти песнопение представляет собою полное количество строк известного гласа. Однако это должно сказать только о стихирах, т. е. обширнейшем круге песнопений, для которых собственно и назначены осмогласные напевы на «Господи воззвах». Но есть некоторые и другие виды песнопений – пространные и краткие, к которым иногда применяются означенные напевы, и в которых они являются, то в точном, то в несколько измененном их виде. Таковы: ирмосы, тропари и прокимны. Ирмосы III и VII гласов обыкновенно поются киевским роспевом, но по особым от стихир подобнам или образцам. В них к общим свойствам гласовых мелодий присоединяются некоторые свойственные им только особенности, именно: в них встречаются особые строки и варианты (гл. VII), не существующие в стихирах; некоторые из их строк более развиты и украшены, чем строки стихир; последовательность строк в них также несколько изменяется. Изменение мелодического движения строк мы видим и в песнопении «Преблагословенна еси, Богородице» гл. VIII⁶⁸. В последнее время напевы на «Господи воззвах» стали применяться и к тропарям некоторых гласов (II, V и VI), но без изменений мелодических строк и обычного порядка их следования.

К видовым отличиям осмогласия киевского роспева и его отраслей сообразно видам песнопений должно также отнести напевы стихирных запивов и прокимнов. Напевы эти заимствованы из большого знаменного роспева, но не удерживают в точности его свойств, равно как не тождественны и с мелодическими строками стихир киевского роспева, и только некоторые из них (наприм. запев II гл. и прокимен VII гл.) поются буквально сходно с конечною строкою стихир гласа. Это особые оригинальные мелодические образования для особых, кратких, запевных строк текста, которые не могут быть названы и песнопениями в собственном смысле, но только стихами им предлежащими, каковые стихи во всех роспевах имеют свои особые напевы, распределенные также по восьми гласам. В малом знаменном роспеве особые же от стихирных строк краткие мелодии существуют и для песнопений «Господи воззвах» и «Да исправится молитва моя»⁶⁹.

(Ответы редакции)

Несмотря на постановления архипастырей, собравшихся в Казани для решения разных вопросов по предмету раскола, жизнь выдвигает свои вопросы все новые и новые, которые тем важнее и затруднительнее, что решать их без участия тех же архипастырских постановлений, – и что еще существеннее, – не иначе, как при совместном участии, или точнее сказать соглашения двух властей духовной и светской, положительно невозможно. То не тайна, что наши становые приставы и другие местные власти, господствующие в селах, не всегда, как должно относятся к законным требованиям духовенства, и нередко своим антагонизмом парализуют церковную власть в самых коренных и священнейших ее основах – положениях. Но в местах, населенных расколом, это неуважение к власти духовной и даже сопротивление ей достигает таких условий, что, при таких порядках, духовенству приходится только опустить руки и молча страдать за духовных чад своих.

В таком положении находим мы одного из почтеннейших наших сельских пастырей, сообщающего следующий факт: «Наша местность, – пишет он, – отчасти заражена духом раскола беспоповщинской секты»⁷⁰. В недалеком прошедшем к умирающему раскольнику семейные его приглашали приходского своего священника, если не для вразумления, то по крайней мере для доказательства, что умирающий-де тверд в своем заблуждении – «лучше веры своей не находит», умирая в ней без малейшего раскаяния и желая «похорониться на своем раскольническом кладбище». Священник, скорбя душою о потерянной овце стада Христова, по крайней мере был спокоен совестью в том отношении, что сделал свое дело, т. е. не только в свое время, при всех удобных случаях, но и в последние минуты жизни заблудшего – звал его в благодатное царство Христово. Не мало бывало при этом (здесь, да и во многих других местностях) поистине утешительных случаев: не проявлявший ни малейших следов раскаяния при жизни на пастырские вразумления, раскольник перед смертью вдруг заявлял свое раскаяние и сподобляем был предсмертного напутствия. Ныне же ожидать сего (по крайней мере здесь) не возможно. Вследствие обращения заблудших (или совращенных разными путями) в лоно Церкви Христовой перед смертью, – раскольники порешили: не приглашать более священника перед смертью их и даже без ведома его, лишь по распоряжению г. станового пристава, зарывать их, по смерти, на раскольническом кладбище. Бывают при этом и насильственные даже случаи. Так, напр., в приходе моем умирал один из совершителей служб раскольнических, некто А. В-ц старец, 18 лет состоявший в расколе. Лежа на смертном одре, перед смертью он вдруг стал просить домашних своих привести священника «исповедовать и причастить его и «особоровать» (совершить св. елеосвящение над ним). Семейные, хотя и православными значатся, не дали даже и знать об этом своему священнику, но обратились к расколовождю приходскому за решением: как поступить им в данном случае? Расколовождь приходской вопрошающих успокоил тем, что «старец теперь без ума и слушать его не должно», при чем строго воспретил отдавать «святое тело» (нам) «окаянным на поругание». Так и сделано… Умирающий старец долго звал священника к себе, со слезами просил родных своих привести его – напутствовать и особоровать, наконец, лишился языка и со слезами и безутешным горем отошел в вечность… и его тело преспокойно зарыли на раскольническом кладбище, а священнику и знать в свое время не дали ни о болезни его, ни о его желании напутствия, ни о смерти его и погребении. Недавно был даже такой здесь случай: одна старушка из православных, за год до смерти, в болезненно-дряхлый и беззащитный период жизни ее, совращается в раскол своею дочерью, девицею раскольницею. Умирая, старушка так же, как и означенный старец А. В., зовет к себе священника, к которому не раз ходила на исповедь, раскаяться в тяжком грехе. Уступая требованию матери, дочь приглашает священника в дом свой; но когда сей намеревался напутствовать умирающую, то она, дочь ее раскольница, преспокойно «толкает» пастыря Церкви Христовой и, крича: «что ты делаешь – не понимаешь разве, что матушка не в своем уме», гонит его вон из хаты. Священник требует выборного деревни и соседей для усмирения раскольницы и для беспрепятственного отправления пастырского дела. Но и выборный и соседи умирающей, хотя все православные, заявили «батюшке», что они «не вольны – не в своем доме», и отказались от всякого содействия священнику. Священник обращается в волостное правление народное (в 1 версте от деревни, где была умирающая) и просит скорейшего содействия к беспрепятственному напутствию умирающей, пока жива она… Но правление не удостоило даже и ответом пастыря Церкви. Священник за сим обратился к г. становому приставу, но сей, прибыв в правление много дней спустя после отношения священника, вызывает его в правление и объявляет, что старушка уже умерла, что соседи ее и дочь заявили ему (становому приставу) о пребывании старушки в расколе и потому он, согласно желанию дочери раскольницы, распорядился предать умершую мать ее (православную) земле на раскольническом кладбище»…

«Раскольники торжествуют и еще более укрепляются в своем заблуждении при таком поощрении их своеволия: вот-де «вера наша правая, как старая вера», говорят они. А бедные православные, не твердые в православии, невольно в нем разочаровываются, видя, что и батюшка их, проповедник и столп православия в своем приходе, так бессилен: «правая ли – де и в самом деле проповедуемая им от лица Церкви Христовой св. вера?!», – невольно думают они… «Если бы – де была правая эта вера, то не было бы раскольникам такой воли».

«При таком своеволии раскольников, – продолжает весьма справедливо тот же священник, – невольно возникает вопрос такого рода: Имеет ли законное право г. становой пристав предавать земле умирающих, по своему усмотрению, на раскольническом кладбище и тем отрывать чад Церкви Христовой (крещенных, миропомазанных и т. п.) от ограды церковной и лишать их без разбора даже христианского погребения? Да и вообще, совращаемые в раскол из православных пред смертью – или в болезненно-дряхлый период жизни их, или по какой либо крайности и по безвыходному положению в нуждах⁷¹ житейских, должны ли быть зарываемы на раскольническом кладбище, или же обязательно все они должны быть погребаемы на кладбище церковном по христианскому чиноположению, кроме так называемых «записных» раскольников? Если последнее не обязательно, то что делать священнику в подобных вышеозначенному случаях, когда умирающий желает предсмертного напутствия от священника, а сему не дают свободы и не оказывают содействия власть имеющие. Жалобы, доносы об этом, кроме излишнего горя священнику ничего более не обещают, так как «мир свое любит» и ему ничего не стоит сказать то же, что говорила дочь раскольница о матери православной и соседи ее г. становому приставу. О исключительно пастырских действиях в таких случаях словом вразумления и убеждения прихожан – православных и раскольников говорить здесь излишне, так как таковые действия совершаются здесь неопустительно и неутомимо много уже лет, доказательством чего служит даже и то обстоятельство, что раскольники порешили не допускать более священника к одру умирающих родных своих, или совращенных в раскол, из опасения их раскаяния…».

Само собою понятно, что на предложенные вопросы ответ может быть следующий и единственный: Как пристава не имеют права самовольно распоряжаться религиозно-нравственною судьбой умирающих и погребением людей, умерших естественною смертью, не входя в соглашение с духовенством, коль скоро в этом случае со стороны последнего предъявляются законные препятствия, так с другой стороны – духовенство обязано безусловно погребать по чину Православной Церкви всех незаписных раскольников, умерших без надлежащего напутствия только потому, что те или не хотели принять этого напутствия от священника или к тому не допустили их по своим расчетам люди посторонние. Тем менее, конечно, на основании всех существующих по расколу узаконений, никто не имеет права не допускать православного священника к умирающему, когда он желает исповедаться и приобщиться св. Таин по уставам святой Церкви, и все власти, как волостные правления, так и становые пристава, если они понимают, как следует свои обязанности, не только не должны препятствовать, но и всеми силами обязаны способствовать этому.

Отсюда в сущности вытекает другой более общий вопрос: Как добиться всего этого? Как заставить раскольников приглашать к своим родным или ближним умирающим священников, когда эти умирающие желают сего? Как устроить так, чтобы волостные правления и становые пристава являлись священнику на помощь, когда эта помощь ему окажется нужною? И как, наконец, приостановить наших становых приставов, чтобы они не мешались не в свое дело и не потворствовали расколу вопреки требованиям власти церковной и положительным требованиям закона гражданского?

Но все эти и подобные им вопросы одного книжного решения на страницах нашего журнала, – признаемся, находим безусловно недостаточным, – ибо это слишком, как говорится, смешанные вопросы, и сколько бы мы ни говорили, ни писали по этому предмету, нас могут послушать и послушаться одни только иереи, а раскольники, волостные правления и становые пристава все-таки останутся при своем, если только не будут иметь для своих действий постановлений и узаконений, облеченных властью, перед которою они должны отвечать в случае сопротивления или неисполнения их. А для этого нашим священникам, в означенных положениях, должна прийти на помощь крепкая власть законодательная, которая равно была бы обязательна и раскольникам, и становым приставам, и волостным правлениям, и которые бы с другой стороны не побуждала только, но и безусловно обязывала священников о всех злоупотреблениях в данном случае писать не «жалобы и доносы», каковые, как справедливо замечает выше священник, недоумение которого мы разбираем, «кроме вящшего горя священнику ничего не представляют», а самые простые извещения, после чего виновные были бы предаваемы строгому суду, «чтобы не потворствовали фанатикам и изуверам и не губили людей, ищущих предсмертного напутствия, во имя веры и закона евангельского, в недрах родной своей Церкви Православной». Тогда само собою разумеется и вопрос о погребении таковых по чину православному решатся сам собою. Как напутствованные православными священником, они и будут погребаемы, яко православные.

Другого исхода в указанных случаях мы не видим, тем более, что все доселе существующие по этому предмету постановления давно забыты, и не только волостные правления и пристава, но и окружные суды сами нередко губят все дело, освобождая напр. от всякой ответственности евреев, заведомо возвращающихся из христианства в жидовство опять и т. д.

А пока что будет, священникам остается только одно, – употреблять с своей стороны все средства, зависящие от их положения и власти, для спасения погибающих. В особенности здесь полезно будет непосредственное, не в качестве доносов и жалоб, а простое совещание священников с своими архипастырями по данным вопросам, сношения по тем же вопросам епархиальной власти, не указывая на частные случаи, а вообще, с гражданскою властью и т. д. Всем известно, что где архипастырю удается жить, что называется, в ладах с губернатором, когда губернатор этот любит и уважает Церковь Православную, там и г. пристава ведут свое дело в надлежащем порядке. Там же, где нам явно и злостно будут противодействовать, не смотря на все наши старания, мы безусловно можем считать себя безответными, имея сверх сего в руках своих особенное могучее средство пособлять несчастным, которые искали нашей помощи пред смертью, да не обрели ее, – а именно молитву за них. Ибо они не виноваты, когда другие не допустили к ним священника, они умерли все-таки православными, и Православная Церковь должна молиться о них.

Иное дело соблазн, о котором столь поучительно пишет нам совопросник… Но такому соблазну, повторяем, может положить конец только высшая власть предержащая, от которой и будем ожидать помощи во имя Господне и для торжества веры православной.

Глубоко поражены были многие в нашем городе печальной вестью о несчастной смерти одного молодого юноши, – он застрелился. Юноша этот, надобно сознаться, был маменькин сынок. Учился он в гимназии, но не окончил курса, учился в училище правоведения, – и там не доучился. Поступил в Катковский лицей, – скучно ему стало и там, – вышел и не занимал никакой должности. Думал только поступить в Лазаревский лицей восточных языков; но сомнительно, был ли бы он принят туда, – а еще сомнительнее, кончил ли бы он там курс учения. К труду он не был склонен. От родителей, особенно после смерти своей матери, он получил значительный капитал, но очень скоро прожил его. Говорят, особенно много он истратил, съездив за границу. В последнее время он очень нуждался: родственники устали давать ему денег и особенно платить его долги. Очевидно, от такого человека, неустойчивого в своих мыслях, не приготовленного к полезной деятельности и не занимающего никакой должности, да едва ли и ищущего какой-либо работы, можно было ожидать такой печальной смерти, – и близкие к нему ждали этого.

Ближайшим поводом к самоубийству, как рассказывают, был такой случай: посетил покойный одного знакомого, ему молодого, но уже женатого господина, и в присутствии женщин подшутил над ним тем, что он видел будто бы его где-то ухаживающего за посторонними женщинами. Тот не стерпел этой укоризны и нанес своему гостю оскорбление действием; гость тоже не выдержал и пустил в хозяина подсвечником; – словом, молодые люди подрались, друг друга оскорбили. Кажется, чего бы еще больше желать? Нет, покойному юноше показалось этого мало: благородному человеку не отмстить за оскорбление, как это-де возможно? по его понятию необходимо было, видите, смыть оскорбление кровью; и он послал своему оскорбителю вызов на дуэль. Тот, рассудив конечно, что семейному человеку идти на дуэль, или жертвовать жизнью из-за ссоры безумно, даже не счел нужным отвечать на вызов пылкого юноши. Но этот жаждал дуэли и подбирал секундантов; к большому своему огорчению не находил и их. И вот, юноша пришел к тому убеждению, что нужно покончить с собою, – и покончил.

Пожалуй, иной подумает и скажет: такому беспутному человеку такая и смерть; что его жалеть?.. Нет, читатель, не такая смерть должна быть у христианина, и каждому из нас нужно горько пожалеть, что гибнет душа православная. И непостоянный юноша разве не мог исправиться? Окружающие его – ближние его разве не могли употребить своих усилий к поддержанию в нем бодрости, к возбуждению в нем христианского смирения и к исправлению его? А если они этого не сделали, то виновны они в гибели этого несчастного юноши.

Виноваты прежде всего родители и восприемники погибшего, которым св. Церковь после св. крещения вручила освященного благодатью Божией чистого младенца для сохранения его в непорочности, и которые сами пред лицем Господа Бога отреклись за него от сатаны и всех темных дел его и дали обещание соединиться со Христом и веровать в Него, как в небесного Царя и Бога. Не подобало ли же им блюсти этого освященного и святого младенца не только, как дитя свое, а более всего, как дитя Божие? К сожалению, родители часто забывают это и смотрят на свое дитя, как только на свое рождение, всецело им принадлежащее, а не как на дитя, принадлежащее св. матери нашей Церкви, родившей его в новую, святую жизнь. Забывая это, родители с самых пеленок и воспитывают свое дитя главным образом прилично своему званию, а не прилично высокому званию христианина, заботятся исключительно о воспитании телесном, забывая, что в этом теле есть богоподобная душа, требующая свойственной ей духовной и благодатной пищи. Иные родители не считают и нужным приобщать своих младенцев святых и животворящих Таин Христовых, по-лютерански рассуждая, что младенец еще ничего не понимает.

Но вот дитя начинает понимать. Иные родители не считают нужным учить свое дитя молиться Богу, – заставлять заучивать св. молитвы; это, говорят, выше понятия дитяти. Не водят таковые родители своих детей в церковь Божию, – это еще рано, да и обременительно для слабого дитяти, рассуждают они. Семи- и восьмилетних детей начинают уже учить; но с тех же лет берут детей на вечера и детские балы, где дети, наряженные, как куклы, танцуют, слушают музыку, светское пение, играют в разные игры; иные дети нередко посещают и театры. И вот, с малых лет привыкшие к светским удовольствиям дети уже удаляются от церкви Божией, да после бальных и театральных развлечений им и тяжело, и скучно бывает в храме Божием. Совсем взрослые они уже будут чуждаться св. Церкви и ее богослужения и в случае какого либо горя или несчастия в своей жизни, они будут искать утешения в светских удовольствиях и развлечениях, а не в молитве к Утешителю небесному, не в храме Божием, для них как бы чужом. Воспитывающиеся по-светски в удалении от св. Церкви предпочитают удовольствия мирские даже серьезным своим занятиям. Так рассказывают о несчастном юноше, что он, когда еще учился в среднем учебном заведении и пропускал или не выучивал уроков, в оправдание свое говорил: «мне нельзя было заниматься вчера уроками, – я принадлежу к высшему обществу и должен был быть вчера на таком-то вечере, или бале». Воспитанные в правилах света, таковые юноши будут ли способны с усердием заниматься наукой и другими серьезными делами? И не мудрено, что после такого воспитания молодые люди бывают неустойчивы в своих убеждениях и в правилах жизни, ищут развлечений и увеселений в светском обществе и, чуждые св. Церкви, при своих неудачах, или несчастиях не умеют, не в силах переносить их и погибают.

Дадут ответ Богу и они сами за себя, дадут ответ за них и их родители и воспитатели.

П. И. П.

Что же должен соблюдать пастырь Церкви, чтобы при исполнении долга пастырской любви во время гражданских распрей и междоусобий, волнующих его паству, не переступить надлежащей меры и границы и поступить достойно своего звания? Какие правила в этом случае может предписывать ему пастырское благоразумие?

Требования благоразумия по отношению к данному вопросу могут быть отрицательного и положительного свойства.

Прежде всего, без крайней необходимости, не следует пастырю являться к пасомым со словом вразумления в самый разгар борьбы, возгоревшейся между ними, когда у них возбуждены страсти, и когда возбужденные страстями мало способны принимать спокойные слова увещания, – не следует выступать ему, в качестве примирителя, на площадях, улицах и местах общественных собраний, где вступают в открытую борьбу враждующие между собою стороны. Здесь, наверное, можно полагать, не будут слушать его, и голос его, хотя бы и самый разумный и сильный, будет заглушен шумом и гамом страстного возбуждения. Кроме того, явлением в публичных местах, где ведется гражданская борьба, пастырь может скомпрометировать себя и уронить свой сан, – сан служителя Божия и представителя Церкви. Здесь место героев рынка, трактирщиков, мирских кулаков и горланов. Стать с ними, так сказать, на одной линии, в одном обществе неприлично священнику, и видящие его тут могут сказать, что он не на своем месте. Бывают впрочем исключительные случаи, когда чрезвычайные обстоятельства могут побудить или заставить пастыря отступить от этого правила благоразумия. Такие случаи открываются, когда возбужденный народ, в опьянении страсти, угрожает убийством совершенно неповинным людям, или готов совершить какой-либо безумный и преступный шаг, последствия которого будут в высшей степени гибельны для него самого и для других, стоящих подле него. Чтобы остановить напрасное кровопролитие и грозящее гибелью безумство, для этого можно и нужно прибегать к самым чрезвычайным и крайним мерам, можно являться пастырю Церкви, не боясь уронить свой сан, туда, где, при обыкновенном течении жизни, быть ему не следует. Эти отступления от указанного нами правила благоразумия в крайних случаях тем позволительнее, что иногда гражданская власть, в видах благотворного воздействия на народ, выступивший из пределов закона и угрожающий буйством, приглашает пастырей Церкви силою пастырской власти успокаивать возбужденные страсти и удерживать возбужденных от преступлений.

Помимо этих исключительных случаев, самый лучший и доступный для священника путь, каким он может идти к успокоению гражданских волнений и примирению враждующих партий, – путь частных сношений с пасомыми, при выжидании или приискании благоприятного времени для вразумления увлекающихся и водимых страстью, когда можно ожидать большей восприимчивости с их стороны к добрым пастырским внушениям. Эти внушения могут быть делаемы не на публичных местах, а в частных домах или при случайных встречах. В каждом приходе и в каждой общине всегда есть несколько лиц, наиболее влиятельных и наиболее уважаемых своими собратьями. На них главным образом нужно действовать, склоняя их к миру и порядку, и через них нужно проводить в возбужденную среду народную успокаивающее и примиряющее влияние Церкви. Они могут быть полезными помощниками пастырю, в период возбуждения народных страстей, и в них он может найти или создать необходимые ему органы для более широкого и верного воздействия на свою паству, в желательном для него направлении. Кроме частных сношений, пастырь может пользоваться церковною кафедрой для вразумления и успокоения взволнованной паствы и утушения вражды, в ней возгоревшейся, как делали то достоподражаемые и чтимые святители – св. Григорий Назианзин и св. Иоанн Златоуст. Паства привыкла слышать учительное слово своего пастыря с церковной кафедры, и он исполнить свой долг, налагаемый на него его званием и чувством любви к своей пастве, если в минуты возбуждения и гражданской вражды усиленно будет возвышать свой голос, и будет направлять его, соответственно требованию обстоятельств, к водворению мира, спокойствия и уважения к закону в своих пасомых.

Далее, при борьбе и вражде партий, пастырское благоразумие не позволяет священнику приставать к какой-либо партии и входить с нею в сношения, не требуемые его священным служением. Служитель Божий и служитель Церкви, он должен быть носителем высшего начала и стоять выше тех партий, которые копошатся и враждуют пред его глазами из-за земных интересов. Его жизнь должна быть олицетворением чести, любви и долга, и пример его безупречного поведения, честности и чистоты гражданской, в минуты смут, возникающих в его пастве, должен быть тем светлым образцом, с которым пасомые должны соразмерять свой образ жизни, и который, в случае их уклонения от своего долга, был бы для них живым укором. В этом случае его слово будет иметь вес и силу пред глазами народа. Иначе примесь мирского пристрастия унизить его духовное значение, как служителя и посланника Божия, и многие из пасомых перестанут слушать его, когда будут видеть в нем одного из членов партии.

Когда обстоятельства вызывают пастыря Церкви действовать на успокоение возбужденных страстей и примирять враждующие гражданские партии, – ему можно и нужно выступать в качестве примирителя только под знаменем истины, закона и долга, и ни в каком случае нельзя дозволять ни малейшей измены этому знамени. Если возбуждение народное направлено против представителей власти, любовь и долг пастыря побуждают его внушать пасомым строгое повиновение власти, от Бога установленной, согласно указанию св. апостола Павла (Рим.13:1–2). Если представитель власти налагает излишнюю тяготу на народ и притесняет его, и народ от ропота готов перейти к возмущению, – дело пастыря настоятельно представлять ему, что не к самоволию, не к возмущению нужно прибегать для восстановления нарушенного права: самоволие и возмущение, как дело преступное, не может вести к добру, а только вызовет против себя строгую кару закона; пусть, не выходя из пределов закона, народ, чувствующий себя притесняемым, ищет облегчения своего положения, непосредственным представлением власти, над ним поставленной, или, в случае неуспеха этого представления, законными жалобами на власть низшую власти высшей. Апостол Павел дает верующим прекрасное наставление, упорядочивающее их отношения к предержащим властям; и это наставление всегда живо нужно помнить пастырю и напоминать другим, в беспокойное время. По этому наставлению, если хочешь не бояться власти и поставить себя в добрые, правильные отношения к ней, благое твори: Божий бо слуга есть тебе в благое; аще ли злое твориши, бойся, ибо не бо без ума меч носит: Божий бо слуга есть, отмститель в гневе злое творящему (Рим.13:3–4). Когда же, и при добром поведении народа, он подвергается притеснениям от носителей власти, и законные меры самозащиты не достигают своей цели, пастырь Церкви, согласно учению апостольскому, должен склонять свою паству к терпению, которое прилично и рекомендуется последователям Христовым, и указывать то, что правое дело скорее восторжествует, при спокойном и терпеливом отношении к его нарушителям, чем при беспокойном и насильственном.

При служении делу примирения враждующих и успокоении возбужденных страстей, во время гражданских волнений, иногда требуется от пастыря немало мужества, и он всегда должен быть готов встретить неприятности из-за святого дела, стоящего пред его глазами. Выступая под знаменем истины и долга, он бывает вынужден говорить близким людям то, что не по сердцу им, и что может раздражать их. Его могут объявить обскурантом, реакционером, человеком подкупленным и т. п. Но ни боязнь сделать друзей врагами и лишиться их доброго расположения, ни опасение заслужить невыгодные и неприязненные отзывы о себе со стороны окружающих не должны колебать пастыря и сдерживать его от того, к чему призывает его должность и любовь к своим пасомым. Он должен быть тверд и стоек даже тогда, когда бы угрожали ему оскорблением и даже насилием: лучше и достойнее претерпеть насилие, чем изменить знамени долга и чести и поступить не так, как велит пастырская совесть. Успокоятся страсти, утихнет волнение, спадут и утекут грязные воды, – тогда тем чище и выше будет в глазах народа авторитет священника, чем тверже он ратовал под знаменем долга, тем больше возбудится уважения к нему и внимания к его слову.

Бдительно следя за своею паствою, действуя на нее словом убеждения во время борьбы партий или во время гражданских волнений, пастырь Церкви не гражданским только интересам должен служить, не их первее всего должен иметь в виду. У него пред глазами должно быть нравственное благо своей паствы и спасение душ. Он должен заботиться, в опасные для народа минуты, чтобы не дать своим пасомым уклониться от пути нравственного христианского закона, чтобы сделать их людьми чистыми, святыми, безупречными – такими, каких образует Евангелие, и каких желает видеть в своих членах святая Церковь. Свой голос он должен возвышать особенно тогда, когда нравственной чистоте его паствы угрожает опасность, когда нарушается святая правда, о хранении и восстановлении которой он призван заботиться, как служитель Церкви и посланный ею страж и попечитель народа. Его долг образовать из пасомых добрых христиан, и исполнение этого долга непременно будет сопровождаться благими результатами и в гражданской жизни, потому что добрые христиане, покорные евангельскому закону, всегда лучшие граждане. Стоя на такой точке зрения и действуя на паству, соответственно ее указанию, в период гражданских беспокойств, пастырь Церкви избегнет возможных нареканий, что он мешается не в свое дело и отступает от своего священного служения, которое обязывает его радеть о духовном спасении вверенных ему чад Церкви, а не об их гражданских интересах.

С большим вниманием прочитал я помещенную в № 25 статью: «Нечто о низшем сельском клире» одного из сельских священников.

В статье этой высказано немало верных и серьезных замечаний; но в ней есть и достаточно такого, что не может остаться без возражений и замечаний. И я, как один из причетников, решаюсь высказать, чем, по моему мнению, упомянутая статья погрешает.

Начну с замечания автора, что сельские прихожане зорко следят за поведением членов церковного причта, напоминая тем самым, что желают видеть в этих членах пример и образец для себя. Это совершенно верно; но несомненно и то, что это замечание более всего и преимущественно должно и может относиться к священникам и затем отчасти к диаконам и очень мало к причетникам по той причине, что ни один прихожанин не считает и не имеет основания считать причетника за своего наставника и руководителя в жизни, а считает таким священника, как своего прямого пастыря, поучающего и обязанного поучать его правилам веры и нравственности, как лицо священнодействующее, как своего духовного отца и, наконец, как человека образованного. К тому же священник, а равно и диакон совершенно отличаются от мирян и самым своим одеянием, что и заставляет прихожан смотреть на них, как на людей особенных, отличных от других: из всего этого и вытекает строгость прихожан по отношению к поведению священника и диакона. Но ни один прихожанин никогда не смотрел и не смотрит на причетника, как на своего наставника и не думает искать в нем примера, не отделяя его от простого мирянина и если только ищет и требует чего от него, то лишь исправного исполнения своих обязанностей, а главное, ценить в нем хорошее чтение и пение. Причетником – хорошим чтецом и певцом обыкновенно все прихожане дорожат; а потому, если автор статьи и говорит, что гораздо выгоднее для священника иметь причетника со слабым голосом и плохого чтеца, чем подобного Фатею, который хороший чтец и певец, то это совершенно будет неверно относительно прихожан, для которых не все равно, как совершается служба церковная, и для которых всегда и приятнее, и полезнее слышать внятное и отчетливое чтение и хорошее пение, чем чтение плохое, соединенное с козлогласованием. Да нельзя и думать, чтобы богослужение, совершаемое при последних условиях, могло производить благоприятное впечатление на прихожан. Я не хочу, однако, этим сказать, что хорошее поведение в причетнике ничего не значит, так как хорошее всегда хорошо, а хочу лишь сказать, что автор преувеличил значение поведения причетника. Да и не уничтожает ли сам автор значения всего своего рассуждения на счет вредного влияния поведения причетников на прихожан, например, когда говорит, что «последний из них (прихожан) считает себя выше причетника?». Станет ли высший брать пример с низшего? Это уж вовсе не в порядке вещей. Мало того, из дальнейших слов автора мы узнаем, что бывают прихожане неспособные быть добрыми духовными чадами своего священника, хотя бы последний был безупречен во всех отношениях. Значит, в жизни и деятельности самих священников есть такие неблагоприятные условия, помимо причетников, которые мешают их пастырской деятельности; вот о чем и следовало бы поговорить, а не сваливать всю вину на причетников.

Затем почти на каждой странице только и читаешь, что причетник пьянствует, халатно относится к своему делу, даже проявляет неблагоговейное отношение ко всему святому, набирается зелена вина, в пьяном виде ведет неприличный разговор и позволяет себе смеяться даже во время совершения треб, старается нанести вред священнику, начинает иногда обедню на веселе, успев отведать вина, и завсегдатай-то он трактиров и питейных домов, и завистлив, и не понимает даже, зачем он поставлен служить, да и не в состоянии дорасти до этого сознания. Вообще, по словам автора, исправных и хороших причетников очень мало, так мало, что хороший по жизни причетник в селе редкость. В таком духе написана вся статья, и прочитай ее иностранец, или человек, совершенно незнакомый с бытом наших сельских причетников, он неизбежно придет к заключению, что эти причетники – настоящая и весьма опасная язва общества, среда, сплошь зараженная пороками, смердящая ими. Но если эта среда действительно такова, то невольно рождается вопрос: как же она терпится и от чего ее не уничтожать? А ответ на этот вопрос очень прост и ясен: терпима эта среда по той причине, что она на самом деле не так дурна и не так развращена и не настолько непригодна для дела, как описывает ее автор. Дело в том, что в ней, как и в каждой среде, есть и хорошие люди, и дурные, и из последних одни более дурны, другие менее. Во всяком случае, сказать, что враг человек сие сотвори, то есть насадил и растит эту среду, значит сказать чересчур много, или же сказать то, что слишком обще и может быть сказано обо всем, где есть какой-нибудь порок. Несомненно одно, что будь упомянутая среда действительно такой, какой рисует ее автор, она непременно была бы главным поставщиком кандидатов в тюрьмы, злодеев и преступников, но, слава Богу, ничего подобного мы не видим и не знаем. Потому верней будет сказать, что автор говорит и судит о сельских причетниках лишь по единичным примерам; но такое суждение никогда не может быть правильно. Если бы автор хотел быть беспристрастным, он не мог бы, говоря о причетниках, не обратить внимания и не указать на тех из них, которые поступают из воспитанников учительских семинарий, а он лишь в трех строках упоминает о них, замечая, что какими они окажут себя служителями Церкви, – покажет время; а между тем и в отчетах духовенства, и в газетных известиях можно найти прямые свидетельства в пользу этих лиц. А это те же самые, исключенные из духовных училищ и семинарий.

Автор не умолчал бы и о том, что в настоящее время существуют церковно-приходские школы, где псаломщики состоят учителями не по принуждению и даже занимаются безвозмездно, а некоторые, более способные, и пением церковным. Разве это не помощники священников? Разве они не понимают значения образования для крестьян? Если они понимают, какое значение имеет образование для крестьян, то неужели они не понимают смысла образования вообще? Понимающий это может сознавать свой долг; и действительно большинством псаломщиков понимается значение своих обязанностей. Но посмотрим и на другой состав причетников – на этих исключенных из духовных училищ и семинарий: неужели в них так-таки, кроме пьянства и других разных пороков и нет ничего хорошего? Мы прежде всего никак не можем признать, чтобы малоуспешность в науках, по которой эти лица исключены из духовных училищ и семинарий, непременно свидетельствовала и об их порочности; не надо забывать и того, что самая малоуспешность не всегда зависит от деятельности, а часто от малой подготовки, слабости способностей, отсутствия лица, которое бы растолковало, помогло учащемуся и пр. Ведь если малоуспешность приравнивать к порочности, то пришлось бы считать порочными и всех вообще исключаемых из училищ, прогимназий, гимназий, но на это еще до сих пор никто не решался. А что в том темном царстве, какое изобразил автор, есть и свет, доказательством служит то, что каждый из этих причетников заботится о своих детях, старается поместить сына в училище, уделяя ему что только можно из своих скудных средств, и бывает очень рад, если сын переходит в семинарию. Значит, эти люди ценят образование, заботятся о семье; а так ли поступают пьяницы, думающие только о водке и кабаке? Известно затем, что из детей этих причетников иные не только кончали курс в семинариях, но даже и в духовных академиях, университетах; выходят из них лица, занимающие архипастырские кафедры. Испорченная среда неспособна к таким явлениям.

(Продолжение следует)

Соответствие движения мелодии тексту песнопений и словесный ритм в дневных стихирных напевах

В большом знаменном распеве мелодия составляет тоническую речь для выражения мысли и чувства и управляется в своем движении текстом песнопений. В свое движении она применяется к общему – печальному или торжественному – характеру выпеваемого текста, к понятиям отдельных слов, к связным синтаксически оборотам речи текста и периодам, к сильным и слабым ударениям и наконец – в греческом тексте – к стихотворному размеру речи. Все это составляет словесный или несимметрический ритм мелодии⁷⁵. Но далеко не все из этих свойств словесного ритма имеют мелодии дневных стихирных напевов. В напевах этих мелодические строки имеют определенное количество, однообразно установленные формы и последовательность и даже места ударений, так что текст, втесняемый в определенные узкие музыкальные формы, по необходимости теряет в них часть своих словесных свойств и особенно свободной выразительности заключающихся в нем мыслей и чувств посредством интонации голоса. В них не возможен подбор музыкальных фраз для выражения отдельных понятий слов текста, нет средних совершенных окончаний, т. е. ясного разделения периодов речи, а с ними и мысли. Естественная и разнообразная интонация речи в них исчезает, исчезает и раздельность речений, так ясно выражаемая в мелодиях большого знаменного распева. В дневных стихирных напевах мелодия применяется лишь: 1) к просодическим сильным и слабым ударениям текста и 2) к делению текста на строки сообразно его словесному составу. Но и эти следы словесного ритма в означенных напевах сохраняются не вполне и в несовершенной степени.

1) Одна из задач применения текста к данной мелодической форме строки напева состоит в надлежащем распределении слов текста между нотами строки напева, с различением в словах сильных и слабых ударений. В мелодической строке бывает или два сильных ударения, одно в начале, другое в конце ее, или же одно – в конце строки; прочие же части строки назначаются для слогов без ударения, или же слогов со слабыми ударениями. Ударения текстовой строки должны быть подведены под ударения строки мелодической по возможности без нарушения ее музыкальной формы⁷⁶. Но так как мелодические строки имеют определенные формы с сильными ударениями на определенной высоте и на известных расстояниях между собою и от концов строки, выпеваемый же текст написан неразмеренною речью и имеет слова и ударения в самом разнообразном количестве и расположении (напр. вонми́ гла́су моле́ния моего́), то и взаимное применение текстовых и мелодических строк на практике представляет не мало затруднений. Иногда музыкальная форма строки оказывается тесною сравнительно со строкою текста, – тогда она распространяется добавочными речитативными частями. Иногда же она бывает слишком обширною, – тогда сокращает или совершенно теряет свои второстепенные части. От этого в одних строках мы видим длинные унисонные ряды звуков, в других же наоборот недостаток или даже отсутствие унисонного речитатива. В некоторых изданиях в видах применения мелодии к словесному составу текстовых строк допускаются видоизменения мелодического движения, соединенные иногда даже с утратою существенных примет строки, напр., с потерею первого сильного ударения, изменением господствующего звука и т. п.⁷⁷. Но изменения эти для пения напевов по памяти, особенно же для роспевания новых песнопений по данным образцам, весьма неудобны, и потому должны быть избегаемы. В других же изданиях излишняя точность в соблюдении второстепенных частей строки ведет к нарушению ударений в словах текста.

Вследствие трудности подводить текст под готовые мелодические формы с соблюдением словесного ритма происходит иногда разность подписи текста в разных изданиях⁷⁸. Но еще более важные недостатки происходят от недостатка разумения текста, от недостатка искусства и навыка в пении или даже от небрежения к выразительному пению. Это неправильности ударений в словах. Неправильности этого рода, к сожалению, мы не только слышим в устном певческом предании, но нередко видим и в образцах церковного пения, излагаемых печатно, которые поэтому несомненно подлежат исправлению. Так в наших печатных изданиях встречаются слова: ру́ку вместо руку́, изве́ди вместо изведи́, Господа́ вместо Го́спода, гласу́ вместо гла́су, тво́ему вместо твоему́, услыши́ вместо услы́ши, яко́ вместо я́ко⁷⁹.

2) Мелодия дневных стихирных напевов, как и в большом знаменном роспеве, делится на отдельные части или строки применительно к кратким связным синтаксическим оборотам речи, каковы логические члены предложений, особенно же краткие предложения, полные ли то, или сокращенные, главные, придаточные, или же вводные. Вообще текст для пения разделяется по мелодическим строкам напева подобно тому, как он распределяется по строкам же у александрийского диакона Евангелия и при богослужебном чтении Евангелия и Апостола^80. По замечанию Н. М. Потулова «большею частью каждый период речи, отделенный от другого знаком препинания, должен соответствовать строке напева. Весьма не часты случаи, в которых приходится один период речи разделять между двух строк напева, и обратно – несколько периодов соединять в одну строку. Во всяком случае задача в том, чтобы строкою напева выразить непременно определенный смысл речи, хотя бы то был и не полный период»⁸¹. Затем должно наблюдать, чтобы текстовые строки, а за ними и мелодические, в продолжении песнопения были по возможности соразмерны по своей величине, т. е. не слишком длинны или кратки. Наблюдения показывают, что средний речитатив мелодических строк обыкновенно заключает в себе от одного до шести кратких унисонных звуков; остальные звуки строки принадлежат ее сильным ударениям и окончанию. Если же в мелодии строки окажется их значительно более, напр., 10–12 и более, то лучше разделять текстовую строку на две, напр., «Царю небесный, | Утешителю, Душе истинный» и т. д.

Таким образом деление текста по строкам в дневных напевах подобно делению его в знаменном большом роспеве; но дневные напевы в применении текстовых строк к мелодическим имеют и некоторые особенности, именно: а) их текстовые строки часто бывают обширнее строк большого роспева, соединяя в себе нередко две строки последнего, когда они представляют собою тесную связь в речи или один, хотя бы и сложный, член предложения. б) В дневных напевах нет особых мелодических строк, обозначающих окончание периодов речи и мысли в середине песнопения, равно как и средних начинательных строк, сообразно началу нового периода речи в середине песнопений; все средние окончания и отдыхи равны между собою. в) В некоторых строках дневных стихирных напевов, особенно по Синодальным и вообще московским унисонным изданиям, нельзя отрицать содействия со стороны мелодии отчетливому, внятному и раздельному произношению отдельных оборотов речи и речений текста; но такие случаи представляются исключениями; обыкновенно же мелодия содействует выразительности лишь слов, имеющих на себе сильное ударение.

По замечанию П. М. Потулова, правильное распределение текста между строками напева или правильное подведение строк напева под текст песнопения зависит преимущественно от понимания текста и умения правильно и выразительно читать его. Почему при роспевании новых песнопений по данным образцам он рекомендует следующие приемы: а) певец предварительно пения должен прочитывать данный текст песнопения, произнося каждое слово ясно, соблюдая правильное на слогах и словах ударение, при чем стараться сознавать смысл и значение каждого слова и придавать надлежащий вес словам; а с другой стороны для правильного распределения текста между строками читать его с разумением и соблюдением знаков препинания, потому что музыкальные ударения и остановки в напеве должны строго соответствовать ударениям и остановкам в тексте. б) Для приобретения навыка с первого взгляда на песнопение правильно распределять его между строками напева должно, как можно более, упражнять учащегося на данный напев гласа выпевать наибольшее число и при том различных родов песнопений. Кроме того одно и то же песнопение выпевать на разные гласы с соблюдением правильного произношения слов, верной постановки ударений и разумного распределения текста между строками напева. Наконец в) для достижения учащимися осмысленного, выразительного и благоговейного пения необходимо просто, кратко и ясно истолковывать им значение каждого выпеваемого песнопения и его содержание⁸². К сему присовокупить, что как гласовые напевы, так и стихирные запевы, должны быть твердо усвоены певцами на память и воспроизводимы по первому, даже неожиданному для них требованию. Такое знание им необходимо в виду частой и часто неожиданной перемены гласов при богослужении. Сверх того при исполнении песнопений певцы должны поставить для себя непременным правилом – не допускать пения беглого, торопливого, и отчетливо выговаривать слова выпеваемого текста.

От священника или от установившегося обычая зависит, приступить ли к совершению литургии сейчас, непосредственно после часов, или же совершать ее от часов отдельно. В большинстве случаев, в приходских особенно церквах, часы не отделяются от литургии. В таком случае священник с диаконом выходит пред царские врата и молятся по окончании девятого часа, а затем сейчас же облачаются во все священные одежды во время «изобразительных». Также точно совершается приготовление священнослужителей и облачение их к литургии и в Великий четверток и в Великую субботу, а также и в праздник Благовещения, если таковой случится в понедельник, вторник, среду, четверг и пятницу Великого поста. При этом, когда священнослужители молятся пред царскими вратами, прислуживающие в церкви должны возжечь свечу на жертвеннике и по облачении их подать воду для омытия рук и т. д. За сим насыпать кадило огнем на проскомидию, наблюдая вообще, чтобы оно было совершенно приготовлено, когда священник начнет изымать частицы за живых и умерших. Впрочем, по принятому обычаю, священники сами при сем должны стараться, чтобы оканчивать проскомидию к пению: «Господи воззвах» и т. д. В таком случае, как только начнут петь эти стихи, сейчас подается священнику или диакону, если он служит, кадило, – священник покрывает св. дары, делает отпуст проскомидии, после чего совершается обычное каждение, полагаемое на вечерни на «Господи воззвах» и стихирах, за ним следующих. Кстати заметить, что на литургии, совершаемой с вечернею, каждение это заменяет собою каждение, что на обыкновенной литургии полагается во время чтения часов, а потому сверх сего каждения от облачения священнослужителей до конца проскомидии другого здесь не полагается. Во время малого входа на вечерни, непосредственно предшествующей литургии, вход бывает с Евангелием, вследствие чего кадило при этом не подается, за исключением того случая, когда служба совершается с двумя или тремя диаконами, из которых не несущим Евангелия кадило подается на вход, по обычаю. После входа сейчас же поставить священнику стул на паремии и затем снова готовить кадило к концу паремий для подаяния его диакону или священнику пред чтением Апостола, как и на обыкновенной литургии и т. д.

Кроме этого, накануне Рождества Христова, к концу литургии, всего лучше во время причастного, прислуживающий в церкви должен поставить посредине церкви, – на том самом месте, где совершается благословение хлебов или полиелей, – аналой и на нем положить икону праздника. Если таковой иконы в церкви отдельно не имеется, то положить вместо ее икону двенадесятых праздников, где в числе других должно быть изображение Рождества Христа. Когда кончится литургия и священник положит отпуст, то на клиросе начинают петь: «Рождество Твое, Христе Боже наш» и «Дева днесь», по Уставу. В это время диакону вручается кадило, а если нет диакона, то священнику, и они оба или один из них идут к аналою, где икона, в предшествии светильника, несомого пономарем, и окаживают, по обычаю, св. икону и местные иконы храма. Потом прикладываются к иконе, а за ними весь народ. Если же в какой церкви не имеется ни особой иконы Рождества Христова, ни иконы двенадесятых праздников, то, применительно к Уставу, это следует сделать таким образом. Причастник ставит посредине церкви один только светильник, пред него выходят диакон и священник без кадила, и стоят здесь, пока на клиросе не пропоют тропарь и кондак празднику, а затем возвращаются в алтарь.

Для этого есть несколько способов, одинаково пригодных. Обыкновенно фитили свечей обмакивают в фосфорном тесте, снявши с них предварительно обугленную часть. Тесто это приготовляют следующим образом. Берут 4 части камеди, растворенной в спирте, 1 часть фосфора и 7 частей азотного поташа. Фосфор разводят в растворе камеди, немного подогретом, и, чтобы смесь была лучше, взбалтывают ее. После того сосуд снимают с огня, прибавляют к смеси азотного поташа в мелком порошке и мешают весь состав до тех пор, пока не получится тесто, густое, как клей. Тесто это сохраняют в банке с широким горлышком, закупоренной герметически стеклянной пробкой. (Для этого пробку и верхние стенки банки натирают наждаком, чтобы пробка плотно примыкала к горлышку). При употреблении, деревянной или фарфорной лопаткой вынимают столько теста, сколько нужно, чтобы натереть каждый фитиль в отдельности. При приготовлении состава должно остерегаться брать фосфор руками, так как он горит в воздухе и причиняет сильные и опасные ожоги. При опускании фосфора в растворе камеди, нужно обращать внимание, чтобы температура последнего не превышала 45° и чтобы сосуд был всегда прикрытым. Для быстрого зажигания свечей можно прибегнуть еще к следующему средству. Прежде, чем натереть фитили фосфорным тестом, их обмакивают в нитробензине, после чего соединяют весь огнестрельной хлопчатой бумагой. Если зажечь одну свечу, то, при помощи этой нитки, пламя быстро переходит от одного фитиля к другому и в сравнительно короткое время можно зажечь большое количество свечей. Средство это очень практичное и не дорого стоящее.

В числе лиц, уклонившихся от правильного порядка жизни, особенной пастырской попечительности требуют люди, по обвинению в каком-либо тяжком преступлении, лишенные свободы и подвергшиеся темничному заключению, – насельники тюрем, исправительных и смирительных заведений.

В темницы попадают злодеи, отверженники общества, – народ большею частью потерянный. Узы обыкновенно налагают на тех, которые не умеют пользоваться своей свободой, и в свободном состоянии оказываются опасными и вредными для своих сограждан. Многие поэтому в нашем обществе относятся к ним более, чем равнодушно, с явной суровостью, и считают их заслуживающими не попечения, а одного строгого осуждения и наказания. Но это взгляд не христианский, и если кто, то пастырь Церкви в особенности не должен руководствоваться таким взглядом в своих отношениях к узникам.

Христианство поручает находящихся в темнице и узах особенному попечению верующих в Господа братий, и во всех старается возбудить любовные отношения к ним. Господь, указывая дела милосердия, за которые будет воздана награда в царствии Отца небесного, на видном месте ставит между ними посещение заключенных, и напротив невнимание к этому долгу любви в отношении к братьям, подпадшим темничному заключению, представляет опущением, за которое равнодушным к несчастным угрожает отвержением от числа сынов царствия и мукою вечною. «В темнице бех, и приидоста ко Мне» (Мф.25:36), – скажет, по изображению последнего суда Господом, Царь славы, верховный Судия благословенным Отца своего, указывая им вступить в наследие уготованного им царствия. «В темнице бех, и не посетисте Мене» (Мф.25:43), – скажет другим, отсылая их во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его. На недоумение тех и других, когда Он был в темнице, и когда они могли бы послужить Ему, Царь ответит одним: «понеже сотвористе единому сих братий Моих менших, Мне сотвористе» (Мф.25:40), и другим: «понеже не сотвористе единому сих менших, ни Мне сотвористе» (Мф.25:45). Господь так близко принимает к сердцу тягостное положение узников, что всякое участие к ним, всякое добро, им соделанное, относит к Себе Самому, и напротив гневается и видит как бы невнимание и оскорбление Себе, когда встречает холодность и жесткость к ним. В этом Он дает верующим в Него одно из сильнейших побуждений быть участливыми и милосердыми по отношению к узникам.

Далее, призвание отверженных и спасение погибающих Господь представляет таким делом, на которое Он послан, которое составляет существенную часть служения, Им на себя воспринятого. Прииде Сын человеческий (говорил Он, указывая цель своего явления на земле) взыскати и спасти погибшаго (Мф.18:11). И люди падшие, близкие к погибели, по Его словам, составляют предмет – особенной Его заботливости. Не приидох (говорил Он) призвати праведники, но грешники на покаяние (Мф.9:13). Несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева (Мф.15:24). Несть воля (говорит Он) пред Отцем вашим небесным, да погибнет един от малых сих (Мф.18:14). Чтобы яснее представить, как дорого для Него спасение каждого погибающего, и выставить на вид необходимость употребления всех мер, могущих спасти его от погибели, Господь привел притчу о пастыре, имеющем сто овец, который, если заблудит одна овца его, оставляет в горах девяносто девять овец, и идет искать одной заблудшей, и дотоле не успокоивается, пока не найдет ее, и о жене, имеющей десять драхм, которая, если потеряет одну из них, вжигает светильник, метет храмину и не оставляет своих хлопот до тех пор, пока не найдет ее. И когда пастырь найдет заблудшую овцу, а жена потерянную драхму, они предаются большой радости и делятся этою радостью с своими друзьями и соседями: возвращение потерянного для них дороже и приятнее владений, находящихся в руках их, хотя бы потерянное и возвращенное составляло только небольшую часть их достояния. Тако (после этих притчей изъяснил Господь) радость будет на небеси о едином грешнице кающемся, нежели о девятидесятих и девяти праведник, иже не требуют покаяния (Лк.15:1–10; Мф.18:12–14). Не имеет ли все это прямого, непосредственного, можно сказать, преимущественного применения к тем, которых общество, как явных преступников и злодеев, находит себя вынужденным лишать свободы и заключать в темницы? Если кто, то эти узники, лишенные свободы за преступления, первое всего должны считаться теми погибающими грешниками, спасение которых должно составлять заботу любви христианской, и которое, в случае успеха, доставляет, по слову Господа, великую радость на небеси. И если Господь говорит о Себе, что Он пришел призвать не праведников, но грешников на покаяние, то не должны ли принимать на себя это дело спасения погибающих те люди, которым Он поручает пасти Церковь свою, и которые по званию пастырей, обязаны охранять благо душ, вверенных их попечению? Господь посылал апостолов к овцам погибшим дому Израилева (Мф.10:6): к этим же овцам погибшим приставляются продолжатели апостольского служения – люди, облеченные званием пастырей.

Люди потерянные – насельники тюрем и арестантских домов. Но в них есть душа человеческая, которая так дорога для Господа, что Он, для искупления ее, благоволил пролить бесценную кровь свою. Пусть порча глубоко проникла в преступную душу; но она не в конец растлила ее; и в душе преступника, даже закоренелого, найдется нечто, могущее вызвать сочувствие к себе: зло не может истребить в душе человеческой все задатки добра, в ней положенные Творцом. А часто бывает, что не развращенная, свыкшаяся со злом, воля, а несчастный случай или мгновенная вспышка страсти доводит человека до преступления и потом до темничного заключения. Такие люди способны возбудить к себе глубокое сострадание, и они, по своему нравственному состоянию, могут быть выше многих, живущих на свободе и презрительно относящихся ко всякого рода узникам. Нередко случается, что подвергаются узам и попадают в темницы люди совершенно невинные по какому-либо ложному обвинению или недоразумению, даже такие, которых, по слову апостола Павла, не был достоин весь мир (Евр.11:36, 38). В темнице был праведный Иосиф, по ложному обвинению, взведенному на него женою египетского царедворца Пентефрия (Быт.39:20). В темнице был пророк Иеремия за смелое возвещение судов и угрожающих казней Божиих развращенному народу иудейскому (Иер.20:2). В темнице был св. Иоанн Креститель за обличение Ирода в незаконном сожитии с Иродиадой, женою брата своего (Мф.14:3). В темнице были апостол Петр (Деян.12:4–5), Павел и Сила (Деян.16:23–24), и прочие святые апостолы (Деян.5:18). В первые времена христианства, в разных городах римской империи, тюрьмы переполнялись иногда такими людьми, главная вина которых состояла в том, что они исповедовали имя Христово и принадлежали к обществу христиан. Говорим это, имея в виду тех, которые представляют темницы мертвым, зачумленным домом, – таким домом, в котором не видно проблеска чистой человечности, и одно приближение к которому опасно и претит чистому нравственному чувству. Полное любовию сердце не может брезговать этими отверженниками общества, живущими в мертвых домах, и отказывать им в помощи, какой требуют они по своему внешнему и внутреннему положению.

Наш простой благочестивый народ смотрит на узников и заключенных, как на людей несчастных, и в силу такого взгляда на них он не лишает их своего сердобольного участия. И в старое и в новое время истые русские люди, религиозного настроения, считали делом богоугодным чем-либо облегчать и услаждать горькую жизнь узников, – в великие праздники церковные они посылали в тюрьмы разные подаяния, желая доставить узникам возможное облегчение в несении тех лишений и страданий, каким они подвергаются в темничной неволе. Такое сердобольное отношение нынешних благочестивых христиан к несчастным узникам служит отражением той любви, какою отличались первенствующие христиане. Древние писатели очень трогательными чертами изображают то деятельное участие, какое верующие во Христа показывали своим собратьям, томившимся в темницах. Апостол Павел воздает хвалу христианам из евреев, что они сострадали узам его, и принимали участие в других, находившихся в таком же состоянии (Евр.10:33–34). После века апостольского отнюдь не охладела в христианах горячая любовь к несчастным, но по мере умножения числа арестуемых из верующих еще более распалялась, изыскивая разные меры к оказанию им посильной помощи. Это сострадание христианской любви несчастным узникам не ограничивалось в образцовый век христианский одними братьями по вере, но простиралось даже на страждущих в темницах и от неверных, по заповеди Господа, разнося благотворения не только ближним, но и дальним, что служило одною из сильных рекомендаций новой веры, тогда еще не признаваемой людьми власти и большинством народа.

То добро, каким готова была делиться с узниками любовь христианская, не состояло в одних вещественных приношениях. Вместе с этими вещественными приношениями люди, руководимые духом Христовым, предлагали узникам и духовные блага, состоящие в утешении веры, в укреплении духа, в назидании и увещании к терпению и добродетели. Эти духовные блага в состоянии, какое переживают узники, может быть, более необходимы и полезны для них, чем приношения вещественные, и о доставлении их узникам особенно должны заботиться люди, принимающие к сердцу положение подпадших темничному заключению.

Виноваты в гибели несчастного самоубийцы и его ближние, а особенно ему близкие и родные, если только они не позаботились принять мер к исправлению своего брата во Христе. К сожалению у нас не принято обращать внимание на доброе поведение ближних; иным дела нет, что их соседи, или знакомые ведут себя совсем не по-христиански, или безнравственно. «Что нам за дело до живущих худо ближних наших? – говорят обычно соседи беспутных людей, – они сами за себя и ответят». Нет, братия моя во Господе, скажу так рассуждающим, и ваша священная обязанность помогать своим ближним, по христианской любви к ним, особенно помогать в великом деле спасения души. Возлюбиши искренняго твоего, яко сам себе (Мф.22:39), заповедует каждому из нас Сам Господь. Ты, христианин, желаешь себе добра, желай того же и ближнему своему; ты желаешь себе вечного спасения, сердечно желай того же и усердно помогай в том и ближнему своему; в этой твоей помощи ближнему и твое спасение. Помни, что обративый грешника от заблуждения пути его, спасет душу от смерти и покроет множество грехов (Иак.5:20). Как ты думаешь, христианин, не согрешил ли бы ты пред Господом, если бы не напитал голодного, или в сильный мороз не принял к себе в дом странного и тем заставил его ужасно страдать и даже лишиться жизни? Понятное дело, ты тяжко согрешил бы и ответил бы за свое жестокосердие к ближнему своему пред милосердым Господом. Ужели же ты не будешь виноват пред Царем небесным, если от твоего небрежения о беспутном ближнем он будет становиться все хуже и хуже и наконец совсем погубить свою душу?

Да ужели я имею право каждого ближнего, худо ведущего себя, учить, вразумлять? – спросит иной.

Имеешь, брат мой во Господе, полное на то право: тебе дал это право Сам Спаситель; тебе заповедует это богоугодное дело св. Церковь Христова; тебе внушает это сердечная любовь к ближнему. В том-то наша и беда, что мы не понимаем своих христианских обязанностей к ближним нашим и, часто видя, что тот или другой из наших близких ведет себя совсем не по христиански, вовсе не заботимся об исправлении его; не наше-де это дело. Особенно это надобно сказать о высшем обществе, о людях интеллигентных. У них приняты какие-то особые правила обращения с ближними, и братские внушения ближнему сочтут за личное и глубокое оскорбление. В этих правилах светского (обращения) общества кроется, конечно, причина и того, что оно оскорбляется наставлениями священников с церковной кафедры. Забывают светские люди, что и они, как и все другие смертные, как и все христиане, имеют Господа на небесех (Кол.4:1), что они дети святой Церкви Православной, и что пастыри церковные их отцы духовные. Обычаи интеллигентных людей пренебрегать наставлениями ближних, особенно духовных лиц, обычаи не христианские и должны быть изгоняемы из общества христианского.

Вот несчастный юноша, безвременно погибший для общества и так глубоко поразивший близких и родных своею несчастною кончиною, – разве решился бы на это страшное злодеяние, если бы благовременно приняли меры к исправлению его все его ближние? Куда бы он ни пришел, все с сердечным участием приняли бы его и от искреннего сердца стали бы внушать ему, что его бездельное и беспорядочное поведение не достойно доброго христианина и гражданина дорогого отечества; если бы постарались отвлекать его от бесполезных и недостойных трат своего состояния; если бы позаботились приискать для него полезные занятия и сердечно склонили его к достойному труду. Куда бы он ни пришел, везде приняли бы его по-братски и везде он нашел бы то же сердечное участие и дружеский совет. Не может быть, чтобы молодая и мягкая душа юноши не поддалась общим убеждениям, не принялась за дело, полезное для него самого и для ближних, и в труде не нашла себе ободрения и успокоения. Особенно нужно было бы всем близким обратить внимание на несчастного юношу после сделанного им вызова на дуэль; ясно было для всех знающих его, что он в состоянии ненормальном и возбужденном. Поэтому нужно было принять все меры к успокоению его и к примирению его с тем лицом, с которым он поссорился; нужно было принять живое, сердечное участие в нем, – наверно он уцелел бы от такой несчастной кончины.

Виноваты бываем, наконец, в гибели несчастных самоубийц и мы пастыри духовные.

Прихожане наши и восприемники не исполняют христианских обязанностей в отношении детей, ими рожденных, или воспринятых от купели, – не по православному, не по-христиански воспитывают их; не наш ли долг как при крещении восприемников, так и в церкви всех прихожан научить, как они должны воспитывать детей? Прихожанин наш не заботится о том, чтобы приобщить св. Таин своего младенца, не приводить подросших детей своих в храм Божий. При своих посещениях этого прихожанина на дому духовный пастырь должен напомнить ему об этой священной его обязанности – напомнить и самим детям ходить в церковь на богослужение. Не послушается прихожанин отца своего духовного, сказать ему в другой, третий, хоть в десятый раз, – сказать ему об этом на исповеди и сказать со всею важностью посланника Божия, или дать приказание именем Самого Господа Бога. Трудно предположить, чтобы после всех усилий священника его прихожане, по крайней мере многие из них, не послушались его и не стали воспитывать детей так, как велит св. Церковь православная. А если его усилия остаются бесплодными, он должен советоваться с опытнейшими из своих собратий, как ему поступать в этом деле, просить святительских наставлений у своего архипастыря.

Сколько нам известно, между нашими прихожанами нет обычая принимать живое участие в поведении ближних, особенно не родных; каждый живет особняком, сам для себя. Едва ли не в каждом селении, не говорю уже в приходе, есть пьяницы, и любящие пользоваться чужим добром, и развратники, и отъявленные лентяи. Долг пастыря Церкви, конечно, вразумить таковых, чтобы они отстали от своих беззаконных наклонностей и дел; но трудно одному пастырю справиться с такими порочными лицами; необходимо ему призывать на помощь и добрых соседей их, или односельчан, и внушить им христианскую их обязанность исправлять недоброе поведение отъявленных беззаконников. Чаще говорить об этой обязанности и в храме Божием в своих проповедях.

Но особенному пастырскому попечению подлежат эти несчастные, видимо удаляющиеся от христианской жизни. Как твердо нужно помнить каждому духовному пастырю притчу Господню, что добрый пастырь оставляет девяносто девять овец не заблудших и идет в горы и леса, чтобы найти одну заблудшую овцу и не гнать, не вести на веревке, а нести ее на своих плечах домой, во двор Отца небесного, в св. Церковь Христову! И вот, подражая этому евангельскому доброму пастырю, священник при всяком удобном случае обличает, запрещает, умоляет с великим долготерпением и назиданием (2Тим.4:2) своих заблудших духовных овец. Не идут они к священнику, пусть он идет к ним. Случилась в селении треба у кого-либо из прихожан, справя требу, пусть священник проведает заблудшего и поговорит ему о его несчастном духовном состоянии. Увидел его в церкви, пусть позовет его к себе на дом, пусть приласкает его, отечески наставить его. Пусть никогда не говорит пастырь Церкви: это уж отъявленный грешник, уже не исправить его. Да, это правда, никто из нас не исправить грешника; каждый из нас сам слабый и грешный человек; но исправить его всесильная благодать Божия, а с ее помощью можно сделать и невозможное: у человека сие невозможна есть, у Бога же вся возможна (Мф.19:26). К этой всесильной помощи и нужно нам обращаться в горячей молитве о заблудших.

Одно из самых действительных средств к исправлению заблуждающихся – это исповедь. Здесь-то, когда грешник стоит пред Самим Господом с открытою для священника больною душою, здесь-то и нужно влиять в нее целебное врачевство, наставление, ободрение, утешение. Не идет грешник на исповедь, пастырь духовный зови его к себе сам, через других, зови не один, а много раз, – молись за него.

Но вот, несмотря на все старания пастыря Церкви отвратить несчастие, оно случилось в приходе: прихожанин его лишил себя жизни. Не должен ли духовный пастырь по этому достойному плача событию излить свое горе в церковном слове ко всем своим духовным чадам, да к участию в своем горе пригласить и всех своих прихожан? Несчастный случай должен побудить священника усилить свой надзор над своими прихожанами, обратить особенное внимание на подобных погибших и принять все пастырские меры к предотвращению нового несчастия.

П. И. П.

Остановим затем внимание на самых обличениях автора, и посмотрим, насколько они выдерживают критику.

На первом плане стоят пьянство. Если верить автору, то сельские причетники – беспробудные забулдыги; они не только завсегдатаи трактиров и кабаков, готовые за водку предать и продать священника и свою душу, но даже успевают отведать зелена вина и в тот промежуток между двумя службами, когда окончив утреню, священник читает входную молитву и облачается. Но ведь водка не вода, ее нужно купить, и она не дешева, а между тем сам же автор говорит, что в некоторых приходах причетники получают в год дохода 75 руб. На эти деньги не раскутишься, а в пору не умереть с голода. Правда, автор говорит, что причетники получают доход от того, что пишут крестьянам прошения, письма и т. п. Но может ли быть велик такой доход? Во-первых, в таких случаях крестьяне чаще всего обращаются к писарю, а во-вторых, и пишут-то не часто не много, а в-третьих, теперь в деревнях и селах есть и свои грамотные крестьяне; а потому мы думаем, что обвинение причетников в пьянстве преувеличено; вернее же сказать, что они, как и многие, не прочь бывают выпить при случае, а выпивши бывают и пьяны.

Далее, между прочим автор относит к вопиющим порокам большинства сельских причетников – подрыв авторитета священника среди прихожан. Но что же это за авторитет, если его может подорвать всякий пьяница? Мы думаем, что настоящий авторитет не может и не должен бояться таких врагов. Да и как и чем может причетник подорвать авторитет священника, если только священник исправен и чист и в своей жизни, и в своей деятельности? Сам же автор говорит, что прихожане зорко следят за поведением причта; а если так, то им всегда будет известно хорошее поведение священника, и они уж не могут верить пьянице – причетнику.

Или вот, например, автор к вопиющим порокам большинства причетников относит какую-то грубую гордость. Но это совершенно не вяжется и не согласуется с дальнейшим его изложением, где он говорит, что причетники становятся за панибрата с крестьянами, что жизнь делает их униженными, заставляет их льстить и заискивать пред прихожанами, безропотно переносить насмешки над собой. Свойственно ли все это грубому и гордому человеку? Да и стоит только взглянуть на большинство сельских причетников, чтобы увидеть и признать в них тип людей униженных и пришибленных, какими называет их и автор. Таким образом, есть полное основание сказать, что автор в своих обличениях сельских причетников чересчур поусердствовал. Этому-то излишнему усердию и увлечению ролью обвинителя надо приписать и то, что он чересчур странно и несправедливо относится к самому крестьянству, считая сближение сельских причетников с крестьянами вредным для первых. Но кто же не знает того, что в крестьянской среде есть много и хорошего, и здорового, и в наше время много говорят и хлопочут о сближении с народом. Да и может ли причетник избежать сближения с этой средой? Сам же автор говорит, что жизнь сельского причетника слагается так, что он с самого начала становится близким к крестьянской семье, а потом постоянно сталкивается с нею.

Обратимся теперь к рассмотрению тех причин, которые, по мнению автора, так губительно и вредно действуют на нравственность причетников. Автор указывает на вредное влияние, какое может иметь на ищущих причетнического места пребывание в городе и хождение по консисториям. Но разве избавлены от того же студенты семинарии, ищущие священнических мест? Отчего же они-то не портятся? И во всяком случае виноваты ли причетники, что без этого хождения по консисториям они не могут получить места? И нам кажется, что если консистории приносят такой вред, то и надо прежде всего позаботиться, чтобы устранить из них этот вред. Далее, автор ставит причиной зла крайне недостаточное и жалкое материальное положение, которое заставляет желать многого и многого лучшего. Вот это совершенно верно. Но как достигнуть этого желаемого лучшего? Этого вопроса автор не касается, – пожалуй, хорошо и делает, потому что во-первых – это вопрос вообще об улучшении материального положения нашего сельского духовенства, а во-вторых – это вопрос, оказавшийся неразрешимым. Он давно уже обратил на себя внимание духовного начальства, над ним трудилась целая комиссия, пришедшая лишь к заключению о необходимости сокращения приходов. Но и эта мера, как известно, на деле оказалась непригодной. Следовательно, напрасно о том и толковать, что невозможно, а это невозможное равняется тому, что ни один мало-мальски развитой, смышленый и порядочный человек не пожелает занять места с 75 р. годовым доходом.

Не менее верно и следующее рассуждение автора по поводу порчи нравственности причетников от влияния окружающей их среды.

«К стыду нашему нужно сознаться, что мы иереи как-то чуждаемся своих причетников и равнодушно относимся ко всему, что их касается; поэтому, может быть, и не можем оказывать на них хорошего влияния, хотя бы и желали и старались об этом. Но делу причт должен представлять собою как бы одну родную семью; но многие ли из нас – священников пожелают иметь своего причетника, как хорошего знакомого? Между тем на первых порах жизни причетника это обстоятельство может иметь для него благие последствия. У нас часто случается, что причетник, при всяком посещении дома священника, должен долго прождать в кухне. Если жизнь делает причетника униженным, то, по нашему мнению, это унижение не должно иметь места, ни в доме священника, как его сослуживца, ни в храме, как месте его служения». Это такое дорогое и справедливое замечание, которое стоило бы затвердить и принять к руководству каждому священнику. Действительно, если священник отвергает своего помощника и унижает его, держа на кухне и не удостаивал пускать в свои комнаты, не многим часто разнящийся от крестьянской избы, то чего ж и ждать причетнику от других и с кем же сдружиться, как не с крестьянами? С другой стороны, не удивительно, что такое пренебрежительное и унижающее отношение священника к причетнику невольно может рождать в душе последнего недовольство священником, неприязнь к нему. Можно с уверенностью сказать, что в большинстве случаев корень этой неприязни – именно в упомянутых отношениях священника к причетнику; и потому мы думаем, что именно на эти отношения более всего и следует священникам обратить внимание; скажем более: мы видим здесь самое разрешение вопроса о том, как и чем можно улучшить нравственность причетников. Нам думается, что если бы священники не отдаляли от себя причетников, а приближали к себе и являлись для них, если нужно, добрыми руководителями и наставниками, то и менее было бы жалоб на причетников, и последние были бы лучше сами по себе и почтеннее в глазах крестьян. Нам остается при этом лишь заметить, что напрасно автор думает, будто указанные им ненормальные отношения между священниками и причетниками отживают свое время: можем уверить его, что они еще остаются в своей силе.

Много и еще можно было бы сделать замечаний по поводу статьи: «О низшем сельском клире», но ограничимся одним: автор везде говорит лишь о том, что плодотворной деятельности священников мешают причетники, от которых и происходит все зло. Но так ли это? Не будет ли значить в иных случаях, говоря так, сваливать вину с больной головы на здоровую? Мы не сказали бы этого, если бы в том же № 25 «Руководства для сельских пастырей» не встретили статьи: «В ответ на вопрос: не подают ли некоторые иереи повода или основания к неуважению духовного сана?». В этой статье прямо заявляется, что ответ на предложенный вопрос может быть только положительный, и затем указывается на неблаговидное поведение двух иереев в вокзале железной дороги. Могут ли подобные священники жаловаться на причетников, когда они сами по себе не в состоянии оказывать благотворного влияния на паству?

Один из причетников

Приложение. Дневные напевы «на Господи воззвах» киевского роспева с его отраслями, сравненные с напевами малого знаменного роспева.

Глас первый

Первый глас киевского роспева с его отраслями, как и первый глас малого знаменного роспева, совершается в области ре-ми-фа-соль-(ля), при тонике до, с финальным звуком для всего песнопения ре и с окончанием для средних строк и стихирного запева ми, но с господствующими звуками соль-фа вместо ми-фа. Напев этого гласа имеет одну запевную строку (почин), четыре повторяющихся в средине песнопений и одну заключительную.

Первая строка киевского роспева представляет собой видоизменение первой же строки малого знаменного роспева, именно: при одной и той же тонике она ведется на терцию выше (в квинту от тоники) и изменяет господствующий звук ми на соль и фа, но затем имеет с нею сходное мелодическое движение и одно и то же окончание ре. По пространному Обиходу первая строка киевского роспева в начале песнопения «Господи воззвах» усиливает слог первого просодического ударения нотою ля и в этом виде представляет собой почин к целому ряду стихир, который затем в точном его виде уже не повторяется. Вместо же его всюду – в начале и средине следующих песнопений – употребляется его вариант, не имеющий ноты ля. В прочих изданиях, за неупотребительностью ныне одиночных запевов (почина) в клиросном пении, подобного различия вариантов не существует, но всюду употребляется первый вид строки – запевный; в придворном же пении всюду – и в начале и в средине песнопений – употребляется второй вид строки без запевной ноты ля. В том же придворном пении первая строка оканчивается вместо общепринятого звука ре на фа. В обычном напеве Владимирской епархии, по изданию о. Соколова, первая строка своим началом близка к таковой же строке малого знаменного роспева, а концом – к строке киевского; в издании же г. Абламского та же строка началом близка к киевскому, а концом к придворному напеву.

Измененная первая строка, без ноты ля на первом просодическом ударении и с окончанием фа, не может быть признана правильной уже потому, что она по своему началу представляет собой вид сокращенной строки, по концу же – исключительное уклонение от нормальных окончаний строк первого гласа, из которых первая и конечная, сходные по движению своих мелодий, как и в большом знаменном роспеве, должны оканчиваться на ре, средние же строки на ми – господствующий звук гласа, – а никак не на фа. Но строка эта не может быть допущена особенно потому, что она буквально сходна с первой же строкою 5 гласа малого знаменного роспева, по изложению ее в пространном Обиходе, и таким образом употребление ее ведет к смешению гласовых мелодий.

Прочие разности нотных изданий при изложении первой строки 1 гласа состоят: в гармоническом взаимном заменении отдельных звуков ми и соль и иногда в добавке переходного между ними фа, каковые разности в мелодии не имеют значения. У г. Абламского употреблена также необычно вместо первой строки гласа строка третья в словах «внегда воззвати ми к Тебе», а богородичен «Всемирную славу» роспев только двумя гласовыми строками 3-ю и 4-ю, а не четырьмя, как бы следовало.

Строка вторая 1 гласа во всех нотных изданиях киевского и обычных напевов излагается однообразно, но несогласно с малым знаменным роспевом, ибо имеет господствующим звуком фа, а не ми, конечным же ми, а не ре. Разности нотных изданий состоят: в гармоническом заменении начальных нот ре-фа над первыми слогами без ударения; у Бахметева же – в унисонно-поступательном движении мелодии без отступления вниз даже пред слогом ми пред сильным ударением, а также в раздроблении по разным слогам второй от конца ноты соль.

Строка третья в киевском роспеве и его отраслях излагается буквально сходно. Она, кроме заключительного члена, идет на терцию выше такой же строки малого знаменного роспева (гармоническое заменение), между тем как последняя в этом своем виде почти буквально сходна с строкою первою VII гл.

Строка четвертая в малом знаменном роспеве, при ее повторении, разнообразятся несколько высотой и протяженностью отдельных нот, а в киевском с его отраслями протяженностью нот, особенно же разностью подписи текста относительно сильного просодического ударения в словах и деления нот по слогам, что видно из следующих примеров:

(Московский напев)

(у г. Абламского)

(у Бахметева и Потулова)

(пространный Обиход)

и проч.

В издании же г. Абламского эта строка над словами

выражена необычно краткими нотами и затем повторяется в песнопениях не однообразно, а в издании о. Соколова, равно как иногда и в устном певческом предании, совсем опускается.

Строка пятая – заключительная. В киевском роспеве и его отраслях она в общем сходна с такой же строкой малого знаменного роспева и имеет два вида, из коих один (а) – краткий и наиболее употребительный – близко подходит по мелодическому движению к строке начинательной I гл., но с обычным в заключительных строках замедлением предконечных звуков; другой же вид (б), имеющийся в изданиях Церковного Обихода, г. Потулова и о. Соколова, представляет собой строку украшенную на конце синкопом и полутрелью. Но оба варианта буквально сходны с конечною строкой IV гл. знаменного и киевского роспевов и только изложены на кварту выше ее.

Вариант а представляет собой стихирный запев малого знаменного роспева, заимствованный из большого роспева. Варианты б и в суть два вида стихирных запевов киевского роспева, из коих вариант б есть обыкновенный употребительнейший запев, а вариант в, украшенный синкопом, принадлежит устному преданию, в общем сходному с изданием г. Абламского. Все три варианта тождественны в основном мелодическом движении и различаются лишь незначительными частностями. Так в вариантах б и в первая половина строки нотирована на кварту выше знаменного роспева сообразно нотированию прочих строк первого гласа. В издании г. Бахметева употреблен вариант б с растяжением его звуков во второй половине строки (вместо черных – белые ноты); у о. Соколова стихирный запев изложен сходно со знаменным роспевом, а у г. Абламского мы видим вариант в, но не в точном его изложении и с употреблением неправильного ударения в слове тво́ему.

Примечание. В малом знаменном роспеве, а иногда и в киевском, по изложению пространного Обихода Синодального издания, мелодические строки повторяются не всегда с буквальной точностью.

Накануне Богоявления Господня, в виду предстоящего великого водосвятия, во время причастного надобно приготовить свечи для священника и диакона, а также подсвечник или два, смотря по количеству прислуживающих, сосуд или казанок для св. воды и кропило к нему, ковшик для питья воды, утиральник священнику для оттертия рук и т. д. Когда, после заамвонной молитвы, священник станет выходить из алтаря, неся св. крест на голове, к месту, где стоит сосуд с водою, то пред ним, по обычаю, должны выходить и свещеносцы, при чем, если их два, один также несет в руке свечи, а другой кадило; а если кадило несет диакон, то прислуживающий несет камилавку или скуфью священника и т. п. Если священник служит без диакона и свещеносец один, то он несет купно с светильником и свечу для священника; а кадило и проч. может поднести и другое постороннее лицо. По каждении взять кадило, но не высыпать его, а держать до прокимна: «Господь просвещение мое», и как только начнут петь его, снова подать кадило священнику или диакону для каждения во время Апостола. Затем взявши кадило обратно, отнести в алтарь, и высыпавши огонь из него, ожидать пока начнут петь: «Во Иордане крещающуся». В это время, если два пономаря прислуживают в церкви, то один выходит северными и другой южными вратами, неся в руках один утиральник и ковшик для пития воды, а другой казанок с кропилом, и останавливаются по правую и по левую сторону священника. Если же один пономарь, то он все указанное выносит сам и останавливается по правую руку от священника. Как только священник окончит троекратное погружение св. креста, то прежде всего подать ему полотенце для отертия креста и рук, – потом вручить камилавку или скуфью, если таковая у него имеется, а затем ковшик для питья воды. В то же время наливается вода в казанок, и, как только священник вкусит св. воды, подается ему кропило для окропления храма и проч. Впрочем, что касается ковшика для питья воды, то таковой подается священнику только тогда, когда он, служа с диаконом, уже успел запить и вкусить антидора после причащения. Если же он служит один, и еще должен потреблять св. дары, то непосредственно по отертии св. креста и рук ему подаются скуфья или камилавка и сейчас же кропило для окропления храма и т. д. Так совершается водосвятие и в самый день праздника, с тою только разницею, что теперь оно бывает не в церкви, а на воде или на Иордани. Вместе с сим, ради торжественности богослужения и большего порядка, священник может вместо двух-трех назначить четыре и больше прислуживающих с тем, чтобы одни несли на воду светильники, другие свечи и кадило, остальные утиральник, казанок, ковшик, камилавку и проч. Можно также вручать при этом прислуживающим для несения одному св. Евангелие, обернутое платком, особенно, если нет диакона для несения его, также запрестольный крест, икону Богоявления и т. п., чтобы, по возможности, большее количество желающих сделать участниками торжества всем на радость и утешение о Господе.

Св. Василий Великий в беседе, обращенной к учащимся юношам, в высшей степени ясно, хотя и со всею возможной краткостью, изложил взгляд нашей святой веры на смысл и значение человеческой жизни. Вот слова его: «Мы полагаем, дети, что настоящая жизнь человеческая вовсе ничего не значит; совсем не считаем и не называем благом того, что доставляет нам совершенство в этой только жизни. Ни знатности предков, ни силы, роста и красоты телесной, ни почестей от всех людей, ни самого царства, ни всего прочего, что ни назовут из человеческого, мы не признаем великим, даже достойным значения и не обращаем взора на тех, кто имеет это, но простираем свои надежды далее и все делаем для приготовления себе другой жизни. Поэтому, что содействует нам к достижению ее, о том говорим, что должно любить это и домогаться этого всеми силами, а что не переходит в нее, то – презирать, как ничего не стоящее⁸⁵. Итак, настоящая наша жизнь есть лишь время приготовления к другой, будущей жизни, которая начнется после смерти, но полное открытие которой последует за всеобщим судом при конце мира. Здешняя жизнь дана нам для того, чтобы мы могли усовершенствовать лучшие стороны своей природы и таким образом сделать себя достойными тех благ, ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его (1Кор.2:9). Одним из главных средств для достижения человеком возможного для него на земле совершенства служит воспитание и образование, религиозно-нравственное и научное. Школьное обучение приготовляет нас к здешней жизни, а через нее и к будущей. Кто получил лучшее воспитание и образование, тот лучше, разумнее и плодотворнее может действовать и жить здесь на земле и таким образом может лучше приготовить себя и для будущей жизни. Школа многоразличными способами упражняет духовные силы учащихся, чтобы приготовить их к предстоящей им деятельности и жизненной борьбе. В этом отношении, пользуясь выражением того же вселенского учителя, учащихся мы можем уподобить молодым воинам, упражняющимся в искусстве ратном. Воины, «приобретя навык в ловком движении рук и ног, выгодами этой ловкости пользуются в самых битвах. И мы, конечно, должны держаться той мысли, что нам предстоит подвиг, важнейший из всех подвигов, – подвиг, для которого мы должны все сделать, для приготовления к которому нужно трудиться по мере сил, не оставив, по пословице, не двинутым ни одного камня, если только может быть от того какая-нибудь для нас польза. Хотя такой труд требует большого напряжения сил, но от этого не будем предаваться бездействию и лености. Напротив, будем руководиться тем правилом, что каждый должен избирать жизнь совершеннейшую и ожидать, что привычка сделает ее приятною. Поэтому, должно все усилия употребить к достижению того, что раз признано нужным. Стыдно, потеряв теперь время, впоследствии стараться возвратить его, чего невозможно уже сделать никакими усилиями^86. Здесь, в школе, для вас время сеяния, плодами которого будете пользоваться по выходе из нее, в жизни. Что посеете здесь, то пожнете там. Дорожите же временем, не теряйте его напрасно, а напротив, старайтесь каждый свободный час, остающийся у вас от урочных занятий и необходимого отдыха, употреблять на обогащение себя новыми и новыми знаниями. Знание само есть великая сила и потому делает сильным и человека, который обладает им и умеет надлежащим образом им пользоваться. Кто имеет знаний больше и лучшего качества, тот лучше вооружен для жизненной борьбы, тот легче может выходить из разного рода затруднительных обстоятельств, из различных искушений и опасностей, которыми полна жизнь человеческая. Знание доставляет человеку власть над внешней природой и влияние на других людей. Знающий, просвещенный человек скорее может найти средства помочь ближнему в беде, чем человек темный, необразованный, скорее найдется дать ему добрый совет, ободрить и утешить его. В счастье знание и вообще образование служит украшением и источником высших наслаждений для человека, не говоря уже о его практической важности, а в несчастье оно доставляет лучшую поддержку и утешение. Богатого человека образование делает способным разумно распоряжаться своим богатством для лучшего устройства своей собственной жизни и жизни других людей. Бедному оно дает возможность честным трудом доставать себе средства к жизни. Нет в мире столь блестящего положения, которое не получало бы нового блеска от образования, достигаемого изучением разных наук. Но нам недостало бы времени, если бы мы захотели перечислить все неисчислимые блага, доставляемые образованием. Не даром большинство знаменитейших и наиболее чтимых Церковью святых отцов и учителей ее на первом месте после благочестия ставило ученость, образование, над приобретением которого они трудились усердно и долго. Так, св. Василий Великий с раннего детства посвятил себя изучению разных наук. Достигнув юношеского возраста, он отправился искать себе образования в тех городах, которые славились тогда своими училищами. С этою целью он посетил Кесарию Каппадокийскую, потом Константинополь, наконец Афины, бывшие средоточием тогдашней образованности. Это был город, который св. Григорий Богослов в своем похвальном слове св. Василию называет «обителью наук». Здесь началась тесная дружба этих святителей, остававшаяся неизменной до конца их жизни. Учась в Афинах, они не увлеклись ни приманками удовольствий, которыми изобиловал этот многолюдный и шумный тогда город, ни примером разгульной жизни афинской молодежи. «Нам известны были, – говорит св. Григорий – две дороги: одна, это первая и превосходнейшая, вела к нашим священным храмам и к тамошним учителям; другая, это вторая и неравного достоинства с первою, вела к наставникам наук светских. Другие же дороги – на праздники, на зрелища, на народные степени, на пиршества, предоставляли мы желающим. Ибо и внимания достойным не почитаю того, что не ведет к добродетели и не делает лучшим своего любителя»⁸⁷. При такой строгой жизни и при своей жажде знания, оба друга сделали в науках величайшие успехи. «Кто был так силен в философии, – спрашивает св. Григорий, говоря о св. Василии Великом – в философии, действительно возвышенной и стремящейся в горнее, как практической, так и теоретической, а равно и в той ее части, которая имеет своим предметом логические доказательства, опровержения и диспуты и называется диалектикой? Легче было бы выйти из лабиринта, чем избежать сетей его доказательств, когда он находил их нужными. Из астрономии, геометрии и науки об отношениях чисел он изучил столько, чтобы сведущие в этих науках не могли привести его в замешательство. Медицину сделала для него необходимою слабость его здоровья и лечение своих болезней; начав с этого, он достиг знания названной науки»⁸⁸.

Не менее горячею любовью к науке отличался и св. Григорий Богослов. «Еще не опушились мои ланиты, – пишет он в стихотворном повествовании о своей жизни, – а мною уже владела пламенная любовь к наукам; я старался обогатить свой ум внешней (т. е. светской) ученостью с тем, чтобы употребить ее в пособие истинному просвещению, дабы люди, не знающие ничего, кроме суетного и пустого красноречия, состоящего в наборе звонких фраз, не превозносились предо мною и не могли опутать меня хитросплетенными софизмами⁸⁹. «Одна слава была для меня привлекательна, – говорит он в другом месте , – отличаться познаниями, какие собрали Восток и Запад и краса Эллады – Афины; над этим я трудился усердно и долгое время. Но все свои познания, повергнув долу, положил я к стопам Христовым, чтобы подчинить их Слову великого Бога, которое затмевает собою всякое извитие и многообразное слово ума человеческого⁹⁰… Все остальное я оставил желающим: богатство, знатность происхождения, славу, власть и все прочее, что льстить тщеславию людей и доставляет суетные удовольствия, похожие на сон. Себе я оставляю только знание и красноречие, и я не жалею трудов, которые я предпринял, утомления и опасностей, которые я перенес на море и на суше, чтобы приобрести их. Науку и красноречие я считал и теперь считаю главнейшим благом после того, что есть главнейшее, т. е. после божественного и после чаяний сверхчувственного мира⁹¹.

Ту же мысль он высказывает и в похвальном слове св. Василию Великому следующим образом: «Каждый разумный человек согласится, я полагаю, что ученость есть первое из благ, какими мы можем владеть. Я говорю не только о той высшей учености, которая принадлежит лишь нам, учености, которая, пренебрегая украшениями стиля и изяществом языка, имеет в виду только спасение души и красоту мира сверхчувственного; я говорю также о той внешней учености, которую многие христиане отвергают, потому что в невежестве своем считают ее исполненною суетой и опасностей и думают, что она удаляет от Бога. Заблуждение тех, которые воздают творениям Божиим почтитание, приличное одному только Богу, не должно внушать нам отвращения к небу, земле, воздуху и ко всему, что они в себе содержат. Напротив, мы заимствуем в природе все, что может служить к поддержанию и украшению нашей жизни; избегаем же лишь того, что может быть нам вредным. Далекие от того, чтобы подражать тем безумцам, которые обращают тварь против Творца, в создании познаем мы Создателя, по выражению Апостола, пленяюще всяк разум в послушание Христово⁹². Мы знаем, что огонь, пища, металлы, сами по себе ни добро, ни зло, что все зависит от употребления, какое из них делают, и даже из пресмыкающихся мы извлекаем спасительные лекарства. Подобным же образом и в светской литературе и науках мы заимствуем исследования и умозрения о природе вещей, но отвергаем все то, что ведет к демонам, к заблуждению и в глубину погибели. Мы извлекаем из них полезное даже для самого благочестия, так как, узнавая их недостатки, мы доходим до знания совершеннейшего и слабостью их пользуемся для утверждения нашего учения. Поэтому, не должно унижать ученость, как делают некоторые; а напротив, нужно признать неразумными и невеждами тех, которые, держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве… Люди, заботящиеся только об улучшении своей нравственности, но нерадящие о просвещении своего ума познаниями, или же ищущие только знания, но не старающиеся о нравственном самосовершенствовании, кажутся мне похожими на косоглазых, которые видят все вкривь и никому не могут нравиться, смотрят ли сами они на что-нибудь, или другие смотрят на них⁹³.

Но с особенной силой выразилась горячая любовь св. Григория Богослова к науке и просвещению в его стихотворных произведениях. Один из высших сановников империи, Никовул, родственник и друг св. Григория, имел сына, по имени также Никовула, горевшего желанием предаться изучению наук. Чтобы дать ему возможность утолить эту благородную жажду знания, св. Григорий в стихотворении, написанном от имени юного ревнителя просвещения, старается убедить Никовула-отца отправить мальчика в какую-нибудь из лучших школ того времени. «Я не желаю, – говорится в стихотворении – ни золота, ни серебра, ни шелковых тканей, ни ослепительно сверкающих драгоценных камней, ни обширных полей, подобных тем, которые орошает бурный Нил, ни множества слуг, ни многочисленных стад скота. Не прельщает меня и обаяние высокого положения… Хотя люди многим восхищаются и гордятся; но, по истине, жалок род смертных. Ничего нет у них верного и прочного на завтрашний день. Мимолетные удовольствия, чуждые бессмертной душе, надмевают их суетной гордостью. Все, что обыкновенно наиболее ценится в жизни, быстро проходит и исчезает, как пыль, которую стремительный вихрь увлекает то в одну сторону, то в другую… Я желаю только одного, что предпочитаю всему остальному: силы знания и слова. Изумительна сила пламенной речи в общественных собраниях, пред трибуналами судей и в словах похвальных. Исторические знания также составляют для ума драгоценное сокровище, потому что история заключает в себе соединенную мудрость народов и собрание мыслей многих поколений. Мы не должны пренебрегать и грамматикой, которая делает речь правильной и изящной, – она лучшая помощница нашего прекрасного языка. Весьма важно также приобрести знание логики и навык к диалектическим рассуждениям, в которых сначала истина бывает скрыта, но после исследования становится ясною. Не менее заслуживают внимания учения касательно нравственности… и тщательные изыскания тех ученых, которые проникли в тайны природы и издали в свет результаты своих трудов. Они старались изучить природу всего, что существует в воздухе, на земле, в океане и в небесах. Разум Существа Высочайшего в особенности приковывал к себе их внимание. Они стремились открыть цели и пути Промысла, управляющего миром, и постигнуть, каков будет конец чудных гармоний творения. После того, как я пройду этот курс наук, я предамся изучению божественного Откровения, таинственно сообщенного нам Духом Святым. Я пойду за светочем учения его и буду постепенно приближаться к его свету, устрояя жизнь свою по его божественным наставлениям». В конце стихотворения юноша просит своего отца не закрывать для него источника знания, не допускать, чтобы погасло пламя, за недостатком елея, чтобы завяло растение, лишенное плодотворной росы.

В стихотворении, составленном св. Григорием от имени Никовула-отца, на просьбу юноши дается ответ, сущность которого состоит в следующем:

«Сын мой, ты не можешь желать ничего более прекрасного, чем образование. Я сам питаю любовь к науке. Господь дал ее смертным, чтобы она была светом для их жизни, как один из высших и драгоценнейших своих даров». Между всеми именами Христа Ему наиболее приятно название: Логос… По моему мнению, наука есть первое из благ этого мира; она содержит в себе богатства, которые не могут быть похищены… Славу знания я предпочитаю всему… С ним и живущий одиноко человек довольствуется самим собою. Ищущие блестящего положения находят в научных познаниях прекрасный венец, который не может поблекнуть, как те весенние цветы, которые утром бывают сорваны, а вечером еще до солнечного заката уже засыхают.

В страданиях же человека образование представляет для него лучшее врачевство… Я не в состоянии достойно восхвалить науку, как бы ни старался, чтобы слово мое было сообразно с ее славою и величием»…

Подобно св. Василию Великому и св. Григорию Богослову, и третий вселенский великий учитель и святитель, св. Иоанн Златоуст, с детства отличался великою любовию к просвещению, благодаря которой достиг обширных познаний. Полученное им образование было сколько многостороннее, столько же глубокое и прекрасное. Будучи сам человеком высокопросвещенным, св. Иоанн Златоуст горячо убеждал и других прилагать старания об усвоении религиозного и общенаучного образования. Особенно настаивал он на необходимости таких стараний для лиц, готовящихся к священству. В четвертой книге своего знаменитого трактата «О священстве» он много говорит о том, как необходимо священнику обладать силою слова и разнообразными познаниями, требующимися от человека, который берет на себя обязанность учить и руководить других. Вот более замечательные из относящихся к этому предмету мыслей св. Златоуста.

«Никто, не будучи архитектором, не возьмется построить дом и никто из незнающих медицины не станет лечить больных. Неужели же тот, кому имеют быть вверены заботы о стольких душах, примет на себя обязанность, к исполнению которых не будет надлежащим образом приготовлен? Если борцы, для развития своих сил, имеют нужду во врачах, учителях, строгом образе жизни, постоянном упражнении и множестве других предосторожностей, то принявшие на себя обязанность служить Церкви, которая есть Тело Христово⁹⁴, могут ли сохранить его невредимым и здоровым, если не будут знать всякого врачества, полезного душе? Телесные врачи имеют в своем распоряжении разнообразные лекарства, различные инструменты, пищу, соответствующую каждому роду болезни; часто и одного воздуха достаточно для излечения больного; случается, что и своевременный сон больного избавляет врача от всякого труда. В деле же врачевания души ничего подобного придумать нельзя; но, после жизни и дел священника, указано одно средство: учение посредством слова. Это – и орудие, и пища; это одно заменяет собою и лекарства, и огонь, и железо. Нужно ли прижигать или отсекать, необходимо пользоваться словом; если оно нисколько не действует, все прочее напрасно. Правда, примерная жизнь побуждает к подражанию; но когда ум заражен неправильным учением, в этом случае особенно нужно слово, не только для защиты верных, но и для борьбы со лжеучением. Сами апостолы прибегали к помощи слова, хотя и изумляли всех своими чудесами. И верующим они заповедали стараться о приобретении силы слова, говоря: будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ⁹⁵. Конечно, если бы мы обладали силою чудотворения, не нуждались бы мы столько в слове; но так как этой силы и следа не осталось, а между тем нас со всех сторон окружают неугомонные неприятели, то по необходимости должны мы вооружиться словом, чтобы не пасть под ударами врагов, а, напротив, чтобы самим поражать их. Мы готовимся не к одному виду борьбы. Эта борьба разнообразна и воздвигается против нас различными врагами. Все они употребляют не одинаковое оружие и не одним и тем же способом нападают на нас. Кто намерен вступить в борьбу со всеми своими врагами, тот должен знать полемические приемы всех их. В сражениях каждый воин должен защищать только свой пост; священник же обязан бодрствовать над всем, чтобы обращать в ничто все хитрости врагов. Если намеревающийся победить не будет сведущ во всех видах искусства, то враг сумеет и посредством одной части, оставленной в пренебрежении, войти в стадо и похитить овец; но он не может этого сделать, когда ему мешает присутствие пастыря, обладающего всяким знанием и хорошо понимающего все коварство врага. Поэтому, нужно обезопасить себя со всех сторон. Пока город огражден отовсюду, то, находясь в полной безопасности, смеется над осаждающими; если же кто сделает хотя небольшое отверстие в стене, для города тогда нет пользы в ограде, хотя бы остальные части ее твердо стояли. Так и город Божий: когда, вместо стены, отовсюду ограждает его проницательность и благоразумие пастыря, все ухищрения врагов оканчиваются для них стыдом и делают их посмешищем, а жители остаются внутри невредимыми; когда же кто-нибудь разрушит хотя часть укрепления, от этой части и все прочее гибнет: если пастырь не умеет отражать всех ересей, то может и по причине одной потерять большую часть овец. Поэтому, священник должен всячески стараться приобрести силу слова и запастись всеми необходимыми для него познаниями.⁹⁶

Св. Златоусту возражали: почему же св. апостол Павел не старался приобрести себе этой силы и не стыдился называть себя невеждою в слове, при том в послании к Коринфянам, славившимся своим красноречием и высоко ценившим его (2Кор.11:6)? На это св. Златоуст отвечал, что апостол Павел имел силу гораздо более могущественную, чем слово. Теперь все, собравшись вместе, бесчисленными молитвами и слезами не могли бы сделать того, что делали некогда платки и опоясания св. Павла (Деян.19:12). Он воскрешал мертвых и делал такие чудеса, что был почитаем язычниками за бога (Деян.14:11). Как нынешние люди не страшатся сравнивать себя с таким человеком⁹⁷?

Св. Златоуст не требует от слова священника плавности Исократа, силы Демосфена, величия Фукидида и высоты Платона. Он не хочет также от него ни изысканных внешних украшений речи, которые тешат только воображение, ни той гармонии звуков, которая приятно ласкает слух. Но он требует, опираясь на учение св. ап. Павла, чтобы священник силен был обличать своих противников и заграждать им уста, чтобы и делами, и словами мог он вести поучаемых к жизни, которую заповедал Христос. Одна жизнь священника, как бы она ни была хороша, в этом отношении недостаточна. Когда возбуждается спор о догматах, и все состязаются от того же писания, какое значение может иметь в этом случае благочестивая жизнь? Какая польза в изнурительных подвигах, когда кто-нибудь, по неопытности, впав в ересь, отделится от тела Церкви? Какая в этом случае польза от терпения? Никакой, равно как нет никакой пользы и в правой вере при развращенной жизни. Поэтому, взявший на себя обязанность учить других должен быть опытен в этих спорах. Если он сам и не потерпит никакого вреда от противников, то простой народ, управляемый им, видя своего руководителя пораженным, будет обвинять в этом поражении не слабость его, а шаткость самого учения.

Вследствие неопытности одного, много людей доводится до последней погибели⁹⁸. Чтобы показать, в какое неловкое и даже смешное положение могут поставить себя люди малообразованные и однако же берущиеся рассуждать о религиозных вопросах, св. Златоуст рассказывает о споре одного христианина с язычником. Спор их касался апостола Павла и философа Платона: язычник утверждал, что Павел был человек неученый и необразованный, а христианин, по простоте своей, старался доказать, что Павел был ученее Платона. Таким образом, если бы христианину удалось доказать то, что он утверждал, то язычник остался бы победителем, потому что христианин доказывал то, что должен был бы утверждать язычник, тогда как утверждаемое язычником служило к славе христианства. Ибо, если Павел был ученее Платона, то многие в праве возразить, что он одержал верх не силой благодати, но красноречием. А если Павел был необразован, однако же одержал верх над Платоном, то это самое победу его делало славной, потому что, будучи неученым, он все-таки привлек к себе и убедил учеников Платоновых, из чего ясно, что проповедь Павлова превозмогла не мудростью человеческой, но благодатью Божией⁹⁹. Из всего этого видно, как необходимо священнику обладать научными познаниями и опытностью в словесном искусстве. Но нужно ли ожидать получения священства, чтобы только тогда уже позаботиться о приобретении этих познаний и этой опытности, когда нет более ни времени, ни той живости душевных способностей, какая необходима для успешного прохождения наук? Солдат ожидает ли для битвы, чтобы только тогда научиться владеть оружием, и борец – времени состязания, чтобы заняться упражнением своих сил? Очевидно, на изучение словесного искусства, как и на приобретение других познаний, должны быть употреблены учебные годы детства и юности¹⁰⁰.

Внимайте, дети, и следуйте этим наставлениям вселенских великих учителей и святителей, видя их собственный пример и пример многочисленного сонма других святых Божиих, прославившихся сколько святостью жизни, столько же и ученостью, великими памятниками которой служат их бессмертные творения. Сколько возможно для вас по вашему возрасту и по условиям вашей жизни, подражайте этим высоким образцам. С неослабною ревностью и неутомимым постоянством отдавайтесь занятиям науками, помня, что этим путем достигаются наиболее прочные в жизни блага, которых ничто не может отнять у обладающих ими, ни людская злоба и зависть, ни превратности жизни, ни самая смерть. Но как бы ни велики были блага, проистекающие для человека из обогащения его ума познаниями, знайте, что цель образования достигается лишь при правильном направлении воли учащегося. Истинное просвещение ума возможно только тогда, если оно соединяется с доброю нравственностью. «В злохудожну душу не вндет премудрость», – говорит Премудрый (Прем.1:4). «Для успешного занятия науками, – говорит св. Златоуст, – необходима хорошая нравственность. Можно быть высоконравственным человеком и без учености; но никто никогда не приобретет учености, ведя жизнь беспорядочную»¹⁰¹. Храните же сокровище доброй нравственности, которое действительно принадлежит вам, потому что находится в душах ваших. Украшая его научными познаниями, избегайте всего, что может вредить ему, что может омрачить чистоту душ ваших или внести в них заразу. В отношениях к начальникам и наставникам своим старайтесь быть всегда почтительными, послушными и искренними. В отношениях между собою соблюдайте дружелюбие, доброжелательность, взаимную снисходительность и учтивость; со всеми же вообще будьте правдивы, прямодушны и вежливы. Соревнование между вами пусть будет лишь в занятиях науками и в добром поведении. Напечатлейте в сердцах ваших наставление, данное не очень давно одному из вас нашим милостивым Архипастырем, Высокопреосвященнейшим Митрополитом Платоном: «старайтесь учиться хорошо, а вести себя еще лучше»¹⁰². Поступая так, приобретете благодать от Бога и любовь среди людей. Аминь.

А. Б.

Христианская Церковь, равно как христианские государства, не предоставляют заключенных, в отношении к их душевному состоянию, самим себе и не оставляют без внимания их духовных нужд. Для них при тюрьмах и арестантских домах устраиваются особые храмы. При этих храмах поставляются особые священники, нравственному попечению которых вверяются сотни узников, заключенных в темницах за содеянные ими преступления. А где при тюрьмах нет храмов и особых священников, там пастыри, служащие при других церквах, приглашаются быть увещателями для преступников, содержащихся в домах заключения. И вот для пастырской деятельности открывается задача пещись о духовном благе людей, заклейменных именем преступников, и вести ко спасению паству, состоящую из отверженников общества, считающихся людьми отпетыми и потерянными.

Тяжелый подвиг возлагается на того, кому Господь посылает жребий быть пастырем случайной общины, составленной из одних преступников, большею частью закоренелых во зле. Трудно спасать погибающих, трудно действовать на людей с ожесточенною волею, не привыкших сдерживать себя уздою закона, и часто не дорожащих благом души своей. Самые усердные и горячие заботы, самые святые желания могут оказаться бесплодными, разбившись об упорную, ожесточившуюся во зле, волю. Семя, обильною рукою сеемое пастырем, может не дать никакого всхода, когда падает на жесткую, затверделую почву сердец изверженных из общества преступников. Но вместе с тем эта тяжелая и трудная миссия, возлагаемая на тюремного священника, – взыскать и спасти погибшего и окружить попечениями отверженного, – одна из возвышеннейших миссий, какие только открываются любви христианской. Представление высоты этого дела христианского милосердия и пример Господа Иисуса Христа, пришедшего призвать грешника на покаяние и спасти погибающего, должны воодушевлять взявшихся за это дело к бодрому и неослабному несению своего подвига. А что касается плодов от стараний, приложенных к спасению погибающих, то работнику Божию и приставнику не следует смущаться видимою безуспешностью своего труда или слишком скудными результатами, какими он сопровождается. Наш долг трудиться по мере сил своих и делать все, что внушает нам любовь христианская. Но увенчать наши труды успехом – это дело Божие. Мы насаждаем и поливаем, а возвращает Бог, и мы получаем свою награду не по плодам, какие созревают на ниве, нами возделываемой, а по труду своему (1Кор.3:7–8).

Но несмотря на то, что от Господа зависит увенчать или не увенчать наши труды успехом, мы обязаны употреблять все, находящееся в наших руках, средства и устранять могущие встретиться нам препятствия, чтобы достигнуть цели, которая нам указана или которую мы себе предположили. Пастырям, приставленным к узникам и призванным быть их руководителями, не только естественно, но и совершенно необходимо заботиться о лучшем ведении своего дела, чтобы, если не обеспечить верный успех себе, то по крайней мере не вызвать нарекания и осуждения за неумелое исполнение воспринятого на себя долга и не сделаться виновными пред Богом и своею совестью. Для этого пастырское благоразумие внушает пастырям прислушиваться к указаниям и советам опытности, и на основании этих указаний уяснять себе более надежные способы действия на сердца людей, за преступления подпадших темничному заключению. Руководственные книги для пастырей входят по этому предмету в подробные объяснения, собирая и обсуждая то, что сказано лучшего касательно пастырского попечения о преступных узниках умными деятелями, или непосредственно принимавшими участие в духовном попечении о заключенных, или подвергавшими этот предмет более или менее всестороннему исследованию, на основании исторических и психологических данных.

Что же предписывают правила благоразумия пастырю, призванному быть духовным отцом и руководителем людей, содержащихся в домах заключения, для более достойного совершения своего служения?

Основное начало, из которого вытекают и которым определяются все частные требования, адресуемые тюремному пастырю, состоит в том, что он является здесь представителем и служителем не правды, а божественной любви. Закон карает преступника за его злодеяния; темничное заключение есть то тяжелое последствие, какому правда закона подвергает человека, злоупотребляющего своею свободою. В этом темничном заключении узника окружают и блюдут первее всего служители правосудия, приставленные законною властью, каковы тюремные стражи и тюремное начальство, подчиняющее преступника строгой дисциплине. Среди этих строгих блюстителей тюремной дисциплины священник единственное лицо, которое, с дозволения закона, приставляется к ним не для охранения требований правосудия, а для удовлетворения их духовным нуждам, для оказания им христианского милосердия и для спасения их или извлечения их из той бездны греховной, в какую они ниспали. Он состоит в штате лиц, служащих при тюрьме, но его служение совершенно особое, отличное от служения других – чиновников, смотрителей и стражей – обязанных смотреть за тем, чтобы арестанты не дозволяли себе ничего, запрещенного законом в их положении, и во всей строгости выполняли то, что на них возлагает правда законная.

От лица, призываемого к пастырскому служению в темнице, требуются некоторые особые личные качества, располагающие его к заботливому отношению к несчастным узникам. В нем предполагается не сухое, теплое сердце, полное сострадательной любви, готовое войти с участием в положение ближнего, по какой-либо вине несущего несчастный жребий – предполагается своего рода одушевление, побуждающее неослабно действовать во благо брата своего, находящегося на пути погибельном, и не отставать от него, пока не возвратит его на добрый и спасительный путь. От него ожидается и требуется далее благодушие и вера в человека, которую можно означить именем оптимизма. Под этим свойством мы разумеем такое настроение души человека, при котором она далека от презрительного, мрачного взгляда на человеческую природу, хотя и поврежденную, и без отвращения смотрит на самого закоренелого преступника, готовая с любовью приблизиться к нему, чтобы оказать ему добро и, если можно, спасти его. Человек-оптимист, способный быть пастырем стада, состоящего из людей преступных, и в человеке, попавшем в темницу, видит искру Божию, и под личиною злодея ценит в нем дорогое создание Божие. Руководимый таким взглядом, он верит в возможность исправления и людей потерянных, и приступает к делу спасения их без отчаяния в успехе своего труда, и настойчиво продолжает его даже и тогда, когда семя, им бросаемое в почву, вверенную ему для возделывания, не дает видимых всходов и не обещает скорых плодов. Для поддержания энергии в трудном служении желательно еще, чтобы пастырь Церкви, приставленный к ним, не смотрел на себя по отношению к ним, как на случайного встречного, который, видя ближнего в тягостном положении, не отказывается оказать ему возможное добро. Нет, пусть он смотрит на себя, как на посланника Божия, как на посланника Христа, пришедшего взыскать и спасти погибающих и поручающего избранным слугам вести это дело, Им на Себя воспринятое. Пусть помнит и верит он, что Господь некогда потребует отчета от каждого из таких слуг, не отказавшихся от предложенного им звания, в том, как они исполняли данное поручение, и что делали для спасения тех погибающих, которые вверены были их пастырскому попечению. Живое сознание такой высокой и ответственной миссии будет давать возбуждение его силам, в особенности когда он будет ослабевать при виде тщеты и видимой бесплодности своих усилий спасти погибающего. Кто не имеет указанных нами качеств, тот пусть не берет на себя служения пастырского для людей, за преступления заключенных в темницы.

Священник, совершая служение любви для узников, в темнице не может быть таким свободным деятелем, каким он является на другом обыкновенном приходе. Главными лицами здесь служат те, которых закон приставляет к узникам для наблюдения за ними. На внешнее положение узников эти служители правосудия имеют большее влияние, чем священник. Мы разумеем тюремное начальство, тюремных смотрителей и тюремную стражу. В своей пастырской деятельности тюремный священник не может поставить себя в совершенной независимости от них, не может не сталкиваться с ними так или иначе. Отсюда получает значение в деле, нами обсуждаемом, вопрос об установлении добрых отношений между тюремным священником и приставленными к узникам смотрителями и стражами. Если нет добрых отношений между ними, священник на каждом шагу может встречать неприятности и препятствия себе, при исполнении долга пастырской любви по отношению к узникам. Неприятности и препятствия может встречать пастырь не столько от главного тюремного начальства, сколько от низших, второстепенных и подчиненных распорядителей. Главное тюремное начальство, издали наблюдающее за тюремными порядками, у нас всегда готово оказать содействие священнику. Но стоя вдали, оно не входит в непосредственное распоряжение всеми обыденными явлениями тюремной жизни. Люди, близ стоящие, распоряжающиеся в стенах самой тюрьмы, и при благосклонном отношении к священнику высшего начальства, всегда могут надевать неприятности пастырю и помешать ему исполнить то, к чему побуждает его усердие и пастырская любовь. Жалоба начальству в этом случае не всегда поможет делу, да к ней и нельзя прибегать при всяком мелком столкновении, и не нужно прибегать: она может только обострить отношения между лицами, служащими в одном месте и усилить антагонизм между ними, очень не выгодный для пастыря в деле его служения. Нам передавал один бывший тюремный священник, что в тюрьме может ставить не малые затруднения пастырю простой солдат или унтер-офицер, состоящий в штате тюремной стражи: ему, напр., приходилось иногда по целым часам ходить под стенами тюрьмы, и ждать, пока отопрут двери и впустят его в тюрьму, и это зависело от невнимательности низшего члена тюремной стражи. Если же такие вещи может допускать какой-либо подчиненный низший член тюремной стражи, то не тем ли более в состоянии делать разные препятствия священнику главный смотритель или начальник тюрьмы? Он может оставлять без внимания или прямо отменять его распоряжения и указания, клонящиеся ко благу заключенных; он может препятствовать свиданию его с теми или другими арестантами, с которыми пастырю желательно вести беседу; он может представлять высшему начальству, что священник делает поблажку заключенным и возбуждает в них дух противления властям, а это может иметь своим следствием ограничение его деятельности на пользу духовного блага заключенных и т. д. В виду этого у пастыря Церкви, имеющего на своем попечении узников, должна быть не малая забота так поставить себя по отношению к начальникам и надзирателям в тюрьме, чтобы они, если не прямо помогали ему в деле его служения, то по крайней мере не мешали ему и не делали ему неприятных придирок. Он должен высоко поставить перед ними свой пастырский авторитет и, когда нужно, защищать и поддерживать честь и значение своего сана. Он может дать им почувствовать, что он лицо им не подчиненное, имеющее свою особую миссию, которым они не могут распоряжаться по своему произволу. Он не должен ниспускаться до того, чтобы им помыкала тюремная стража, и чтобы пренебрежительно относились к нему приставники тюремные. Но этого он должен достигать своим твердым и достойным поведением, не напуская на себя роли чиновника или начальника. Желание командовать и по начальнически распоряжаться в тюрьме не идет пастырю. И от духовного лица менее, чем от кого другого, расположены выносить командирский и начальнический тон. В данном случае он скорее всего вызовет противодействие себе со стороны лиц, считающих себя начальством в тюрьме. При сношениях с лицами, приставленными для надзора за узниками, одно должен иметь в виду пастырь, именно свое служение и нравственную пользу лиц, вверенных его попечению, и этому одному он должен подчинять все свои частные действия. Для большего спокойствия и для большего успеха в своем служении ему необходимо иметь мир и доброе согласие со всеми, держащими надзор над узниками, и заботиться об этом, насколько то от него зависит. Для поддержания этого мира и согласия с его стороны необходима часто уступчивость и снисходительность: этою уступчивостью можно большего достигнуть, чем настаиванием на своем праве. Тон мягкого дружественного обращения и представления более приличен священнику и более пригоден и полезен для дела, чем тон сухого официального требования, и это не только в сфере, не подлежащей прямо ведению священника, но даже и там, где он в праве распоряжаться и приказывать. В мире легко ладится и спеет дело; тогда как при споре и недружелюбном в отношении тюремных начальников постоянно могут поставляться на пути разные препоны, которые с трудом придется устранять, на что нужно и время и силы, и что может причинять пастырю излишние беспокойства.

Глас второй

Второй глас киевского роспева совершается в области пентахорда си-до-ре-ми-фа с тоникой соль-мажор и господствующими звуками ре и частью до, с финальным окончанием си, а для средних строк – ре и до (господствующие звуки); отличается от малого знаменного роспева главным образом добавкой финального звука си после обычного окончания до. Количество гласовых строк II гл. в певческой практике то четыре, то пять, именно: одна строка запевная (почин), две или три повторяющиеся в середине песнопения и одна заключительная. В придворном пении глас этот имеет особый вариант с тоникой ре-минор, мало, впрочем различающийся от общепринятого напева. Малый знаменный роспев отличается от киевского главным образом второй строкой гласа.

Первая строка II гл. по пространному Церковному Обиходу и изданию г. Потулова, имеет два варианта, которые представляют собой запевную строку, не повторяющуюся в середине песнопений, но из которых один – а употребляется только один раз в начале песнопения «Господи воззвах» как почин к целому ряду стихир, а другой б как начинательная строка в прочих песнопениях (напр. «Да исправится молитва моя»). В продолжении же песнопений повторяются только строки 2-я, 3-я и 4-я. Два начальных звука строки иногда замедляются (у Потулова), а звуки пред вторым сильным ударением подлежат гармоническому заменению. В малом знаменном роспеве и в московском обычном пении такого различения вариантов первой строки не существует, а употребляется в начале песнопений второй ее вид б, не повторяющийся в середине песнопений; в придворном же пении и у г. Абламского в значении начинательной строки употребляется запевный вид а, но с одним только предконечным сильным ударением и с переносом его на предыдущую ноту фа. В гармоническом отношении вариант этот имеет основным тоном ре – минор.

Строка вторая в малом знаменном роспеве начинается нотою ми с сильным ударением на ре и окончанием до, в большинстве же изданий киевского роспева – с ноты ре, а в московском с ноты до при сильном ударении на звуке до и окончании ре. В придворном пении и в издании г. Абламского диез на сильном ударении до пред окончанием ре зависит от гармонического лада реминор.

Строка третья имеет три варианта, из коих а принадлежит Церковному Обиходу и изданию г. Потулова, б малому знаменному роспеву и московскому обычному пению и в придворному напеву и изданию г. Абламского. Разность вариантов в первом члене строки состоит в гармоническом заменении ноты ре нотою фа, во втором члене – в разнообразии высоты сильного ударения, зависящем от разности гармонического толкования мелодии. Вариант а сходен с первою строкою V гл. и потому неудобен к употреблению.

Строка четвертая во всех трех вариантах имеет одну и ту же мелодию, различающуюся лишь высотою нотного положения первой половины строки, которая в вариантах б и в допускает взаимное гармоническое заменение нот до и ми. Первое сильное ударение строки имеет или протяженную или краткую ноту. Вариант а принадлежит малому знаменному роспеву, вариант б – Синодальным изданиям и изданию Потулова, вариант в мы видим в изданиях Бахметева, Абламского, Соколова и в московском обычном пении. Но последний совершенно сходен с строкою второю того же гласа и потому в певческой практике нередко опускается, и песнопения роспеваются только двумя средними строками 2 и 3¹⁰⁵.

Строка пятая – конечная имеет три главных варианта, из коих вариант а принадлежит малому знаменному роспеву и оканчивается на до, варианты же б и в – киевскому роспеву с его отраслями. Последние два, сверх окончания на до, принимают еще дополнительное окончание си. Разности вариантов в первом члене строки, по замечанию Н. Потулова, зависят от конечного звука предыдущей строки, именно конечная строка начинается с ноты ми после строки третьей гласа, оканчивающейся на до, после строк же второй и четвертой, оканчивающихся на ре, она начинается также с ноты pe¹⁰⁶.

Мелодия конечной строки с ее разностями во всех рассматриваемых нами изданиях применяется и к стихирному запеву.

Воспрещение прихожанам производить стрельбу из огнестрельного оружия при богослужениях, где она в какие бы то ни было дни, по местным обычаям, до сего времени производилась. – Астраханская духовная консистория особым постановлением своим заключила: просить г. начальника Астраханской губернии сделать распоряжение, согласно указу Св. Синода от 10 июля 1835 года, чтобы воспрещена была стрельба из огнестрельного оружия при богослужениях во всех местах, где она в какие бы то ни было дни, по местным обычаям, до сего времени производилась, а духовенству епархии вменить в обязанность, чтобы оно старалось отвращать прихожан от такого, отчасти неуместного, отчасти небезопасного обычая, а в случае упорства доносило о том своему начальству для удержания виновных через посредство гражданского начальства.

К устранению неправильных записей в метрические книги о рождении и крещении младенцев обоего пола. – Орловская духовная консистория, с целью устранения, по требованию синодального указа от 14 октября–8 ноября 1887 г. за № 2138, неправильных записей в метрических книгах, послала благочинным епархии циркулярные указы, с предписанием – разъяснить приходским причтам церквей епархии писать статьи в метрических книгах о рождении и крещении младенцев обоего пола так: при крещении детей, рожденных в законном супружестве, хотя бы дети родились слишком рано, даже на другой день после брака, в статье такого младенца, в виду 118 ст. Х т. 1 ч. Свод. Зак., отец и мать должны писаться как законные супруги, без означения слова «незаконно»; при крещении детей, рожденных в законном супружестве, коих отцы находятся в отлучке даже безвестной, и нет законного доказательства об их смерти, статьи, в виду 1347 ст. Уст. Гр. Суд. 1864 г., должны писаться так: «находящийся в отлучке такой-то и законная жена его», без означения слова «незаконно»; при крещении детей, отцы которых сосланы в Сибирь или находятся в других местах заключения, и нет законного доказательства об их смерти, статьи писать так: «сосланный в Сибирь, или находящийся в таком-то месте заключения такой-то и законная жена его такая-то», без означения слова «незаконно»; при крещении детей, рожденных солдатками, мужья которых состоят на службе, статьи должны писаться так: «состоящий на службе солдат такой-то и законная жена его такая-то», без означения слова «незаконно»; при крещении детей, рожденных вдовами по истечении 306 дней по смерти мужей их, статьи писать, в виду 1348 ст. Уст. Гр. Суд. 1864 г., так: «вдова такая то, православная, незаконно»; при крещении детей, рожденных вдовами до истечения 306 дней по смерти мужей их, статьи писать так: «умерший такого-то года, месяца и числа такой-то и законная жена его такая-то, православная», без означения слова «незаконно»; при крещении детей, рожденных девицами, статьи писать с поименованием матери и с означением слова «незаконно», статьи же о восприемниках писать по прежнему; 8) при крещении детей, рожденных при расторгнутых браках, в статьях писать отца и мать тогда, когда младенец родился до истечения 306 дней после расторжения брака, а если младенец родился после расторжения брака по истечении 306 дней, то в статье писать одну мать, с означением слова «незаконно».

Нужно ли избирать помощников церковных старост? – Орловский преосвященный объявляет к сведению, руководству и исполнению духовенству епархии, что по закону избрание производится только на должность церковного старосты, на избрание же помощников старостам церковным нет оснований в законе, а потому и часто представляемые благочинными на утверждение епархиального начальства приговоры об этом являются незаконными.

Воспрещение совершать соборне таинство брака. – Тот же преосвященный на рапорте благочинного о совершении одним из городских священников таинства брака соборне, в сослужении с двумя другими священниками, положил следующую резолюцию: «Хотя в канонических постановлениях и чинопоследованиях церковных ничего не говорится относительно соборного совершения таинства брака, но если не говорится, то нет оснований утверждать, что и дозволяется, напротив, в чинопоследованиях (напр. в чинопоследовании св. елея) в Требнике и Типиконе там, где упоминается о соборном совершении богослужений, с точностью определяется и круг и порядок действия священнослужителей, участвующих в соборном совершении священнослужения; в чинопоследовании же венчания везде говорится об одном священнике и одном диаконе… Если бы усердствующие к храму Божию прихожане стали обращаться к священнослужителям с просьбою – принести соборную молитву священнослужителей о счастье и благополучии брачующихся, то по окончании совершения венчания (непременно одним священником и одним диаконом), могут священники отправить Господу Богу молебствие соборне, по образцу соборных торжественных молебствий, совершаемых при крестных ходах или в местных соборных храмах в дни высокоторжественные, избегая, впрочем, торжественности при венчании второ-и третье-брачных».

Что нужно исполнять при получении причтами жалованья из казначейств. – Черниговская духовная консистория, по поводу неисправного представления причтами епархии установленных рапортов о получении ими из подлежащих казначейств жалованья за каждую половину года, предписывает им в точности исполнять правила о порядке производства из казначейств жалованья городскому и сельскому духовенству, то есть присылать в консисторию рапорты о получении за каждое полугодие жалованья немедленно по получении такового из казначейства, во избежание законной ответственности за неисполнение этого.

К выдаче паспортов монашествующим и духовным лицам – Так как при прошениях священно- и церковно-служителей и лиц монашествующих о выдаче паспортов весьма часто не представляется требуемый по закону гербовый сбор, то, для устранения напрасной переписки, та же духовная консистория объявляет по епархии, чтобы на каждый присылаемый паспорт была прилагаема к прошению одна гербовая марка в 10 коп. сер.

Каких нижних чинов браки воспрещается совершать священникам – Полтавская духовная консистория циркулярно дает знать всем причтам епархии, чтобы они, на основании 25 ст. Устава о воинской повинности, не совершали браков только тех нижних чинов, которые состоят на действительной службе, хотя бы таковые и были отпущены в дом во временный отпуск, для поправления здоровья.

Об устройстве новых и о приспособлении существующих холодных церквей с отоплением в зимнее время. – Донской архиепископ, в виду того, что существующие холодные храмы не посещаются в зимнее время даже православными христианами, из опасения подвергнуться разным простудным болезням, с целью привлечь паству епархии к храму Божию и к слушанию в нем богослужений и тем возбудить в православных христианах постоянную любовь к вере, Царю и отечеству, предложил Донской духовной консистории сделать распоряжение, чтобы священнослужители и церковные старосты располагали жителей к устройству новых церквей не иначе, как с печами, или по крайней мере к приспособлению в них теплых приделов, делая таковые приспособления, по возможности, и в построенных уже холодных церквах.

Какие сведения должны быть представляемы благочинными местному епархиальному преосвященному о состоянии сельских училищ Министерства Народного Просвещения. – Тобольская духовная консистория дает знать всем благочинным епархии, чтобы они на будущее время о состоянии сельских училищ Министерства Народного Просвещения представляли преосвященному в полугодичных рапортах следующие сведения: 1) успешно ли преподается Закон Божий в училищах, в православном ли духе и направлении, и кто из оо. законоучителей больше и кто меньше усерден к своему делу; 2) как поставлено то или другое училище в религиозно-нравственном отношении, – читаются ли молитвы пред началом учения и после оного, во все ли воскресные, праздничные и высокоторжественные дни учащиеся посещают неопустительно церковь Божию, занимаются ли они здесь чтением и пением, хорошо ли ведут себя в нравственном отношении, и 3) кто учители или учительницы в училище по званию и воспитанию, каких они убеждений относительно религии и нравственности или какого направления, с приведением точных доказательств в случае обнаружения направления не вполне надежного, – бывают ли с учащимися в церкви, готовят ли и приобщаются ли св. Таин Христовых. Других каких-либо донесений, а равно и ведомостей с отметкой об успехах учащихся по общеобразовательным предметам от благочинных к преосвященному не требуется, потому что училища Министерства Народного Просвещения подчинены ведению казенных палат и дирекций училищ, епархиальным же архиереям предоставлено только лишь высшее наблюдение за религиозно-нравственным воспитанием обучающихся в сельских училищах.

При наблюдении над жизнью сельского клира как-то невольно бросается в глаза та ненормальность, которая существует между его членами во взаимных отношениях между собою. Мало таких приходов, где бы отношения между членами клира были одушевлены христианскою любовью. В большей же части приходов членами клира как бы забываются слова божественного Учителя, сказанные Им некогда к Своим ученикам и вообще Своим последователям: о сем разумеют вси, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою (Ин.13:35). Открытая вражда, тайная злоба, зависть и желание всячески вредить друг другу – вот признаки, характеризующие дурные стороны сельского клира во взаимных отношениях его членов между собою. И почему бы, кажется, членам какого-либо причта не жить мирно между собою, когда они часто бывают удалены от своих собратий других приходов на несколько верст? По-видимому, члены такого причта должны бы представлять собою как бы родную семью, исключающую всякого рода неудовольствия. Есть нечто и другое, – и очень важное, – что особенно должно побуждать членов того или другого причта к миролюбию – это их служение пред Богом при одной и той же церкви. Если каждый христианин должен избегать вражды, чтобы не приступить во гневе и непримиренным к алтарю (Мф.5:23–24), то тем более должны бы всячески убегать ее служители алтаря, которые приступают к нему (алтарю) чаще других, – волею и неволею. Но видно враг так силен, что и поставленные назидать и исправлять других сами не чужды греха. Вражда между членами сельского клира бывает иногда так сильна, что в ней принимают участие не только сами клирные, но и их жены и даже малые дети. Понятно, что вражда между членами клира вредно отзывается в общем служении клира своему делу и не может служить добрым примером для прихожан.

Кто более всего виновен в ненормальности отношений между членами сельского клира – высшие или низшие, – решить этот вопрос не беремся. Мы намерены через печатное слово поделиться с о.о. собратьями только своими наблюдениями над тем, как поставленные во главе сельского клира – священники обыкновенно относятся к своим низшим помощникам, и что отсюда происходит. Так как в районе наших наблюдений находятся причты двух- и трехчленные, т. е. состоят из священника и псаломщика или священника и двух псаломщиков, то мы будем говорить только об отношениях священников к причетникам – псаломщикам, а относительно диаконов ограничимся одним замечанием, что где в причте есть диакон, там отношения между членами причта бывают, за редкими исключениями, обостреннее.

Отношения сельских священников к своим причетникам весьма разнообразны, смотря по личному характеру священников и причетников, а также и по установившемуся у священников взгляду на причетников. Но как ни разнообразны отношения священников к причетникам, однако эти отношения могут быть обобщены и подведены под следующие три категории.

Одни из священников смотрят на причетников свысока, считают их ниже себя во всех отношениях и потому, чтобы не уронить своего достоинства, боятся сказать ласковое слово своим причетникам. В служебных и общественных отношениях таких священников к причетникам проглядывают гордость и суровость. Если они и заочно говорят о причетниках, то не иначе называют их, как «дьячками», «пономарями», в каких кличках выражается что-то низкое, презренное. Такие священники являются грозою для причетников, и последним ничего не остается делать, как во всем исполнять волю своих настоятелей, боясь в противном случае подвергнуться их гневу, а то чему еще и хуже. Такие священники не поцеремонятся публично дать выговор своим причетникам, хотя бы этому не позволяло ни место, ни время. Если, например, во время службы они заметят, что причетник ошибся в чем-нибудь, то не постесняются тотчас же сделать замечание и даже в резкой форме допустившему ошибку. Не только в служебных, но и частных отношениях их к причетникам проглядывают те же гордость и суровость. Если, например, причетник придет в дом их, хотя бы и не по служебному делу, то они не допустят его далее кухни или передней и в суровом тоне дадут ему необходимый ответ или приказание. «Если расточать ласки причетникам, то с ними ничего не поделаешь», – «чем строже обращаться, тем лучше», – вот что они говорят в оправдание своих отношений к причетникам. Впрочем таких священников, как их называют, старого поколения, осталось немного в селах.

К другой категории относятся священники новейшего поколения, – если так можно выразиться, – усвоившие себе во всем гуманные взгляды. Эти – совершенная противоположность первым. Они смотрят на причетников, как бы на равных себе; в службе ли, или вообще где-нибудь, они относятся к причетникам вежливо и учтиво. От них причетники никогда не услышат строгого выговора за неисправность какую-нибудь. Если они и заметят что-нибудь причетникам, то скорее не в форме выговора, а просьбы исправиться в известном отношении. Причетники весьма довольны такими священниками, они не угнетены чувством боязливости и приниженности пред священниками, имеют больший доступ к ним, иногда принимаются ими даже в качестве гостей. Вообще взаимные отношения между священниками и причетниками естественнее, проще.

Священники третьей категории не унижают причетников, но в то же время не забывают, что они все-таки начальники и настоятели. Поэтому в служебных отношениях они держат себя с причетником, как начальники, а в частных, – как равные. И нужно сказать, что причетники, пока не поймут этих взглядов своего батюшки, думают, что «батюшка мягко стелет, да жестко спать». Есть и иные отношения сельских священников к своим причетникам, – отношения, так называемые, панибратские. Такие отношения бывают у священников, которые не чужды каких-либо греховных слабостей. Но о таких отношениях лучше умолчать.

Какие же из указанных отношений более разумны и могут иметь хорошие последствия?

Священник в отношении к своему причту должен являться таким же любящим отцом, каким он должен быть для всех своих духовных детей – прихожан. Ему должны быть близки духовные интересы членов своего причта, как ближайших духовных детей, порученных его духовному попечительству и водительству. В случае каких-либо уклонений, допускаемых членами причта при выполнении ими своих служебных и вообще христианских обязанностей, священник, как ближайший начальник членов своего причта, должен принимать разумные и соответствующие меры. Вообще священник в своих отношениях к членам причта должен руководствоваться истинной и нелицемерной любовью к ним, – следовать не своим личным воззрениям и взглядам на причетников, а сообразоваться с самой жизнью и характером их. Посему нельзя одобрить тех взглядов и отношений к членам причта, какие существуют у священников первой – упомянутой нами категории. Взгляд на причетника, как только на слугу, может привиться только в людях неразвитых или гордых. Отношения священника к причетнику, основанные на таком взгляде, совершенно изгоняют любовь, не возбуждают к себе никакого сочувствия и вредны по своим последствиям. Слова, приводимые обыкновенно в оправдание отношений, основанных на таком взгляде: «Чем строже обращаться с причетником, тем он больше будет бояться и строже относиться к исполнению своих обязанностей», не всегда оправдываются на практике. Где страх, там не может быть истинного, серьезного и разумного отношения к своим обязанностям. Если причетник, из боязни навлечь на себя неудовольствие и гнев священника, и будет исполнительным, то только в том, что кидается в глаза священнику. Все же, что не всегда видит священник и что можно скрыть от его взора, может быть причетником и опускаемо из вида и не выполняемо. Но и это можно сказать только о причетнике с мягким покойным характером, могущим выносить безропотно всякого рода требования, замечания и придирки, – причетнике, мало-мальски дорожащем своим местом. Причетник же с характером упорным и заносчивым, притом не слишком дорожащий своим местом, может причинить священнику большие неприятности. Что же касается о влиянии священника на жизнь причетника, то нельзя сказать, чтобы священник, смотрящий на своего причетника, как только на слугу, мог иметь на него какое-либо влияние. По большей части подобный священник обращает внимание на жизнь причетника постольку, поскольку она соприкасается с исполнением его обязанностей. «Будь исправен и исполнителен по службе, а там – в своей семейной и общественной жизни поступай, как знаешь», – вот чего только старается достигнуть подобный священник. Если в жизни причетника явится какой-нибудь неприглядный случай, могущий дойти до слуха священника и так или иначе компрометировать его, как настоятеля и начальника, то тогда только последний может обратить на него внимание. Вообще в отношениях священника к причетнику, смотрящего на него, как только на своего слугу, мало чего разумного, могущего пользоваться симпатиями тех о.о. собратьев, которым дороги интересы своей паствы и своих помощников по службе – причетников.

Отношения священников второй категории к своим причетникам по своей гуманности с первого взгляда возбуждают сочувствие. В идее подобные отношения, пожалуй, могут показаться разумными и заслуживающими уважения, на практике же они влекут за собою часто и дурные последствия. Похвально, что священник считает причетника во всем почти равным себе, нигде и ничем не унижает его, всюду проявляет свою любовь к нему и попечение, но беда в том, что причетник часто не понимает гуманных взглядов и отношений к себе священника и не может по настоящему оценить этих взглядов и отношений. Прежде всего у причетника является подозрение к священнику, гуманно относящемуся к нему. «Не ловушка ли это», – думает причетник, видя священника, так просто и ласково обращающегося с ним, – «может быть, сначала желает выпытать все, а потом пойдет крутить по своему», «быть может, мягко стелет, да потом будет жестко спать», и потому «не лучше ли держать себя осторожнее с таким священником, а то попадешь в беду». По мало-помалу причетник убеждается, что священник и не думает делать ему что-нибудь дурное; – но ради чего так просто священник держит себя с ним, – он никак не может понять. Простое и гуманное обращение священника он объясняет тем, что священник «прост», и приходит к тому заключению, что «простого» священника бояться нечего. Но как скоро причетник составит себе убеждение, что священник «прост», то начинает небрежно относиться к своим обязанностям, надеясь, что «простой батька» с него не взыщет. И раз сложилось у него такое убеждение, о своем священнике, с ним после уж ничего не поделаешь; священник невольно только пожалеет о том: «зачем сначала распустил вожжи?»

Отношения священников третьей категории к своим причетникам более разумны не унижая личности причетника и в то же время не давая причетнику выходить из определенных границ, священники пользуются со стороны последних, насколько нам известно, уважением и доверием и потому располагают весьма важным условием для благотворного воздействия на жизнь и служебную деятельность причта. Но, чтобы действительно благотворно повлиять на жизнь и служебную деятельность причта, священники должны не только не унижать причетников и в то же время не позволять им выходить из определенных границ, но сами быть чужды явных пороков и уклонений от служебных обязанностей. Иначе причетник при удобном случае не преминет сказать: «врачу, исцелися сам» (Лк.4:23).

Нет сомнения, что те или другие отношения сельских священников к своим причетникам имеют важное значение для жизни и деятельности известного причта. Ими, можно сказать, определяется в известной степени характер жизни и деятельности каждого члена отдельно. Жалобы на неисправность, немиролюбие и грубость причетников со стороны священников не редкость. Но не виновны ли бывают в том отчасти и сами о.о. иереи? Не вооружают ли иногда своими не всегда разумными отношениями против себя причетников? Кроме положительного ответа на эти вопросы и быть не может. И думаем, что если бы сельские о.о. иереи побольше обращали внимания на своих причетников и в основе своих отношений к ним полагали бы любовь, заповеданную Господом, то можно было бы надеяться, что и жизнь сельских причтов шла бы нормальнее и спокойнее, и служение причта своему делу шло бы успешнее.

Сельский священник

Кроме установления добрых, надлежащих отношений к тюремным начальникам и стражам пастырю Церкви, назначенному или вызвавшемуся быть духовным отцом и попечителем преступных узников, предлежит новый труд, может быть, более важный для успеха в его служения, – поставить себя в должные отношения к тем, которые составляют его паству. Здесь требуется еще больше благоразумия и такта, чем при установлении надлежащих отношений к тюремным смотрителям, и между тем, если пастырь Церкви не сумеет поставить себя, как следует, в отношении к узникам, может пропасть его труд, какой он готов предпринять для них. Первое, что здесь требуется и о чем более всего должен позаботиться пастырь, – приобрести доверие заключенных. Узники в темницах часто не расположены видеть в священнике духовного отца; они видят в нем одного из многих чиновников, приставленных для надзора над ними, и не отделяют его от штата прочих тюремных надзирателей. Не видя в нем служителя божественной любви, а служителя законного правосудия, они замыкаются от него и не легко входить с ним во внутренние сношения. Это предрассудок; но он держится в среде заключенных в темницах, и пастырю Церкви нужно принять меры к уничтожению этого предрассудка, если только он замечает, что ему поддаются те или другие из преступников, находящихся в его темнице. Иначе его слово и пастырское действие не найдет доступа к их сердцам. Как же пастырю заслужить доверие у тех лиц, которые относятся к нему с предубеждением и закрывают пред ним свою душу? Прежде всего, для возбуждения и укрепления доверия к себе со стороны узников, пастырю Церкви в обращении с ними следует избегать холодной важности и начальнического тона. Он должен всегда помнить, что для узников он не чиновник, обязанный подчинить их строгой тюремной дисциплине и могущий подвергать их взысканиям, а духовный отец, и в его речи, в его поступках и обращении с ними всегда должно проглядывать сознание этого особого призвания его так, чтобы узники видели в нем именно духовного отца, а не начальника. Это отрицательное требование, выполнение которого очень важно для снискания доверия узников. Но с ним неразрывно связывается другое требование – положительное. Именно, с теплым участием должен относиться священник к преступникам, томящимся в заключении и обращаться с ними не как с преступниками, заслуживающими только кару закона, а как с людьми, имеющими одинаковые с нами чувства. Тон сердечности и доброжелательства должен слышаться в его слове, обращенном к узникам. Пусть чувствует узник, что пастырь не гнушается им и смотрит на него по-человечески, не как на человека, совершенно потерянного. Нет надобности стараться войти с ним в близкие, интимные отношения и выведать от него тайны его сердца. Когда заметит преступник желание пастыря проникнуть во внутренний мир его, который, может быть, он тщательно охраняет от чужих взоров, он с подозрением отнесется к нему из-за этого желания и будет сторониться от него. Доверие не приобретается насильно; оно само собой является, когда видит человек, что его собеседник имеет открытое сердце для него. Участие к узнику можно заявлять и тем располагать его к себе обыкновенными расспросами о малозначительных житейских предметах, например, о его семье, его жене, родителях и детях, если есть они, о его прежних занятиях и образе жизни и т. п. Можно заявить готовность сообщить какую-либо весть от узника его родным или передать им какую-либо просьбу. Это вещи незначительные, не имеющие прямого отношения к цели, стоящей пред глазами пастыря Церкви; но они завязывают нити сближения между пастырем и узником и пролагают путь спасительному влиянию пастыря к сердцу узников.

Где и в какое время пастырю Церкви удобнее всего действовать на узников, составляющих его паству? Вопрос этот не напрасный, хотя узники заключены в одном месте, в тесно замкнутой тюрьме. Если скажут пастырю: приходи, когда хочешь, в тюрьму и беседуй с арестантами по своему произволу, то этим собственно не дадут ему ровно никакого руководящего указания. Посещения узников, ничем не упорядоченные, не пригодны для дела. Благоразумие пастырское требует, чтобы в этом отношении пастырь держался известных правил.

Самым удобным местом, нарочито избранным для проведения доброго пастырского влияния в среду узников, должен быть признан храм Божий, устроенный в темнице, а самое лучшее время для того дни воскресные и праздничные, когда для арестантов отправляется божественная служба. Уже самое богослужение, совершаемое в храме, так назидательное по своему составу и содержанию, может производить доброе действие и на очерствелые сердца. В дни воскресные и праздничные присутствовать при этом богослужении должны бы все, заключенные в темнице. Этим временем богослужебных собраний пастырь может и должен пользоваться, чтобы сообщать узникам нужные для них уроки и нравственные увещания. Но кроме времени богослужения пастырь может назначать, в те же воскресные и праздничные дни, особые часы, положим, в послеобеденное время, когда бы собирались узники в церковь для религиозно-назидательных чтений или для бесед пастырских. Не все могут являться в церковь на богослужение или на назначаемые священником чтения и собеседования. Нет надобности взыскивать за эти уклонения от явления к богослужебным или религиозно назидательным собраниям. Принужденное явление в храм для молитвы или для слушания пастырских бесед не обещает добрых последствий: невольно явившиеся сюда будут присутствовать здесь с закрытым сердцем. Нужно желать, чтобы шли в храм в назначенное время узники по доброй охоте, а не по принуждению, и если нужно возбуждать их к этому, то не мерами взыскания, а мерами нравственного убеждения.

Всем известно то зло, которое возникло между причтами при введении у нас разделения сослужащих при одной церкви священников на настоятелей и их помощников. Памятны еще те злоключения, кои нередко происходили из начальственного положения с одной стороны и из незаслуженно-униженного, придавленного положения с другой. Там где раньше царила тишь, да гладь, да Божья благодать, с введением «настоятельства», между сослуживцами завелись ссоры, споры о местничестве, исчисление и взвешивание заслуг и наград, препирательства, бесконечная волокита в консистории – жизненные явления и черты, совсем несвойственные пастырям, носителям божественной благодати и проповедникам братской, христианской любви и мира. Между тем один из сельских иереев решился печатно заявить свою скорбь и сожаление об упразднении «настоятельства» в двухклирных и многоклирных приходах. Что же побудило почтенного иерея в своей небольшой статье: «Ненормальные отношения младших священников к старшим в двухклирных и многоклирных приходах» (см. № 28 «Рук. для сел. паст.» за 1888 г.) выразить свою скорбь и сожаление о былой поре «настоятельства»?

«С отменой разделения священников на настоятелей и помощников настоятелей, – говорит автор названной статьи, – в церквах двухклирных и многоклирных возникли и сложились ненормальные отношения младших священников к старшим». Предполагается, следовательно, что до отмены этого разделения указанные отношения были нормальны. Однако опыт не единичный доказал, в какие враждебные отношения поставлены были многие сослужители одного жертвенника этим именно разделением. А разве это нормальное явление?!

Известно, что как пресловутое «разделение» священников, так и расписание приходов и штатов вызвано было стремлением улучшить быт духовенства. На сколько же эта реформа достигла своей цели? Одною из привилегий настоятеля была большая сравнительно с помощником часть доходов, при одинаковой, а иногда и меньшей, степени труда. Один бесспорно заслуженный священник получал больше, другой – молодой, или менее заслуженный получал меньше. Но кто в состоянии определить действительные нужды и потребности того и другого? Настоятель, по большей части, человек уже почтенных лет, вступивший уже во вторую половину жизни, часто свободен от тех тяжелых обязанностей и потребностей, кои налагаются положением отца, семьянина и хозяина в первые годы жизни. Семейство настоятеля, почти все пристроенное, состоит из двух-трех душ, а у помощника – одна часть десятичленной семьи находится в учебных заведениях и требует от отца десятков рублей ежемесячно, – другая, живя дома, часто нуждается в самом необходимом. Настоятель, в продолжение своей, бесспорно, многотрудной и страдальческой жизни, успел все-таки нажить себе хоть какой-нибудь домик и домашнюю утварь, а помощник с своей десятичленной семьей нередко теснится в грязной крестьянской квартире, не видя и впереди выхода из такого жалкого положения. Некрасивая перспектива! А ведь мы священники – тоже люди и все человеческое не чуждо нам. Что же удивительного, если неравномерное вознаграждение за одинаковый труд было причиною неудовольствий между настоятелем и помощником. Вопрос – «Кому больше нужно, кто больше нуждается?» – чрезвычайно щекотливый и решать его одним взмахом пера, по меньшей мере, опасно. Да и разве материальная мзда должна быть наградой за продолжительную, беспорочную службу!?

Но, что всего важнее, упомянутая реформа в религиозно-нравственном отношении достигла совсем не тех результатов, каких от нее ожидали. Сокращением штатов или так называемою припиской менее состоятельных приходов к более состоятельным, предполагалось увеличить материальные средства и улучшить быт духовенства. Что же показал опыт! Церкви были закрыты. Богослужение прекращено. Причты переведены на другие места. Самый важный, жизненный пульс народной жизни был, так сказать, парализован. И, бедные прихожане приписной церкви! Убитые нравственно, оскорбленные в самом святом своем чувстве, они не пошли в соседнюю богатую церковь, а примкнули к одной из многочисленных сект. Это ли не зло? Это ли улучшение материального быта духовенства, покупаемое дорогою ценою религиозно-нравственного преспеяния духовных чад? Благодарение Богу, хранящему чистоту и святость Церкви вселенской! В настоящее время почти повсеместно не только восстановляется самостоятельность старых приходов, но и, при сравнительно легких условиях, открываются новые самостоятельные – самое богослужение, с восстановлением диаконского института, временно признанного лишним, получает свое древнее благолепие и торжественность. Не есть ли это явный и самый неоспоримый аргумент, что наша высшая духовная администрация признала нецелесообразным тот способ улучшения быта, который, в виде опыта, был временно применен. Возможны перемены, вожделенные меры к улучшению положения духовенства, но едва ли желателен для кого поворот к раз испытанной и не безошибочной мере.

Автор указанной статьи берет одну сторону церковной жизни, именно: взаимные отношения священнослужителей, и в отмене «настоятельства» видит корень и причину неуважения младших священников к старшим. Так «совершенно не признавая никакой зависимости своей от старшего священника, они (молодые священники) и богослужение совершают по своему усмотрению, и время богослужений в свои «чреды», хотя бы в известный праздник служба была «соборне», назначают по своему хотению, без всякого сношения с старшим священником. Они и псаломщиков своих отчуждают от повиновения старшему священнику без уважительных причин, и кружку братских доходов заводят свою и по своему соображению. Они и записи метрические, исповедные и обыскные, выдачу требуемых документов и т. п. производят, как хотят. Они и отлучки от церкви делают без сношения с старшим священником»…

Отсюда и печальные последствия: «между членами причтов нет мира и согласия, и в служебной деятельности их царит произвол и неисправность; в прихожанах возникает охлаждение к церкви и ее служителям; церковная и братская доходность уменьшается, хозяйство церковное приходит в упадок» – и все это «с отменою разделения священников на настоятелей и помощников настоятелей»!.. Но здесь ли, действительно, начало и причина такого прискорбного явления? Не показал ли опыт, что введение настоятельства не только не уничтожило существующих ненормальных отношений, но и породило неурядицы там, где их раньше не бывало…

По всему видно, что статья написана под влиянием оскорбленного неуважением молодежи к старшим чувства. Только этим можно объяснить такое огульное и почти голословное обвинение молодых священников в непочтении к старшим. Прочитает эту статью кто-либо из светских, мало знакомый с действительною жизнью духовенства, и пожалуй, в самом деле, подумает, что на православной Руси нет ни одного прихода, где два, три священника – не однолетки жили бы между собою в мире и согласии, что между младшим и старшим священником не может быть иного разговора, как: «не суйся не в свое дело»; – «знай себя и себе указывай»; – «не умничай» и т. п., – что в храме, в алтаре везде грязь, нечистота, церковная библиотека и документы погнили… О, Боже мой, какая мерзость запустения! Но, слава Богу, этого еще нет у нас, да и не будет! Что за пессимизм такой и чем он вызван? Можно ли так бездоказательно обобщать единичные факты? Нам известны весьма многие приходы, где и с уничтожением настоятельства добрые отношения между клиром не только не нарушились, почтение, уважение младших священников к старшим не только не ослабли, но возросли, усилились до возможной степени совершенства, где установились напротив идеальные отношения не в силу обязательности, а в силу истинно сыновнего почтения младшего к старшему, уважения к неоспоримым заслугам и достоинствам сего последнего. Какое благоразумие (а ведь нельзя же отказать в нем поголовно всем молодым священникам) не преклонится пред почтенными сединами и заслугами старейшего собрата! Страннее всего то, что автор статьи, нарисовав такими густыми и мрачными красками современные отношения между священниками, тут же рекомендует довольно легкий выход из такого ненормального положения. Средство очень простое. «Если уже прежняя «инструкция» «настоятелям» утратила свое значение и силу, то необходимо бы, – говорит почтенный¹⁰⁸ автор, – поскорее выдать в руководство причтам другую «инструкцию» доколе наше «царство» причтовое, «раздельшееся на ся», окончательно не «запустело». Нет! Не в настоятельских инструкциях зародыш и условие мира и согласия между членами клира! Никакие инструкции, никакие внушения не только благочинных и консисторий, но и самих архипастырей, не принесут действительной и желанной пользы, доколе бессмертные заповеди нашего Великого Настоятеля и Архиерея: «иже аще хочет в вас вящший быть, да будет вам слуга: и иже аще хочет в вас быть старей, да будет всем раб» (Мк.10:43–44) и «образ дал вам, да якоже аз сотворил вам, и вы творите» (Ин.13:15) – доколе эта глубокая и во веки неизменная заповедь не воплотится в нас, не станет единственным девизом нашей жизни и деятельности. Не отмена «настоятельства», а наш чрезмерный эгоизм – вот причина современных нестроений в духовенстве.

Священник Воронежской епархии

Глас третий

Глас третий киевского роспева совершается в области си-до-ре-ми-(фа) при тонике соль с господствующих звуками ре и ми и финальным си, в чем буквально сходен с большим знаменным роспевом по нотации его в гиполидийской тональности. Напев III гл., как и в знаменном роспеве, беден количеством мелодических строк и разнообразием мелодического движения. Он, как и напев VII гл., состоит всего из трех строк, именно из одной пары строк повторяющихся в песнопении и одной строки заключительной. Повторяющиеся строки представляют собою простейшее соединение предыдущего и последующего, из которых первое совершается в области лишь трех звуков ре-ми-фа и оканчивается на ре (один из господствующих звуков), а последнее – в пределах тетрахорда си-до-ре-ми и оканчивается на си. Конечная строка и стихирный запев суть варианты той же мелодии. Напев III гл. малого знаменного роспева почти ничем не отличается от напева киевского роспева с его отраслями. Разности нотного положения мелодических строк III гл. в разных изданиях не значительны.

Строка первая во всех изданиях киевского роспева с его отраслями и в малом знаменном роспеве начинается с протяженной ноты ре над первым сильным ударением и имеет форму варианта а и только в придворном пении и в издании г. Абламского – отличается однообразным унисонным речитативом, состоящим из повторения краткого, а потом протяженного звука ми (вариант б).

Строка вторая однообразна во всех изданиях, за исключением разве большей или меньшей протяженности нотного обозначения отдельных звуков. В московском обычном пении над сильным просодическим ударением первого члена строки находится белая нота ре, в прочих же изданиях, а также и в малом знаменном роспеве первая половина строки идет на кратких нотах ми, а у г. Абламского и последний член строки выражается краткими же нотами.

Строка третья – заключительная есть очевидно вариант второй строки гласа с весьма незначительным от нее различием и излагается, как в малом знаменном роспеве, так и в разных изданиях киевского с его отраслями почти совершенно одинаково. В издании же г. Абламского и эта строка отступает от ее обычной формы, допуская звук фа и принимая неожиданное и излишнее дополнительное украшение в последнем члене строки.

Стихирный запев в большей части изданий представляет собою слитную строку, состоящую из 1-й и 2-й строк того же гласа, в изданиях же Бахметева и Абламского буквально конечную строку гласа.

На напев «Господи воззвах» III гл. поются также ирмосы того же гласа иногда с буквальною точностью, иногда же с изменением установленного порядка мелодических строк¹¹⁰.

Глас четвертый

Глас четвертый киевского роспева совершается в области пентахорда ля-си-до-ре-ми, при тонике соль–мажор, с господствующими звуками до-ре и конечным ля, а для средних строк по большей части до (господствующий звук гласа). Напев IV гласа состоит из шести строк, из коих две начинательных, три средних повторяющихся и одна заключительная. Все строки малого знаменного роспева IV гл. буквально сходны со строками киевского роспева и только 1-я строка гласа имеет окончание на терцию ниже. Не сходен с киевским роспевом также и стихирный запев. Строки малого знаменного роспева в пространном Обиходе нотированы на кварту выше строк киевского роспева с его отраслями.

Строка первая во всех изданиях излагается однообразно, за исключением незначительных подробностей нотирования, напр., задержания или сокращения ноты до над слогом слы (сильное ударение), а также унисонно-поступательного движения, или же мелодического. Первого рода движение принадлежит изданиям гг. Бахметева и Абламского, второе же – московским изданиям.

Строка вторая во всех изданиях излагается почти буквально сходно.

Строка третья во всех изданиях почти буквально сходна и только у г. Абламского окончание строки нотировано краткими нотами.

Строка четвертая излагается также однообразно в большинстве изданий (вариант а), и только в московском обычном пении и у о. Соколова (вариант б) имеет разность особенно в окончании. Над первым слогом текстовой строки с ударением во всех изданиях полагается большая нота.

Строка пятая в московском обычном пении и у Потулова принимает сверх обычного си еще дополнительное до; в изданиях Бахметева и Абламского в слове «воззвати» употреблено особое, свойственное им, деление нот по слогам; у о. Соколова строка эта, вопреки всем изданиям, буквально сходна с 3-ю строкою гласа II.

Строка шестая – заключительная – имеет два вида: а простой – в московском обычном пении и у Бахметева – и б украшенный – в Синодальных изданиях и у Потулова. Строка эта буквально сходна с заключительною строкою I гл., но на кварту ниже ее. У Абламского же вместо этой строки, не согласно ни с певческим обычаем, ни с областью IV гл., употреблена конечная строка III гл., взятая на терцию вниз с окончанием соль. Та же строка и также необычно употреблена у него и в стихирном запеве.

Запев к стихирам. Вариант а принадлежит большому и малому знаменному роспеву; в общем он имеет сходство с прочими вариантами, но изложен на терцию выше их; вариант б представляет собою сокращенный запев, изложенный в сокращенном Обиходе Синодального издания; вариант в мы видим во всех прочих изданиях (кроме изд. Абламского) киевского роспева с его отраслями.

Глас пятый

Глас пятый киевского роспева имеет своею областью пентахорд ля-си-до-ре-ми с тоникою нижним соль–мажор, с господствующими звуками ре и ми и конечным нижним ля. Пятый глас заключает в себе четыре гласовые строки, из коих три повторяются, а четвертая заключает песнопение. Малый знаменный роспев во всех строках гласа имеет те же самые мелодии (по изложению пространного Обихода).

Строка первая излагается однообразно во всех изданиях киевского роспева с его отраслями, как значится в варианте а. Вариант б принадлежит малому знаменному роспеву и отличается только понижением второго сильного ударения с ноты ми на до, но в самогласной стихире имеет несколько иное мелодическое движение. В Обиходах Синодального издания над первым сильным ударением строки стоит то краткая, то протяженная (белая) нота, в прочих же изданиях – протяженная.

Строка вторая в варианте а представляет собою общий вид строки киевского роспева с его отраслями и малого знаменного по пространному Обиходу; вариант б – вторую строку самогласной стихиры малого роспева. Вторая строка киевского роспева иногда к первому слогу с ударением имеет краткий подъем, начинающийся с ноты до или ре, иногда же, особенно когда ударение находится на первом слоге текста, прямо начинается с краткого звука ми. У г. Абламского строка эта в своем начале имеет подъем, оканчивающийся на слоге без ударения (услыши́), а в конце украшена необычным мелодическим раздроблением предконечных двух белых нот.

Строка третья и в малом знаменном роспеве и в киевском с его отраслями излагается однообразно. Единственная разность изданий состоит в простом протяжении, или же мелодическом раздроблении ноты до над предконечным сильным ударением строки. В пространном Обиходе иногда первое сильное ударение выражается нотою фа с предшествующею и последующею переходною нотою ми, о это отступление выходит из пределов гласовой области V гл. и составляет септтиму к гласовой тонике соль, а потому не может считаться правильным.

Строка четвертая – конечная – излагается в малом знаменном роспеве и в разных изданиях киевского с его отраслями однообразно, за исключением незначительных разностей мелодического раздробления белой ноты си над сильным ударением второго члена строки и иногда (у Бахметева) раздроблением следующей за нею ноты по разным слогам текста.

Стихирный запев имеет особую от прочих гласовых строк мелодию и при том в разных изданиях не однообразную в подробностях, то простую и краткую, то пространную и украшенную, особенно раздробительно-мелодическим движением. Вариант а мы видим в малом знаменном роспеве и в московском обычном напеве, а также слышим в устном предании в запевах к тропарям св. Пасхи; вариант б находится в стихирных запевах в полном Обиходе Синодального издания и в издании Бахметева, а вариант в – в сокращенном Обиходе и у Потулова. У г. Абламского в стихирном запеве, при общем сходстве мотива, допущены также отступления, состоящие в изложении мелодии вдвое кратчайшими нотами (восьмыми) и употреблением среди их ноты фа, выходящей за пределы звуковой области пятого гласа.

Крестьяне, выстроивши на общественные деньги дом для своего приходского священника, имеют ли право продать или передать этот дом кому либо другому – по своему усмотрению?

Крестьяне, выстроивши на общественные деньги не на церковной земле дом для своего приходского священника, но не закрепивши этого дома формальным, – законным порядком за церковью и не передавши в духовное ведомство, имеют полное право распорядиться им по своему усмотрению, как своею собственностью, т. е. продать или передать оный кому-либо другому. Вот почему и местная Консистория, к которой вопрошающий обратился с рапортом о намерении своих прихожан продать выстроенный ими дом для него, не могла дать иного ответа, как «убеждениями» располагать прихожан к тому, чтобы они выстроенный для священника дом передали в собственность церкви.

Назад тому три года, в связи с другими постановлениями по церковному ведомству, состоялась отмена разделения священников на настоятелей и помощников. Казалось бы, что за такую отмену все священники должны бы благодарить Бога и правительство; но нашелся еще один из священников, который в своей статье: «Ненормальные отношения младших священников к старшим в сельских двухклирных и многоклирных приходах», помещенной в № 28 «Рук. для сел. паст.» за 1888 г., видимо скорбит о состоявшейся отмене разделения священников на настоятелей и помощников настоятелей, – жалуется на то, что с уничтожением прав, какие были присвоены бывшим настоятелям, установились ненормальные отношения младших священников к старшим в многоклирных сельских приходах. Какая же аномалия усматривается автором упомянутой статьи в нынешних отношениях между священниками, служащими при одной и той же церкви, и справедливы ли его сожаления и сетования? 1) Младшие священники, заявляет он, произвольно назначают часы для служб церковных и нередко из желания избежать сослужения со старшим священником, всегда первенствующим, приказывает, при служении, на своей седмице звонить к службам в то время, когда старший священник еще занят требоисправлениями. Сколько правды в этих словах «сельского иерея двухклирного прихода», можно судить потому, что и старший священник вынужден бывает, как и младшие, назначать ранние или поздние часы для служб церковных; случается, что и старший священник приказывает благовестить к той или другой службе в то время, когда младшие еще заняты совершением треб. Какую же ненормальность усматривает в этом почтенный автор и при чем тут недостойное пастырей соперничество из-за первенства чести? – 2) Младшие священники, продолжает далее автор, не соблюдают экономию в ризнице и любят и в будни облачаться в лучшие ризы. Но кто же поверит, что будто только старшие и заботятся о благосостоянии церкви, а младшие разоряют ее? – 3) Младшие священники, по словам того же автора, повинны в том, что уезжают из прихода, куда им угодно, не извещая о своей отлучке старшего своего сослуживца. Но позволительно спросить автора-обвинителя младших священников: старший считает ли своим долгом извещать младших о своих отлучках из прихода? Не слишком ли не логично за одно и то же обвинять младших, а оправдывать старшего? – 4) Младшие священники будто бы погрешают и в ведении церковно-приходских документов: метрические, исповедные, клировые и приходо-расходные книги пишутся ими несвоевременно, поспешно и не безошибочно, выписи из документов выдаются ими по своему личному усмотрению и произволению, когда и как заблагорассудится им. Но можно ли поверить, что будто метрические книги, клировые ведомости, исповедные росписи и приходо-расходные книги ведутся несвоевременно и поспешно, когда для представления всякого рода документов куда следует, назначены определенные сроки? Или можно ли записывать события крещений, браков и погребений спустя долгое время? Невозможно признать и того, чтобы младшие священники настолько были не понятливы, что не могли бы сделать правильных записей в церковно-приходских книгах, несмотря на определенные законом формы для таких записей. Да если бы младшие священники не безошибочно писали и пишут церковно-приходские книги, то они сами должны бы подлежать и подлежать ответственности за свои ошибки. А выписи из церковных документов они могут выдавать и выдают не как и когда хотят, а когда просят о том, и не всякому просящему, а только своим прихожанам. При чем же здесь те или другие отношения младших священников к старшим? – 5) Будучи неисправными по церковной письменности, младшие священники будто еще более не исправны по церковной экономии, хозяйничают по церкви без всякого сношения со старшим священником, – в храме, ризнице и библиотеке завели мерзость запустения. Но насколько нам известно, ни один из прежде именовавшихся настоятелями на самом деле не отказался и не может отказаться от своих прав по заведыванию церковным хозяйством, и ни один из церковных старост не согласится что-либо сделать без совета своего бывшего настоятеля. А если бы в храме, ризнице и библиотеке действительно завелся где-либо крайний непорядок, то вина за это в одинаковой степени могла бы падать и на младших и на старших, так как ничто не мешало бы и старшим священникам самим поддерживать должную чистоту и опрятность, как в храме, так и в ризнице и библиотечных шкафах. Или старшие священники настолько сделались безголосыми, что уже не могут приказать сторожу проветрить церковь, ризницу и библиотечные шкафы? – 6) В деле братской доходности младшие священники, будто бы следуя не установившемуся порядку в приходе, вызвали сокращение. Но в деле братской доходности младшие священники руководствуются не своими соображениями, а Высочайше утвержденными правилами о разделе братских доходов. И если действительно сократилась доходность, то только для бывших настоятелей: у бывших помощников увеличились. И если последние, обратно получив то, чем владели прежде, довольствуются своим положением, настоящим, то за это они ни в каком случае не могут быть осуждаемы и порицаемы. – 7) Ненормальные (т. е. теперешние) отношения младших священников к старшим могут сопровождаться многими печальными последствиями, пишет автор, – вызвать запустение причтового царства. Но что будет, мы не знаем, о настоящем же положении причтов с уверенностью можем сказать, что теперь между сослуживцами менее разногласия, разъединения, неприязни и вражды, чем было прежде при разделении священников на настоятелей и помощников. Одною из важнейших причин разногласия и неприязни между сослуживцами в прежнее время служила неодинаковость раздела доходов между священниками при одинаковых трудах их. Теперь же не только пастыри, но и пасомые их удовлетворены тем именно, что священники при одинаковых трудах равномерно пользуются жертвами прихожан.

Сельский священник одноклирного прихода

На селе был храмовой праздник. По окончании обедни, мужички, по обычаю, заходят к священнику – поздравлять его с праздником. Священник каждому из мужичков подносит по две рюмки водки и, в заключение угощения, говорит:

– Мне давно хотелось бы, православные, запросто побеседовать с вами об одном интересном и нужном для вас предмете… Не можете ли вы – вот теперь же уделить несколько времени на эту мою беседу с вами?

– Отчего же, кормилец, не уделить? С нашим удовольствием!..

– Если так: то соберитесь все на лужок, близ церковной ограды. Я сейчас выйду к вам и – побеседую с вами.

Около дома священника, после того, произошел особого рода разговор, гул, шум… Слышно было, – старики кричали:

– Ребята! Священник хочет выйти к нам на улицу и сказать нам что-то занятное, интересное… Сходитесь все на лужок, к церковной ограде. Священник сейчас выйдет к нам.

Собрались. Священник выходит и начинает:

– Садитесь все на лужок! Сяду и я.

Уселись.

– Знаете ли, о каком именно интересном предмете я хочу беседовать с вами? Ведь я хочу говорить с вами об водке!.. Послушайте же меня со вниманием…

Мужики переглянулись между собою и приготовились слушать. О водке, говорил священник, немало есть рассуждений у людей умных, ученых. Вот, например, как толкуют об ней одни из этих людей. «Водка, – говорят они, – составляет один из самых вредных напитков для людей, несравненно вреднейший, чем вино или пиво, и что, потому, употребление его на тело и на душу человека производит самое пагубное действие… Она, водка, есть самый опасный для человека яд; при этом слабее и следовательно менее опасна была водка прежнего времени, добываемая из вина; нынешняя же водка, извлекаемая из хлебных зерен, свекловицы и проч., и в особенности приготовляемая из картофеля, оказывается чрезвычайно вредною, по значительному количеству так называемого сивушного масла (амилина), которое образуется в этой водке при брожении крахмалистых веществ… Правда, этот яд действует не вдруг, а постепенно и исподволь, и значительно ослабляется влиянием пищи, но тем не менее употребление его, особенно частое, а тем более постоянное, хотя бы даже и в незначительном количестве, разрушительно влияет на людей с самым крепким здоровьем и сокращает жизнь человека на целые десятки лет» («Рук. для сел. паст.» № 36, 1886 г.). Другие из умных людей вот как объясняют вредное действие на человека водки. «Стенки человеческого желудка, – говорят они, – имеют способность всасывать в себя водку и переносить ее в кровь, от чего кровеносные волосные жилки или сосуды, проходящие по всему желудку, сильно переполняются кровью, – кровь в них застаивается, и это сопровождается пагубными для человека последствиями. Кроме того, водка, поступая в кровь, изменяет составные ее части, что также чрезвычайно вредно отзывается на здоровье человека» (из сочин., рассмотрен. в медицин. ученом совете, А. Савельева, стр. 5, С.-Петерб. 1870 г.).

Чтобы удостовериться в том, что водка и другие спиртные напитки действительно имеют вредное действие на здоровье человека, ученые люди делали опыты. Брали четыре горшка, наполняли их землею и сажали в нее семена каких-нибудь цветов или гороха, бобов или пшеницы, потом поливали аккуратно один горшок – водой, другой – водкой, третий – вином, а четвертый – пивом. Семена, которые поливались водой, дали на 7 день ростки, кои на 14 день были уж довольно большие, между тем как в остальных трех горшках ростков совершенно не оказалось. Когда же, после 7 дня, стали поливать и их водою, то в двух горшках, которые поливались вином и пивом, показались едва заметные ростки, выраставшие очень медленно; в четвертом же горшке, который поливался водою, смена засохли… Подобные опыты делали над животными: силком поили водою кроликов, отчего эти животные спустя несколько дней умирали. По вскрытии или взрезании умерших животных, оказалось, что внутренность желудка и кишок их, которые сходны со стенками человеческого желудка, была сильно воспалена и находящиеся в желудке тонкие кровяные жилки или волосные сосуды были сильно переполнены кровью (там же, стр. 5–6). На все живое и долженствующее жить, а следовательно и на человека, водка наша оказывает, таким образом, самое зловредное, разрушительное, губительное влияние! «Итак, – вразумляют нас умные люди, – если кто хочет сберечь свое здоровье, тот совсем не должен пить водки – этого зелья, этой, как называют ее, крови сатаны, или же должен держаться изречения одного мудреца: пить умеренно, сохранять во всем умеренность и избегать излишеств» (там же, стр. 18).

Полагаю, вы должны вполне согласиться, если уже не с первым, то с этим последним вразумлением людей умных, ибо вредное действие излишнего употребления водки многие из вас испытали, конечно, на себе самих. «Если кто из вас в течение своей жизни бывал хоть раз пьяным, тот верно помнит, что с похмелья голова бывает так тяжела, что словно чугунная гиря сверху давит ее; во рту и кисло, и горько; жажда, иной раз, так бывает велика, что ничем ее не утолишь, ни кислым, ни соленым; под ложечкою чувствуется жгучая боль и делается икота; от боли в желудке и кишках является рвота – тем же питьем, которое пилось; ко всему этому присоединяется головокружение» и т. п. (Савел., стр. 10). А некоторые пьют водку помногу и подолгу, те помнят и знают, разумеется, явления и иного рода. Ибо, говорят умные люди, «кто имеет пристрастие к водке, тот скоро теряет аппетит и сон; пищеварение у него расстраивается; двигательные нервы ослабевают; конечности немеют и подвергаются судорогам; чувствительность и восприимчивость органов притупляется; взгляд делается тупым и бессмысленным; руки трясутся; цвет кожи – желтый, нос – багровый… Вместе с тем постоянное искусственное возбуждение тела (нервной системы) и следующий затем быстрый упадок сил сопровождаются неудовлетворительностью желаний и подавлением всех благородных, чисто человеческих чувствований. Отсюда неудовольствие на всех и на все, – отчаяние, расстройство умственных способностей, сумасшествие» и т. п. («Рук. для сел. паст.» № 36, 1886 г.). «Неумеренно употребляющих водку, – говорят другие умные люди, – постигает множество болезней, и вот, говорят, главнейшие из этих болезней:

1) худосочие пьяниц и бессилие, происходящие вследствие изменения водкой составных частей крови;

2) воспаление внутренних стенок желудка и кишок (называется оно «хроническим катарром»), происходящее вследствие переполнения их от водки кровью и застаивания в них крови;

3) язва желудка (известна под именем «рака»), происходящая от упомянутого сейчас воспаления внутренних стенок желудка и кишок. Эта язва разъедает стенки желудка и продырявливает желудок, от чего происходит мучительная смерть;

4) страдание печени, от которого часто делается общая водянка, – ожирение печени, а также ожирение сердца, всегда оканчивающееся смертью. (Известен случай, что у одного умершего от пьянства молодого человека величина печени, как оказалось по вскрытии, весила слишком двадцать фунтов – вес, превышающий более чем четыре раза обыкновенный вес печени, какая бывает у здорового и трезвого человека);

5) горячка, холера и удар, сопровождающие внезапною смертью» (Савел.5:17) и проч.

О человеке, внезапно умершем от удара, вследствие излишнего употребления водки, мы говорим обыкновенно: «такой-то опился»!.. И сколько бывает этих «опивающихся»! Сколько людей, вследствие неумеренного питья водки, замерзает! Сколько решается на самоубийство! Сколько подвергается побоям, ранам, изувечению, которые очень часто ведут к неизлечимым болезням и к преждевременной смерти!.. Да, много-много зла приносит человеку пьянство!..

Но пагубные последствия неумеренного употребления водки не ограничиваются лишь одними потребителями ее: эти последствия идут гораздо дальше. Дети пристрастившегося к водке по большей части умирают в младенчестве (от конвульсий)… Если же вырастают: то зачастую бывают уродливы, болезненны, слабосильные и слабоумные, раздражительны и грубы, тупы и упрямы, расположены к золотухе и, так называемой, английской болезни, и весьма нередко наследуют страсть к пьянству и иным порокам от своих родителей… Принявши при этом во внимание, что эти дурные природные склонности родители, словами и примером своей жизни, в детях не искореняют, а более и более укореняют, можете себе представить, каковы в конце концов будут дети пьяных родителей!.. Можете представить и то, каковы будут собственные дети этих детей и какое поколение породится от лиц слабосильных, слабоумных и безнравственных!.. Жены пристрастившихся к водке весьма часто терпят от них различную брань, побои и иные истязания… Случается нередко, что, выгоняемые из дому вместе с малыми и не малыми детьми, на целые дни и ночи, даже зимние, они дрожат на улице и плачут от холода, голода и своей горемычной жизни… Родители переносят от пьяных детей своих неуважение, оскорбление, скверные слова, а иногда, к глубокому прискорбию, и заушения, и биения, даже нечто еще более гнусное и ужасное: так, напр., в селе Зарубкине, Спасского уезда, Тамбовской губернии, один крестьянин, в пьяном виде, застрелил свою мать, 60-летнюю старуху (Савел. стр. 9–10). Невольно, при таких картинах, приходят на мысль эти слова Священного Писания: У кого вой? у кого ссоры? у кого горе? у кого раны безинныя? у кого синие-багровые глаза? не у пребывающих ли в вине – не в домах ли тех т. е, которые любят пить вино (Притч.23:29–30)? Домохозяйство у предающегося пьянству, само собою понятно, расстраивается, и в его семействе, в его доме и кругом дома водворяются беспорядки и нечистота, бедность и нищета… И невольно здесь припоминаются слова Писания: «работник, склонный к пьянству, не обогатится» (Сир.19:1); «кто любит веселье, объопьянен» (Притч.21:17), «и ни во что ставящий малое мало-помалу придет в упадок» (Сир.19:1). Соседи, от беспокойной и беспутной жизни пьяных людей, – от их бесчинств, грубостей, дерзостей, буйства, а нередко обманов, воровства и грабежа, терпят также много-много неприятностей. Общество нередко платит за пьяных людей их подати, оброки и разные недоимки. Государство и Церковь теряют в них исправных и полезных членов, и наживают не только бесполезных, но и вредных. Вообще пьяницы – это гнилые и вредные члены своей семьи, своего селения, своего общества, своего отечества, своего государства и святой своей Церкви.

Наконец, друзья, что всего более должно страшить нас, пагубные следствия пьянства не ограничиваются лишь здешнею земною – временною жизнью, но простираются и к вечности. Пьянство может лишить человека вечно-блаженной жизни, – вечного спасения.

Недаром же, как видите, Писание Святое часто предостерегает нас от излишнего употребления хмельных напитков. Не даром во многих местах говорит оно нам: «горе тем, которые с раннего утра ищут сикеры, – то есть опьяняющих напитков, и до позднего вечера разгорячают себя вином» (Ис.5:11)! «Горе тем, которые храбры пить вино, и сильны приготовлять крепкий напиток» (Ис.5:22). «Против вина не показывай себя храбрым, ибо многих погубило вино» (Сир.31:29). «Горесть для души – вино, когда пьют его много... Излишнее употребление вина увеличивает бодрость неразумного до преткновения, умаляет крепость его и причиняет ему ушибы и раны» (Сир.31:34–35). «Не упивайтеся вином» (Еф.5:18)! «Смотрите за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством, и заботами житейскими, и чтобы день суда Божия не постиг вас внезапно (Лк.21:34), ибо пьяницы царства Божия не наследуют (1Кор.6:10) и проч. и проч.

Понятно ли теперь для вас, почему настоящим случаем я воспользовался наконец, чтобы запросто поговорить с вами об водке?.. Вот – вы выпили у меня по две рюмки… Не жалко мне водки или денег, потраченных на водку… Я не скуп, и в этом, полагаю, вы достаточно могли убедиться в продолжении семнадцатилетнего почти моего служения у вас… Мне жалко вас… Выпитые вами у меня две рюмки не произведут еще на вас ощутительного вреда, – иным из вас, быть может, будут даже полезны, как лекарство, так как для здоровья человека иногда полезен бывает и «яд», приятный в известной малой доле… Но – ведь «гулянье» свое вы только начинаете сегодня… От меня, по обычаю, вы пойдете к дьячку, от дьячка – к сторожу, от сторожа одни из вас пойдут в деревни – Горки, Борзятино, Власово, Тутынино, другие – в Павлово и Левкино… Если каждый из вас и в каждом доме выпьет еще – только по одной рюмке водки и по одному стакану пива: то сколько придется выпить вам рюмок водки и стаканов пива!.. А ведь многим из вас радушные хозяева подносят не по одной рюмке, а по две, по три, и даже более. Удивительно ли, что почти каждый из вас в скором времени будет уже совершенно пьяным?! А на другой и даже на третий день праздника снова начнется та же история, т. е. собирание рюмок и стаканов к «празднующим» деревням!.. Эти-то вот вещи и будут дурны; это-то со стороны вашей и будет «пьянством»; это-то и ведет и приведет вас к пагубным последствиям… Между тем не сегодняшний только праздник, а все вообще праздники свои вы сводите точно таким же образом, как и теперешнии. Мало того – таким образом сводите вы и ваши, так называемые, «моленья», установленные предками вашими, или вами самими, в воспоминание и предотвращение каких-либо несчастных событий и обстоятельств, бывших в жизни вашей… Сначала, ради этих «молевий», вы покупали водки только понемногу, по штофу например, потом, через год – через два, по четверти, в следующие годы – по полуведру, а тут уже и по ведру и более. Сначала селения ваши, по случаю молений, оставляли работы свои только на один день, с течением времени стали оставлять – на два и даже на три, – и таким образом «моленья» свои действительно превратили вы в настоящие «ваши праздники»… И в дни «молений», как и на праздниках, пьете сами вы допьяна, – доставляете повод, случаи и средства проводить время в пьянстве и другим: вашим родным и многочисленным знакомым… Примите при этом во внимание, что в течение года каждая деревня «празднует» у вас подобным образом два-три раза, кроме праздников «Пасхи, Рождества и Масляницы», – примите это во внимание, и сообразите, сколько же времени в году проводите вы в пьянственном разгуле, ради одних лишь «праздников»!! Как же, в виду всего этого, не относиться к вам с глубоким прискорбием и сожалением? Как не относиться с сожалением, когда знаешь, что пьянство грешно и богопротивно, когда представляешь, что оно может отнять цену и значение в очах Божиих у всех ваших праздничных молебствий и в домах, и в селах, и в храме, – когда сознаешь весь вред, который приносит оно душе и телу вашему, и когда, к тому же, видишь, что праздничные удовольствия ваши, не приносящие вам ничего, кроме греха и вреда, положительно разоряют вас?! Думали ли вы когда-либо об этом последнем, т. е. о разорении своем от «ваших праздников»? А подумать об этом стоит…

По заявлениям некоторых из вас же самих, знаю я, что более состоятельные из вас на каждый «праздник ваш» тратят, по крайней мере, рублей 20, следовательно на два праздника – 40 руб., а на три – 60 руб., – менее состоятельные тратят, по крайней мере, половину этой суммы. Но достать 30–60 руб. в год, вы хорошо знаете, как трудно крестьянину, и как, стало быть, они должны быть для него дороги! Иной из крестьян не заработает, пожалуй, на своем мастерстве и 30 руб. в год… Значит, целого годового заработка ему не хватит на одни лишь праздники! Как бы то ни было, по всем и каждому известно, а вам самим, разумеется, более других, что живете вы, за исключением лишь немногих, по большей части без гроша денег. А так как без денег праздники ваши свести нельзя, то сколько бывает у вас мучительных хлопот перед праздником, чтобы достать денег и купить на них все потребное вам для праздника! Продали бы иные из вас хлебца ради праздника, но, на беду, хлеб давно уже съеден, и сами они давно уже покупают его… Как же, обыкновенно, выходите вы из затруднения? Одни из вас, ради покупки водки и других припасов на праздник, закладывают «добрым людям» самолучшую одежду свою, – другие «подписывают» самолучшую корову, овцу, даже единственную свою лошадь и т. д. и т. п. И за такое одолжение всегда платите вы большие проценты – или деньгами, или, чаще всего, трудом – рабочими днями… И все это, повторяю, для чего? Чтобы погрешить на праздниках самим и других ввести во грех! Чтобы повредить – испортить свое здоровье! Чтобы лишить себя милости Божией и привлечь на себя праведный гнев Божий! Время идет… Долгов еще не заплатили вы, а между тем другой уж праздник вот подходит к вам… И вот начинается у вас опять, подобная сейчас указанной, история: мучительные хлопоты, заклады последнего добра, большие проценты и большее разорение!.. А там впереди – и надежды нет на поправление!.. И в конец, таким образом, разоряетесь вы! Не даром же, друзья, Писание Святое, в предостережение наше говорит: смотри, чтобы, пиршествуя на занятые деньги, когда ничего нет у тебя в кошельке, – смотри – опасайся, чтобы не обеднеть тебе – не сделаться нищим (Сир.18:33)!

– Что же делать нам? – заговорили мужички: не молиться разве?!

– Не о том речь, друзья. Молиться – дело всегда доброе и душеспасительное. Но разве без водки – без пьянства нельзя вам «молиться»?! Молитесь, но от покупки водки на праздники и моленья, по крайней мере в большом количестве, навсегда и все решительно откажитесь: вот что делать вам нужно прежде всего!.. А то, ведь, что сплошь и рядом бывает у иных из вас? Истративши рубли на покупку водки для праздника, или моленья, они не оставляют в «кошельке» своем и копеек, чтобы лично для себя, как делают другие, справить молебствие в доме своем, и этого молебствия не справляют и следовательно, в конце концов, празднуют и служат не Богу, а бесу… Так не лучше ли, ради молебствия и прославления Бога в телах и душах ваших (1Кор.6:20), оставить вам водку, чем ради водки оставлять молебствие?!...

Если не станете вы покупать водки на ваши праздники и моленья и оставите таким образом ваше праздничное пьянство: то, ясное дело, вы избавите себя от многих и многих зол – избавите себя от всех пагубных последствий пьянства… Взамен зол, сколько бы пользы, сколько добра вы могли принести, решившись на дело святое и богоугодное!.. Благосостояние ваше поправилось бы и улучшилось… Исправны были бы у вас платежи податей и оброков. Жизнь казалась бы вам не тяжелою и горькою, как теперь, а легкою и отрадною. Семью свою, нередко голодную и холодную в настоящее время, вы могли бы лучше содержать. Нашли бы возможность помочь бедным и несчастным, сиротам и вдовам. Большие, чем теперь, жертвы могли бы приносить и на храм Божий и следовательно лучше бы, благолепнее устроили его… А в том и другом и во всяком случае, удалением от зла и добрыми делами своими, привлекли бы на себя благоволение Божие и, что всего важнее и нужнее для нас, живя здесь – на земле, приготовили бы себе светлую обитель – светлую палату на небе… Словом, в случае отказа вашего от потребления водки, все ваши деньги, которые тратите вы теперь на водку, пошли бы для вашего блага душевного и телесного, временного и вечного, – пошли бы не на разорение вашего благосостояния, а именно на созидание этого благосостояния… Время, в случае отказа вашего от потребления водки, вы могли бы проводить в ваши праздники и моленья тоже с пользою, а не со вредом для себя – для души своей. После молитвы вашей дома и в храме, когда головы ваши не станут шуметь и безуметь от водки, вы, без всякой помехи, могли бы заняться друг с другом полезными для вас в каком-либо отношении разговорами, или же чтением каких либо душеспасительных книг. Могли бы вы посетить больного, бедного и несчастного, могли бы облегчить их скорбную участь словом сострадания и утешить их какой либо иной помощью, по мере средств своих… Могли бы и дома – праздничную трапезу свою разделить с нищею братиею… Захотите только – не бражничать по праздникам и не разорять себя, со вредом для души и тела, а тут – увидели бы и сами, что доброго и полезного вы могли бы сделать ради праздников, ради Господа Бога и души своей…

– Знаем, сказали мужики, знаем мы и сами, что праздники наши и моленья разоряют нас, знаем и иное прочее…, да как тут быть? Обычай уж такой: сами ходим в люди, и к нам ходят!..

– Правда, говорит священник, правда, что «обычай» такой… Но мы соблюдать должны лишь хорошие обычаи, добрые и душеспасительные, а обычаи дурные, вредные, душепагубные должны всячески искоренять. В настоящем случае, напр., обычай ваш – поднимать из храма св. иконы в известные вам праздники и в ваши моленья и молебствовать в селениях, в полях и по домам – несомненно есть обычай добрый и благочестивый, и его неуклонно и твердо надо держаться. А ежели вы сами знаете, что обычай – покупать водку на праздники и моленья и проводить время праздничное и дни молений в пьянственном разгуле – есть обычай разорительный для вас, зловредный и душепагубный, то обычай этот вам и надо всячески устранять и искоренять. «Сами ходите вы в люди?»… говорите вы. Что же? Стало быть, чтобы устранить упомянутый обычай злой, вам надо – или совсем не ходить «в такие люди, где пьют», или ходить, но не пить. Если вы не пойдете в люди для пьянства, и к вам не придут эти люди. Если же и пойдете, но водки пить у них не станете, и к вам, хоть и придут «люди», но просить водки у вас стыд возымеют. А если и не возымеют, то вам самим не стыдно будет на такую просьбу их ответить им отказом.

– Да ведь как же, батюшка, оголосился тут один молодой крестьянин: ежели, примерно, я не стану ходить в люди, меня назовут нелюдимом, особь-статьей?!

– Пускай зовут, как хотят, а ты все-таки продолжай делать свое дело, в полной уверенности, что делаешь дело истинно полезное, истинно доброе и святое. Бояться нам надо Бога и Его праведного Суда, а не «людей» – и их изменчивых и криводушных суждений!.. Этим я не хочу, однако, сказать вам, что обычаи, особенно вековые, искоренять слишком легко. Нет! Искоренять их подлинно трудно, но все-таки не невозможно, при твердой решимости и Божьей помощи. Трудно искоренить вековые обычаи: но – что трудно для одного, двух, трех человек, то может оказаться, особенно ныне, нетрудным для многих лиц, – для целого селения например, а тем более для целого общества. Ныне селения ваши и общества поставлены в такие условия, которые могут быть благоприятны, как для развития у вас добра, так и для искоренения зла… Вы пользуетесь, напр., самоуправлением ныне, и дела свои решаете «сходами» нередко… Пусть же жители каждого селения, а еще лучше целого общества, т. е. жители всех селений, находящихся друг с другом в соседстве, – пусть соберутся вместе сделают «сход» и скажут здесь: «Братцы! Мы имеем обычай покупать водку для праздников наших и молений и угощать ею, по соседству, друг друга. Через это мы разоряем только самих себя, вредим только своему здоровью, грешим перед Богом и навлекаем на себя Его праведный гнев. Оставим этот разорительный для нас, зловредный и душепагубный обычай! Станем вперед в эти дни только молиться – поднимать из храма св. иконы и молебствовать в селениях и по домам и ходить в Божью церковь за обедню, а водки согласимся на праздники и моленья не покупать и ею друг друга не угощать!.. Кому угодно будет посетить нас в праздник, пусть посещает, но, при этом, пусть же отложить посетитель и всякое «помышление об водке»… Подобные действия ваши и подобные речи, не сомневаюсь, увенчались бы полным успехом…

Священник встал с своего сиденья на лужке. Встали и мужички.

Подумайте, православные, заключил беседу свою священник, подумайте обо всем сказанном мною хорошенько и, с Божиею помощью, решитесь-ка на дело благое и душеспасительное!.. Желаю вам всего доброго, и на это доброе благословляю вас… Прощайте!..

Священник ушел в свой дом. Мужички зачесали в затылках и заговорили между собою.

– Что, робята? Идти ли уж к дьячку-ту?..

– Да уж сегодня-то сходить надо-бе… А там, что Бог даст…

Священник Аркадий Левашев

После Богоявления ближайшим праздником с богослужебными особенностями является Вербное Воскресение, или неделя Ваий. В этот день на обязанности прислуживающих в церкви лежит прежде всего заготовить ко всенощному бдению нужное количество вербовых веток для раздачи народу. Более тщательные из пономарей при этом поступают так, что нарезывают требуемые ветви за неделю или более до праздника, ставят их в чан, наполненный теплою водою, и потом несколько раз переменяют эту воду, подливая теплую, чтобы ветки по возможности распустились и дали листья. Для этого, конечно, необходимо помещение и усердие, и если имеется первое, то второе желательно от пономарей во всех отношениях. А то жалко как-то не только брать, но и подавать другим в руки голые ветви, когда их можно всегда заставить зазеленеть. С разрешения священника можно держать в воде заготовленные ветви где-нибудь в углу церкви, особенно если она отапливается и т. п. К началу всенощного бдения накануне праздника все уготованные ветви должны находиться в храме и, чтобы не производить суеты во время богослужения, заранее положены на особом столе у правого клироса, близ того места, где на средине церкви стоит полиелейный аналой с праздничною иконою. По прочтении Евангелия на утрени, когда на клиросе станут читать: «Помилуй мя, Боже» – подать священнику кадило для каждения ваий, а если есть диакон, то и ему свечу для участия в каждении. По окончании каждения взять кадило и сейчас же подать священнику книгу, где находится молитва на освящение ваий, отыскавши таковую заблаговременно. Когда же потом священник начнет раздавать ваии верующим, то прислуживающий должен стоять тут же у ваий и по очереди подавать их священнику для вручения верующим после помазания их св. елеем. С окончанием раздачи, когда священник удалится в алтарь, прислуживающий в церкви обязан, оставшись на месте, осмотреться хорошенько и, если бы оказались напр., ваии или ветки от них на полу, то собрать таковые и бережно сложить на столике, как освященные, и потом уже все прибрать по обычаю. Кроме этого, в тех местах, где существует обычай совершать вербное хождение или крестные ходы с вербою в Субботу Вербную, – верба должна быть заготовлена пораньше, к началу этого хождения, смотря по тому, где, в каком месте и когда оное совершать принято, и затем, как освящение вербы, так и раздачу их производить сообразно тому, какой где на этот счет существует обычай или порядок, или как найдет лучшим распорядиться настоятель церкви и т. д.

В праздник св. Троицы, или в неделю Пятидесятницы, когда вечерня соединяется с обедней (после нее) и читаются молитвы коленопреклонения, должны прежде всего от начала вечерни до конца вечернего входа все исполнять, как указано на великой вечерни вообще. Когда затем начнут петь прокимен великий: «Кто Бог велий, яко Бог наш», то нужно поставить в царских вратах, лицевою стороною к народу, полиелейный или другой подходящий столик и на нем положить книгу с молитвами коленопреклонения для чтения священнику. По окончании третьего отдела молитв столик принимается, и вечерня оканчивается по обычаю. Сверх сего, как известно, в день Пятидесятницы существует прекрасный обычай, в силу которого, при совершении вечерни в этот день, священнику, а если есть диакон, то и сему последнему подаются в руки букеты цветов в ознаменование многоразличных благодатных дарований Св. Духа, сообщаемых верующим чрез Его божественное наитие. Таковые букеты должны быть заранее заготовлены прислуживающими, чтобы вручить их священнослужителям по окончании литургии с началом вечерни. Нельзя не пожелать также, чтобы усердствующие к своему делу пономари заботились при этом также с своей стороны об изготовлении особых букетов для поставления их на св. престоле и в других местах храма соответственно достоинству и значению праздника. Вместе с этим прекрасно и многознаменательно поступают в тех церквах, где к началу вечерни в день Пятидесятницы раздаются букеты не только священнослужителям, но и по возможности всем присутствующим в церкви. Для этого прислуживающие в церкви должны приготовить возможно большее количество букетов и потом, возложивши их на поднос, вынести на средину церкви, и смотря потому, где как принято, или самим разносить и раздавать их народу, или же остановившись на солее, ожидать, пока священник не выйдет для этого из алтаря и сам не позаботится о раздаче. Последний обычай особенно действует внушительно на предстоящих, так что многие, удостоившиеся получить букеты от священника, берегут их, как освященные. От усердия прислуживающих зависит завести этот обычай повсеместно.

Как и в каком виде должны быть представляемы благочинными епархиальному начальству рапорты. – Пензенская духовная консистория, вследствие частого представления благочинными своих рапортов без уяснений и доказательств того или другого факта, о котором доносят, и принимая во внимание, что на основании ст. 417 Улож. о нак. (изд. 1885 г.), должностное лицо предварительно своего донесения обязано прежде удостовериться в истинных обстоятельствах и существе дела и представить его в полном виде, предписывает благочинным епархии донесения свои основывать, по силе ст. 417 Улож. о наказ., на истинных обстоятельствах и представлять епархиальному начальству дела со всеми необходимыми к ним сведениями и справками.

Как должны быть представляемы благочинными рапорты о смерти лиц духовного звания. – Та же духовная консистория предписывает благочинным епархии о смерти лиц духовного звания доносить преосвященному, на основании § 33 Инстр. благоч., своевременно и непременно с представлением сведений о составе семейства умершего.

О переделке дверей главных входов в церквах. – Черниговская духовная консистория, на основании указа Св. Синода от 28 июня 1864 г. за № 1473, вменяет в обязанность приходскому духовенству и старостам церквей епархии немедленно озаботиться переделкой дверей в существующих церквах, где они отворяются во внутрь церковного здания, так, чтобы двери главных выходов отворялись непременно наружу, – а благочинным предписывает наблюсти за исполнением этого распоряжения, чтобы переделка не послужила при этом к ущербу прочности и безопасности от похищений, и в конце текущего года донести консистории о тех церквах, в которых не будут переделаны двери главных входов для открытия их наружу. Приведенное выше распоряжение консистории распространяется и на все монастыри епархии – как мужские, так равно и женские.

Воспрещение священникам курить табак в людных местах – Полтавский преосвященный, лично видевший в г. Полтаве одного священника, беззазорно курившего на людной улице, в виду многих проходящих, папиросу, велел взыскать с него десять рублей штрафу в пользу сирот духовного ведомства и, не упоминая фамилии священника, напечатать об этом случае в местных епархиальных ведомостях с объявлением своего настоятельного желания, чтобы никто не дозволял себе подобного безобразия, возбуждающего нарекания и унижающего сан и звание.

Об обозначении в прошениях о разрешении на вступление в брак лет невесты и ее происхождения. – Тот же преосвященный предписал благочинным епархии, чтобы они объявляли всем лицам, испрашивающим разрешение на вступление в брак, определенно обозначать в своих прошениях, кто именно невеста, и сколько ей лет.

О псаломщиках, подлежащих вызову на учебные сборы. – Тот же преосвященный поручил местной консистории предписать указами благочинным епархии, чтобы они, при вызове на учебные сборы подлежащих этому псаломщиков, доносили консистории к сведению и не делали заверений на прошениях о предоставлении кому бы то ни было таких мест; в случае даже если бы на подобное место был назначен кто либо и самим преосвященным, то, не исполняя пока резолюции, представлять должную справку.

По вопросу о выдаче пожизненного пособия заштатным священно- и церковнослужителям, их вдовам и детям. – Принимая во внимание 1), что деньги, причитающиеся в пожизненное пособие заштатным священно-и церковнослужителям, их вдовам и сиротам, высылаются в консисторию Хозяйственным Управлением при Св. Синоде обыкновенно в начале каждого полугодия, вперед за полугодие; 2) что очень многие из этих лиц весьма бедного состояния и нередко существуют почти исключительно на те средства, которые получают в виде пособия, и, наконец, 3) что применение к таким лицам принятого консисторией порядка рассылать пособие по истечении полугодия поставило бы их к весьма затруднительное положение в материальном отношении, – Могилевская духовная консистория определила на будущее время всем заштатным священно- и церковнослужителям, их вдовам и сиротам, которые будут являться лично в консисторию за получением следуемого им пожизненного пособия или присылать доверенных, выдавать таковое пособие за истекшие месяцы, а после 20 числа каждого месяца – и за текущий месяц, если, впрочем, лица эти или их доверенные представят удостоверение местного причта, благочинного или полиции в том, что лицо, которому производится пожизненное пособие, находится в живых и не потеряло права на получение пособия, а от лиц, неизвестных присутствию или исполняющему должность казначея консистории, требовать, кроме того, удостоверения о самоличности их.

О порядке измерения церковных земель. – Подольская духовная консистория объявляет духовенству епархии, чтобы при измерении церковных земель всегда приглашались к присутствованию местные причты, понятые, полицейский чиновник и владельцы смежных с церковною земель, и чтобы сказанными лицами подписываемы были и документы на церковную землю в тех случаях, где составление таковых окажется необходимым.

Об экзаменах для священников, диаконов и псаломщиков, не получивших богословского образования. – Оренбургская духовная консистория, согласно предложению местного преосвященного, поставляет в известность благочиннические советы епархии, что не получившие богословского образования священники, диаконы и псаломщики на будущее время должны быть испытываемы однажды в год в благочиннических советах, в присутствии всех членов совета, в знании катехизиса, священной истории, церковного устава, объяснения богослужений, в пении и чтении, так как не одни окончившие курс семинарских наук священники призваны благотворно влиять на народ учением, благоговейным и сознательным служением и добрым христианским поведением, но к тем же обязанностям призывается и все духовенство, даже и низшее – диаконы и псаломщики, хотя и в меньшей мере и с меньшею ответственностью. О результатах испытаний донесения должны быть представляемы преосвященному за подписью всех членов благочиннического совета.

О порядке хранения церковных сумм и денежных документов. Холмско-Варшавская духовная консистория напоминает благочинным, духовенству и церковным старостам епархии, к непременному исполнению, под опасением законной ответственности, чтобы церковные деньги, равно как и денежные документы хранились непременно в церквах порядком, указанным в 8 и 9 §§ Инструкции церковным старостам.

Как записывать в метрические книги незаконнорожденного младенца, фамилию матери которого восприемники стараются скрыть. – В виду встречающихся иногда у причтов епархии недоразумений при записях в метрические книги актов о рождении и крещении детей лиц, не принадлежащих к их приходам, особенно незаконнорожденных, когда восприемники по каким-либо причинам стараются скрыть имя, отчество и фамилию матери, Таврическая духовная консистория рекомендует священно- и церковнослужителям, чтобы они, руководствуясь 1038 и 1046 ст. IX т. Свод. Закон. о состоян. изд. 1876 г., записывали в таких случаях акты о рождении и крещении детей, в интересах этих последних, в метрические книги на основании паспортов их родителей, или их билетов и вообще документов, по которым они живут; в случае же неимения таковых, на основании личных показаний родителей или восприемников, но, в устранение неправильности записи, приглашали бы этих лиц подтверждать правильность записи их подписями в особо имеющейся для этого графе.

Когда, как и в каком виде должны быть представляемы епархиальному начальству сведения о присоединившихся к православию. – Самарская духовная консистория дает знать духовенству епархии, что на основании 29 ст. Устава духовных консистории, о всех в продолжении года возвратившихся в православие раскольниках и сектантах, а также о присоединенных к православию иноверцах и о крещенных православными священниками детях иноверных родителей церковные причты обязаны представлять епархиальному преосвященному ведомость однажды в год, в начале января следующего года, за подписью всего причта, совершавшего присоединение или крещение, и тогда же представлять преосвященному установленные в ст. 25 и 28 письменные показания иноверцев о добровольном присоединении¹¹¹ их к православию и подписки иноверных родителей о воспитании крещенных православными священниками детей в православной вере, а также отбираемые от иноверцев при вступлении их в брак с православными обязательства о крещении и воспитании в православной вере детей обоего пола, могущих произойти от такого брака. Что же касается замечательных случаев обращения в православие, равно как и случаев присоединения к православию вдруг значительного числа людей, то о таковых случаях церковные причты должны доносить преосвященному немедленно же.

1) Можно ли венчать браки на канун многодневных постов (Рождественского – 14 ноября, Петровского и Успенского – 31 июля), а также и в неделю Мясопустную?

В действующих у нас постановлениях церковных нет правила, запрещающего венчание браков на канун однодневных постов среды и пятницы: в 50 гл. «Кормчей книги» не упоминается о невенчании браков на кануне среды и пятницы, а в древнерусской Церкви, наприм. в XVI в. не признавалось неприличным венчать браки на канун среды и пятницы (см. «50 гл. Кормчей книги, как исторический и практический источник русского брачного права» проф. А. Павлова, стр. 93 Москва. 1887 г.). Правда в половине прошлого столетия в Св. Синоде составлено было два трактата о порядке и условиях к заключению браков, из которых в позднейшем трактате внесено было правило, чтобы не венчать браки на среды и пятки, но ни тот, ни другой трактат не был в свое время опубликован (см. самый текст того и другого трактата в прилож. к исследованию проф. А. Павлова о 50 гл. Кормчей книги, как историческом и практическом источнике русского брачного права). Однако по установившейся у нас практике церковной и, без сомнения, ведущей свое начало издалека («иначе, говорит проф. Павлов в своем исследовании о 50 гл. Кормчей книги, не имея для себя прямого законного или канонического основания, она не могла бы сделаться господствующей»), не допускается венчание браков на кануне постов однодневных – среды и пятка. Естественно, что установившаяся у нас практика церковная и получившаяся силу о необвенчании браков на кануне постов однодневных, – среды и пятка с логическою необходимостью приводить к тому, чтобы и канун постов многодневных (Рождественского – 14 ноября, Петровского и Успенского – 31 июля) признавать временем закрытым для браков. Если и может быть какое-либо недоумение, то только относительно недели Мясопустной – последнего воскресного дня пред масленицей, так как бывали случаи, что одни из наших архипастырей по крайней нужде разрешали венчание браков в неделю мясопустную (напр. С.-Петербургский митрополит Исидор разрешил венчание брака в неделю Мясопустную в 1874 г.), другие же из наших архипастырей не дозволяли венчание браков в эту неделю (напр. Московский митрополит Филарет Дроздов отклонил первоначально предполагавшееся бракосочетание Великого Князя Николая Николаевича Старшего в неделю Мясопустную). Во всяком случае на кануне масленицы (в Мясопустную неделю), как времени полупоста, не следует священникам венчать браки без разрешения своего епархиального архиерея.

2) Обязательно ли для издавна числящихся временными прихожанами какой-либо городской церкви и вступающих в брак представлять предбрачное свидетельство об оглашении от своих приходских причтов?

По заявлению вопрошающего о. прот. Г-а К-ского иноепархиальные и чужеприходные обыватели, издавна числящиеся временными прихожанами городских церквей, в случае желания своего вступить в законный брак теряют много времени, терпят значительные издержки и вообще встречают большие неудобства в получении предбрачных сведений от своих приходских причтов, вследствие чего они ропщут и негодуют на городских священников, как на своих притеснителей, когда городские священники требуют от них представления предбрачных свидетельств от приходских их причтов; даже бывают случаи, что они и совсем отказываются от сносного намерения вступить в законный брак и вынуждаются иметь незаконные связи. К тому же, – добавляет почтенный о. прот. Г-н К-ский, – требование, чтобы пришлые и издавна проживающие обыватели в городах, но формально не перечислившиеся из своих приходов представляли предбрачные свидетельства от своих приходских причтов, может и не достигать цели, так как на местах родины таких лиц быть может уже нет никого из тех, которые бы знали и помнили их и следовательно могли бы сообщать нужные сведения о них, требуемые оглашениями. Как видно, почтенный о. прот. Г-н К-ский мотивирует свое желание, чтобы общее правило о предбрачных предосторожностях не было во всей строгости применяемо к издавна числящимся временными прихожанами городских церквей, находя соблюдение этого правила крайне неудобным для таких лиц и даже бесцельным. Бесспорно, что общее правило о предбрачных предосторожностях может быть и бывает стеснительным для иноепархиальных и чужеприходных лиц, издавна отлучившихся с целыми семьями с места своей родины; но из-за неудобства некоторых лиц в исполнении закона, да при том из-за неудобства, происходящего по собственной их вине, еще не может быть отменяем и нарушает самый закон. В самом деле, чья вина в том, что издавна отлучившиеся с места своей родины не позаботились об увольнении из своего общества и о формальном перечислении в тот приход, в котором они давно проживают для заработков или других каких-либо своих целей? Совсем другое дело, если какой-либо закон оказывается устарелым и по существу не выполнимым, но общее правило о предбрачных предосторожностях не может быть признано нецелесообразным: об издавна отлучившихся с места своей родины, но не получивших увольнения из своего общества, всегда имеются нужные сведения в их местном сословном учреждении, хотя бы по одним документам. Да, наконец, всякий закон, как бы он ни устарел, безнаказанно никем не может быть нарушаем, пока законодательным порядком не будет отменен или изменен согласно с новыми требованиями и условиями общественной жизни.

Почтенный «сельский священник двухклирного прихода» в своей статье «Ненормальные отношения младших священников к старшим», помещенной в № 28 «Руков. для сельских пастырей» за 1888 год, заявляет, что с отменой причтовых штатов 1873 г. и введением новых (ныне действующих) произошла деморализация наших сельских причтов, как в административном, так и нравственном отношении.

По словам автора указанной статьи, бывшие «помощники настоятелей», а ныне просто именуемые «младшими священниками», убивают административные начала в причте; порождают вражду там, где исключительно должно быть миру, согласию и единодушию; свое произвольное усмотрение поставляют выше долга; с поразительным небрежением относятся к церковному письмоводству и отчетности; храмы и алтари довели до невозможного вида запустения: в архивах, библиотеках и ризницах – затхлость, плесень и гниль; в прихожанах породили охлаждение к Церкви и ее служителям. Вот что по уверению неизвестного о. иерея творят наши младшие священники, лишившиеся в лице настоятелей сдерживавшей их узды. Но посмотрим, насколько правдив обличитель младших священников.

Прежде всего позволено да будет спросить почтенного иерея: что нового привнесено заменою наименований «настоятель и помощник» – «старший и младший священник»? Думаем, что кроме уравнения этих лиц в материальном причтовом довольстве ничего нового не привнесено в правовые отношения членом причта между собою. Вся прерогатива прав прежнего настоятельства остается и поныне за старшими священниками: они хранители церковной печати и единственные ее распорядители, а следовательно – ответственные хозяева и представители вверенной им церкви и прихода, хотя бы при этой же церкви было два или три причта; с ними же и через них епархиальная и окружная власть сносится по делам, касающимся церкви и причта; через них и от них та же власть требует и конечно получает ежегодную отчетность о состоянии церквей, причтов и всей вообще приходской жизни. При таком положении, занимаемом старшими священниками в многоклирных приходах, могут ли младшие священники допускать те безобразия, в которых обвиняет их «сельский иерей двухклирного прихода»?

Не входя в подробное рассмотрение всех его обвинений, остановим свое внимание только на следующих; наиболее важных обвинительных пунктах его: 1) «Метрические книги, – говорит автор обличения, – клировые ведомости, исповедные росписи, приходо-расходные книги, ведутся несвоевременно, поспешно и даже не безошибочно». 2) «Нет порядка и по церковному хозяйству. В храме и алтаре нечистота и сырость; библиотечные и ризничные шкафы не проветриваются; отсюда – гниение документов и книг богослужебных, порча ризницы и т. п. Старший священник, видя все это, делает попытки к водворению порядка и правды, ему жестоко отвечают: сами понимаем дело и т. д.».

Из приведенной нами цитаты видно прежде всего, что наши младшие священники будто бы завладели всею письменною частью церкви и ведут ее небрежно, поспешно и не безошибочно. Но решительно нельзя понять, в силу каких бы мотивов младшие священники взяли на себя ведение всей этой письменности? Кроме лишнего, чисто механического труда, эта работа ничего не дает ведущему ее. Не возможно допустить, чтобы те же священники единолично и, так сказать, безапелляционно вели и приходо-расходные книги. Запись последних тесно связана с содержимым старостинского денежного сундука, учет которого производится не единолично и не по инициативе младших священников, а совместно всем причтом под председательством конечно старшего священника; кроме того сумма церковная хранится за церковною печатью, находящеюся опять таки у того же старшего, а не у младшего, и последнему не иначе возможно знать состояние сумм церковных, как только при посредстве хранителя печати, т. е. старшего священника. Но предположим, что младшие священники единодушно ведут приходо-расходные книги и другие церковно-приходские документы и при том ведут эти книги и документы несвоевременно, поспешно и не безошибочно. Кто же виноват в беспорядочном и неправильном ведении церковной письменности, одни ли младшие священники? Все церковно-приходские книги представляются в свое время и кому следует на ревизию старшим священником; старший же священник собственноручно подписывает их – в доказательство с его стороны их верности. Если таким образом все церковно-приходские книги, по словам иерея-обличителя младших священников, не верны и не правдивы, то сам старший священник, давший к ним свою подпись, является уже не простым зрителем неправд, но участником неправд, усматриваемых им в книгах своей церкви и не устраняемых, на что у него имеется не мало средств.

По словам неизвестного о. иерея младшие священники губят церковное хозяйство, никогда не проветривая ни архива, ни ризницы. Но ведь так поступать младшие священники могут только «на своей неделе или череде». Кто же мешает старшему священнику, видящему недомыслие своего младшего и его небрежение к церковному достоянию, на своей седмице просушивать и проветривать – с помощью «своего» псаломщика и церковного сторожа, архив, библиотеку, ризницу и церковь? Если бы так делал на своей седмице старший священник, то легко была бы устранена им, как сырость из храма, так и гниль из книжных шкафов. А то оказывается, что в церкви почтенного «священника двухклирного прихода» такое запустение происходит от того, что один – младший – небрежно относится ко всему, а другой – старший – видит творящееся и пальцем не хочет двинуть к устранению непорядка – оба, значит, хороши.

Далее автор говорит: «в деле братской доходности младшие священники следуют не установившемуся порядку в приходе, от чего проскомидия, молебны, заказные литургии, приношение просфор, поминовение и т. п., с возмущением совести прихожан, невольно сокращаются». Трудно понять, что автор хочет выразить в этих словах. Неужели он серьезно думает, что младшие священники менее заинтересованы в увеличении братской доходности, чем и старшие? Ведь делать так, чтобы лишиться доходности, может только крайнее недомыслие, всегда действующее в ущерб себе.

Мы остановились только на более важных обвинениях, возводимых «сельским иереем двухклирного прихода» на младших священников. О других же его обвинениях и говорить не будем, заметим только, что мелочная щепетильность и петушиная гордость – грех общий, как старшим, так и младшим, и что этот грех всего более присущ там, где меньше здравомыслия. Причт же почтенного автора, как видно из его слов, представляет благодарную почву для всякого рода ненормальностей. И вот он мерку своей причтовой жизни навязывает всему духовенству: видя полную мерзость запустения у себя и в то же время, будь сказано не в обиду, страдая отсутствием личного и энергичного желания исправить неправды в причтовой деятельности, ошибочно утверждает, что и повсюду на Руси то же, что у него и с ним.

Священник Иоанн Станиславский

Пастырь не может и не должен довольствоваться одними общими собраниями для бесед с заключенными и одними общими наставлениями и увещаниями, к ним обращаемыми на этих собраниях. Хорошо, когда они сами приходят и ищут себе религиозного утешения: с готовностью пастырь будет давать им духовную пищу, когда они сами ее требуют. Но Господь не только принимает приходящих к Нему; Он Сам ищет погибающих. Те, по слову Его, достойны блаженства и будут приняты в царство славы, которые сами приходят к Нему в темницу и посещают Его в лице меньших братий, здесь заключенных. В темнице бех, и приидосте ко Мне (Мф.25:36). Для пастыря Церкви в виду этого необходимы нарочитые посещения заключенных, и частые специальные наставления не арестантам вообще, а тому, другому, третьему из них.

И для этих нарочитых посещений заключенных и пастырских специальных бесед с некоторыми из них самое удобное время – дни праздничные и воскресные. В эти дни они свободны от работ, которые могут возлагаться на них и требоваться от них в дни будничные. Кроме того в праздники для них особенно может быть желательно и дорого посещение такого лица, каким является для них священник. В эти дни многие из них особенно живо чувствуют тяготу своего положения: им припоминается их прежняя жизнь на свободе, и они представляют, что праздники обыкновенно проводят более светло, и в течение их добрые христиане делятся друг с другом радостью, а они томятся в заключении, предоставленные самим себе и тоске, их снедающей. Когда в таком состоянии они увидят пред собою человека, с участием относящегося к ним, некоторое облегчение почувствуется на душе их, и с утешением они будут представлять, что они не всеми еще оставлены, и что и их взыскивает любящее сердце. Если при этом пастырь напомнит им, что хотя общество отвергает их, но Господь призирает на них и посылает к ним служителя Церкви, чтобы их призвать к участию в праздничной радости, их сердце может исполниться большой благодарности к посетителю, посланному Богом. В таком состоянии душа узника может быть особенно восприимчивою к тем наставительным урокам, какие, по усмотрению обстоятельств, пастырь Церкви найдет нужным предложить ему.

Для частных нарочитых бесед пастырь может приглашать заключенных на общих, богослужебных или небогослужебных, собраниях. Он может объявлять им по окончании этих собраний, что если кто имеет что либо к нему или желает побеседовать с ним, то пусть явится к нему в такое-то время. У священника в тюремном здании большею частью есть своя, для него назначенная, комната, в которой он может вести свои беседы с арестантами наедине, или в составе двух, трех лиц. Весьма вероятно, что на эти приглашения первоначально не многие будут отзываться. Но с течением времени, когда побывает на беседе у пастыря один, другой, и когда заметят доброе впечатление от этих бесед, прежнее стеснение исчезнет, и охотно будут желать многие заключенные отвести душу в беседе с добрым пастырем.

Независимо от этих приглашений на беседы, усердие пастыря может побуждать его к нарочитым посещениям заключенных в их камерах или, если в камере помещается несколько узников и при них неудобно вести беседу с тем или другим, избранными из них, приглашать их в свою камеру. Можно посещать их не в праздничные только дни, а во всякие другие, когда пастырь имеет к тому желание и время. Если работою заняты арестанты, всегда полчаса можно найти времени для нужной беседы с тем или другим из них, и для этого не будет препятствия со стороны тюремного начальства. Вообще для пастырских посещений не может быть указано ограниченного времени и числа их. Посещения пастырем заключенных должны быть по возможности часты. Эти частые посещения предполагаются сами собою, когда для темничного храма и для заключенных в темнице избирается особый священник, которого все служение состоит в заботе о нравственно-религиозном благе узников. Сострадательное сердце священника должно подсказывать ему, как часто он должен посещать свою паству, состоящую из заключенных, а внутреннее состояние того или другого из узников может давать любящему сердцу побуждение к учащенному посещению их. Если, например, узник слишком грустит и близок к отчаянию и готов наложить руки на себя, любящий пастырь посетит его не раз и не два, чтобы поддержать упадающий дух его, или, если кто-либо, отличавшийся нравственною загрубелостью, показывает признаки душевного смягчения и обнаруживает наклонность к нравственному исправлению, то нужно ловить благоприятные минуты и к такому чаще, чем к другим, нужно являться для пастырского увещания.

Что должно наблюдать пастырю при самом обращении с преступными узниками, вверенными его пастырскому руководству? И каково должно быть пастырское обращение с ними, предпринимаемое в видах доброго нравственного воздействия на них?

Предварительно приступая к делу религиозного назидания попавшего в тюрьму преступника, внимательный пастырь Церкви сочтет не лишним собрать некоторые сведения о человеке, вверяемом его пастырскому попечению, – его вине, навлекшей на него кару закона, о той среде, из которой он вышел, его прежнем роде жизни и, если можно, о его характере. Блюстители правосудия или тюремные смотрители не откажут пастырю в сообщении нужных ему сведений. Пусть эти сведения, какие ему сообщать, будут очень кратки и мало определенны; пусть впоследствии они окажутся неточными и даже ошибочными. Его собственное наблюдение может дополнить и исправить их, когда время раскроет перед ним, после неоднократных сношений с преступником, душу и характер этого последнего. Каковы бы ни были те сведения, какие он получает, они важны в том отношении, что указывают ему исходную точку, выходя от которой он может начинать и вернее вести свою деятельность, направленную к нравственному исправлению лица, подвергшегося темничному заключению.

Обращение пастыря с узниками, при случайной ли встрече с ним, или в нарочитой пастырской беседе, должно быть прямое и естественное, чуждое всякой натянутости. С каждым узником пастырь должен обращаться так, как он обращается с другими людьми, как он обращался бы с ним, если бы тот был на свободе. Положение человека, за преступление лишившегося свободы, может располагать и располагает многих к пренебрежительному отношению к нему, и с преступником, подвергшимся тюремному заключению, часто обращаются грубо и сурово, – не так, как с другими людьми, именно в силу того, что он через свою вину потерял право на уважение, подобающее человеку в обществе. Пастырь Церкви не поддается искушению или остережется отнестись к преступнику пренебрежительно, и в обращении с ним не изменит форм приличий, принятых в обыкновенном быту. – Но с другой стороны он не будет изысканно вежлив и любезен с преступным узником, не допустит особенной переменности в обращении с ним. Положение несчастного, каким представляют узника, – положение, до какого, за редкими исключениями, он сам довел себя, не дает ему прав на то, чтобы пастырь говорил с ним тоном более мягким, чем с другими, и под влиянием чувств сожаления изливал пред ним сентиментально-ласкающие речи. Сентиментальная вежливость пастыря по отношению к преступнику вместо пользы может принести только вред: она не разжалобит и не смягчит сердца тех людей, которые большею частью грубы по природе и еще более ожестели от преступлений, а скорее может уронить пастыря в их глазах, и может подать повод к остротам и насмешкам с их стороны. Тогда слово его потеряет у них силу того авторитета, какой должен принадлежать ему, чтобы быть влиятельным на них. Обращение пастыря с узниками должно быть теплое, но в то же время, серьезное, полное достоинства, какого требует сан его. Не для развлечения и рассеяния скуки пастырь должен входить в беседу с тем или другим из заключенных, а для смягчения и исправления его сердца и для приведения его на путь добродетели. Святость цели, какую он должен преследовать при своем обращении с арестантами, ни на минуту не должна выходить у него из вида, и это должно давать известный строгий тон его беседам с ними.

Входя в сношения с преступником, подвергшимся заключению, в качестве пастыря, священник не должен спешить с упреками и укорами ему. Как скоро является в темнице новый невольный житель, так и благоразумие человека, поставленного для него нравственным руководителем, не позволят ему встречать этого нового жителя здесь тяжелою укоризною в том, что он довел себя до такого унизительного положения, в каком видит себя, и жестким напоминанием о его вине, навлекшей на него кару закона. Может быть, он сам горько чувствует вину свою. Зачем же бередить без нужды его рану и раздражать его? Да и вообще, не новичку только, но и всякому арестанту, уже свыкшемуся с темничною жизнью, не практично и не полезно, и к делу и не к делу, выставлять на вид, что вот он какой злодей, и вот какое тяжкое преступление лежит на его совести. Это напрасно раздражает человека и поселяет в нем неприязнь к пастырю, слишком щедрому на укоризны и обличения, а злодея с развращенною волею, только может ожесточить и сердце его закрыть от добрых внушений. Не то мы этим хотим сказать, что пастырь Церкви должен закрыть глаза и как бы не знать преступления, омрачающего совесть того или другого узника, и ни словом, ни намеком не напоминать ему о нем. Нет; что должно смущать совесть его духовного сына – преступника, то и его должно тревожить более или менее из-за того участия, какое по званию духовного отца он должен иметь к нему. Но если он находит нужным говорить преступнику о его злодеянии, то пусть вспоминает о нем не как строгий обличитель, желающий карать узника, а как отец, болезнующий о несчастии, до какого он довел себя, пусть трогает рану, но свое прикосновение к ней пусть смягчает елеем участливой любви. Но гораздо лучше говорить с преступником о его преступлении по его собственному вызову, гораздо полезнее его самого доводить до того, чтобы он боль сердца своего высказал своему духовному отцу и просил себе у него духовного лекарства.

Как известно, наш простой народ и по сие время внешнюю сторону религии ставит основою своей религиозной жизни и считает ее вполне достаточною для своего духовного усовершенствования. При такой наклонности придавать преимущественное значение внешней обрядовой стороне религии, простой народ имеет своеобразное понятие о значении и святости праздничных дней. Помимо нехристианского большею частью проведения праздничных дней, простой народ не полагает строгого различия между ними. Не только по церковному установлению, но и по гражданскому закону праздничными днями считаются дни неприсутственные, свободные от занятий государственною и училищною службою. Естественно, что в такие праздники должны быть прекращаемы и частные работы. Но наш простой народ признает праздничными днями, в смысле ничего неделания, а другие дни в году, посвященные в честь Господа, Пречистой Его Матери и св. Угодников, как-то: День памяти трех святителей – 30 января, Иоанна Богослова – 8 мая, Рождение Иоанна Предтечи – 24 июня, Казанской иконы Божией Матери – 8 июля, пророка Илии – 20 июля, 1 и 16 августа – в честь Господа, Сергия Радонежского – 25 сентября, собор архистратига Михаила – 8 ноября, знамение Пресвятой Богородицы – – 27 ноября. Едва ли не повсеместно простой народ усвояет преимущественное значение и дням памяти таких святых, которым по церковному уставу не положено даже отдельной службы, напр., дни памяти свв. Кирика и Иулитты, Бориса и Глеба, Флора и Лавра, Иоанна Воина и др. Особенное преимущество отдается этим святым не по сознанию важности их заслуг для человечества, – о чем простой народ едва ли помышляет, – а по тем или иным событиям и случайным происшествиям в эти дни в известной местности. Общественные бедствия в виде наводнения, града, пожара и проч. постигают крестьян будто бы за их непочтение к тому или другому святому, за то, что они в день памяти того или другого святого занимаются полевыми работами. И вот религиозное заблуждение чувства самосохранения в пределах земной жизни доводят крестьянина до мысли отличить тот или другой день от прочих ничего неделанием по хозяйственным занятиям, говори иначе языком крестьянина – отличить празднованием. И в эти-то праздники, по наблюдениям нашим, крестьяне, несмотря на рабочую пору, сидят дома, сложа руки, до времени обеденного, а то и весь день. Уверенность крестьян в своей правоте относительно празднования излюбленных ими дней доходит иногда до смешного. Крестьяне еще с вечера извещаются от сельской власти, чтобы завтра не работать, грех-де. Однажды, в день свв. Бориса и Глеба, сельская полиция совсем было проводила моих работников с пашни и решалась отобрать у них земледельческие орудия; а в другой раз, в день Иоанна Воина (30 июля), отняла было у них на лугу косы, и все это творилось не из желания мне повредить, – я с приходом в хороших отношениях нахожусь, – а во имя религиозных убеждений, что не след работать в праздники, да еще священнику, который должен-де сам подавать пример почитания праздников. Теперь, если счесть признанные св. Церковью, так сказать, узаконенные праздники и праздники особые, измышленные простым народом, тогда и половина рабочих дней в году не найдется у крестьян. Хорошо сознавая это, крестьянин бывает вынужден фальшивить религиозным чувством относительно почитания праздников: с одной стороны он хочет угодить Богу и удовлетворить своим духовным нуждам обилием праздников, с другой – он жалеет о дорогом рабочем времени и в рабочую пору оскорбляет великие праздники житейскими занятиями. Отсюда такой неутешительный вывод получается на практике: празднование обыкновенных дней всегда бывает в ущерб великим праздникам. Как быть и что сделать, чтобы устранить эту печальную действительность? Мы, с своей стороны, полагаем, что сельский священник должен удерживать своих прихожан на пути законного почитания праздников, не допуская их кроткими мерами совета и увещания до самоизмышления праздников, неустановленных Православною Церковью: это, несомненно, послужит к развитию более широкого и верного взгляда у прихожан на великие и средние праздники и доставит им возможность достойно проводить эти праздники.

Сельский иерей О-ской епархии

И.В. Осмогласные роспевы трех последних веков Православной Русской Церкви¹¹³ // Руководство для сельских пастырей. 1888. Т. 3. № 43. С. 212–219.

Глас шестой

Глас шестой происходит в области тетрахорда до-ре-ми-фа с тонкой ре – минор, господствующими звуками ми и ре и конечным ре, и состоит из четырех строк, из коих три повторяющиеся и одна заключительная. Стихирный запев имеет мелодию особую от прочих гласовых строк.

Строка первая киевского роспева с его отраслями в общем похожа на такую же строку малого знаменного роспева, но сокращеннее ее и имеет господствующим звуком ре, а не ми, затем в разных изданиях излагается вообще однообразно, за исключением незначительных разностей, состоящих в гармоническом заменении звуков над последним сильным ударением или растяжении звука над первым сильным ударением, когда оно, при краткости текстовой строки, находится на первом ее слоге («

»). Первая строка малого знаменного роспева, по изложению в пространном Обиходе, весьма сходна с первою строкою гл. III, а по изданию Потулова в самогласной стихире – с первою же строкою самогласной стихиры гл. I. В придворном пении первая строка имеет растяжение на последнем сильном ударении («

»); в издании же г. Абламского и эта строка в ее начале имеет подъем, начинающийся ниже области гласа с ноты си, и оканчивающийся не на просодическом ударении («Господи́»), в конце же сосредоточивает силу ударения не на до, как в других изданиях, а на ре с задержанием этого звука и сокращением следующего, что также не обычно и не представляется правильным.

Строка вторая и в малом знаменном роспеве и в киевском с его отраслями имеет одну и ту же мелодию. Разности изданий и разновидности строки при повторении ее состоят: в гармоническом замещении звуков из одного и того же аккорда и иногда, при краткости текста, в растяжении первой ноты с ударением. Гармоническому заменению подлежит и окончание строки, представляющее собою то восходящее, то нисходящее, то среднее движение мелодии.

Строка третья и в малом знаменном роспеве и в группе напевов киевского роспева одна и та же. В разных изданиях она различается: а) протяженностью, или же краткостью ноты фа над первым просодическим ударением; б) при краткости текста многократным повторением краткой ноты фа в начале строки, или же при продолжительности текста, переходом ее в ми непосредственно после первого просодического ударения; в) белою нотою с точкой над просодическим ударением предкончечного члена строки, или же мелодическим ее раздроблениям.

Строка четвертая – заключительная – одна и та же и в малом знаменном и в киевском роспеве с его отраслями. Вариант а изображается двояко: или с нотою фа над первым сильным ударением строки (большинство изданий), или же с гармоническим замещением фа нотою ре (у Бахметева и Абламского). В издании г. Абламского (вар. б) строка эта не имеет первого сильного ударения, над вторым же ударением имеет ноту до, а не ре и в этом виде буквально сходна со строкою второю гл. II. В издании Бахметева конечные три звука строки выражены целыми нотами.

Стихирный запев имеет особую от гласовых строк мелодию, слагающуюся в три формы: а) пространную (пространный Обиход), б) среднюю (большинство изданий) и в) краткую (малый знаменный роспев). В пространной форме в конце строки бывает или простое последование протяженных звуков или мелодическое их раздробление. Издания гг. Бахметева и Абламского, сверх сокращения предконечных звуков, имеют еще ту особенность, что мелодия в них начинается унисонным речитативом с ноты до, а не с ноты ре, как в других изданиях. Разность подписи текста в разных изданиях незначительна.

Глас седьмый

Глас седьмый происходит в области пентахорда до-ре-ми-фа-соль с тоникою до, господствующим звуком ми и финальным ре. Гласовая мелодия, как и в III гл., состоит всего из трех строк, именно: из двух повторяющихся, из коих первая составляет предыдущее, оканчивающееся на господствующий звук гласа ми, а вторая – последующее, оканчивающееся на низший звук области до, и одной заключительной строки всего напева. Но в более древних и, так сказать, основных изданиях (Обиходы Синод. издания и издания Н. Потулова) в мелодиях VII гл. различается еще строка починная, не повторяющаяся в продолжении песнопений, которая идет на терцию выше строки средней того же построения. Но впоследствии в обычном пении строка эта стала или повторяющеюся, как строка средняя (напр. в придворном пении), или же заменена всюду ее низким вариантом (напр. в московском обычном пении и в малом знаменном роспеве).

В издании г. Абламского предконечные звуки фа иногда необычно выражаются краткими нотами: четвертью с точкой и последующею за ней осьмою.

Строка вторая составляет последующее повторяющейся пары строк гласа и излагается, как в малом знаменном роспеве, так и в разных изданиях киевского роспева с его отраслями, довольно однообразно, за исключением разностей, зависящих от растяжения в некоторых изданиях ноты над просодическим ударением первого члена строки, от вставки после нее переходной ноты фа, а также от разнообразия подписи текста. В начале строки, сообразно количеству начальных слогов текста без ударения, бывает обыкновенно подъем, состоящий из кратких нот ми и фа. В Синодальных изданиях над первым слогом с ударением одинаково допускается как краткая черная нота, так и белая, напр., «

вечерняя» и

. В издании г. Абламского есть и другие разности, состоящие, напр., в употреблении ноты фа вместо ми непосредственно пред вторым сильным ударением, и в изложении конечных звуков строки краткими нотами, напр.,

.

Строка третья – заключительная, как в малом знаменном роспеве, так и в киевском с его отраслями излагается в разных изданиях однообразно по первому из представленных здесь образцов (а), за исключением весьма незначительных разностей, напр., высоты звуков над слогами, предшествующими первому сильному ударению, распределения предконечных нот по слогам и т. п. Так в слове «услыши» слог у в разных изданиях имеет над собою ноту ми, или фа, или соль. Самый подъем к первому сильному ударению бывает или малый, состоящий из 1–2 нот, или большой заключающий в себе от 3–5 нот, например, «

». У г. Абламского и эта строка изложена необычно, именно: над вторым сильным ударением она имеет не господствующий звук гласа ми, как в других изданиях, а ноту фа, почему и получает вид конечной строки IV гл., взятой на кварту вверх. Вариант б, как строка заключительная, употребляемая главным образом в ирмосах VII гл., а иногда в устном певческом предании и в стихирах, но не в прокимнах, которые поются также конечною строкою гласа.

Стихирный запев в малом и большом знаменном роспеве краток и оканчивается на ре (вар. а), в большинстве же изданий киевского роспева с его отраслями – на ми, то есть господствующий звук гласа, без соответствующего окончания (вар. б). В сокращенном Обиходе (вар. в) и в обычном напеве Московской епархии (вар. г) стихирный запев оканчивается на до, а в устном певческом предании иногда на до, иногда на ре (вар. в и д). Окончание запева на до имеет себе оправдание в начальном (подъеме) и конечном звуках повторяющейся пары строк гласа, а также в финале заключительного варианта б, а окончание на ре – в финальной ноте заключительного варианта а, на которую оканчивается и запев знаменного роспева; окончание же на ми представляется несовершенным и ожидает заключительной ноты, каковою всего естественнее и может быть финальная нота гласа. Особенность придворного пения от варианта б состоит в замедлении конечных звуков строки, начиная со слов «имени». В издании г. Абламского стихирный запев имеем оригинальную мелодию, не подходящую к мелодии прочих строк гласа, движущуюся при том на высоких нотах соль-ля-си и таким образом на две ступени превышающую звуковую область VII гл., что не должно быть допускаемо в церковных мелодиях.

«На Господи воззвах» VII гл. поются, кроме прокимнов, также ирмосы того же гласа и припевы на 9-й песни Введению («Ангели вхождение Пречистая»), но с некоторыми особенностями в своих мелодиях.

Подтверждение церковным причтам о неуклонном исполнении правительственных распоряжений о гербовом сборе. – Курская духовная консистория подтверждает причтам епархии, чтобы они, во избежание нарушений устава о гербовом сборе и законной ответственности за это, на будущее время метрические выписи и другие документы и книги с них выдавали не иначе, как по оплате их гербовым сбором по 80 коп. каждого листа, за исключением лишь тех, которые подлежат изъятию от гербового сбора; изъятию же этому, по уставу, подлежат: 1) метрические выписи и прочие документы, выдаваемые для представления в присутствия по воинской повинности (Уст. о герб. сборе, ст. 45, п. 2) и 2) метрические выписи: а) о рождении и крещении младенцев, приносимых в воспитательные дома опекунского совета учреждений Императрицы Марии, и б) о рождении и крещении детей нижних воинских чинов, нижних служителей военной и морской службы, почтового и придворного ведомства и других команд или мест (ст. 64, п. 4 того же Устава и алфавитн. перечня). Изъятие это не распространяется на канцелярских служителей и на вольноопределяющихся в войсках (там же).

Воспрещение причтам погребать умерших без отпевания и не на отведенных для сего кладбищах – та же духовная консистория предписывает благочинным епархии строго подтвердить причтам подведомственных им церквей, чтобы они отпевали тела умерших при погребении их, а не откладывали отпевания до другого времени, и не дозволяли бы своим прихожанам хоронить умерших без причта и притом не на отведенных для сего кладбищах, а в садах и огородах и других законом воспрещенных местах; в случае же неисполнения этого кем-либо из прихожан, доносили бы немедленно на таковых подлежащему начальству.

О своевременном представлении благочинными отчетов о состоянии церквей вверенных им округов – Та же духовная консистория предписывает благочинным епархии представлять преосвященному отчеты о состоянии своих благочиннических округов не позже 10 числа февраля месяца, так как помещаемые в означенные отчеты сведения необходимы для епархиального отчета, который представляется в Св. Синод к апрелю месяцу.

О собственноручном писании просителями псаломщических мест своих прошений – Подольским епархиальным начальством замечено, что многие просители не только из малограмотных безместных или сверхштатных псаломщиков, но и из получивших образование в учебных заведениях, даже и из окончивших курс средних учебных заведений подают прошения, не своеручно написанные. Псаломщик, как помощник приходского священника не только по требоисправлению, но и по составлению и переписке церковных документов, должен писать хорошо и правильно (знать орфографию и иметь хотя порядочный почерк), а из одной подписи под прошением (иногда очень старательно и видимо с большим усилием написанной) нельзя судить, насколько подобный кандидат псаломщичества способен к писанию церковных документов, и насколько он может писать грамотно. Вследствие этого, Подольская духовная консистория объявляет всем желающим получить псаломщицкое место, чтобы они, просители, сами составляли и переписывали (а не подписывали бы только) свои прошения; написанные же другими, а не самими просителями, прошения будут оставляемы без последствий. Нужны не писарские, хорошо в каллиграфическом отношении переписанные прошения, а собственноручно написанные, чтобы можно было видеть, насколько проситель заслуживает псаломщицкого места, и способен ли он вести переписку церковных документов.

К вопросу о выдаче членам семейств священников письменных видов на проезд в другие места епархии. – Из дел той же консистории усмотрено, что некоторые священники Подольской епархии выдают членам своего семейства виды на проезд в другие места своей епархии, без наклеения гербовых марок, с приложением к ним казенной печати. Принимая во внимание отсутствие такого закона, который бы уполномочивал приходских священников выдавать членам своего семейства такие виды, Подольская духовная консистория объявляет священникам епархии, чтобы они на будущее время не выдавали членам своего семейства подобных видов, а в случае надобности обращались бы за письменным видом к местным благочинным, которые и обязаны удовлетворять их просьбам в законном порядке.

Что должны наблюдать причты и церковные старосты при производстве следствий и дознаний о кражах из церквей денег. – Томская духовная консистория поставляет в непременную и ответственную обязанность причтов и церковных старост церквей епархии, на которых лежит ответственный надзор за охранением церквей, чтобы они: 1) при производстве следствий и дознаний, по обстоятельствам краж из церквей денег, следователями, на основании 302 ст. Уст. гражд. судопр., заявляли им письменно о месте и времени кражи, основания подозрении на тех или других лиц, о вреде и убытке и исчисляли вознаграждение; 2) согласно 304 ст. того же закона, присутствовали при всех следственных действиях и предлагали, с разрешения следователя, вопросы обвиняемым, свидетелям и в справедливости своего иска представляли доказательства; 3) на основании 305 ст. того же закона, просили следователей о принятии мер к обеспечению отыскиваемого вознаграждения, просили копии с нужных бумаг, для представления на рассмотрение епархиального начальства; 4) в случае неоткрытия следствием виновников кражи, возбуждали иск в порядке гражданском против церковных сторожей, обязанных, на основании 1570 ст. Х т. 1 изд. 1857 г., возвратить в размере похищенного, или же против порук; 5) на основании 792, 793, 794 и 830 ст. Уст. просили суд о выдаче копий приговоров по тем искам, по которым приговорами отказывается судом в удовлетворении иска, и представляли таковые епархиальному начальству. Все производство таких дел, согласно 879 ст. Уст., должно быть на простой бумаге. По возвращении похищенного – доносить немедленно епархиальному начальству.

Что должны делать священно-церковнослужители в случае смерти запасных нижних чинов. – Курская духовная консистория предписывает священно-церковнослужителям епархии, чтобы они, по сделании надлежащих удостоверений на увольнительных билетах умерших запасных нижних чинов о смерти их, немедленно передавали билеты в подлежащие волостные правления для исключения означенных нижних чинов из учета запасных.

Обязанности благочинных и духовенства в отношении к сборщикам и сборщицам пожертвований на храмы – Астраханская духовная консистория предписывает духовенству епархии к точному и непременному исполнению, чтобы они спрашивали каждого сборщика и сборщицу пожертвований на храм – есть ли у них надлежащий вид и разрешение собирать, а в случае отсутствия или сомнительности, немедленно препровождать таковых к начальству.

По поводу злоупотреблений при перенесении на руках икон из одной местности в другую – Тобольская духовная консистория постановила, чтобы лица, желающие получить разрешение на перенесение на руках откуда-либо какой иконы, непременно при просьбах своих представляли удостоверения о благонадежности своей, как от непосредственных своих начальников, так и от местных священно-церковнослужителей, в противном же случае ходатайства эти будут оставляемы без уважения.

Какие документы должны быть представляемы священно-и церковнослужителями при объявлениях о выдаче расчетных листов на получение пенсий. – Костромская духовная консистория объявляет духовенству епархии к точному и неизменному руководству и исполнению, что действующими правилами по министерству финансов требуется, чтобы священно- и церковнослужителями с их семействами, при объявлениях о выдаче расчетных листов на получение пенсий, представлялись выдаваемые им указы духовных консисторий и свидетельства местных церковных причтов о том, что пенсионер или пенсионерка находятся в живых и суть те самые лица, которые означены в указах, и что они не подвергались случаям, лишающим их права на пенсию; кроме того, о малолетних – что они не приняты в учебные заведения на казенное содержание, что по достижении 16 лет сыновья не поступили на службу, а дочери не вышли замуж.

Чтобы сделать воск белым, его растягивают в холодной воде в тонкие полоски, раскладывают на солнце на полотне, часто поливают и предоставляют воздуху и росе удалить из него все нечистые части. Воск, выбеленный таким образом, гораздо лучше воска, приготовленного путем химических процессов, которые портят его, делают менее крепким, менее плотным, более хрупким, и способствуют скорейшему сгоранию его. Самый лучший воск Левантский, особенно Смирнский, отличающийся прозрачностью, и Триестский. Затем следует воск восточный и воск, получаемый из южных стран Европы. Воск подделывают многими способами, примешивая к нему не только сало и стеарин, но и воск растительный, парафин, эссенцию скипидара, нефть и т. п. Случается видеть в продаже восковые свечи, привезенные будто бы из Смирны, просвечивающиеся, прекрасные на вид, но в которых нет ни одного золотника чистого воска. Они сделаны исключительно из воска растительного и парафина с примесью нефти, запах которой чувствителен, несмотря на благовония, примешиваемые к свечам. Кроме того свечи эти горят скорее настоящих. Вообще при покупке свечей должно помнить, что настоящий воск – белый, просвечивающийся, как алебастр, с жилками без запаха и вкуса, а при горении дающий приятный запах желтого воска. Настоящие восковые свечи дают яркий свет и не производят копоти, между тем как поддельные свечи коптят, распространяют удушливое зловоние, особенно если заключают в себе примесь сала или скипидара. Пламя поддельных свечей бледно-желтого цвета, чрезмерно удлиненное, оставляет после себя длинный фитиль с маленьким грибком на верхушке, еще более распространяющим копоть. Куски последней падают на все окружающее, марают все, к чему прикасаются – – покрывала, украшения, облачения, и оставляют на них трудно изгладимые следы. Настоящий воск ломкий: при падении зимою восковая свеча не ломается, а дает много отпрысков, поддельная же ломается пополам. Кроме того настоящие восковые свечи горят одинаково, всегда одной и той же высоты, не оплывают, а если несколько капель воска и упадут на что-нибудь, то не оставляют почти никаких следов; капли же воска, упавшие со свечей поддельных оставляют значительные следы. Для оценки доброкачественности воска, нужно помнить, что свеча из чистого воска весом в 10 лотов, горящая в месте, где нет большого сквозного ветра, может гореть от 12 до 14 часов, между тем как поддельная свеча того же веса горит всего 8 часов. Таким образом, покупая свечи из настоящего воска и платя за них дороже, можно остаться еще в барышах.

Что касается выделки свечей, то свечи ручной работы, сделанные опытным мастером, гораздо лучше свечей вылитых, потому что в первом случае гораздо труднее подделать воск, так как воск, содержащий какую-нибудь примесь, трудно поддается ручной работе, вследствие попадающихся в нем посторонних частиц. Выливание годится только для светильников, траурных факелов, при выделке которых употребляется худший воск, все ненужные остатки.

В настоящее многомятежное время, когда с одной стороны язва неверия начинает проникать в общественный организм, с другой размножаются и распространяются различные сектантские лжеучения, – учительное слово пастыря-священника является самым верным, ничем незаменимым, а пожалуй, и единственным оплотом против неверия и единственным средством к возвращению в лоно Церкви заблудших чад ее. Поэтому на проповедание Слова Божия ныне более, чем когда-либо, священник должен смотреть как на одну из главнейших обязанностей своего служения. Никаких житейских расчетов и своекорыстных соображений не должно быть там, где дело идет о проповеди и, если бы священник поставлен был необходимостью пред дилеммой: лишиться части земных выгод ради проповеди, или оставить проповедь для земных благ, – то он должен, ничтоже сумняся, избрать первое, потому что никакие блага мира не могут вознаградить его за те потери и лишения, которые происходят от небрежения долгом учительства. Но весьма возможно, что при всем добром желании и усердии пастыря к долгу церковного учительства, его проповедь будет напрасным трудом. Что же требуется от проповеди, чтобы она не была гласом вопиющего в пустыне, а приносила обильные плоды?

Земледелец, ремесленник, художник и т. п. деятели, приступая к трудам по своей специальности, предварительно должны знать свойство материала, над которым им предстоит трудиться, и чем лучше они будут знать свойства материала, или объекта воздействия, тем более будут иметь успеха в своем предприятии, тем выше и совершеннее будет их произведение. Строже, чем кто-либо, должен отнестись к выполнению этого требования священник. Он есть преимущественно народный учитель веры. Но какой же учитель может льстить себя надеждою на успех, если он наперед не ознакомился хорошо со степенью умственной развитости своих учеников, с характером их мировоззрений, с усвоенными ими привычками и т. п. Священник есть также духовный врач духовных недугов прихода; но каждый врач должен быть прежде всего хорошим диагностом: он должен уметь хорошо распознать свойство болезни пациента, ее причины, продолжительность, интенсивность, степень ее развития и проч.; без этого первичного знания, врач, хотя бы он был образцовым хирургом, в совершенстве знал анатомию, был первоклассным специалистом по известного рода болезням, не может и даже не имеет права ручаться за успех своего лечения. Поэтому священник, совмещая в себе звание народного учителя веры и духовного врача духовных недугов своего прихода, обязан знать состояние своего прихода и, по мере знания, может надеяться на успех и благоплодность своего учительства и духовного врачевания духовных болезней. Вся жизнь народа, поскольку в ней отображается религиозно-нравственный строй его, должна быть предметом наблюдения для священника. Известно, что внутренняя жизнь народа находится преимущественно под воздействием религии и предания, или обычай ¹¹⁴. Но народное предание не может быть самостоятельным и надежным фактором народной жизни. Как сумма чужих опытов и наблюдений, народное предание исключает всякую мысль о самодеятельности и, кроме того, не может указать начального для себя основания, не имеет единого и общего авторитета; а не имея прочной опоры, оно по необходимости представляет из себя лишь бессистемную, бессознательную и запутанную механизацию идей и, поэтому, не только не может освещать жизненный путь человека, но и само для своего осмысления нуждается в таком руководительном начале, которое проверяло бы его, указывало бы ему путь и наметило бы пределы его течению. Таким началом для народной жизни может быть только вера Христова, имеющая за собою высочайший небесный авторитет.

Если религия является единственно верным руководителем, определяющим направление жизни, – светочем, освещающим жизненный путь человека и предохраняющим его от опасностей, то предание или обычай должны иметь второстепенное значение, заимствуя свой смысл от религии; всякая мысль, неодобряемая правилами веры, не должна иметь осуществления в жизни; всякое мировоззрение, стремящееся создать систему, отличную от религиозной, должно быть отвергнуто, как ложное. Отсюда понятно, с какою строгою внимательностью должен священник следить за всеми проявлениями духовной жизни своей паствы. Так как не только в городских, но и в сельских приходах православная вера не всегда содержится в чистоте, но извращается примесью чуждых учений, то священник обязан очистить сознание народа от примеси таких учений. Прежде всего священнику нужно знать, не проникают ли в среду его прихожан идеи современного общественного вольномыслия, характерно прозванного нигилизмом, – чтобы иметь возможность исторгнуть зло с корнем своевременно, пока еще оно не пустило от себя грубых отпрысков. А распространение этого зла и в селах, преимущественно больших, торговых, расположенных вблизи городов, или по большим дорогам, как показывают факты, дело возможное. Проводниками его в этих местах является пришлый элемент – временно проживающие лица: заезжие люди, волостные писаря, народные учители и, весьма редко, члены того же крестьянского общества, но непременно вкусившие где-либо на стороне плодов отрицательной цивилизации. Религиозное вольномыслие, на крайней ступени своего развития доходящее до сомнения в бытии личного Бога и Промысла Божия, а также до отрицания нравственной жизни человека, – явление в крестьянстве редкое и не представляет серьезных опасений. Получая свое начало в среде, всегда сторонней для простого народа, оно не имеет в нем пригодной для своего распространения почвы и, если приражается иногда к верованиям народа, то не становится достоянием его духовной жизни. Исторические и бытовые условия жизни и умственный склад русского народа не благоприятствуют отрицанию самых основ веры. Поэтому, нам кажется, что при бдительном внимании священника, своевременном и мудром воздействии путем научения прихожан, это зло скоро уничтожается, не оставляя по себе заметного следа.

С иным характером – с характером застарелой и не легко поддающейся излечению болезни, являются перед нами сектантские лжеучения, или раскол вообще. При видимом многообразии и разнохарактерности раскольнических сект, все они, легко могут быть разделены на два разряда: 1) на секты с положительным направлением, или консервативно-обрядовым, – на так называемые старообрядческие секты, отделившиеся от Церкви вследствие несогласия с нею в понимании некоторых форм внешнего богопочтения и в неизменном соблюдении раз принятых ими обрядов видящие силу благочестия и залог спасения, и 2) на секты с отрицательным направлением, – на секты так называемых духовных христиан, прежде и вновь появляющихся и мечтающих установить служение Богу исключительно духовное, не признающих за внешними богослужебными символами и обрядами, никакой силы и, поэтому, в принципе отрицающих всю обширную область обрядов и таинств, как ненужный балласт. Секты этого рода по своему характеру скорее еретические, чем раскольнические. Расходясь таким образом принципиально во взгляде на способ обнаружения религиозных чувств, оба эти направления согласны в одном – они не признают авторитета современной Церкви в делах веры. Составляя болезненную язву на живом церковном организме, раскол требует серьезного врачевания и, чем упорнее болезнь, тем большего внимания к себе она требует, – тем решительнее и энергичнее должны быть меры врачевания; это в особенности должно сказать о старообрядчестве. Более 200 лет прошло с тех пор, как поборники его в первый раз возвестили миру, что «надо умереть за одну букву», но до сего времени пастыри Церкви, между которыми были такие светила, как Димитрий Ростовский, Питирим и Иаков Нижегородский и др., не привели блудных сынов к единству церковному. Ни крутые репрессивные меры, ни меры кротости и вразумления, не были действительны в борьбе с расколом; от строгих репрессалий раскол бежал в леса дремучие, трущобы непроходимые и свивал себе там уютные гнезда, в настоящее же, спокойное для раскола время, он уже заявляет претензии на равноправность с Церковью. Причина такой живучести старообрядческого раскола заключается с одной стороны в том, что он есть явление наше родное, чисто русское, без примеси иноземных влияний и даже сложившееся в протест этим влияниям, питается соками родной почвы и поддерживается любовью русского народа к набожности и благочестию, личиною которых он прикрывается, ратуя за сохранение древних обрядов, а с другой – в том, что он всегда чуждался пастырей Церкви, скрывался от них и, поэтому, был недоступен обличению. Что же касается раскола второго рода, то, хотя он по своему отрицательному характеру и идет в разрез с основным, практическим настроением русской религиозной мысли и носит на себе следы иноземного происхождения, однако, как общество, упорно противящееся Церкви и строго замкнутое в себе, имеет все признаки фанатического общества и не может быть игнорируем. Упорство раскола, кажущаяся невозможность искоренения его, не дает священнику никакого права относиться к нему равнодушно и глядеть на него сложа руки. Прежде всего, раскол есть религиозное заблуждение, а всякое заблуждение, как естественное следствие неправильного понимания исследуемого предмета, устраняется только через наставление и вразумление; отсюда, задача священника в деле противодействия расколу сводится к проповеди, как единственно целесообразному средству борьбы с ним. Минувшая история раскола показала, что принудительные и запретительные меры не только не в состоянии были ослабить раскол, но косвенным образом даже способствовали к укреплению и обособлению его, и – что меры вразумления и увещания хотя также не принесли желательных плодов вследствие совокупности других исторических и бытовых условий жизни, – однако в них несомненно заключается великая сила, когда, напр., такой столп раскола, как Аввакум, по собственному сознанию, едва не изменил своим убеждениям. Но чтобы проповедь была действительно заживляющим пластырем для раскола, нужно знать свойство самой раны. Священнику, в приходе которого, к несчастью, приютится раскол, нужно быть коротко знакомым с учением его (по возможности по документам), с историей возникновения и развития его в местности, с обстоятельствами благоприятствующими и неблагоприятными для него, с положением раскольников среди православного населения. Словом, все религиозно-политическое мировоззрение раскола и его внешняя обстановка должны быть ясны для священника. Такое знание раскола укажет священнику его опору и слабую сторону, даст в его руки оружие для правильной борьбы с ним и облегчит для него тяжелый труд миссионерства среди раскольников.

На почве православия из смешения не ясно сознанных и неправильно понятых истин веры с традициями язычества возникли особого рода заблуждения, называющиеся суевериями. Суеверия тем существенно отличаются от раскола и других заблуждений, что в них слишком заметна примесь языческого элемента и они, по большей части являются ничем иным, как грубым языческим фетишизмом с христианской оболочкой. Не имея для себя разумной и твердой опоры, суеверия держатся в народе лишь бессознательным уважением к обычаям отцов и дедов и необразованностью народа. Как умственный недуг, затемняющий и без того темную мысль народной массы, они не должны быть игнорируемы. Искоренение их через сообщение народу здравых понятий составляет существенную обязанность священника. Понятно, что для успешного воздействия на народ путем научения, священнику самому нужно быть знакомым с суевериями, не поверхностно только, по наслышке, но и через опытное изучение и исследование их. Нельзя обойти молчанием возражений, какие обыкновенно даются по этому поводу. Говорят, что суеверия совсем не такие опасные заблуждения, чтобы их удостоивать особенного внимания, – что это только невинные ошибки младенчествующего ума народной массы, своеобразная поэзия, без которой народ утратил бы свою типичность; а так как, поэзия эта имеет историческое и литературное значение, то и не благоразумно даже было бы налагать на нее руку; а для священника, будто бы, во всяком случае унизительно тратить свои способности на изучение бреда действующей народной фантазии. Все это было бы справедливо, если бы суеверия были действительно тем, чем они представляются для историка и любителя народной поэзии. Для историка-исследователя народной жизни, суеверия, имеют интерес только как любопытный памятник древнего, до христианского быта народа, как выражение своеобразных воззрений его на религию, на отношения семейные, общественные и др. При таком взгляде историка на суеверия, как на особенности умственного склада народа, а без внимания к их противорелигиозному и противонравственному характеру, они действительно могут казаться только оригинальным недомыслием народа; но не такими они являются для священника. Для священника-пастыря, обязанного заботиться о чистоте веры своих пасомых, – суеверия прежде всего, суть религиозные заблуждения, и странно было бы, если бы священник не принимал мер к искоренению этих заблуждений. Религиозный элемент в суевериях является настолько преобладающим, что без него суеверия перестали бы быть таковыми, лишившись своей типичности. Вера в воздействие силы вышечеловеческой, ожидание явления, не объяснимого по простым человеческим соображениям, – вот чем характеризуются даже самые незначительные суеверия; а так как вера эта и по происхождению, и по предмету, и по обстановке – вполне языческого характера, то она не имеет никаких разумных прав на существование. Не должно при этом забывать, что суеверия в тех пунктах, которыми касаются жизни практической, нередко определяют образ действия по отношению к ближним – имеют решающее влияние в делах семейных, общественных и др. и, в таких случаях, почти всегда сопровождаются крупным злом. Чтобы убедиться в этом, стоит только припомнить, как относятся во многих наших захолустьях к лицам, подозреваемым в сношении с нечистой силой, каким преследованиям подвергаются мнимые колдуны и ведьмы. Люди, подозреваемые в «порче» других, в расстройстве согласия между мужем и женой при посредстве чар, в напущении каких-либо несчастий, в оборотничестве и т. п., подвергаются обидам, притеснениям, преследованиям и иногда под бременем этих притеснений доживают всю свою жалкую жизнь. Заболеет ли кто загадочной болезнью, в особенности – с эпилептическим характером, – виноват намеченный колдун, или колдунья; случится ли падеж скота, пожар и т. п., – за все отвечает колдун. В газетах нередкость и ныне встретить известия о диком самоуправстве крестьян с колдунами по поводу общественных бедствий; и на нашей памяти не так давно случился подобный факт. В одной деревне жила девушка, уже не молодая. К своему несчастью она заслужила репутацию колдуньи и в силу этой репутации пользовалась общим презрением; насмешки, брань, побои сыпались на нее отвсюду, лишь только она показывалась на улице; старики и дети, мужчины и женщины – все соединились в чувстве ненависти к ней. Сельское начальство, обязанное заботиться о безопасности каждого отдельного члена общества, своим равнодушием как бы поощряло такое отношение к ней. Однажды случился в этой деревне пожар, виновницею его все единогласно признали колдунью и убили ее. Или: в некоторых захолустьях еще и теперь, во время скотского падежа бывает опахивание девицами и вдовами деревенской околицы, чтобы остановить чуму. Необходимым условием того, чтобы опахивание принесло свои плоды, считается соблюдение строжайшей тайны; поэтому, кто намеренно, или нет, становится свидетелем этого обряда, тот подвергается немилосердым побоям. И мало ли других фактов (касаться их не позволяет план и размер статьи), в которых обнаруживается не простое недомыслие народного ума, но дикое варварство и настоящее зверство. Таким образом, суеверия, как искажения понятий здравого разума, извращение истин веры и выражение крайней безнравственности, ни в каком случае не должны быть игнорированы и изучение суеверий, хотя бы оно для некоторых недомыслящих людей и представлялось игрушечною забавою, не только не унизительно, но, в видах сохранения чистоты веры и нравственности прихожан, безусловно необходимо.

Итак, вольномыслие, раскол и суеверия – три общественные недуга, на которые первее всего должно быть обращено внимание священника. Чистота веры или усвоение догматов православия в том неизменном виде, в котором преподали его Господь Иисус Христос и Его апостолы и св. Церковь, составляет существо христианской жизнедеятельности и не подлежит ни малейшему изменению. Поэтому, вольномыслие, раскол и суеверия могущие видоизменить, или и совсем подорвать основы веры, должны быть искореняемы трудами пастырей. Кроме того, те или другие верования и убеждения, то или другое воззрение на значение человека в мире и на отношение его к Богу всегда налагают печать своего характера на жизнь людей; идеал управляет делом и всякое сознательное дело своим началом коренится в убеждении. Поэтому, чтобы искоренить противохристианские обычаи народа, нужно начинать сначала, т. е., подействовать на его верования и убеждения, которые послужили основанием для этих обычаев. Вот причина, по которой мы нарочито долго остановились на умственных недугах общества, как первых предметах ведения священника.

Не должен обнаруживать пастырь Церкви безвременной ревности об обращении преступника. Хотя нравственное исправление узника должно быть у пастыря главною, первою и последнею, его целью, при всех его сношениях с ним, но к этой цели нужно идти, запасшись терпением, и избегая крутых решительных мер. Исправление преступника весьма важное и трудное дело; но потому, что оно трудное, нужно особенное искусство при его ведении. Излишняя и поспешная ревность может мешать тому делу, которому служить призван и желает тюремный священник. Едва ли уместно и благоразумно узника сразу отягощать обильными увещаниями и назидательными беседами, и не возможно священнику говорить с ним исключительно о предметах религиозно-нравственного свойства. Человек непривычный будет скучать при таких беседах и рассеянно, с неохотою будет слушать то, к чему усильно его склоняют против его расположения. Священник может говорить с узником о предметах житейского свойства, может расспрашивать его о его семейном положении, пробуждать в нем чувства родственной любви, и среди таких бесед незаметно и постепенно следует наводить внимание узника на интересы, имеющие непосредственное отношение к его душевному состоянию и к делу его нравственного обновления. Что сразу может показаться ему странным и скучным, то, если умелою рукою вести его к цели, впоследствии будет ему желательным, и в нем возгорится желание искать религиозно-назидательной беседы, как манны небесной. Но и в этом случае, когда уже привыкает узник к назидательной пастырской беседе и входит, так сказать, во вкус религиозных наставлений, нельзя представлять пастырские беседы однообразными по содержанию. Эти беседы не могут быть похожи на какие-либо катехизические уроки, всецело и неуклонно посвященные одному предмету. Они должны иметь характер непринужденных свободных бесед, при которых невозбранно можно переходить от одного предмета к другому, и речи религиозно-назидательные растворять речами о предметах, не имеющих прямого отношения к интересам духовным. Беседы о предметах, по-видимому незначительных в религиозном отношении, иногда производят более полезное влияние, чем нарочитые исключительно назидательные речи и проповеди, утомляющие непривычное внимание: они раскрывают сердце преступника и делают его восприимчивым ко всему тому, что считает нужным священник сообщить ему; они расчищают почву для того, чтобы на ней можно было сеять доброе семя, так необходимое для его обновления.

Не нужно пастырю быть слишком навязчивым и настойчивым с своими увещаниями преступному узнику. Ищи его спасения, старайся нравственно обновить его, но не принуждай, не насилуй его, не тревожь его слишком частыми наставлениями, когда не видишь с его стороны внимательности и расположения слушать тебя, и еще более исполнять то, что ты говоришь. Можно и нужно желать спасения всех, и нужно заботиться о спасении всех; но насильно нельзя спасти человека. Человеку ожесточенному, не думающему о своем нравственном исправлении, можно надоесть частою навязчивостью с своими, хотя бы самыми добрыми и искренними, наставлениями, и каждый раз, когда он будет видеть священника, и когда этот будет приступать к нему с своими увещаниями, его будут волновать не мирные чувства, и он закроет пред словом священника свое сердце и, пожалуй, грубо оттолкнет от себя руку, протянутую к нему с целью его спасения.

Между узниками встречаются люди различных нравственных состояний и различных степеней падения. Одни испорчены более, другие менее. Одни представляют из себя людей ожесточенных, закоренелых во зле, свыкшихся с пороком; другие глубоко сокрушаются о той вине, которая довела их до тюрьмы и, желали бы чем-нибудь загладить ее; третьи принимают вид невинных страдальцев, напрасно подвергшихся обвинению и наказанию… При различии нравственного состояния лиц, населяющих дома заключения, пред пастырем, служащим в темнице, открываются разные требования, каким он должен удовлетворять. Сообразуясь с направлением и степенью падения узников, с одним он должен обращаться так, с другим иначе, одному давать то, другому другое. Семья отверженных поручается воспитанию тюремного священника. Но в этой семье встречаются типы самые разнообразные и оригинальные, и чтобы оказывать на них доброе воспитательное действие, нужно уметь приспособляться к ним.

Самую жесткую и неблагодарную почву пастырь встречает в душах закоренелых развращенных злодеев. Такие люди, ожесточенные во зле, не только холодно, но и с грубым пренебрежением и обидною насмешкою могут встречать увещания священника, и могут прямо заявлять, что им не желательны и не приятны наставления религиозные. Не должно приводить пастыря в смущение и негодование подобное грубое и бесчувственное отношение к нему преступника. Истинная любовь, которою должен быть воодушевлен пастырь, не раздражается; притом кто решается быть пастырем стада, составленного из явных преступников, должен быть готов встретить неприятности, состоящие в грубом оттолкновении от себя любящей руки со стороны тех, которых желает спасти она. О таких нужно жалеть и молиться; но не достойно пастыря, взвешивая свое и их положение, сердиться на них. Конечно, встретив грубый отклик на голос любви, пастырь Церкви будет более сдержан по отношению к ним и не будет навязываться к ним с своим участием. Но он не оставит их без внимания. Могут быть и у них такие потрясения или такие внутренние состояния, когда под давлением тяжелых ощущений они приходят в себя и желают доброго слова, когда они сами будут обращаться к священнику. Притом жесткая и грубая форма, в какой злодей отталкивает от себя увещание священника, не всегда служит свидетельством нравственной одичалости. Злодей, может быть, глубоко чувствует свою вину, сознает свое нравственное падение, и внутренний червь гложет его душу. Но он лицемерно бодрится, борется с своею совестью, не перестающею мучить его преступную душу, накидывает на себя маску человека, попирающего все святое… Но один, другой толчок, и ниспала грубая оболочка, насмешку сменили слезы, и заговорило чистое человеческое чувство. Вот такой минуты нужно ждать священнику, и тогда чем глубже было падение, тем сильнее и искреннее будет покаяние. В истории не мало было примеров обращения отъявленных злодеев, и те, которые пали, по-видимому, во глубину зол, очищенные покаянием, в царствии небесном оказывались выше других, жизнь которых не запятнана была никаким мрачным преступлением. Во время страданий Спасителя рядом с ним распяты были два разбойника, и если один из них нашел возможным предаваться глумлению в предсмертные минуты, то другой, сознал свою вину, пришел в умиление, и от прикосновения к святыне Христа так переродился, что ему открыт был рай, и он вошел в него вместе с Господом, упредив собою других, исповедавших имя Христово.

Всякий, кто серьезно и с добрым намерением – отыскать истину, и одну только истину, станет изучать Священное Писание, необходимо придет к глубокому убеждению в том, что оно – Священное Писание – действительно есть Слово Божие, а потому должен будет поверить и тому, что христианство – не вымысел, а действительность. Но при такой вере наследует ли человек и блаженство, какое Библия обещает верующему? Правда, Свящ. Писание говорит нам о великом значении веры в деле спасения человека: «иже веру имет, и крестится, спасен будет» (Мк.16:16). Но спрашивается, какова должна быть эта вера, чтобы человек мог несомненно надеяться получить вечное блаженство? На этот вопрос дает нам ответ само откровенное Слово Божие. Одно принятие и признание истины за истину еще не составляет веры в собственном, евангельском смысле, это ясно видно из следующих мест Свящ. Писания. Когда Господь Иисус Христос исцелил бесноватого, нечистый дух вскричал: «вем Тя, кто еси, Святый Божий» (Мк.1:24). При другом случае бесы также вскричали, выходя из одержимых ими: «Ты Христос, Сын Божий» (Лк.4:41). Следовательно, духи тьмы не отвергают ни действительности существования, ни значения Его, как и Апостол говорит: «ты веруеши, яко Бог един есть: добре твориши; и беси веруют и трепещут» (Иак.2:19). Кто приходит к убеждению в истине путем всяких исследований, путем сопоставления исторических данных и заключений разума и не идет дальше такого убеждения в истине, к тому справедливо можно отнести слова, сказанные Господом по воскресении своем Фоме: «яко видев Мя, веровал еси: блажени не видевшии и веровавшие» (Ин.20:29). Само Свящ. Писание так определяет, что есть вера: «вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр.11:1). Существенное в вере в библейском смысле заключается таким образом в том, что она относится не к прошедшему, а к будущему; что предмет веры невидим и что на достижение этого предмета должно надеяться с некоторой уверенностью и без сомнения.

Библия представляет нам множество примеров такого рода веры. Авраам, призванный Господом оставить дом свой и идти в землю, которую Он укажет ему, повинуется призванию без всякого сомнения или замедления. Какой величественный образ такого именно рода веры! То же видно и из просьбы капернаумского сотника к Иисусу Христу: «Господи! рцы токмо слово, и исцелеет отрок мой» (Мф.8:8). Постараемся представить себе более наглядно, что такое вера евангельская в ее более тесном смысле, то есть что такое вера, имеющая предметом своим исключительно спасение, искупление человека Господом Иисусом Христом.

Для этого представим себе следующий возможный случай. Некто сильно болен и уже потерял всякую надежду не только на совершенное исцеление, но и на самое краткое продолжение плачевной жизни своей. И вот является к этому безнадежному больному его друг и сообщает ему, что он знает некоего врача, который искусно лечит все даже самые ужасные подобного рода болезни. Если больной, выслушав такие слова своего друга, вполне им поверит, если он несомненно поверит тому, что указанный его друг врач действительно может спасти и его от смерти, что он может совершенно возвратить ему его прежнее цветущее здоровье, то о нем можно бесспорно сказать, что у него есть вера, несколько похожая на ту, какая разумеется и в Слове Божием, когда говорится, что «кто будет веровать – спасен будет» (Мк.16:16).

В вышеприведенном случае как должна будет обнаруживаться эта вера и в чем именно? Без сомнения вера эта должна будет обнаружиться в том, что неисцельно больной обязательно пошлет пригласить сказанного врача, чтобы тот подал ему желанную помощь. Предположим, что он это сделает и что врач придет еще во время и больному желанная помощь будет оказана, в таком случае можно будет сказать о нем, что вера его спасла его. Но предположим наоборот, что больной согласился бы с тем, что такой врач, о каковом говорил ему его друг, действительно есть, но не постарался бы обратиться к нему и через это стал бы преждевременно жертвою смерти, тогда, спрашивается, много ли помогла бы ему вера его? Нисколько. И что в последнем случае могли бы мы думать о названном больном? Или что он не считал болезни своей смертельной, или что не считал врача способным исцелить его от этой болезни.

Аналогию между сейчас приведенным случаем и предлежащим нам случаем веры собственно христианской легко подметить. Смертельная болезнь – это грех; врач, который мог бы совершенно исцелить сию болезнь, – Господь Иисус Христос; но кто же этот одержимый такою неисцельною болезнью? Как отвечает на такой вопрос Слово Божие? «Вси бо согрешиша, и лишени суть славы Божия» (Рим.3:23), говорит оно. И в псалме, где речь идет о естественном человеке, читаем: «Господь с небесе приниче на сыны человеческия, видети, аще есть разумеваяй или взыскаяй Бога. Вси уклонишася, вкупе неключими быша: несть творяй благостыню, несть до единаго» (Пс.13:2–3). А что говорит Писание о преступающих закон? «Проклят всяк человек, иже не пребудет во всех словесех закона сего» (Втор.27:26). А если так, если все – грешники, следовательно все под клятвою закона и все суть чада осуждения и смерти. Но неужели нет никакой возможности избежать такой злой участи? «Или ритины несть в Галааде; или врача несть тамо» (Иер.8:22), могущаго исцелить эту несносную болезнь? Нельзя ли нам добрыми делами выкупить себя от этой клятвы законной? – Добрыми делами? Но что суть наши добрые дела? Добрыми, в христианском смысле, могут быть только такие дела, которые совершаются нами из чистейшей любви к Богу. Но на такие дела совершенно не способен некрещенный, не верующий человек, находящийся под клятвою закона, и не способен, как увидим потом яснее, именно потому, что он не любит Бога и не может любить Его. Поэтому, нам снова приходится поднять вопрос, с которым некогда обратились к Господу Иисусу Христу ученики Его: «то кто может спасен быти» (Мк.10:26)? На этот вопрос, решить который напрасно пытались мудрецы всех народов и времен, может ответить нам только само Слово Божие и при том совершенно определенно и вполне удовлетворительно. Вот, что именно говорит оно. «Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына своего единороднаго дал есть, да всяк веруяй в Он не погибнет, но имать живот вечный» (Ин.3:16). Господь Иисус Христос есть «путь и истина и живот: никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною» (Ин.14:6), говорит Он. Таков ответ, какой дает нам Слово Божие на вышепредложенный вопрос. Другого ответа нет, как то же Слово Божие говорит: «основания бо инаго никтоже может положити паче лежащаго, еже есть Иисус Христос» (1Кор.3:11).

Когда же по сему самому должна будет иметь значение эта вера наша в Господа Иисуса Христа, врача душ наших? Тогда, когда мы, при помощи благодати Божией и силою Духа Божия пришедши к сознанию своей греховности и неспособности одними собственными своими силами угодить Богу и спастись, начинаем считать Иисуса – Спасителя всего мира и личным своим Спасителем, приносим Ему самих себя в жертву живу, Ему за грехи наши на страдания и смерть преданному, Ходатаю, одесную Отца сидящему, а Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа умоляем с твердою верою и от всего сердца нашего простить нам грехи наши ради Единородного Сына Его и соблюсти нас силою Его Св. Духа под кровом благодати Его. Вот в таком-то совершенно свободном искании помощи и благодати Божией заключается первое действительное обнаружение живой веры христианской. А когда такое действие совершается в духе истинного покаяния и всегдашней готовности к такому покаянию, требуемому самим Св. Писанием, тогда следует и уничтожение наших грехов и примирение с Богом, и мы снова получаем утерянное нами через грех усыновление, по словам Св. Писания: «веруяй в Мя (Иисуса Христа) не умрет» (Ин.11:26), и «ни едино убо ныне осуждение сущим о Христе Иисусе, не по плоти ходящим, но по духу» (Рим.8:1); и в другом месте: «елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя Его» (Ин.1:12). – Не можем ли мы знать наверное, что наши грехи прощены, что мы примирены с Богом и стали Его детьми? На это Св. Писание отвечает: «веруяй в Сына Божия имать свидетельство в себе» (1Ин.5:10); «Самый Дух», т. е. Дух Божий, «свидетельствует духу нашему, яко есмы чада Божия» (Рим.8:16).

Вследствие такой полной и безусловной преданности Христу Спасителю и самое общение с Ним, в которое вступает человек через крещение, становится сознательным и живым, и искра Духа Божия, полученная человеком в этом таинстве разгорается в яркий огонь, проникающий своею теплотою всю духовную жизнь человека и делающий его в действительности «новою тварью»: «Аще кто во Христе, нова тварь; древняя мимоидоша, се быша вся нова» (2Кор.5:17).

Таким образом это всецелое доверие к Спасителю составляет весьма важную эпоху в том таинственном процессе обновления внутреннего человека, какую переживает каждый, прежде чем достигнуть ему горнего Иерусалима. Учение о таком преобразовании ветхого, плотского, грехом отчужденного от Бога человека принадлежит к основным пунктам христианского вероучения, и сомнение в необходимости обновления внутреннего человека было бы равносильно прямому отрицанию всякого значения Слова Божия, которое ясно говорит: «аще кто не родится водою и Духом, не может внити в царствие Божие» (Ин.3:5); «мир имейте и святыню со всеми, ихже кроме никтоже узрит Господа» (Евр.12:14).

Необходимость такого обновления и освящения человека может быть выведена и из логических оснований. Какие бы различные представления мы ни имели о небе, жилище святых, все мы должны согласиться с тем, что те нравственные требования, от исполнения которых зависит счастье человека на земле, (каковы требования суть любовь к Богу и Его созданию, в особенности любовь к ближним, и все вытекающие из них добродетели – повиновение воле Божией, смирение и другие) мы предполагаем существующими и на небе, только в бесконечно совершеннейшем виде. Но естественному человеку эти требования совершенно не свойственны. Вместо того, чтобы любить Бога более всего и ближнего своего, как самого себя, он любит более всего самого себя; вместо того, чтобы уничижать себя и смиряться, он ищет почестей и домогается господства над своим ближним; вместо того, чтобы во всей своей жизни, во всех своих делах и помышлениях руководиться волей Божией, он руководится только своею собственною волею и сообразуется только с своими желаниями; вместо того, чтобы стремиться к духовному и вечному, он стремится к плотскому и скоропреходящему. Спросим же теперь, представляя себе небо несколько материально, какое блаженство мог бы получить там такой человек, если бы был допущен туда? Будучи переполнен мыслей о суетных удовольствиях и временных благах этого мира, каковы еда и питье, или даже обжорство и пьянство, игра, пляски, богатство, мирские почести и все подобное, не чувствуя любви не только к Богу, но и к ближнему, и презирая и ненавидя стремящихся к вечному спасению, – в состоянии ли будет такой человек чувствовать себя счастливым в том чисто духовном мире, в котором все ангелы и искупленные Кровью Христа Спасителя выну возносят триединому Богу жертву хвалы и благодарения и воспевают песнь: «Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф» (Ис.6:3)? Нет; он чувствовал бы себя так же, как чувствовал бы себя грубый, необразованный крестьянин, попавший в общество благородных, знатных людей, и это, конечно, потому, что дух может иметь общение только со сродным ему духом. Св. Писание указывает нам, каковы плоды «воздержания» и «обновления». Так, в послании св. апостола Павла к галатам говорится: «плод духовный есть любы, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал.5:22–23). Отсюда замечаем, что и духовная наша жизнь, подобно умственной и телесной, подчинена известным законам развития и усовершенствования. В ней рождаются не сразу взрослые мужи и жены, но сначала младенцы во Христе, которые требуют соответственной их возрасту пищи и в известном только количестве и нуждаются в уходе и воспитании: «и аз, братия, не могох вам глаголать яко духовным, но яко плотяным, яко младенцем о Христе. Млеком вы напоил, а не брашном; ибо не уможете, но ниже еще можете ныне, еще бо плотию есте» (1Кор.3:1–3). Однако в этом состоянии чада Божии не остаются навсегда, они достигают «в соединение веры и познания Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова» и перестают быть младенцами, «влающимися и скитающимися всяким ветром учения, по лжи человеческий, по коварстве козней лщения» (Еф.4:13–14). – Какие же плоды рождает дух в чадах Божиих? Рассмотрим некоторые из них.

1) Как смотреть на обычай совершать выход из храма пред пасхальною утренею западными дверьми, а не северными, как то требуется Уставом? Считать ли этот обычай важным нарушением Устава и потому подлежащим отмене?

По требованию Церковного Устава выход из храма пред пасхальною утренею совершается так: священнослужители выходят из алтаря царскими – святыми дверьми и становятся лицом к западу. В это время затворяются западные врата. По заключении западных врат священнослужители выходят в притвор северными дверьми. Чтобы понять такое требование Церковного Устава, (т. е. чтобы сперва затворить западные врата, ведущие из притвора в храм, а потом выйти из храма северными дверьми), нужно вспомнить, что в древних храмах устроились три двери из притвора в церковь, из которых средние назывались «церковными», «великими», «красными», «царскими», а боковые меньших размеров – северными и южными. Самый притвор имел вид крытой ходовой галереи, примыкавшей к храму с трех сторон – северной, западной и южной. Такой притвор был, напр., в Киево-Софиевской церкви, построенной Ярославом I. Выход из храма должен бы был быть с полукруговым ходом от северных дверей храма до западных (Истор. о раскол. к Церкви Росс. преосвященн. Игнатия. Спб., 1863 г., стр. 63). Но при настоящем устройстве храмов, особенно теплых, единственный путь для входа в храм и выхода из него возможен только через западные двери или через притвор, примыкающий к храму с одной только западной стороны; посему у нас обыкновенно для обхождения храма пред началом пасхальной утрени выходят через западные двери в притвор и оттуда идут вокруг церкви к югу, востоку, и северу и приходят опять в притвор. Понятно, что на такое обыкновение, существующее не только в некоторых церквах П-ской г., как заявляет о том совопросник о. И. Л-ский свящ. с. М-в Л-ского у., но и почти повсеместно у нас соблюдаемое, должно смотреть не как на произвольное нарушение церковного Устава, а как на вынужденное отступление от оного. К тому же нужно заметить, что выход из храма пред пасхальною утренею, совершаемый через западные врата, имеет то же значение, как если бы он совершаем был и через северные двери.

2) Дозволяется ли колокольный звон во время погребения умерших на пасхальной седмице и в дни восшествия на престол и коронации Его Императорского Величества.

Вопрошающему о. И. Л-скому, свящ. села М., Л. у., П-ской г., вероятно известно, что погребение умерших запрещается совершать в первый день (до вечера) св. Пасхи и в первый день Рождества Христова (Ук. Син. 1844 г. 29 мая), а также в высокоторжественные дни – рождения и тезоименитства Государя Императора, Государыни Императрицы, Наследника Цесаревича, во дни восшествия на престол и коронации Его Императорского Величества; следовательно и вопрос о. И. Л-скаго о дозволительности или недозволительности погребального звона в первый день св. Пасхи и в дни восшествия на престол и коронации Государя Императора представляется праздным. Что касается погребения умерших в понедельник и прочие дни пасхальной седмицы, то в эти дни умершие погребаются по особому пасхальному чину, исключающему скорбь и сетование об умерших (см. Указ о провождении усопших на св. Пасху и по всю светлую неделю). Естественно, что при погребении умерших по этому чину было бы несообразно – несогласно с радостью и веселием великого праздника Пасхи производить обычный погребальный – печальный звон.

3) Священник исполняющий требы в земской или городской больнице должен ли записывать в метрических книгах бывших у исповеди и св. Причастия тех лиц, которые, поступив в больницу из чужих приходов, умерли и пред своею кончиною не были им напутствованы Св. Тайнами, но которые, по заявлению своих родственников, будто бы незадолго до своего поступления в больницу исповедовались и причастились у своего приходского священника?

Священник, назначенный для исполнения треб в земской или городской больнице, не может в метрических книгах отмечать бывшими у исповеди и св. Причастия тех лиц, которые, поступив в больницу из чужих приходов, скончались и пред своею смертью не были им напутствуемы Св. Тайнами, иначе – он сделал бы очевидно – несправедливую запись в метрических книгах, влекущую за собою строгую ответственность. В том же случае, когда последует с чьей либо стороны заявление, что умерший в больнице без напутствования Св. Тайнами незадолго до своего поступления в больницу и своей смерти исповедовался и причастился Св. Таин у своего приходского священника, – служащий при земской или городской больнице священник должен письменно снестись с таким священником и затем поступить так, как окажется по сделанной справке. Такая предосторожность, по нашему мнению, совершенно не излишняя в виду того, что означенное заявление со стороны родственников или других лиц об умершем в больнице без напутствования Св. Тайнами может быть не достоверно, а также и в виду того, что находившийся в больнице скончался без напутствования Св. Тайнами, быть может, просто по небрежности служащих в больнице и подлежащих за то ответственности.

4) Как погребать умерших младенцев чужеприходных, о рождении и крещении которых родители, напр. из цыган, не представляют никаких документов, – ни метрических свидетельств, ни надлежащих пометок на паспортах или билетах?

Умерших, вероисповедание которых неизвестно, можно предавать земле только с пением «Святый Боже», как христиан иноземного вероисповедания (Расп. Сам. д. Конс. и Донск. д. Конс. – см. в Донск. Еп. Вед. за 1877 г.), т. е. проводить тело умершего до кладбища в ризах и епитрахили и опустить в могилу при пении «Святый Боже» (Ук. Син. 1797 г. 24 авг. и 1800 г. 20 февр.), но без пения заупокойной литии и возглашения вечной памяти.

5) Можно ли женщинам с непокровенными главами подходить под св. Дары во время великого входа на литургии, а также – и ко причащению св. Таин?

Вопрошающему о. И. Л-скому, свящ. с. М-в Л. у., Н-ской губ., следует припомнить апостольскую заповедь, возбраняющую женщинам вообще входить в храм и молиться с непокровенными главами (1Кор.11:5–6).

6) Девица, имевшая незаконные связи и даже родившая ребенка, но потом вступившая в законный брак, как должна быть записана в обыскной и метрической книгах: «бракоокрадованная», или безмужняя женою, или «покрыткою», или, наконец, девицею?

Славянское выражение «бракоокрадованная» не применимо к девице, хотя имевшей преступную связь, но не вступившей в законный брак; выражение «безмужняя жена» само по себе странное, так как на современном русском языке понятия «безмужняя» и «жена» взаимно исключают друг друга; малороссийское название «покрытка» – название позорное, а позорных и ругательных эпитетов употреблять кому-либо нельзя, а тем более в официальных бумагах. Таким образом девица, вступившая в законный брак, хотя бы прежде и имевшая незаконные связи, должна быть записана и обыкновенно записывается девицею, как в обыскной, так и в метрической книге.

7) Прихожанин, имеющий при своем доме «питейную лавку», но выправивший патент на имя стороннего лица и прикащичье свидетельство на имя ближайшей своей родственницы, может ли быть избран на должность церковного старосты?

По определению Св. Синода 20 ноября – 31 дек. 1885 г. (в Ц. В. за 1886 г № 1), на должность церковного старосты не могут быть избираемы содержатели, приказчики и сидельцы заведений для раздробительной питейной продажи вне городских поселений. Это определение по своей букве неприменимо к тем из сельских прихожан, которые при своих домах имеют винные лавки, но патент и прикащичье свидетельство выправили на имя сторонних и даже родственных лиц, так как они сами юридически – на законном формальном основании не могут быть признаны ни содержателями, ни прикащиками «питейных заведений». Правда некоторые из прихожан, желая быть выбранными на должность церковного старосты, могут допускать так называемый «обход закона», т. е. выправлять патент и прикащичье свидетельство на имя сторонних лиц, а содержать питейные заведения на свои средства и даже заниматься продажею водки, но «обход закона», допускаемый недобросовестными людьми в своих неблаговидных целях, может быть пресекаем только законодательным порядком через разъяснение и дополнение существующего закона.

Наряду с умственными заблуждениями общества священник обязан обратить свое внимание и на фактические обнаружения испорченной воли, – пороки и грехи вольные и невольные, которые, не вытекая непосредственно из религиозных убеждений народа, происходят от неумения оценить качества этих пороков и иногда от нежелания сдержать инстинктивные порывы невыдержанной натуры. Изучение пороков нельзя представлять делом легким ввиду того, что они, как внешние действия, будто бы сами бросаются в глаза без нашей воли и независимо от нашего желания подметить их. Дело в том, что кроме пороков исключительных, чрезвычайно резких, буйных, чисто животных, присущих, как показывает опыт, незначительной меньшей части общества, есть пороки скрывающиеся даже под оболочкою добродетели, и потому легко могут быть упущены из виду, а иногда и приняты за самую добродетель без нарочитого к ним внимания; так: под личною степенности может скрываться самый грубый эгоизм, жестокосердие, кулачество, под личною смирения – ханжество, разврат и проч. С другой стороны, есть пороки отдельных личностей и пороки, которым подвержено целое общество и которые составляют постоянное направление этого общества. Легко может случиться, что священник, ратуя против резких пороков отдельных людей, может не обратить внимания на порочное направление целого общества и, поэтому, будет иметь неправильное и неполное понятие о состоянии своего прихода в нравственном отношении. Между тем очевидно, что порочное состояние общества, как признак огульной испорченности его, гораздо опаснее, чем те или другие единичные обнаружения безнравственности. На эти-то пороки, общие целому обществу, и должен прежде всего обратить внимание священник. Кто хоть немного присматривался к образу жизни наших поселян, тот не мог не заметить того явления, что каждый отдельный поселок в нравственном отношении имеет свой особый облик, представляет как бы особый нравственный тип. Члены одного и того же общества нередко так бывают схожи по своему нравственному состоянию один на другого (конечно, вследствие совместной жизни, при одинаковых условиях), что как бы представляют одно семейство, вскормленное одною материю, пользовавшееся руководством одного ментора. Вот этою-то особенностью нравственного склада общества и должен воспользоваться священник, чтобы подметить пороки, свойственные целому обществу, составляющие как бы дух его. Понятное дело, что при этом не должны быть игнорированы и пороки отдельных людей, но эти последние не требуют особенно напряженного внимания, потому что по своей исключительности почти никогда не могут укрыться, как пороки общественные, но сами громко заявляют о себе.

Итак, первым условием со стороны священника для успеха его проповеди мы поставили знание и, как средство к этому, изучение нравственно-религиозного состояния своего прихода. Изучение религиозно-нравственного состояния прихода откроет священнику недуги его, требующие скорейшего врачевания, укажет аномалии в жизни прихожан, препятствующие их духовному росту. Эти недуги и аномалии и должны определять содержание проповеди священника. Отсюда, второе условие для успеха учительства священника есть современность его проповеди. Под современностью проповеди мы разумеем то, чтобы она была направлена против действительных современных недостатков общества, а не была лишь отвлеченным трактатом об общих христианских обязанностях, – чтобы указывала средства врачевания от тех именно недугов, какими страдает в данное время приход; коротко – чтобы была приспособлена к жизни и состоянию слушателей. С таким направлением проповедь является жизненной и практической и служит в руках священника действительным средством для воспитания народа, а не напрасным гласом вопиющего, или биением воздуха, не проникающим в сердце слушателей и не приносящим желательных плодов. Некоторые практичность проповеди понимают в исключительном смысле приспособленности ее к нравственным недостаткам общества и потому отрицают пригодность проповеди догматической, не хотят признать за ней никакой силы и значения, считают ее бесплодной, непрактичной. Но такой взгляд крайне односторонен. Мы видели, что современность и практичность проповеди определяется приспособленностью ее к жизни и состоянию прихода вообще (а не к одной лишь общественно-нравственной); поэтому, в некоторых случаях и отвлеченные догматические проповеди будут пригодны и практичны. Так, догматические проповеди очень уместны там, где нужно сообщить понятие об истинах веры. Приход есть православно-христианское общество; члены этого общества, как и всякого другого, должны знать те идеалы, к осуществлению которых в жизни они призваны, – те законы и правила, которыми упорядочивается их жизнь, а зная эти законы, они должны также знать и Законодателя; сообщать сведения о всех этих идеалах, законах и Законодателе обязан священник через проповедь, как способ научения, доступный для всех. В тех приходах, где распространен раскол, догматическая проповедь является безусловно необходимою как для предохранения православных от заблуждений раскола, так и для обличения неправды самих раскольников. Было бы странно, если бы священник, игнорируя такого опасного соседа, как раскол, не принимал мер к ослаблению его, а неустанно ратовал в своих проповедях только против воровства, пьянства и т. п. С недавнего времени в обществе и даже в литературе стал появляться новый, оригинальный взгляд на проповедь. От проповеди требуют, чтобы она была точным отголоском духа времени, пособницей литературы в проведении в народ гуманных, научно-практических, экономических и других понятий, выработанных для улучшения общественно-экономического быта народа. Такое требование от церковной проповеди может предъявляться и действительно предъявляется только людьми, для которых религия и религиозность – пустые звуки, религиозные принципы – мечта, и которые религией интересуются гораздо менее, чем устройством желудка мухи или химическим составом огуречного семени. Понятно, что взгляд на церковную проповедь, выражаемый людьми, ни во что считающими религию, не заслуживает опровержения. Достаточно сказать, что служение священника имеет целью усовершенствование людей в религиозно-нравственном отношении, а не улучшение их экономического быта; искание царствия Божия (Лк.12:31), а не погоня за мирскими благами, дают счастье человеку по учению Господа. Господь Иисус Христос не принял на Себя посредничества даже в таком, по-видимому, справедливом деле, как раздел имения между братьями (Лк.12:13–14), конечно потому, что считал это несовместимым с тем высоким делом спасения людей, ради которого Он пришел на землю. Поэтому, все мирские интересы, как бы они ни были полезны для земного благополучия человека, должны оставаться за порогом проповеди священника.

Для успеха учительства священника немаловажное значение имеет также и то, каким способом оно ведется. Самый обыкновенный, чаще других употребляемый с первых времен христианства, как наиболее соответствующий высокому служению священника, способ учительства, – есть проповедь с церковной кафедры. Церковь, как место особого присутствия Господа на земле, как дом общественной молитвы, как место преимущественного служения священника, должна быть и преимущественным местом его учительства. Церковные поучения, входя в состав богослужения, принимаются верующими как слово Самого Господа, как голос Церкви, а произносимые обыкновенно в конце литургии, когда умы и сердца присутствующих молитвенно настроены предыдущими священнодействиями и, особенно, принесением бескровной Жертвы, они должны иметь сильное действие на слушателей. Но, если мы учительство священника ограничим одною церковною проповедью, то самая эта проповедь будет казаться более официальным каким-то делом, чем средством к воспитанию веры и нравственности прихожан. По самому свойству своему, как поучение строго церковное, церковная проповедь, как бы ни старались ее упростить, всегда будет в большей или меньшей степени отвлеченным трактатом, особенно, если принять в соображение, что проповедник не имеет в своем распоряжении достаточно времени для того, чтобы развить во всех подробностях и с должною полнотой свои мысли, а также не может, не нарушая благоговения к высочайшему священнодействию литургии, вести свои беседы с народом в диалогической форме. Такой недостаток церковных поучений удобно восполняется внебогослужебными собеседованиями. При внебогослужебных собеседованиях священник может пользоваться большею свободою для развития своих мыслей, чем при церковных поучениях и, что особенно важно, может вести беседы в разговорной форме, так что и прихожане являются не слушающими только, но и собеседующими. Вообще внебогослужебные собеседования имеют характер бесед отца с детьми и отличаются простотою, ясностью и подробностью изложения. По такому своему характеру внебогослужебные собеседования составляют важное подспорье для церковной проповеди. Так как они приурочиваются обыкновенно к воскресным и праздничным дням, то в них может излагаться все содержание праздника и, в частности, они служат развитием, продолжением и разъяснением сказанного поучения. Внебогослужебные собеседования в приходах, в которых есть раскольники, имеют несколько иной характер: ведомые обыкновенно при участии самих сектантов, они являются публичными прениями. Польза этих прений несомненна: если они иногда не приводят к прямой цели – к вразумлению раскольников, то во всяком случае предохраняют православных от увлечений расколом; знакомясь с темной стороной раскола и заблуждениями его, православные менее легко могут быть обольщаемы наружным видом его правды и заманчивыми обещаниями расколоучителей¹¹⁸. Особый вид внебогослужебных собеседований священника составляют учебные занятия его с детьми. Обучение детей отличается от собеседований со взрослыми тем, что оно имеет целью не изложение отрывочных истин веры и правил нравственности по нуждам прихожан и по вызову обстоятельств, а сообщение в последовательном порядке всей совокупности элементарных истин вероучения и правил нравственно-христианской жизни, для воспитания в детях духа веры и для приготовления их к жизни, как членов Церкви и общества. Занятия в училище, по нашему мнению, не отделимы от других учительских обязанностей священника: дети – такие же прихожане, как и взрослые, а духовное руководство прихожан, кто бы они ни были, всецело лежит на священнике. К слову сказать, народное образование в нашем отечестве никогда не выходило из-под опеки духовенства – не отделялось от Церкви и, если со времени открытия земских школ, духовенство не имело такого сильного влияния на училищное дело, как прежде, то все-таки за ним оставлено право надзора за нравственным направлением учеников и, может быть, благодаря именно этому обстоятельству, религиозность народной массы так еще сильна, что возбуждает справедливое удивление иностранцев. В настоящее время, когда, по дарованной Высочайшей властью праву, духовенство повсеместно открывает церковно-приходские школы, священники не должны жалеть своих сил для училищного дела, полезного для них самих и благотворного для прихода. Ввиду того, что апостол Павел заповедует пастырю наставлять пасомых благовременно и безвременно, священник не должен ограничиваться церковью и школою, но должен учить прихожан, где только позволяют обстоятельства. Конечно, не всякое место может быть приличным и удобным для пастырских поучений, не всякое народное собрание должно давать повод к произнесению поучений: если бы, напр., священник стал являться с своими поучениями на сельские сходы, рынки, гульбища и т. п., то своими поучениями в таких местах он не только не принес бы пользы, но и опрофанировал бы самое дело учительства и себя подверг бы справедливому осмеянию. В подтверждение нашей мысли мы сошлемся на доминиканцев и францисканцев, которые, разгуливая с своими поучениями по улицам и площадям и уснащая их прибаутками и анекдотами (Труды Киев. дух. Ак. 1885) изображали из себя не проповедников, а скорее фигляров. Тем не менее, бывают обстоятельства, когда учительное слово священника, сказанное и под открытым небом, и в постороннем доме при случайном собрании народа, может быть действенно и благотворно. Под этими обстоятельствами мы разумеем всякое собрание прихожан по религиозным побуждениям, так, напр., при крестных ходах, весьма благовременно поучение о значении крестных ходов и о причинах, вызвавших установление этих ходов; при посещении прихожан в праздники, особенно в праздник Пасхи – на так называемых мирских молебнах уместно произносить нравственные поучения по поводу тех уклонений от нравственно-религиозной жизни, какие особенно замечаются в прихожанах данной местности; нужно только стараться, чтобы чрезвычайной строгостью обличения не ослабить духовной радости от праздника. Такие поучения с одной стороны заменили бы для некоторых церковную проповедь, так как многие из деревенских жителей по дальности расстояния, а иногда и по неимению приличной одежды, не часто присутствуют при богослужении, а с другой –– они придали бы в глазах прихожан более важности и святости «хождению с молебнами», так как, к сожалению, хождение это, обставленное некоторыми неприглядными, но веками освященными обычаями, представляется нередко более каким-то механическим делом, средством к увеличению дохода причта, чем возбуждением духовной радости прихожан вестью о воскресении Спасителя. Священнику нередко приходится бывать в домах прихожан для совершения требоисправлений по нуждам семейства; по окончании молитвословий почти всегда его приглашают «присесть», то есть попросту «выпить и закусить». Угощения по случаю требоисправлений установившимся обычаем так неразрывно связаны с самыми требоисправлениями, что как будто составляют необходимое дополнение их. Во время угощений по случаю требоисправлений обыкновенно ведутся беседы, имеющие характер или житейски-практической мудрости, или легкого балагурства. По нашему мнению, эти обеды и беседы неуместны, как оскорбляющие неиспорченное чувство всякого религиозного человека: как будто совершители треб и присутствующие при совершении треб утомляются от чрезвычайно великого молитвенного подвига и за то стараются вознаградить себя отдохновением и восстановить упавшие силы пищей и питием, или как будто бы молитвословия являются только предлогом к тому, чтобы пообедать. Особенно неуместны угощения при поминовении усопших, при так называемых «поминках». Всякое молитвенное чувство бывает тем глубже, чем оно сосредоточеннее; посторонние влияния, действующие на душу, рассевая помыслы, ослабляют силу этого чувства. Нам дорого воспоминание о близких; тем дороже воспоминание о почивших для лиц близких к ним; поэтому родственников почившего нужно оставить с дорогими для них воспоминаниями о покойнике, а не развлекать приятным времяпровождением. Мы не отрицаем в принципе собраний при поминках: пусть собираются родственники помолиться о душе почившего, пусть в видах благотворения будут накормлены нищие; все это бесспорно дело хорошее, но зачем же эти парадные обеды, заведомо приуроченные к молитве, зачем угощение вином, зачем легкая беседа? Дело священника придать этим собраниям иной характер¹¹⁹. Всего лучше воспользоваться ими, как поводом к религиозно-нравственным собеседованиям. Религиозно-нравственная беседа в собрании по случаю поминок всего более соответствует цели собрания и авторитету священника, служит более естественным дополнением к молитве, чем рассуждение о качествах полевого удобрения, или пустая сплетня. Могут, пожалуй, возразить, что священнику не легко вести и поддерживать религиозно-нравственную беседу в собраниях по случаю требоисправлений. Кто близко знаком с культом крестьянских обедов и «поминок», тот поймет, что в собрании разнохарактерных лиц, одушевленных одним желанием – проститься, и ожидающих не слова назидания, а очереди отуманить голову, беседа священника не долго может выдержать религиозный характер; скорее с нею может случиться то же, что сказано о бисере, пометаемом перед свиньями. Сознаемся, что наша мысль похожа на мечту, но думаем, что эту мечту надо бы попробовать осуществить в виду великой нравственной пользы, которую, несомненно, принесла бы приходу замена требуемых пирушек требуемыми собеседованиями.

(Для домашних бесед пастыря с сомневающимися в вере).

1. Мир и радость.

Как скоро дух наш получит свидетельство от Духа Божия, что наши грехи прощены и что мы примирены с Богом, тогда возникает в нашем сердце такая радость, которая «несказанна», и такой мир, который «превосходит всякий ум» (Флп.4:7) и которого мир не может ни дать нам, ни отнять от нас. «Оправдившиеся убо верою», говорит ап. Павел, «мир имамы к Богу Господем нашим Иисус Христом» (Рим.5:1). В том же послании своем к римлянам он говорит: «несть бо царство Божие брашно и питие, но правда и мир и радость о Духе Святе» (Рим.14:17), а в послании к галатам: «плод духовный есть любы, радость, мир… и прочее» (Гал.5:22–23). Мир – это есть то, что ангелы возвещали людям, при рождении Спасителя, воспевая: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение» (Лк.2:14); мир (покой, утешение) есть то, что Спаситель обещал тем, которые возьмут на себя крест и последуют Ему: «приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы. Возьмите иго Мое на себе, и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть» (Мф.11:28–30). И в прощальной беседе Своей с учениками пред Своими страданиями Господь сказал им: «мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не якоже мир дает, Аз даю вам. Да не смущается сердце ваше, ни устрашает» (Ин.14:27). «Сия глаголах вам, да радость Моя в вас будет, и радость ваша исполнится» (Ин.15:11); и далее: «доселе не просите ничесоже во Имя Мое; просите, и приимете, да радость ваша исполнена будет» (Ин.16:24). И так как этот мир и эта радость основаны не на временных, изменяемых, земных вещах, но на непоколебимом камени – Самом Боге, то чада Божии могут чувствовать мир и радость даже и тогда, когда все их земные надежды обманут их, когда они будут терпеть и горести и разного рода несчастия; ибо они твердо будут знать, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас (Рим.8:18), что око не виде и ухо не слыша и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящым Его (1Кор.2:9; Ис.64:4).

Наш личный опыт убеждает нас в том, что христианин, в погоне за предметами мира сего, теряет мир, а крестом и страданиями снова обретает его, почему и в скорбях благодарит Бога. Чада мира сего не могут пользоваться истинным миром, ибо они находятся под клятвою закона. Неправеднии, говорит Господь, возволнуются и почити не возмогут, они подобны морю, воды которого выбрасывают ил и грязь (Ис.57:20).

2. Познание духовных вещей

Плотской человек, как бы он ни был умен и учен, как бы ни установился он в своей естественной нравственности, – в деле разумения духовных вещей подобен еще не родившемуся младенцу: есть у него глаза, но ими он не видит, есть уши, но ими он не слышит; мало этого, – такой человек еще издевается над теми, которые видят то, чего он не видит и видеть не может. Так бывает теперь, так было прежде, когда христианство еще только начинало укореняться в сердцах людей, так будет и впредь. Относительно этого ап. Павел замечает: душевен человек не приемлет, яже Духа Божия, юродство бо ему есть, и не может разумети, зане духовне востязуется (1Кор.2:14). Чада же Божии все это ясно видят, для них все это во свете является, потому что они следуют за Христом Господом, Который говорит: Аз есмь свет миру; ходяй по Мне, не имать ходити во тьме, но имать свет животный (Ин.8:12); да и многое, что мудрым мира сего кажется буйством и юродством, для чад Божиих является удивительной гармонией и непостижимою премудростью, ибо они приняли не духа мира сего, но Духа, иже от Бога, так что они знают, что им даровано Богом (1Кор.2:12).

Они не говорят о Боге, как о чем-то неопределенном и непонятном, ибо знают Его, как своего любимого Отца, ибо Самый Дух Божий свидетельствует их духу, что они суть чада Божии (Рим.8:16).

3. Любовь к Богу

Самый высший плод истинной христианской веры есть «любы Божия», которая «излияся в сердца наша Духом Святым, данным нам» (Рим.5:5); «мы не прияли духа работы паки в боязнь», приняли «Духа сыноположения, о Нем же вопием, Авва Отче!» (Рим.8:15). – Плотской человек не любит Бога, да и не может любить Его; ибо без веры в Бога он не может быть усыновлен Им, а без усыновления не мыслима никакая любовь. У дитяти, провинившегося пред своими родителями, любовь к ним заглушается страхом наказания за вину; когда же оно придет в себя, станет просить прощения и получит его, тогда оно снова с доверчивостью и сыновнею любовью обращается к родителям, и душевный мир его, нарушенный проступком, снова восстановляется. В подобном же отношении к Богу находятся и люди. Каждый человек по природе есть преступник закона и потому находится под клятвою его; вследствие сего он так же мало чувствует чистой, сердечной любви к Богу, как и дитя, при вышеуказанных обстоятельствах, к своим родителям. Но лишь только человек сознает свои грехи, почувствует сожаление о них и готовность к раскаянию, он снова делается способным к принятию благодати, которую Бог во Христе обещал всем людям, ибо он знает, что его вина заглажена, что Господь снова возвращает ему Свое отеческое благоволение; он снова начинает чувствовать искреннюю детскую любовь к Богу и делается способным исполнять заповедь христианскую: «возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего, и от всея души твоея, и всею крепостию твоею и всем помышлением твоим» (Лк.10:27), не урывками, как прежде, вследствие своей слабости в вере, а постоянно. Вместе с возникновением в сердце человека этой любви в нем зарождается и сильнейшее влечение и стремление к Богу. «Имже образом желает елень на источники водныя», говорит божественный Псалмопевец Давид, «сице желает душа моя к тебе, Боже. Возжада душа моя к Богу крепкому живому» (Пс.41:2–3); и в другом месте: «Боже, Боже мой, к Тебе утреннюю; возжада Тебе душа моя, коль множицею Тебе плоть моя, в земли пусте и непроходне и безводне» (Пс.62:2).

Далее, с этою детской любовью к Богу тесно связывается и детское доверие к Нему. Господь – милость и ограждение детей Божиих. Он – прибежище их, избавитель, щит их, и на Него они уповают (Пс.143:2). Аще ополчится на них полк, не убоится сердце их: если восстанет на них брань, и тогда на Него они уповают (Пс.26:3). Ибо очи и сердце их выну ко Господу. Они смело могут сказать с Давидом: «Господь пасет мя, и ничтоже меня лишит. На месте злачне тамо всели меня, на воде покойне воспитал меня. Душу мою обрати, настави мя на стези правды имени ради Своего. Аще бо и пойду посреди сени смертной, не убоюся зла, яко Ты со мною еси; жезл Твой и палица Твоя, та меня утешиста» (Пс.22:1–4). Христианин во дни тяжелых наказаний помнит небесного Отца своего, Который верен и не попустит нам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы мы могли перенести (1Кор.10:13). Зная, что любящым Бога вся поспешествуют во благое (Рим.8:28), он с радостью переносит ради Христа и насмешки, и поругания, и преследования; он помнит слова Спасителя: «блажени есте, егда поносят вам, и ижденут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех» (Мф.5:11–12).

Одновременно с любовью и благодарностью к Богу пробуждается в душе христианина и чувство искренней благодарности к Нему, за то, что Он даде нам область чадом Его быти (Ин.1:12), даровал нам победу над смертью и диаволом через Господа нашего Иисуса Христа. Одушевленный чувствами хвалы и благодарности к Богу, христианин восклицает с Псалмопевцем: «Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя имя святое Его. Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его, очищающаго вся беззакония твоя, исцеляющаго вся недуги твоя, избавляющаго от истления живот твой, венчающаго тя милостию и щедротами, исполняющаго во благих желание твое: обновится яко орля юность твоя. Благословите Господа вси Ангели Его, сильнии крепостию, творящии слово Его, услышати глас словес Его. Благословите Господа вся силы Его, слуги Его, творящии волю Его. Благословите Господа вся дела Его, на всяком месте владычества Его, благослови, душе моя, Господа!» (Пс. 102:1–5, 20–22).

Но кто любит Бога, тот любит и посланного Им – Иисуса Христа, как говорит ап. Иоанн в своем послании: «Всяк веруяй, яко Иисус есть Христос, от Бога рожден есть, и всяк любяй Рождшаго любит и рожденнаго от Него» (1Ин.5:1); и как Сам Спаситель сказал: «ненавидяй Мене, и Отца Моего ненавидит» (Ин.15:23).

Глас восьмый

Глас восьмый киевского роспева с его отраслями совершается в области (до)-ре-ми-фа-соль с тоникою фа-мажор, господствующим звуком фа и финальным ре, и имеет четыре гласовых строки, из коих три повторяются в продолжении песнопения и одна заключает гласовой напев. Но сверх того напев VIII гл. имеет еще починный вариант первой строки, который в точном его виде не повторяется в середине песнопений. Стихирный запев имеет особую от гласовых строк мелодию, сходную однако с ними в области звуков и главных приметах. Малый знаменный роспев совершается в той же области звуков, но с иною тоникою (до-мажор или ля-минор), и в мелодическом движении имеет некоторые особенности.

Строка первая – начинательная. Вариант а принадлежит малому знаменному роспеву и отличается звуком ми на первом сильном ударении, а не фа и окончанием в песнопении «Господи воззвах» фа, а в самогласной стихире ре, почему вариант этот близко подходит к варианту в киевского роспева. Варианты б и в принадлежат киевскому роспеву с его отраслями. По замечанию г. Потулова¹²¹, подтвержденному и пространным Обиходом, первый из них употребляется только в начале песнопения и то, если ударение находится на первом слоге, напр., «Гла́с Господень» и т. д., в середине же песнопения (после строки 3), а равно и в начале, если ударение не на первом слоге, употребляется второй вариант, напр., «Да исправится молитва моя». Но в обычном пении в начале песнопения всегда употребляется вариант б, при чем для кратких текстовых строк он сокращается в своем начале, а для пространных с первыми слогами без ударения принимает обычный подъем. Второе сильное ударение первой строки выражается или белою нотою фа с точкою, или соответствующим ей раздробительно мелодическим движением. У г. Абламского первая строка VIII гл. также необычна в своем построении; именно в ней на первом сильном ударении находится кроме ноты фа еще добавочная белая нота соль, от которой идет быстро целое гармоническое трезвучие вниз до ноты до, а затем интервал кварты до ноты фа, т. е. вообще широкие мелодические скачки, не допускаемые в дневных стихирных напевах знаменного и киевского роспева.

Строка вторая в малом знаменном роспеве имеет два варианта, из коих вариант а имеет в своем начале унисонно-поступательное движение мелодии и сходен с придворным напевом (вар. г), а другой б – мелодически-колебательное движение и сходен с Синодальным и вообще московскими изданиями (вар. в); но оба варианта в конце дополнены конечною нотою ре, что собственно и составляет отличие 2-й строки малого знаменного роспева от киевского с его отраслями. Группа напевов киевского роспева также имеет два варианта, из коих первый в, принадлежащий большинству изданий, имеет волнообразно-колебательное движение мелодии, а другой г, находящийся в издании г. Бахметева, – унисонно-поступательное на ноте фа. В московском обычном напеве последние три ноты строки взяты на терцию вниз: ми-ре-до, то есть в нем допущено в конце строки гармоническое заменение звуков, а в издании г. Абламского, при сходстве мелодии этой строки с придворным пением, допущено окончание ее не на ми, а на фа, что не согласно со всеми прочими изданиями.

В изложении третьей строки малый знаменный роспев имеет два варианта: один а в песнопении «Господи воззвах», другой б в самогласной стихире. Последний почти буквально сходен с той же строкой киевского роспева. В большинстве изданий киевского роспева с его отраслями мы видим вариант б; в московском же обычном пении (вар. г), соответственно пониженному концу второй строки, понижено на терцию и начало третьей строки с растяжением звука на первом сильном ударении.

Строка четвертая – заключительная имеет два варианта, которые при их близком сходстве не редко употребляются безразлично в одних и тех же изданиях. В малом знаменном роспеве мы видим вариант б; в издании г. Бахметева тот же вариант, но изложенный протяженными нотами; в прочих изданиях – то тот, то другой вариант. В издании г. Абламского конечная строка начинается со звука соль и затем, имея нисходящее движение, оканчивается на ре, почему весьма сходна с конечною строкою гл. IV; у о. Соколова она имеет второе сильное ударение на ноте ми (а не фа) и потому оказывается сходною с конечною же строкою гл. VII.

Всё означенные здесь варианты стихирного распева имеют одно и то же мелодическое движение и различаются между собою только краткостью или распространением предконечных звуков строки. Из вариантов: а принадлежит Синодальным и московским изданиям, вариант б – изданию г. Бахметева, в и д – устному преданию, а вариант г – знаменному роспеву. Особенности изданий г. Абламского и о. Соколова не значительны.

Устранив разности нотного обозначения осмогласных мелодий в рассмотренных нами изданиях и частные особенности некоторых из них, а равно и очевидные неправильности, нетрудно привести дневные мелодии стихирных напевов в более правильный и однообразный вид применительно к тем или иным частным целям церковного пения, то есть к восстановлению ли мелодий в их древнем подлинном виде, или же к практическим удобствам гармонического или мелодического их исполнения.

Восстановление подлинных мелодий впрочем требует тщательной проверки существующих ныне потных изданий с древними рукописями и между собою, а в исполнении – несколько иных приемов, которых чужда современная нам певческая практика, например, восстановления почина мелодий и уставного порядка в пении; мелодическое исполнение требует сохранения в напевах всех его мелодических свойств, а гармоническое допускает в известных пределах варьирования мелодий и соглашение их с гармоническим толкованием. Но вообще как при нотировании мелодий, так и при их исполнении необходимо держаться следующих главных правил:

1) Не выступать за пределы гласовой области звуков и не изменять гласовых примет, т. е. господствующего и конечного звуков, установленных для той или другой строки на определенной высоте; а также не уменьшать и не увеличивать количества сильных ударений в строке и не изменять их положения относительно высоты ступеней и расстояния от концов строки. 2) Всячески избегать употребления строк и вариантов, сходных со строками иного гласа, или смешения гласовых строк, так как перенос строк из одного гласа в другой несвойствен дневным стихирным напевам и ведет к сбивчивости в гласах. 3) В точности выдерживать музыкальные формы строк, их количество и порядок в гласовом напеве, повторять строки в продолжении песнопений по возможности с буквальной точностью. 4) Не придавать второстепенным и изменяющим частям строк значения частей неизменных и безусловно образцовых, потому что излишнее бережение ноты ведет иногда к неправильностям, напр., к излишеству звуков в том или другом члене строки сравнительно со слогами текста, к неправильности ударений в словах и проч. 5) Всячески избегать употребления слов с несвойственными им ударениями, напр., «услыши́, изве́ди» и т. п. 6) Разности мелодий, состоящие в гармоническом заменении звуков, принадлежащих одному и тому же аккорду, а также – в мелодическом или гармоническом раздроблении протяженных звуков, не изменяют существа мелодии и считаются дозволенными. 7) Формы конечных строк и стихирных напевов более краткие и простые или более пространные и украшенные одинаково допускаются в стихирных напевах, но первые из них приличнее употреблять при повседневном богослужении, а последние – при воскресном и праздничном. 8) Не следует делать в мелодии скачков или широких интервалов, несвойственных знаменному и киевскому роспеву с их отраслями, нарушающих плавность голосоведения и затрудняющих пение. 9) При исполнении мелодий следует избегать беглости в пении, к которой особенно располагает унисонно-речитативное движение, усвоенное некоторыми нотными изданиями. 10) Вообще следует заботиться о том, чтобы не допускать уклонений от установленных музыкальных форм гласовых мелодий, не преувеличивать и не уменьшать их значения в напеве, а с другой стороны не нарушать и ритмических свойств напева, основанных на мысли и словесном составе текста.

Воспрещение духовенству обращаться с «просьбами к Его Императорскому Величеству помимо своего епархиального начальства. – Полтавская духовная консистория особым циркулярным указом поставляет в известность духовенство епархии, что по точным словам указа Св. Синода, от 7 августа 1802 года, за № 2499, а равно и прежде состоявшихся об этом узаконений и предписаний, никто из духовных властей и прочих состоящих в ведении Св. Синода чинов и служителей ни под каким видом не должен осмеливаться утруждать просьбами своими Его Императорское Величество мимо учрежденных на то мест и чинов.

Воспрещение выставлять кружки вне церкви – Вследствие повторяющихся случаев похищения денег из кружек, выставляемых вне церкви, Оренбургская духовная консистория, в виду существующих по духовному ведомству узаконений, подтверждает причтам и церковным старостам, чтобы они не выставляли кружек вне церкви, а благочинным предписывает наблюдать за исполнением этого распоряжения во время полугодичного обозрения церквей.

Об участии духовенства в прекращении покупки прихожанами саванов для усопших – В виду того, что хотя со стороны полиции и приняты все зависящие меры к недопущению продажи погребальных покрывал, или саванов, для усопших с отпечатанными на них типографскою краской священными изображениями и надписями, продажа их производится тайная, и средств полиции для искоренения этого зла оказывается недостаточно, Тверская духовная консистория объявляет духовенству епархии, чтобы оно своими увещаниями и вразумлениями прихожан оказывало содействие к прекращению покупки таковых саванов, как не установленных церковными правилами.

О принятии мер к ограждению святых алтарей от входа лиц, не принадлежащих к клиру – Киевская духовная консистория, на основании 69 правила VI Вселенского собора, возбраняющего мирянам входить во св. алтарь, а также повеления императора Николая I об устройстве пред иконостасом во всех церквах решеток, предписывает причтам строго наблюдать, чтобы при богослужениях никому из мирян не дозволяемо было стоять не только в алтаре, но и за решеткой пред иконостасом. К этому Полтавский преосвященный обязывает священнослужителей епархии, по окончании каждой службы, тщательно осматривать алтари; независимо от сего предписывает в северных алтарных дверях устроить замки, а южные до выхода из алтаря запирать внутри задвижками.

Правила, какие нужно соблюдать при крещении возрастных евреев и других нехристиан – Екатеринославская духовная консистория, во избежание случаев повторения крещения возрастных евреев, объявляет духовенству епархии к руководству и непременному исполнению правила, постановленные при крещении возрастных евреев и других нехристиан, изложенные в указе Св. Синода, от 20 февраля 1849 года, в силу которых сами священники не могут приступать к крещению возрастных (евреев, магометан и язычников) без испрашивания разрешения от епархиального начальства, каковое разрешение епархиальное начальство или прямо дает от себя, по своему усмотрению, или же предварительно делает сношение с местными гражданскими властями. Дела этого рода обыкновенно производятся таким порядком: ищущий крещения подает прошение епархиальному начальству о дозволении ему принять св. крещение по обрядам Православной Церкви; священник, которому епархиальным начальством поручено крестить то или другое лицо, должен: а) научить ищущего крещения истинам православной веры (как положено) и б) отобрать от него письменное показание о том, каких он родителей, где они проживают ныне, женат ли он, или холост; если женат, то где жена находится, также дети, если они есть, и какого вероисповедания, равно отобрать паспорт или послужной список, и потом, если не встретится затруднения, крестить по чину Церкви Православной. Независимо от этого, епархиальным начальством вменяется в обязанность духовенству епархии непременно делать надписи на документах крещенных, а равно извещать сословные учреждения о присоединенных к православию.

Об отводе мест для кладбищ – Саратовская духовная консистория объявляет причтам сельских церквей епархии и через них – прихожанам, чтобы последние, на основании 915 ст. XIII т. Уст. врач., отводили места для кладбищ на расстоянии от жилых построек не менее 250 саж. и, в случае ходатайства об отводе новых мест под кладбища, представляли консистории общественные приговоры, с приложением планов местностей, назначаемых под кладбища, с показанием на планах расстояния их от жилых построек.

Порядок подачи просьб о разрешении ремонтировок церквей на церковные суммы – Курская духовная консистория, для избежания излишней переписки, которая неизбежно возникает при разрешении ремонтировок церквей с употреблением на таковые ремонтировки церковных денег, за неимением сведений о средствах, какими располагают церкви, объявляет причтам и церковным старостам епархии, чтобы они просьбы свои о производстве по церкви ремонтировок на церковные суммы подавали епархиальному начальству через местных благочинных, которые обязаны удостовериться в необходимости испрашиваемой в прошении ремонтировки и, при представлении означенного прошения, в рапорте своем с точностью объяснить, действительно ли настоит нужда ремонтировки церкви в том виде, в каком испрашивают причт и староста, сколько при той церкви имеется всех денег, из каких источников образовались эти деньги, где хранятся, какое имеют специальное назначение, и не предвидится ли по означенной церкви каких либо более неотложных нужд.

К вопросу о порядке перемещения священно-церковнослужителей из одного прихода в другой. – Киевская духовная консистория предписывает духовенству епархии, чтобы священно-церковнослужители, перемещающиеся из одного прихода в другой, не ограничивались одною передачею церкви и церковного имущества с капиталами и документами благочинным, а непременно являлись в благочиннические советы для расчета с своими наместниками за землю, и в этом случае чтобы получали от советов письменные удостоверения и своею неявкой при заочном расчете не оставляли в неведении благочиннические советы и тем впоследствии не затрудняли ненужною перепиской епархиальное начальство.

О ведении церковных документов. – Пензенская духовная консистория, по рассмотрении предложенного одним из благочинных вопроса о неспособности некоторых из членов причта вверенного ему округа писать хотя бы черновые церковные документы, и принимая во внимание, что по смыслу ст. 1040, 1041, 1042 т. IX Зак. о сост. (изд. 1876 г.) ведение церковных документов лежит на обязанности священнослужителей и причетников, объявляет по епархии, чтобы никто из членов причта не уклонялся от исполнения возложенной на него по ведению церковных документов, обязанности, под опасением ответственности за уклонение по всей строгости законов. А во избежание и в устранение на будущее время пререканий между членами причтов о том, кому из них по закону должно вести и писать церковные документы, чтобы, с одной стороны, в силу закона никто из них не мог уклоняться от обязанности писать документы эти правильно и своевременно, а с другой – чтобы труд был уравновешен между всеми справедливо и безобидно, консистория предписывает, чтобы в пятичленном составе причта священники, каждый в своей половине прихода, писали беловые метрики, диакон – копии с обеих метрик и все клировые (4 экземпляра), псаломщики, каждый в своей половине, духовные росписи; в трехчленном составе – так же, а в двухчленном священник – подлинные метрики, обыски, клировую и духовную роспись, а копии с этих документов – псаломщик. Что же касается до приходо-расходных книг, то эти последние, на основании § 9 Инстр. церк. стар., должен вести церковный староста; а если церковный староста не умеет писать, то для записи в книгах и описи, на основании примечания § 15 той же Инструкции, должен староста пригласить или причетника, или сельского писаря, или кого-нибудь из прихожан.

О выдаче метрических выписей – Орловская духовная консистория объявляет духовенству епархии к исполнению, чтобы метрические выписи были выдаваемы в дословном и точном тексте с текстом подлинных церковных документов.

1) Можно ли повенчать жениха с избранною им особой, если пред браком его какая-либо женщина письменно заявляет, что жених обольстил ее обещанием жениться на ней и даже прижил с нею детей?

Интересующегося решением этого вопроса о. Н-я С-ва, свящ. м. М-ья Н-ской губ., просим обратиться к № 45 нашего журнала за прошедший 1887 г., где приведено было распоряжение Кишиневского епархиального начальства относительно того, как священник должен поступить в случае возводимого на жениха обвинения в обольщении какой-либо девицы, а именно: пред составлением обыска или пред венчанием, о возводимом на жениха обвинении сообщить родителям или опекунам невесты, а равно и самой невесте, прочитать всем им 1531 ст. Уложен. о наказ., и если, несмотря на ожидаемые последствия за обвинение жениха в обольщении, невеста и родители ее будут настаивать на браковенчании, то венчать брак. Отступление от этого правила, по справедливому замечанию Кишиневского епархиального начальства, поощряло бы разврат и давало бы повод бесчестным женщинам часто совершенно недобросовестным обвинением приостанавливать и затем совершенно расстраивать браки. Считающая себя обманутой или обольщенной женихом какая-либо девица или женщина может искать себе удовлетворения законных судебным порядком, но не обращаться с жалобами или просьбами к священнику о недопущении жениха к венчанию с избранной им особой.

2) Можно ли читать молитвы жене-родильнице неправославной, состоящей в замужестве с лицом православного исповедания?

Основываясь на том, что Православная Церковь по чувству христианской любви молится не только о своих членах, но и о всех верующих во Христа и принявших крещение живых, какого бы вероисповедания они ни были (см. сугубую ектению в начале утрени; срав. правосл. испов. Петра Могилы ответ на 92 вопр.), православный священник может прочитать молитвы жене-родильнице неправославной, состоящей в замужестве с лицом православным, если она и муж ее желают того.

Каждый священник должен помнить, что он – не только простой требоисправитель, но главным образом учитель и руководитель своих пасомых в их религиозной жизни; он также строгий исполнитель и хранитель чистоты требований и велений святой Церкви Христовой. Поэтому при исполнении своих обязанностей он ни на шаг не должен отступать от ясных указаний и определенных требований церковного Устава, или церковного предания, а тем более делать какие-либо привнесения или дополнения к последованиям или чинам, изложенным в Служебнике и Требнике. Несмотря на это, такие отступления и дополнения существуют. Мы в настоящей своей заметке имеем в виду указать на такие отступления от церковного Устава и привнесения, допускаемые пастырями при требоисправлениях и совершении служб церковных, которые получили наибольшее распространение, и которые могут производить, да и производят соблазн в верующих и отчасти поддерживают некоторые суеверия.

Существует общеизвестный, древнейший и очень хороший христианский обычай – на проскомидию приносить молящимся просфоры, из которых священник, совершающий проскомидию, вынимает частицы за здравие или за упокой лиц, поименованных в помянниках, или же на самых просфорах с нижней стороны. Относительно того, как должно совершать эту часть литургии и какие права и обязанности служащих литургию священников и диаконов, существуют, как в современных, так и в древних руководственных книгах ясные и точные указания. Так в Служебнике в конце чина проскомидии замечено: «аще собором служат священники мнози, действо проскомидии един иерей токмо да творит и глаголет изображенная; прочие же служители ничтоже проскомидии особо да глаголют». Также при архиерейском служении проскомидию совершает только один из сослужащих иереев (см. Архиерейский чиновник). А что установление совершать проскомидию только одному священнику древнее, видно из ответа Московского собора 1667 г. на вопрос Московского патриарха: «одному ли священнику или всем сослужащим совершать проскомидию, когда служить патриарх?», где ясно и определенно сказано, что не только при патриаршем, но и при простом архиерейском служении проскомидию должен совершать только один из сослужащих священников (Правосл. Собеседн. 1863 г., декаб., стр. 359; сн. «Пособие к изучению Устава богослуж. Православ. Церкви» о. Копст. Никольского. Спб. 1874 г., стр. 380). Отсюда ясно, что только один служащий священник должен вынимать и заздравные или заупокойные частицы из просфор, подаваемых прихожанами на проскомидию. Но от таких ясных указаний церковного Устава существуют довольно крупные отступления в богослужебной практике. Так, напр., в некоторых соборных и монастырских церквах иерею, совершающему проскомидию, помогают в вынутии частиц не только сослужащие священники, но и не служащие; а в некоторых городских церквах и диакон принимает участие не только в тех же действиях при совершении проскомидии, но помогает священнику при совершении других частей литургии, напр., раздробляет св. Дары для причастников, не смотря на ясное и решительное запрещение, выраженное в диаконской ставленной грамоте. Кроме того изъятие частиц из просфор, поданных молящимися, и самая подача просфор продолжается не только до великого входа, но вплоть до конца литургии. А то еще и так бывает в некоторых монастырских церквах, при большом стечении народа, что изъятие заздравных и заупокойных частиц начинается далеко раньше начала ранней литургии и притом несколькими не служащими иеромонахами, стоящими у жертвенника только в епитрахили, и продолжается без перерыва до конца поздней литургии. Конечно, это отступление от устава ведет за собою другое, именно – не все вынутые частицы могут быть своевременно опущены в потир, погружены в Пречистую Кровь Христову и таким образом соединиться со св. агнцем; а поэтому и оставляются до следующей литургии для употребления вместо антидора. Делая такие отступления и находя их почему-то законными, некоторые иереи, оставаясь последовательными в своих поступках, ничтоже сумняся, принимают просфоры от прихожан для изъятия заздравных и заупокойных частиц даже на литургии преждеосвященных Даров. – Не упоминаю об исключительных случаях отступлений от указаний и требований Устава, надеясь на то, что они не вызовут подражаний, а так и останутся редкими исключениями. Не имея оправданий в вышеописанных и подобных им отступлениях при совершении литургии ни в служебниках, ни в руководственных книгах вообще, одни из священников в свою защиту ссылаются на установившийся местный обычай, другие объясняют эти отступления физическою невозможностью одному служащему священнику изъять своевременно заздравные или заупокойные частицы из всех просфор, поданных молящимися, – так много их подают преимущественно в родительские субботы и во дни говения. Первым на их оправдание можно сказать, что не всякому обычаю следует подражать, в особенности если он ведет к прямому нарушению закона. Вторым же, – ссылающимся на физическую невозможность одному священнику, как совершить проскомидию, так равно и раздробить св. Дары в достаточном количестве при большом числе причастников и тем более причастить их за один раз, – можно посоветовать следующее. При совершении проскомидии им могут помогать сослужащие или не служащие священники и даже диаконы, но только «там, где не оскорбляется чувство правды и не нарушаются требования закона»¹²². Напр., пусть кто-нибудь из священно-церковнослужителей, стоя у жертвенника, прочитывает помянники, произносит имена тех лиц, за которых должны быть вынуты частицы, а служащий иерей, говоря только «помяни, Господи», сам вынимает частицы. Если же является, слишком много причастников, то их следует своевременно разделить на несколько дней. Таким образом и дело будет ускорено, и труд облегчен, и закон исполнен. Те же священники, которые оставляют вынутые ими заздравные и заупокойные частицы до следующей литургии для употребления вместо антидора, или же вынимают их из просфор на литургии преждеосвященных Даров, ничего не могут сказать в свое оправдание и потому должны быть безусловно осуждены за такие поступки.

Влияние же таких отступлений от закона на молящихся таково, что они, видя священников, стоящих около жертвенника и вынимающих частицы в продолжение всей обедни, и не сознавая ясно значения изъятия частиц и того, что с ними потом делают, не заботятся о своевременной подаче просфор, а также о своевременном приходе в церковь, – все равно-де, когда ни подай, батюшка примет; зачем же спешить? Но вдруг молящийся с подобными убеждениями встречает священника, не вынимающего частиц из несвоевременно поданных просфор. И у такого богомольца после непродолжительного недоумения прежде всего зародится недобрая мысль, что этот истинный хранитель Устава не пожелал изъять частиц из его просфор из корыстных побуждений. И такое подозрение, ничем не проверенное и не подтвержденное, тем скорее и сильнее укоренится в молящемся, чем он беднее. Вот в какое фальшивое положение иногда некоторые иереи ставят своих собратий, предоставляя в то же время своим прихожанам и до сих пор еще придавать главное значение обрядовой стороне, как при общественных, так и частных молитвословиях. Должны ли пастыри оставлять своих прихожан и дальше в таком религиозном состоянии, или нет, – на этот вопрос только и может быть один отрицательный ответ, что каждому ясно. Поэтому все священники не только не должны отступать от требований закона, но и обязаны разъяснять своим постоянным ли то, или же случайным прихожанам внутренний смысл и значение каждого совершаемого ими священнодействия.

Коль скоро некоторые иереи дозволяют себе делать указанные и другие отступления от требований закона при таком богослужении и тайнодействии, как совершение таинства Евхаристии на литургии, то естественно ожидать, что подобные же отступления допускаются и при совершении других тайнодействий и треб. Практика, к сожалению, оправдывает такое ожидание. Эти отступления выражаются или в форме непозволительных сокращений, или в своеобразных изменениях некоторых священнодействий, или же, наконец, при излишнем усердии священника, в форме ничем необъяснимых дополнений к изложенному в Требнике. Кому, например, неизвестно сокращение, без крайней нужды допускаемое некоторыми иереями при совершении таинства святого крещения, – именно совершение малого водоосвящения вместо полного, чин которого изложен в Требнике на своем месте. В Требнике митрополита Петра Могилы по этому поводу сказано: «Вода же, к крещению прислушающая, да будет свежа, чиста, и в чистом сосуде, сиест, крестильнице обычно по оглашении абие освященна, якоже на своем месте, сия книга в себе содержит. Аще же отроча болно будет, беды ради смертныя и простою крещено быти может; се же точию в беде смертной да бывает; не сущей же смертной беде, никакоже под смертным грехом творити кто да дерзает»¹²³. В большом же Требнике и этой уступки не указано, а прямо излагается в последовании святого крещения чин освящения воды. Следовательно и в данном случае некоторые из прихожан приходят в недоумение, каким образом выходит, что одних детей крестят долго, а других уж очень скоро. И дальше следуют умозаключения, самые нежелательные для священника, совершающего крещение без большого водоосвящения. – Многими священниками юго-западного края видоизменяется и самая форма крещения. Так они, вместо троекратного погружения крещаемого в воду, обливают его с головы до ног, вопреки прямому повелению, выраженному в 50 апостольском правиле (см. Большой Требник л. 5 об.). Некоторые, правда, могут сослаться на Требник Петра Могилы, где в статье «О форме или совершении святого крещения», предоставляется совершать и погружение и обливание, где как принято¹²⁴. Но не должно забывать, что священник обязан руководиться прежде всего указаниями ныне действующих и канонических правил.

Иной злодей, из разряда отчаянных, для которых нет ничего святого, внушает страх всем, приближающимся к нему, так как от него всегда можно ожидать обиды и нового тяжкого преступления. Если священнику придется говорить с таким (а служащему в тюремном замке трудно избежать этого случая), он с полным спокойствием станет говорить с ним и не обнаружит пред ним волнения и страха, хотя бы он один был с ним, без свидетелей. Подобные люди боятся только силы и склоняются только пред силою. А страх, в какой бы форме он ни проявлялся, выражение сознания своей слабости. Как скоро преступник, не сдержанный в злодействах, заметит, что он внушает некоторый страх пастырю, обращающемуся к нему по долгу своего звания – потеряно обаяние силы, какою мог бы действовать пастырь на ожесточенного злодея, и не проложен путь к сердцу преступника. Преступник, которого все боятся, думает, что кроме этого страха он не вызывает в других никаких человеческих чувств, и потому при виде этого страха исполняется ненависти и злобы к людям. Если и священник поддается этому впечатлению и обнаруживает его, преступник приходит к мысли, что и он, пастырь, не питает к нему других чувств, и что и в его сердце нет сочувствия ему, потому он сам закрывает пред ним свое сердце, и остается глух ко всем его представлениям. Но если видит закоренелый преступник, что пастырь болит за него сердцем и желание спасти погибающего побеждает в нем всякий страх пред злодеем, устрашающим других, и он смело идет к нему и властительски, хотя и с любовью, говорит с ним, – тогда скорее смягчится его окаменелое сердце, и он скорее поддастся влиянию любви, все превозмогающей. Известно предание о св. Иоанне Богослове, как он обратил на путь добродетели человека, бывшего атаманом шайки разбойников, и своими злодеяниями наводившего страх на окрестных жителей. Этого человека апостол Иоанн некогда обратил ко Христу и поручил его наблюдению одного епископа. Но епископ не уберег его, и юноша, оставив епископа, явился в шайке разбойников и за свою смелость и дерзость сделался их начальником. Узнав об этом, апостол Иоанн разыскивает его, и когда узнает, где он находится, бежит к нему, не обращая внимания на предостережение со стороны других, что разбойник так дерзок, что он может оскорбить и убить его. Завидев его, атаман шайки разбойников, наводивший на всех ужас, сам бежит от безоружного старца; но когда этот неотступно преследует его, крича: «Воротись, сын мой, воротись», – смиряется разбойник перед силой любви апостола, не знающего страха, падает к ногам его, и оставляет навсегда путь погибельный. Назидательный пример для людей, ищущих спасения погибающих!

Другие из узников очень сильно сознают свою вину, и это сознание угнетающим образом действует на их душу. Такие люди сами ищут беседы с пастырем, и представляют из себя для него благодарную почву. У них есть уже расположение к покаянию, готово желание исправиться и загладить чем-либо вину свою. Пастырю остается утвердить их в этом желании и дать надлежащее направление тем покаянным чувствам, какие волнуют их. С ними чаще, чем с арестантами другого настроения, может обращаться пастырь, во-первых потому, что это для них желательно и доставляет им некоторую отраду, во-вторых потому, что их душевное состояние требует попечительного руководства пастырского и обещает, что не напрасны будут заботы пастыря, для них приемлемые. Может смущать их тяжесть вины, ими содеянной, и они, пожалуй, близки будут к отчаянию, не надеясь на прощение злодеяний, омрачивших их душу; иные убийцы, под давлением тяжести своего преступления, готовы наложить на себя руку, подобно Иуде Искариотскому, не находившему себе места от сознания того, что он предал кровь неповинную, и самоубийством кончившему жизнь свою. Кроме увещаний к покаянию, кроме утверждения в добром настроении, для таких необходимо утешение и ободрение. Для этого утешения и ободрения падающих духом под тяжестью сознания великости содеянных преступлений в сокровищнице веры пастырь найдет обильные духовные дары, способные пролить великую отраду в сокрушенное сердце преступника и поднять его из бездны отчаяния. Пастырь может указать таким на бесконечное милосердие Божие, которого не может победить никакой грех человеческий, если только человек прибегает к нему за прощением, на великую силу искреннего покаяния, которое способно загладить все скверны душевные, и при содействии священнослужителя низводить таинственную благодать, очищающую и обновляющую кающегося грешника, – может указать на то, что Господь именно грешников зовет к себе, грешников ищет, чтобы спасти их от погибели, и если следуют они Его зову, то по Его слову, радость на небеси бывает большая о спасении одного грешника, чем о девяноста девяти праведниках, – может указать на бесчисленные примеры лиц, падших глубоко, но поднявшихся после покаяния и заслуживших особенное благоволение Отца небесного, и ныне ликующих в сонме блаженных небожителей.

Иные отношения возникают для пастыря, когда он имеет пред собою людей, представляющих себя невинно страждущими. Этих, выдающих себя за невинных страдальцев, может быть очень много. Одни из них только прикидываются невинными, а в глубине души своей сознают тяжесть тех преступлений, которые довели их до тюрьмы, и чувствуют, что они не таковы, какими хотят казаться. Их может побуждать доказывать пред пастырем свою мнимую невинность расчет на то, что пастырь, может быть, уверившись в их показаниях, обелит их пред судьями и поможет им освободиться от наказания. Другие, не отвергая своих действий, доведших их до тюрьмы, стараются освободить себя от вины, на них лежащей. Теория невменяемости преступлений, которой часто держатся врачи-эксперты и многие из наших судей, когда преступления были совершены в состоянии аффекта или душевного возбуждения, среди заключенных находит многих поклонников: инстинкт самосохранения и самозащищения заставляет их прибегать к ней. Несчастье, случайная, неожиданная вспышка, чужие обиды, притеснения и несправедливости, от которых не было возможности защититься законными средствами, невыносимое положение, в каком видел себя преступник, крайняя нужда, на которую никто не хотел обращать внимания, тяжелые условия общественной жизни, от которых страдают и погибают многие десятки и сотни невинных лиц, пожалуй, еще состояние опьянения, в каком находился человек во время совершения преступления, – это и многое другое, тому подобное, выставляют преступники, чтобы оправдать себя или по крайней мере умалить значение вины своей, и это не для других только делают они, но и себя самих, свою собственную совесть они успокаивают подобными представлениями. – Но при несовершенстве человеческих судов всегда возможно, что в числе заключенных находятся люди действительно невинные, которых довело до тюрьмы несчастное стечение обстоятельств, давшее в руки следователей улики против них, побудившие представителей правосудия считать их причастными к делу, совершившемуся без их ведома и участия. Судебная хроника представляет немало случаев, когда судились за убийство, содержались в тюрьме и объявлялись виновными люди, нимало не причастные к злодеянию. Особенно возможна ошибка, когда преступление совершено целою массою лиц, причем трудно отличить правого от виноватого, простого зрителя от действительного участника в преступлении: такие случайности бывают, если например народная толпа, в возбуждении страсти, решается самоуправно распорядиться с жестоким управляющим или надоевшим всем конокрадом и т. под.

Не дело священника входить в разбирательство виновности или невинности того или другого узника. Он не судия и не судебный следователь, на обязанности которых лежит дознание о преступниках и суждение о степени их виновности. Пастырь принимает каждого узника в том положении, какое суд определяет для него вследствие обвинений, на него взводимых, и не в его власти изменить это видимое положение, оправдать или осудить его, и он не должен брать на себя вмешательство в отправление правосудия. Пред ним люди, какими бы то ни было судьбами доведенные до несчастного положения узников, в которых он должен видеть своих братьев по крови и по вере, которым он призван возвещать Евангелие, и о спасении которых он должен заботиться. Он не разделит с ними жалобы на начальство и на несправедливость суда даже тогда, когда бы у него слагалось убеждение в действительной невинности того или другого узника. Предоставляя правосудию человеческому и его служителям делать свое дело, священник обращает сердца заключенных, жалующихся на несправедливость суда человеческого, к Богу, верховному распорядителю судеб наших, и к законам высшей правды Божией, господствующим над нами. Когда узники представляют себя угнетенною невинностью и ропщут на людскую несправедливость, пастырь, по внушению духа веры, будет напоминать им, что не люди, не какие-либо случайности, независимые от их воли, довели их до их несчастного положения, но Бог, управляющий путями жизни нашей, Бог, без воли которого ничто не может случиться с нами, даже волос не может пасть с головы нашей. Он подвергает нас страданиям, но не отталкивает нас от себя, не оставляет нас своею любовию, когда мы являемся и в числе отверженников общества. Он лучше нас знает, какими путями полезнее вести нас к цели нашей жизни. Положим, вы невинны (так может представить пастырь узникам, не признающим себя виновными), положим, вы невинны в том преступлении, по обвинению в котором подпали суду и темничному заключению. Но нет ли за вами какого-либо другого тяжкого греха? Может быть, Господь путем темничных страданий ведет вас к самоиспытанию и самоисправлению, побуждает вас ниспосланным на вас искушением вдуматься в свое положение и начать новую лучшую жизнь? Был один святой муж – Ефрем Сирианин. В юности, которую он проводил небезупречно, его обвинили совершенно напрасно в покраже овец и посадили в темницу, и это темничное заключение не пропало для него даром. Сидя в темнице по ложному обвинению, он задумался над своим положением, стал испытывать мыслью свое поведение, и увидел, что он далеко не свободен от вины, хотя вина его и не та, какую взвело на него подозрение человеческое. «Проведя семь дней (в темнице), – рассказывает св. Ефрем, – в осьмой вижу во сне, что кто-то говорит мне: будь благочестив и уразумеешь Промысл; перебери в мыслях, о чем ты думал и что делал, и по себе узнаешь, что эти люди (с ним разделяли темничное заключение два другие его товарища, посаженные в темницу тоже невинно, один по подозрению в прелюбодеянии, другой по подозрению в убийстве), страждут не несправедливо, но не избегнут наказания и виновные»¹²⁶. Следствием этого временного заключения Ефрема в темницу было то, что выпущенный на свободу он стал более внимателен к себе, и потом оставил мир, удалился к отшельникам и сделался одним из величайших подвижников христианских. Такой смысл и такое значение может иметь, по устроению Божию, темничное заключение для людей, внимательных к урокам жизни, хотя бы это заключение вызвано было напрасным подозрением или ложным обвинением. Но вы ничего не сознаете за собою особенного и не хуже других людей, пользующихся доброю славою. Пусть это правда; в таком случае сознание вашей невинности в вашем тяжелом положении должно служить для вас немалым утешением, и вы с доверием можете предоставить судьбу свою Богу, который изведет вашу правду на свет и обнаружит ее пред людьми. А если совесть ваша не доставляет вам этого утешения, вам остается одно, – исповедать пред Богом грехи свои и своим поведением заслужить помилование. Вам тяжело терпеть напрасное, не заслуженное вами, наказание. Но то и составляет заслугу вашу пред Богом, если вы терпеливо переносите ниспосланное на вас искушение, и не проклинаете уз, каким несправедливо вас подвергли. Ибо то угодно Богу (говорит апостол Петр), если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за преступления? Но если, делая добро, и страдая, терпите, сие угодно Богу (1Пет.2:19–20). Припомните, что узам подвергался сам Господь Иисус Христос, в темнице были апостолы и многие из святых мужей и жен в первые времена христианства, и они безропотно переносили наказание, какому несправедливо подвергались. Вы причисляете себя к разряду людей честных и добропорядочных. Докажите же это своим поведением, и в темнице поступайте так, как прилично поступать добрым христианам. Этим вы заслужите благоволение у Бога и людей, и этим можете произвести доброе действие на других, вместе с вами разделяющих темничное заключение, потерявших путь доброй нравственной жизни. Поучительный пример для узников мы встречаем в книге Деяний апостольских, указывающий, как нужно им вести себя в месте заключения. Апостолы Павел и Сила, заключенные в темницу и скованные по ногам, ничего лучшего не могли найти для себя, как молиться и воспевать Бога, и когда они делали это, другие узники слушали их. Вдруг сделалось землетрясение, так что поколебалось основание темницы; тотчас отворились все двери и у всех узы ослабели. Темничный страж, пробудившись и увидев, что двери темницы отворены, хотел умертвить себя, думая, что узники убежали. Но Павел громким голосом возгласил: «не делай себе никакого зла; ибо все мы здесь». И он припал к Павлу и Силе и сказал им: «что мне делать, чтобы спастись?» Они же сказали ему: «веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой». И он, взяв их в тот час ночи, омыл раны их, и немедленно крестился сам и все домашние его, и приведя их в дом свой, предложил трапезу и возрадовался со всем домом своим, что уверовал в Господа (Деян.16:24–34). Добрым поведением наконец можно улучшить свое положение заключенному в темнице и освободиться от того наказания, какое узник терпит по несправедливому обвинению. Так, когда Иосиф был заключен в темницу по наговору жены Пентефрия, он так себя вел, что заслужил благоволение в глазах начальника темницы, и отдал начальник темницы в руки Иосифу всех узников, находившихся в темнице, и во всем, что они там ни делали, он был распорядителем. Господь был с ним, и во всем, что он делал, Господь давал успех (Быт.39:21–23). После несчастье кончилось тем, что Иосиф не только освобожден был из темницы, но и поставлен был начальником над всею землею египетскою и удостоился самых высших почестей земных (Быт.41:40–45).

В большинстве месяцесловов, печатаемых при церковно-богослужебных книгах, под одиннадцатым числом июля полагается память «святыя мученицы и прехвальныя Евфимии», с прибавлением слов: «сиречь предела отцев». Последняя фраза, якобы поясняющая что-то, способна поставить в тупик не только малограмотного читателя церковных книг, но и прошедшего курс богословского образования.

В самом деле, что это «за предел отцев» и какая связь его с памятью мученицы Евфимии¹²⁷?

Обращаясь к церковным песнопениям в службе мученицы, в месячной Минее, мы находим в кондаке святой следующее выражение: «яже от шести сот тридесяти богоносных отец предел приемшая и хранящая, всехвальная». Из церковной истории известно, что такое число отцов было только на четвертом вселенском соборе, в Халкидоне, в 451 году. Собор этот состоялся в царствование императора Маркиана и Пульхерии для опровержения ереси Евтихия, архимандрита Константинопольского, и последователей его, известных в истории под именем монофизитов. Заседания собора происходили в храме, посвященном памяти мученицы Евфимии, где в пристройке с северо-восточной стороны положены были священные останки ее. Прения о вере, т. е. о двух естествах в Иисусе Христе, были очень жаркие с обеих сторон и казались бесконечными. Тогда православные и еретики согласились прибегнуть к посредничеству св. Евфимии, мощи которой находились здесь же во храме, где происходили и заседания собора. Решено было, что православные составят свое определение веры, а евтихиане – свое, и оба свитка будут положены во гроб мученицы, на груди ее. Гроб был заперт и опечатан печатями тех и других. После усиленных тридневных молитв ко Господу и Его угоднице, гроб был открыт в присутствии самого императора, при чем оказалось, что определение веры, составленное православными, было в руках мученицы, а составленное евтихианами – у ноге ее. Отцы собора увидели в этом как бы сверхъестественное указание на правильность решения вопроса о двух естествах в лице Иисуса Христа и осудили еретическое определение веры, как ложное. Определение веры по-гречески ὅρος; но слово это имеет еще и другое значение – граница, предел. Переводчики богослужебных книг приняли вместо первого значения слова ὅρος – второе, – и вышло затруднение в понимании смысла фразы – «сиречь предела отцев». Разумеется, и при замене слова «предел» словом «определение» не совсем будет понятно выражение «сиречь определения (веры) отцев», для незнакомого с событием, на которое прибавка эта указывает; но все-таки будет яснее. В греческом месяцеслове, помещенном при великом Часослове (изд. 1883 г. Венеция), событие это означено под 11 числом июля так: Τῆς ἁγίας Μεγαλομάρτυρος καὶ πανευφήμου Εὐφημίας, ὅτε τὸν ὅρον τῆς πίστεως ἀπεκύρωσεν, т. е. святая великомученица и всехвальная Евфимия, когда она утвердила исповедание веры. Событие, воспоминаемое здесь, означено точно, а для пояснения его в примечании сообщаются более подробные сведения о соборе и о чуде, совершенном св. угодницею.

Западные ученые (Бароний и Тильмон) сомневаются в действительности чуда св. Евфимии, потому что о нем не говорят древние историки и оно не упоминается якобы в Деяниях четвертого вселенского собора. Но о нем упоминают Кедрин и Глика, как о случившемся по окончании собора, во время продолжавшихся еще споров между православными и еретиками. Есть указание на него и в Деяниях собора. В послании отцов халкидонского собора к римскому папе Льву говорится о деятельности собора, что «действующим был Бог, а увенчавшею в чертоге собрание добропобедная Евфимия, которая, приняв от нас определение веры (τὸν ὅρον) представила его как собственное исповедание своему жениху, через благочестивейшаго императора и христолюбивую императрицу утишивши всякое волнение противников, укрепивши исповедание веры» (Деян. всел. соб. т. IV, стр. 402. Казань). Св. Иоанн Дамаскин написал в прославление памяти мученицы Евфимии (16 сентября) Канон и в нем упоминает об этом чуде, которому посвящен Церковью особый день, 11 июля. В службе этого дня, особенно в кондаке и каноне, составленном Иосифом песнописцем, ясно говорится о свитке веры (предел – определение), который она приняла от собора шестисот тридцати отцов и сохранила. Достойно замечания, что нет ни одного месяцеслова из самых древних рукописных, в которых бы не было воспоминания об этом чуде св. великомученицы Евфимии, под 11 числом июля месяца¹²⁸.

Пр. М. П.

В № 285 «Гражданина» обращает на себя внимание заметка о симпатических чертах из жизни нашего духовенства. С небольшим сокращением мы приводим ее здесь, в уверенности, что она покажется не лишенною живого интереса для многих из наших читателей. Вот что читаем мы в указанном № «Гражданина».

Мало кому доставалось так от нашей либеральной псевдоинтеллигенции, как духовенству. Священник, обратившийся в «попа» стал всеобщим предметом насмешек, глумления и даже ненависти; ему приписывались всевозможные пороки и от него отнимались какие бы то ни было хорошие качества. Раз навсегда бесповоротно было решено, что «поп» способен только обирать народ и удерживать его в грубости и невежестве, потому необходимо этого «попа» унизить сколько возможно и отнять у него всякое влияние на приход, сохраняемое им в силу одной только неразвитости прихожан. Было время, когда такое направление было настолько сильно, что ниоткуда не раздавалось слова в защиту гонимого всеми духовенства и незванные ревнители народа, одобряемые видимым успехом, не встречая ниоткуда отпора своим стремлениям принизить духовенство, работали в этом направлении с удесятеренною энергией. И много было ими сделано на этом пути, к великому несчастью народа и государства, много было достигнуто блестящих результатов. Духовенство было отстранено от школ, этой важнейшей сферы его деятельности; в ней появились интеллигенты, не замедлившие воспользоваться своим положением, чтобы посеять в приходе смена нечестия и безверия и восстановить прихожан против своих пастырей. Духовенство, гонимое и оскорбляемое, не видя защиты и помощи, смиренно переносило свое тяжелое положение твердо веря, что «Бог не выдаст, свинья не съест». И действительно, страдая пора миновала, взошло солнце правды и «интеллигентам» приходится вновь уступать захваченное ими ложью и клеветой место естественным руководителям и советникам народа – духовенству. И вот в образумившейся печати встречаем теперь вместо злостных, полных инсинуаций отзывов о духовенстве, беспристрастные и правдивые о нем речи. Вот для примера следующие, полные жизненной правды, строки, читаем в «Черн. Губ. Вед.»

«В нашем захолустном уголке кое-где можно еще встретить весьма симпатичный, но ставший уже археологическою редкостью, тип старосветского батюшки. Представители этого типа уже отживают свой век, сходят со сцены, уступая место новым поколениям. Это были люди маленького, кропотливого труда. Они были невысокой учености, их умственный кругозор не слишком широк, и по своим понятиям они стояли близко к той среде, в которой действовали. Местом их деятельности была крестьянская среда. Они жили одною жизнью с мужиком, вместе пахали, косили, вместе страдали от неурожаев, засухи и т. п. Батюшка с своими радостями, печалями, с своими интересами был понятен мужику, как и мужик батюшке. У батюшки не было своих интересов, отличных от мужицких, радовались они вместе, страдали также вместе. Лишь изредка случалось, что батюшка испытывал треволнения, каких не было у мужика, напр., во время приезда благочинного, или архиепископской ревизии. Интересы батюшки и мужика не выходили за пределы своего небольшого муравейника, за пределы своего села. То, чем живет другой высший мир, мир науки, искусства, было чуждо батюшке, как и мужику, они стояли в стороне от этого другого мира. Газета в деревню не проникала, ею интересовались здесь только во время важных общественных событий, напр., в военное время. Тогда муравейник несколько оживлялся, чувствовал связь с остальным миром, и в таком случае батюшка является посредником между своим муравейником и этим остальным миром. Прекращалось общественное событие, волновавшее муравейник, и его связь с другим миром также прерывалась; муравейник опять принимался за свои домашние дела, забыв об остальном мире.

Материальная обеспеченность старосветского батюшки часто была не выше мужицкой, впрочем и потребности были ограниченны. Священнику не нужна была ни шикарная ряса, ни венская мебель, ни пролетка на английских рессорах. Мужицкая клячонка, ряса из простого серого сукна, простая тележка – этого было достаточно.

Вследствие такой близости старосветского батюшки к мужику и по своим умственным понятиям, и по своим интересам и ограниченным потребностям, отношения его к мужику были чрезвычайно просты, патриархальны. Священник не сознавал превосходства перед мужиком, и потому не мог гордиться перед ним, не мог относиться презрительно к нему. Мужик всегда являлся к батюшке запросто, без доклада. Батюшка был для мужика свой брат и прихожане его любили. Взаимные отношения были наилучшие. Вследствие этого старосветский батюшка, несмотря на свою невысокую ученость, мог оказывать и действительно оказывал весьма благотворное влияние на свой приход. Впрочем, не словом он учил, а больше примером своей честной трудолюбивой жизни».

А сколько добрых дел творится духовенством тихо, без шума, не из-за славы или выгоды, а единственно по доброму сердцу, по любви к ближним. Вот, напр., в «Сам. газ.» читаем следующее обращение к обществу.

«В Самаре второй год существует одно частное училище, открытое протоиереем кафедрального собора Валерианом Викторовичем Лаврским и сестрой его Антониной Викторовной на их собственные средства. Училище это, о котором мало кто слышал, устроено для детей бедных родителей, которые по какой-либо причине не могут определить их в городские приходские училища. В первый год своего существования оно имело 20 бесплатных приходящих учеников и помещалось в квартире протоиерея Лаврского. Не располагая большими средствами, основатель училища не мог расширить помещение его для большего приема учеников, пока к нему не пришел на помощь самарский купец И. Л. Санин, предложивший училищу даровую квартиру в своем доме. Новое помещение, более обширное, чем прежнее, дало возможность увеличить число учащихся и к 20 имевшимся поступило к началу второго учебного года новых 44 человека, так что школа имеет в настоящее время 64 ученика. Но с расширением помещения нужды училища не прекратились, и оно до сих пор нуждается в необходимых классных принадлежностях и учебных пособиях. Дети, посещающие эту школу, принадлежат к самой бедной среде населения этой части города, и родители их ни в каком случае не могут прийти на помощь училищу своими материальными средствами. Ютясь в тесных углах и сырых подвалах, они охотно посылают своих детей в училище, чтобы укрыть их от холода и избавить от тесноты подвалов, но дальше этого идти они не могут и не в состоянии снабжать их школьными пособиями, как: книги, перья, бумага, чернила, карандаши и т. п.

Лица, безвозмездно преподающие в школе – основатель ее, сестра его и одна учительница, как люди небогатые, тоже не в состоянии удовлетворить всем материальным требованиям училища и, жертвуя своим временем и трудом, ждут помощи и сочувствия извне. Отчего бы самарскому обществу не прийти на помощь этому полезному делу, обязанному своим возникновением инициативе частного единичного человека и не поддержать школу своими доброхотными пожертвованиями хотя бы книг и письменных принадлежностей?»

Это не фраза о бескорыстном служении народу, а дело. Не мешало бы нашим интеллигентам, так много причастным о благе народа, и о своей любви к нему и стремящимся заполучить разные оклады, поучиться у этого смиренного пастыря, действительно посвящающего свою жизнь на служение пастве.

Освящение новых исторически-замечательных храмов. 1 октября патриархом Иерусалимским, блаженным Никодимом, в сослужении начальника русской миссии архимандрита Антонина, освящена церковь св. Марии Магдалины, построенная в Иерусалиме, в Гефсиманском саду, на средства Государя Императора и Его Августейших братьев, в память в Бозе почившей Императрицы Марии Александровны. Храм богато отделан и величественно украшен. На торжество освящения в Иерусалим изволили прибыть Их Императорские Высочества Великие Князья Сергей Александрович с супругой, Великой княгиней Елизаветой Феодоровной и Павел Александрович. Богослужение началось в 7½ часов утра, окончилось в 11 часов, и отправлено было чрезвычайно торжественно в присутствии множества паломников.

5-го октября в Севастополе совершено освящение другого и также исторически-замечательного новосозданного так называемого «храма адмиралов» – собора св. Владимира, который воздвигнут над братской могилой адмиралов-героев Лазарева, Нахимова, Корнилова и Истомина. Собор строился много лет и по роскоши отделки не имеет себе равного на всем юге России; постройка его обошлась 595 тысяч; из них живопись стоит 33 т., утварь и облачения 27 тыс. Внутренняя отделка храма великолепна и состоит из мозаики разноцветного мрамора. Построением своим храм обязан воле в Бозе почившему Государя Императора Александра II, который изволил пожертвовать в 1864 г. из собственных средств на мраморные купольные колонны 21500 р. и в 1872 г. 30 т. руб. из средств Морского министерства.

В Севастополе скоро имеет быть освящен и другой заново-реставрированный памятник севастопольской обороны – собор св. Петра и Павла, разрушенный во время первого бомбардирования севастопольского исполина. По желанию Государя Императора, храм возобновлен в прежнем его виде, по образцу храма Тезея в Афинах.

Практическая школа миссионерства. Талантливому нашему миссионеру, Афонскому иеромонаху о. Арсению, некоторыми органами печати и представителями духовной власти заявлено было желание, чтобы он организовал около себя практическую миссионерскую школу последователей из преданных миссионерству и способных к нему людей. При этом высказывалось желание открыть эту школу в Петербурге, или в Москве, или же в другом каком-либо центре духовного просвещения, располагающем миссионерскими средствами и книжными пособиями. Приняв близко к сердцу это желание, о. Арсений вошел в переговоры по вопросу о школе миссионерства с своим настоятелем русского Афонского Пантелеймонова монастыря. В настоящее время, как сообщает нам о. Арсений, вопрос о миссионерской школе на Афоне решен в положительном смысле. Настоятель благословил о. Арсению организовать практическую школу миссионерства на 20 человек с двухгодичным курсом и практикой, но не в пределах России, а на Афоне. Учреждение школы на Афоне мотивируется теми соображениями, что там много книжных пособий по миссионерству, – постоянный прилив совмещающихся и заблуждающихся в той или другой секте и, наконец, Афон может дать лучший закал и неотразимое обаяние на решившихся поднять на свои рамена этот нелегкий подвиг. В настоящее время о. Арсений миссионерствует в Тамбовской епархии. Двое из окончивших курс Тамбовской Семинарии изъявили готовность поступить в Афонскую школу о. Арсения. Дай Бог полезному начинанию всякого успеха.

Семинарское братство с миссионерскими задачами. В Чернигове только что утверждено при духовной Семинарии братство св. Михаила, князя Черниговского, для противодействия русскому расколу в пределах епархии, а также и для охранения православного народа епархии от внесения в среду его с юга России штундизма.

Учреждение миссионерского братства при Черниговской Семинарии представляет собой первый опыт, очевидно связанный с учреждением в духовных семинариях кафедры истории и обличения раскола. Почин несомненно полезный и достойный подражания.

Общая епархиальная квартира для приезжего духовенства. В видах поддержания репутации духовенства, Каменец-Подольский преосвященный Донат проектирует устройство при Свято-Троицком монастыре или при архиерейском доме общей епархиальной квартиры для приезжающего в Каменец духовенства на счет сумм свечной операции. На содержание этой квартиры и прислуги занимающие ее обязаны уплачивать за комнату с 2 кроватями, без лошадей, в зимнее время 50 к., а в летнее 40 к., – с лошадьми же – дороже только на 10 к. Мысль по истине счастливая!

Возлюбленным о Христе чадам Херсоно-Одесской церкви, всем православным христианам, с призыванием благословения Господня, желаем мира и радости о Духе Святом, здравия и спасения и во всем благого поспешения.

Не хощем вас не ведети о скорби, объемлющей сердце наше, братия, когда видим, что вера наша, которая с самого основания Руси возвещалась во всем мире, начинает в некоторых из нас колебаться; когда размышляем о том, что древняя священная слава населяемого нами края, по Божию попущению, омрачается; когда сравниваем светлое прошедшее сего края с померкающим настоящим. В светлом прошедшем усматриваем, что в сем крае совершились многие важнейшие и священнейшие события нашей отечественной, как государственной, так и церковной истории. Усматриваем, что по протекающим здесь водам старого Днепра совершил свой благовестнический путь святой апостол Андрей Первозванный, водрузив крест Христов на святых горах Киевских; что в Херсонесе Таврическом епископствовали, благовествовали евангелие Христово и мученически свою кровь пролили за Христа древнейшие в словено-российской земле епископы, семь святых священномучеников Херсонских; что в том же Херсонесе Таврическом принял святое крещение святой равноапостольный Владимир великий князь Киевский, с старейшими своими дружинниками и всеми спутниками; что в сих водах Днепровских приняли святое крещение все наши предки, потопив в них идола языческого Перуна; что на брегах сего же нашего старого Днепра, на святых горах Киевских, воссияли первые в нашем отечестве святолепные христианские храмы, которые сияют и до сего дня; что отсюда разлилась святая православная вера Христова на юг до Волыни, Подолии и Галиции, на северо-запад до Городни, Вильны и Полоцка, на север до Нова-города и далее до Ледовитого океана, а на восток до Москвы, и Владимира, и Перми, и за Уральский хребет до Восточного океана; что в сих же странах прославились и первые, после семи священномучеников Херсонских, угодники Христовы, первые начатки Богу от осененных и напоенных Христовою верою земли российской, начиная от святой блаженной княгини Ольги и внука ее св. равноапостольного великого князя Владимира, от первых наших мучеников духовных плодов святых благоверных князей Бориса и Глеба, от первого во святых святителя Михаила митрополита Киевского, от первоначальников иноческого жития преподобных Антония и Феодосия Печерских; и что от святынь Киевских пошли по всей российской земле священные чины иерархии, богослужебные чинопоследования и монастырские уставы, со всем церковным строением. С умилением воспоминаем, что и народ, населявший сии страны, от первых лет основания Церкви Христовой в нашем отечестве, и до последних времен, хранил несокрушимую преданность святой вере, украшаясь и благочестием, соответственным своей крепкой вере; что укрепляемый сею верою и покрываемый Божией благодатью, по молитвам Киево-Печерских и всех воссиявших здесь угодников, он ранее великороссийских стран сверг с себя татарское иго, не переставая однако же ратовать за крест Христов против татар Крымских, подкрепляемых агарянами турецкими, как и против латинской Литвы и Польши, при чем нещадно проливал не только вражескую, но и свою собственную кровь за свою благочестивую веру даже до конца истекшего столетия; что мученики отстаивая свою веру, завещанную от святых отцов, как отстаивают ее сродные нам православные славяне зарубежных стран и по днесь, не щадя живота своего, предки нынешних малороссов и белорусов, и не только дальние предки, но еще деды и отцы ныне живущего поколения были неудобопреклонны к восприятию каких бы то ни было ересей и расколов и совершенно чуждались их еще до половины текущего века.

Что же мы видим ныне? Некоторые из православных жителей сих стран изменяют святой своей вере, за которую еще отцы и деды их стояли даже до пролития своей крови, и изменяют самым постыдным образом. Не помышляют о том, что православно-кафолическая Христова Церковь основана самим Господом нашим Иисусом Христом и святыми Его апостолами, что православное священноначалие приемлет благодать священства от самих святых апостолов и друг-другоприимательно передает от предместников к преемникам даже до днесь, что в частности Православная Греко-Российская Церковь прияла благодать священного рукоположения от святых апостолов Петра и Павла, посещавших эллинские страны, преимущественно же от апостола Андрея Первозванного, от которого именно приял свое рукоположение Стахий, первый епископ древней Византии, что наша Церковь хранит в неприкосновенности, как богооткровенный источник правой веры, канон богодухновенных книг, как Нового, так и Ветхого завета, завещанный от святых апостолов и пророков; также хранит нерушимо, как богооткровенный же источник правой веры, и предание благовестия, устно проповеданного Господом Иисусом Христом и апостолами Его, каковое предание включено в установленные самими же апостолами чинопоследования святых таинств, особенно евхаристии, как и других священнодействий, в апостольский символ веры и в апостольские правила; каковое сохранено и изъяснено в писаниях мужей апостольских, как и других древних святых отцов и учителей церковных, как и во всеобдержном непрерывавшемся с апостольского века обычае вселенской Церкви. Забывают, что хранимый православно-кафолическою Церковью, свято и ненарушимо, Никео-Цареградский символ представляет в себе только немного распространенный двумя, первым и вторым, вселенскими соборами символ апостольский; что православная литургия святого отца нашего Иоанна Златоустого представляет в себе незначительное изменение литургии святого Василия Великого, а сия последняя есть не иное что, как сокращение литургии святого апостола Иакова, брата Господня, которая совершалась в Иерусалимской Церкви самими апостолами; что соблюдаемые в православно-кафолической Церкви чинопоследования и прочих таинств, в существенных частях своих, как и времена богослужений, важнейшие праздники, посты, многие молитвословия, употребление крестного знамения, почитание креста Христова, святых икон, поклонение гробу Господню, как и всем святым местам, освященным стопами Спасителя нашего и ближайших слуг Его, самовидцев воплотившегося Бога Слова, почитание святых мощей и разных останков святых, почитание образа Христова, пречистой Богоматери и других священных изображений, как и молитвенное поминовение усопших, несомненно восходят, по началу своему не только к первым векам христианства, но даже к святым апостолам, частью даже к самому Господу нашему Иисусу Христу, и даже глубже, к принятому Христом и апостолами Его Божественному установлению и преданию Церкви ветхозаветной. Не хотят знать, что еще частнее Православная Всероссийская Церковь хранит священный канон Библии, чинопоследования литургии, как и всех прочих таинств, символ Никео-Цареградский, правила святых апостолов, вселенских и поместных, принятых кафолическою Церковью, соборов и святых отцов, праздники и посты, все времена и уставы богослужения, все молитвословия, богослужебные книги и самые церковные напевы, в том же неприкосновенном виде, в каком приняла все сие от православной древле-вселенской Греко-восточной Церкви при святом равноапостольном князе Владимире, ничего существенного не прибавляя, храня все принятое от святых отцов не только в духе, но по возможности и в самой букве всеусердно, со страхом Божиим и священным трепетом беззаветной любви к отцепреданной святыне. Не хотят принять в заботливое рассуждение, что православно-кафолическая Греко-Российская Церковь, на всем пространстве веков своего бытия, соблюдение не только в духе, но по возможности и в букве всего, преданного Господом нашим Иисусом Христом, как основателем и краеугольным камнем Церкви, святыми апостолами Его, как первоосновными камнями Церкви, и святыми отцами, как зиждущимися на апостолах и пророках столпами Церкви, поставляла не только священным заветом своим, но и лучезарнейшею своею славою и красотою, чем она безмерно превосходит все инославные общины, начиная с латинской, не говоря о других.

Между тем многие православные в сих краях, наследовав святую веру Христу и крещение по преемству от древле-православных отцов и дедов и пращуров, отмещут сию наследственную, святоотеческую и апостольскую святыню православной веры, изменяя ей не только иногда для папского латинства, которое исказило некоторые догматы истинно-апостольского и Христова учения, изменило древле-вселенское чинопоследование почти всех таинств и извратило весь древле-вселенский строй Церкви, строй отношений верующих мирян, клира, высшей иерархии и даже соборов не только поместных, но и вселенских к римскому папе, якобы непогрешимому главе и полновластному князю Церкви; не только для протестантства, которое извратило уже многие догматы, отвергло всецело таинство священства и еще четыре таинства, чем унизило и почти уничтожило и прочие два таинства, не только евхаристию, но и крещение, отреклось от древних праздников и постов, от всех уставов и канонов, от всего предания и строя древле-вселенской Церкви: но и для меннонитства и анабаптизма, которые представляют в себе отрицание уже почти всех начал не только вероучения христианского, но некоторых начал и нравоучения христианского, еще принимаемых протестантством и для болезненно-экстатического нелепого шелапутства; главным же образом для так называемой штунды.

А что представляет в себе штунда? Откуда она произошла? Что в себе содержит и к чему направляется? Штунда в русском народонаселении сих стран произошла первоначально от некоторых протестантских учителей, которые повторили ошибку своего первоучителя Лютера, латинского монаха, изменившего своей родной латинской церкви, отвергшего свой монашеский обет и женившегося на монахине, также изменившей своему, произнесенному пред Богом обету монашества, почему и последователи Лютера, наученные примером многих его измен, естественно изменяют своей верности и преданности самому Лютеру. Как ближайшие по времени последователи Лютера скоро стали изменять его учению, каковы секты анабаптистов, меннонитов и многие другие, так и нынешние последователи изменяют ему, быстро разбиваясь на разные секты. Так протестантские насадители штунды в русской радушно приютившей их земле, конечно, не предвидели, если хотели не только разрушать, но и созидать, – не предвидели, что их русские ученики на их глазах отрекутся от их уже протестантского учения и примут осужденное самим лютеранством учение меннонитов и анабаптистов, протестантских перекрещенцев. Между тем русские штундисты скоро же отвергли и то и другое, и меннонитское и анабаптистское вероучения, а сочинили свое новое. Но не устояли и в своей самосочиненной вере, быстро же распавшись на разные толки, следуя протестантскому началу, что всяк волен сочинять себе веру, какую кто хочет; почему и образовались с одной стороны старо-штундисты, которые со времени своего происхождения могут считать уже лет двадцать пять, а с другой младо-штундисты, которые возникли только на сих днях. Старо-штундисты ниспровергли весь христианский строй не только древле-вселенской Православной Церкви, но и протестантской лютеранской общины, отвергнув всякую церковную иерархию, отказавшись от всякой литургии, превратив евхаристию в символическое воспоминание вечери Христовой, превратно понимая апостольский символ веры, исключив из употребления древние молитвословия и сочинив свои новоизмышленные, отвергнув все, хранимое даже у лютеран, древние христианские праздники, смывая с себя истинное крещение, отвергнув не только все древле-церковное предание, но касаясь и канона священных книг, унижая весь ветхий завет и оглашая его якобы только подпорками, которые по построении здания нового завета, оказываются уже излишни и должны быть сняты. Младо-штундисты же искажают и отвергают всю уже догматическую сторону евангелия Христова, превращая всю евангельскую историю в символизм древних еретиков, или даже в измышленный новейшими немецкими отрицателями миф, не веруя в действительность воскресения Христова, как и общего воскресения мертвых, отрицая апостольское и соборное учение о троичности Божества и о всем домостроительстве нашего спасения. А все вместе, как старо-штундисты, так и младо-штундисты нещадно хулят весь строй Православной Церкви, называя святые наши храмы идольскими капищами, святые иконы – идолами, ругаясь над постами и постящимися, понося крест Христов и хульно обзывая его виселицею, позором… И трудно, да и тяжко исчислять все их хулы на Бога и Христа Его, на Пречистую Богоматерь и святых Его. Сверх того штундисты, по несмысленности и жестосердию своему, слепо следуя злокозненным внушениям внешних врагов не только Церкви Православной, но и богохранимого отечества нашего, извращают даже нравоучение христианское, на котором зиждется наш исконный общественный и государственный строй, самоуправно присвояя себе необузданную свободу не только от благого ига веры, но и от стеснений царских законов, скрытно хуля весь государственный строй в своем родном отечестве, а превознося пред ним несродный нашему духу строй государств иностранных, иногда даже продавая свою веру и верность Богу, Церкви и отечеству на иудиной мзде, коварно подсылаемой рукою внешних врагов нашего народа и царства; начиная якобы духом, продолжая фарисейскою богоненавистною гордынею, а плотию и гнусным плотоугодием скончавая, по пагубному примеру всех прежних еретиков; забывая грозное слово святого апостола Петра о современных ему, как и о грядущих лживых учителях, иже внесут ереси погибели, и искупльшаго их Владыки отметающеся, о господстве нерадящыя, продерзателе, себе угодницы; иже славы не трепещут хуляще, приемлюще мзду неправедну, питающеся лестьми своими, оставльшие правый путь заблуждают, последуя пути Валаама Восорова, прегордая суеты вещающие, свободу другим обещивающе, сами раби суще тления (2Пет.2); не внемля грозному же слову святого апостола Иуды, как о бывших, так и о будущих человеках, представленных на осуждение нечестивых, Бога нашего благодать прелагающих в скверну, иже господстви отметаются и злословят высокие власти, ропотницы, укорители, ругатели, иже идут в путь Каинова братоубийства, и устремляются в лесть чуждыя человекоубийственныя Валаамовы мзды, и погибают в пререкании Кореове против богопоставленных вождей народа и пастырей Церкви, по своих похотех и нечестиях ходящии, отделяющии себе от единости веры, суще телесни, духа не имущие; не устрашаясь грозным же словом и святого апостола Павла, яко в последния дни настанут времена люта. Будут бо человецы самолюбцы, горды, хульницы, клеветницы, предателе, нагли, имущии образ благочестия, силы же его отвергшиися, всегда учащяся и николиже в разум истины приити могущя, иже здраваго учения не послушают, но по своих похотех изберут себе учители, чешеми слухом, и от истины слух отвратят, и к баснем уклонятся (2Тим.3:1–7; 4:3–4); на каковых и наложен раз навсегда апостольская анафема, по слову того же апостола Павла: «аще мы, или Ангел с небесе благовестит вам паче, еже благовестихом вам, анафема да будет. Якоже пререкохом и ныне паки глаголю: аще кто вам благовестит, паче еже приясте, анафема да будет» (Гал.1:8–9).

Внемлите же, православные, убойтесь сей апостольской угрозы, христолюбивые сыны отечества. Опомнитесь все колеблющиеся в святоотеческой вере. Покайтесь все отпадшие от нея. Подумайте только, отщепенцы, что вы делаете? Куда идете?

Не видите ли, что вы грешите пред Богом? Грешите во-первых тем, что отреваете веру, принесенную на землю Господом нашим Иисусом Христом, проповеданную святыми апостолами Его и преданную на неизменное хранение до кончины века святой Церкви Его. Слышали вы анафему, изрекаемую святым апостолом Павлом на всякого, аще кто благовестит паче того, еже мы прияхом от святых апостол Господа Бога и Спаса нашего, чрез святых отец наших, чрез освящаемых и просвещаемых благодатию Святаго Духа истинных пастырей Церкви. Другой святый апостол, тайновидец Иоанн Богослов свидетельствует всякому слышавшему словеса пророчества, изреченныя в его Откровении: «аще кто приложит к сим, наложит Бог на него язв написанных в книзе сей; и аще кто отымет от словес книги пророчествия сего, отымет Бог часть его от книги животныя» (Откр.22:18–19). Вы же отметаете не одно какое-либо слово, но всю цельность Христа и апостольского учения, истолкованного по духу единения во всем мире, святая соборная и апостольская Церкви. Не грешно ли вам питать в себе фарисейскую гордыню и по ее внушению впадать в суд диаволь, надмевая себя самодумством, якобы вы, простецы по образованию, немощные по делам духовного подвижничества, вчерашние отщепенцы от старой веры и изобретатели новой, неслыханной прежде, – якобы вы мудрее, святее, преданнее истине Божией, чем все прежде отшедшие отцы и братия ваши, в истинной вере скончавшиеся, чем неисчислимый ряд богопросвещенных пастырей и учителей церковных, всех поместных и вселенских соборов, всех богомудрых и святых отцов Церкви, которые больше смерти страшились апостольского заклятия на прилагающих иное самоизмышленное учение к апостольской вере, или же что-либо отъемлющих от оной? Сдерживаемая страхом Божиим, скрепляемая благодатью Святого Духа единая святая соборная и апостольская Церковь стоит незыблемо от апостольского века, как и будет стоять незыблемо до скончания века, по обетованию Христову, что и врата адова не одолеют ей. Ересей же и еретиков возникали и исчезали целые легионы. Так и вы, – чем вы обеспечены от того, что и вы не раздробитесь на мелкие и мельчайшие части и не развеетесь по ветру прахом, подобно прочим еретикам? Вот вы с вашими новоизмышлениями появились чуть не вчера, а успели уже разойтись между собою и раздробиться на толки, которых и сами не можете ни уловить, ни определять, ни тем менее согласить, объединяясь только в одном, в лютой ненависти к породившей нас единой истинной Церкви. Тем тяже грешите вы пред Богом, что вносите раздор и разложение в недра не только своей секты, но и всего народа русского, крепкого до сих пор единством своей православной веры. В предсмертной молитве к Богу Отцу Христос Спаситель взывал: «Отче святый, соблюди их во имя Твое, ихже дал еси Мне, да будут едино, якоже и Мы» (Ин.17:11). Вы же дерзаете противиться исполнению молитвы Христовой. Наоборот, по мере ваших сил и способов вы помогаете осуществлению скорбного пророчества Христова, что в последние дни «восстанут чада на родителей и дщерь на мать и невестка на свекровь свою, – разделяя по вере сына с отцом и дщерь с матерью, противустоя прощальному завету святого апостола Павла Ефесским пресвитерам: «внимайте убо себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый постави епископы, пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжа Кровию Своею, и осуществляя на себе сряду же за сим изрекаемое апостольское пророчество: Аз бо вем сие, яко по отшествии моем внидут волцы тяжцы в вас, не щадящии стада. И от вас самех востанут мужие глаголющии развращеная, еже отторгати ученики вслед себе» (Деян.20:28–30). И вот вы противопоставляете себя нам, ихже Дух Святый постави епископы пасти Церковь Господа и Бога, юже стяжа Кровию Своею, и не щадите стада и дерзаете глаголати развращенная единственно для того, еже отторгати ученики в след себе. Подумайте о сем…

Ужели не страшит вас гибельный вред, наносимый вами не только себе, но и другим, всему народу русскому, всему дорогому отечеству нашему? Ужели не угнетает вас стыд и позор иудина предательства? Как Иуде, не довольно вам быть учениками Христа, соучениками учеников Христовых, святых апостолов и всего сонма верных, составлявших и составляющих единую святую Церковь Христову. Чешеми слухом, вы сами себе избираете самозванных чужеродных учителей, от древней кафолической истины отвращая слух ваш и к басням уклонялись. Как Иуда же, вы даже протягиваете ваши руки к приятию сребренников, злорадно препосылаемых врагами вашего отечества к гибели вашей, и на сии проклятые сребренники вы продаете Христа… До чего мы дожили?! На всем пространстве бытия святой Церкви, вне и внутри нашего отечества, находились мученики, которые проливали кровь свою и полагали живот свой, чтобы только не изменить вере во Христа и не продать душу свою врагам Христовым. А ныне по общим грехам нашим мы дожили до срама, до крайнего позора имени русского пред враждебными нам иностранцами, что русские, искони православные люди простирают Иудину руку прияти вражеские сребренники, чтобы продавать Христа и веру Его, и поучаются тщетным у шатающихся языков (Пс.2:1), как бы погубить не только матерь свою, породившую их Церковь, но и родное свое отечество, вместо того, чтобы кинуть сии погибельные сребренники в лицо сатанинскому соблазну, с апостольским словом: «сребро твое да будет с тобою в погибель» (Деян.8:20). А страшно слово Христово, что лучше бы не родиться такому сыну погибели, как Иуда предатель.

Успех всякой общественной деятельности обусловливается степенью умственной развитости деятелей, как результатом научного их образования. Плохо как-то верится в плодотворность деятельности самоучек: такие люди могут обладать замечательным житейским тактом, умением принаровляться к обстоятельствам, иногда имеют незаурядные знания, но им всегда недостает идейного развития, способности теоретического анализа, цельности, систематичности и стройности воззрений, что дается только школьным образованием. Священник вступает на поприще своего служения обыкновенно с курсом среднего образования. Этого образования было бы вполне достаточно для целей пастырского служения в сельских приходах, но, как горький опыт показывает, идеи и знания, приобретаемые через образование, слишком скоро по выходе из школы улетучиваются из головы под давлением тяжелых жизненных условий. Это обстоятельство налагает на священника обязанность – укреплять свои познания через самообразование. Ничего не будет постыдного и неприличного для священника, если он запасется семинарскими учебниками и время от времени будет подогревать ими свою умственную энергию; только по выходе из школы мы обыкновенно сознаем, как дороги те самые учебники, от которых мы не чаяли освободиться в былое время: жизнь не научит нас и тысячной доли того, чему научала самая маленькая книжонка, по которой мы учились. В видах самообразования священник должен читать журналы и книги научного содержания, чтобы не усвоить рутинных взглядов среды, которые своею устойчивостью способны сделать своими прозелитами и священника. Но, чтобы не увлечься рационалистическим отношением к предметам веры, которое заметно проглядывает в научных журналах, иногда даже духовных, священнику нужно постоянно проверять свои знания Библией. Как первоисточник христианского знания, основание всякого богословия и руководство к нравственно-христианской жизни, Библия должна быть настольной книгой для священника. С Библией в руках католические и протестантские миссионеры и не миссионеры распространяют свое исповедание в самых отдаленных странах мира; на основании Библии наши сектанты всевозможных толков отстаивают свои заблуждения и, что всего удивительнее, люди неверующие пытаются оправдать свой индифферентизм в вере на основании Библии; православные начетчики нередко очень хорошо знают (текстуально) некоторые отделы Библии; можно ли же священнику, учителю веры в виду всего этого, отставать от других в знании Библии? Монахам вменяется в обязанность прочитывать Библию, кажется, один раз в год; почему бы и священнику не руководствоваться этим правилом? Если монаху знание Библии нужно для утверждения себя в благочестии, то священнику оно еще нужнее для христианского просвещения и других. После Библии необходимым чтением для священника должно быть чтение святоотеческих творений, в которых мужи, христиански просвещенные и глубоко-религиозные подробно изложили верование Церкви; особенно по вопросам христианской нравственности и практики церковной святоотеческие творения служат неоспоримо важным источником знания. Как указание того, как люди, сильные верою, осуществляли в своей жизни христианские добродетели, полезно также читать жития святых. К сожалению, в большинстве сельских приходов чтение каких-либо книг, кроме обязательно высылаемых, является мечтою, почти не осуществимою: бедность церквей не позволяет священнику тратить десяток, другой рублей в год на выписку книг; кроме того, практические церковные старосты косо смотрят на приобретение небогослужебных книг церковными средствами, видя в этом пустую затею и ненужную трату денег. В виду несомненной важности для священника самообразования через чтение книг, полезно было бы устраивать благочиннические, или окружные библиотеки. Необходимая для этого сумма могла бы составляться из пропорционального сбора с церквей. Таким образом, бедные церкви вносили бы менее, чем богатые, а пользоваться книгами должны все причты с одинаковым правом. Неизбежным, при этом, является вопрос: нужно ли священнику читать произведения светской литературы? Священники по отношению к этому вопросу заметно разделяются на три лагеря. Одни считают такое чтение, если не безусловно вредным, то, во всяком случае, бесполезным и пустым, непригодным для пастырской их деятельности. Это – преимущественно сельские священники старого типа, учившиеся в блаженное время «бурсы», когда чтение книг, не имеющих непосредственного отношения к учебному материалу, почти равнялось преступлению и для семинариста считалось запретным плодом. Священников с таким взглядом на чтение светской литературы незначительное меньшинство. Другие впадают в противоположную крайность: признавая необходимым в видах умственного саморазвития чтение светских книг, они увлекаются этим чтением в ущерб чтению книг духовно-нравственных, с неохотою берутся за такие книги и, вследствие этого, незаметно для самих себя, усваивают критический взгляд на предметы веры и нравственности. Третьи, наконец, признавая полезность для священника светской литературы, ограничивают чтение ее известным кругом и объемом. К этому лагерю примкнем и мы.

Совершенно отказываться от знакомства со светской наукой и литературой не может безнаказанно даже и священник. Есть науки, которые, как по исследуемому ими предмету, так и по методу, весьма близко соприкасаются с богословским знанием; таковы, по преимуществу, науки философские и психологические. Занимаясь исследованием вопросов о трансцендентальном бытии, о мировой сущности, о человеке, как мировом ингредиенте и сознательной личности, науки эти, очевидно, путем логического анализа стремятся достигнуть решения тех же вопросов, ответ на которые, на основании божественного Откровения, дан в богословии. Поэтому, в ряду книг, которые должно читать священнику, необходимо поставить книги с философским и психологическим содержанием. Знаменитые отцы и учители Церкви: Климент Александрийский, Ориген, Григорий Богослов, Василий Великий и др., усвоившие классическое образование, были знатоками философии. Конечно, философское образование пригодилось свв. отцам для обращения неверующих из язычников в лоно Церкви и для борьбы с еретиками; но ведь и священнику приходится иметь дело не только с простодушно-верующими, но и с людьми рационалистического пошиба; в его пастве бывают не одни неграмотные и малограмотные, но часто и люди с большой научной эрудицией, а такие люди всегда склонны подвергать критическому анализу, если не догматы веры, то законоположения и обряды церковные. Если священник не сумеет противопоставить анализ анализу, словом, если он не знаком с философскими методами доказательства, то он окажется в печальной необходимости признать свое бессилие и даст повод противнику еще более утвердиться в правоте своих ложных мыслей. Кроме того, побуждением для священника к чтению сочинений философских и психологических должно служить еще и то соображение, что указанные сочинения дают самый лучший материал для любознательности. В самом деле, если Бог и дух человеческий с его силами и способностями, – существа премирного порядка, то и знание того, как мысль человеческая в разное время относилась и относится к решению вопросов о природе и отношениях этих существ, должно предпочесть всякому другому знанию, как наиболее удовлетворяющее наследственному стремлению нашего духа приблизиться к своему Первообразу и познать себя. Чем выше предмет, исследуемый наукою, тем выше и самая наука; применяя это правило к различным наукам, мы должны согласиться с французским эмпирическим психологом Рибо, который, напр., психологию в ряду других наук о человеке называет «высшею» наукою, а физиологию – «низшею». На ряду с сочинениями философскими особого внимания священника должны заслуживать исторические сочинения. В исторической судьбе различных народов, в последовательной смене явлений жизни – государственной и общественной нельзя не видеть указания того, какими средствами Промысл Божий управляет родом человеческим, какими путями ведет людей к их назначению. Кроме того, как гражданину своего отечества, священнику было бы предосудительно относиться равнодушно к жизни родной страны. К категории исторических сочинений должно отнести, конечно, и сочинения по истории литературы. Из сочинений естественнонаучных, полезных для священника, можно указать только на сочинения по географии и медицине. География есть вспомогательная наука для истории и, поэтому, знание ее облегчает знание истории; знакомством же с медициною, хотя с элементарным, священник бесспорно может принести великую пользу своему приходу. Сочинения по другим естественно-наукам – астрономии, математике, зоологии, ботанике и др. – мало полезны для священника; уменье, напр., определить расстояние от земли Сириуса, знание логарифмов, или химического состава какого-нибудь растения, не прибавят ничего к знаниям, пригодным для миссии священника. Но, не содержа в себе полезного, сочинения эти также не могут быть вредны. Поэтому священник не погрешит, если будет читать их, но и ничего не потеряет, если забудет об их существовании. Что касается произведений поэтических и беллетристических, то, по нашему мнению, должно читать их с величайшей разборчивостью. Время поэтических вдохновений бесспорно миновало надолго: ныне редки, если не исключительны, художественные натуры. Современные quasi-поэты заняты узкими, практическими интересами, страдают так называемою гражданскою скорбью, и, поэтому, произведения их, имеющие претензию на название поэтических, по большей части бессодержательны, фальшивы и даже не цветисты¹³⁰, и увлекаться ими едва ли кто станет. Даже признанные корифеи поэзии не всегда стояли и стоят на высоте своего призвания. Известно, напр., что колос поэзии – Пушкин, воспевавший «времен минувших небылицы», писал много такого, от чего отвратится всякое неиспорченное чувство и чем человек хоть мало уважающий себя, увлекаться не станет. Поэтому, не подкупаясь громкой литературной славой, которою он и подобные ему поэты пользуются, многие их произведения надо сдать в архив забвения. Наконец, относительно романов, повестей, драм нужно сказать, что в мусоре разнохарактерных идеек и тенденций, противоречащих одна другой и одна другую уничтожающих, часто неблагонамеренных и интриг, плохо задуманных и еще хуже выполненных, весьма трудно разобраться и найти что-либо поучительное, а так как идеи и тенденции, проводимые в этого рода произведениях, по большей части противны началам христианской нравственности, то и должно признать их неудобными для чтения священнику.

Подводя итог всему сказанному о чтении произведений светской литературы, резюмируем вкратце нашу мысль: совершенно игнорировать или считать бесполезным для священника знакомство с произведениями светской литературы по меньшей мере неблагоразумно. Печатное слово, как проводник мыслей, как могущественное орудие цивилизации, есть без сомнения великая сила; ратовать против этой силы – значит объявить войну самой цивилизации, а это – безумие. Но не должно забывать, что печатью пользовались и пользуются не одни люди науки и труженики дела, но и спекулянты мысли. Интересуясь не столько знанием или общечеловеческой пользой, сколько преследуя личные цели словолюбия и корыстолюбия, спекулянты мысли торгуют убеждениями, как модным товаром, заботятся не о качестве убеждений, а о том, чтобы приобрести клиентов. Одни из мыслителей этого сорта, фигурирующие преимущественно на арене критики и беллетристики, и выдаваемую ими грязь за убеждения иногда очень искусно прикрывают личиною благонамеренности, так что люди, склонные преклоняться без критики всякому печатному слову, легко могут принять ложь за истину и таким образом напитаться вредною пищей, в убеждении, что питаются молоком. Другие из спекулянтов мысли не стараются и гримироваться, а решительно утверждают, что их грязь – не грязь; люди эти создали даже особый род литературы, которую покойный Аскоченский справедливо называл «задним двором нашей литературы». Понятное дело, что священник не столько из опасения за чистоту своих убеждений, сколько из самоуважения, будет избегать подобных произведений и относиться с крайней разборчивостью к светской литературе вообще.

Первоначальный вид дневных напевов «на Господи воззвах» киевского роспева и большой киевский роспев.

Мелодии «Господи воззвах» и стихирных напевов киевского роспева занесены в Великую Россию, как сказано выше, из юго-западной Руси, где они существовали как особая южнорусская редакция малого знаменного роспева, примыкавшая по своему мелодическому характеру к пению «на подобны», а затем, и совершенно вытеснившая оное. В юго-западнорусских нотных изданиях одна лишь эта редакция дневных стихирных напевов и существует, заменяя собою мелодии малого знаменного роспева. В Великой же России сохранилась и великорусская редакция этого роспева, которая нашла себе особое употребление при богослужении и наконец вошла в состав нотного Синодального Обихода под именем малого знаменного роспева, излагаемого на ряду с кратким киевским роспевом.

Стихирные напевы киевского роспева уставлены в Москве и в других местах Великой России южно-русскими певцами и переселенцами и затем стали на ее клиросах общим церковно-певческим достоянием. Это обстоятельство, а равно и постоянная неразрывная связь Великой и Малой России служат достаточными ручательствами неповрежденности на наших клиросах киевских напевов. То же в общем подтверждает и сличение наших нотных изданий с изданиями южно-русскими. Но пересадка напевов на новую почву, применение их к иной редакции текста, сохранение напевов главным образом посредством устного предания, дух и вкус времени, а в последнее время, с умножением печатных изданий, разность издателей и целей изданий, не могли не иметь влияния на изменение подробностей первоначального типа этих напевов. Это обстоятельство в свою очередь затрудняет восстановление киевского роспева в первоначальном точном его виде по одним позднейшим его, преимущественно великорусским изданиям, а с другой – возбуждает потребность изыскателей истины обратиться к его первоисточникам, т. е. к старым нотным книгам южно-русского происхождения.

Действительно киевский роспев сохранился в первоначальном его виде до нашего времени в рукописных и печатных нотных книгах юго-западного происхождения от XVII и XVIII века. Книги эти, кроме их близости ко времени заимствования нами киевского роспева с юго-запада России, для нас имеют особую важность еще и потому: 1) что они содержат полное осмогласие киевского роспева, при том в унисонно-мелодическом его виде. 2) Они списаны и изданы не частными лицами, а православными юго-западными братствами, т. е. правильно организованными обществами, засвидетельствовавшими в истории свою многоплодную деятельность на пользу православия в юго-западном крае многочисленными фактами. 3) Они стоят вне зависимости от тех разнообразных чуждых влияний, которым подверглось в последствии, особенно во второй половине XVIII века, русское церковное пение. 4) Напевы, в них записанные, освящены долговременным практическим употреблением на клиросах и в школах не только юго-западной, но и всей южной русской Церкви, так как юго-западные ирмологи в XVII и XVIII веке были в употреблении и в Киеве и в других городах южной России. 5) Напевы эти, принесенные в конце XVII и в начале XVIII века в Великую Россию и распространившись в ней повсеместно, послужили основанием многих напевов, сохраняемых в устно-певческой ее практике до ныне, и частью вошли в состав нашего церковного Обихода.

В ряду печатных нотных ирмологов (с содержанием нашего Октоиха, Ирмолога, Обихода и частью Праздников) юго-западного происхождения, по полноте изложения напевов, особенное внимание обращает на себя Ирмологион, печатанный во Львове в 1709 году¹³². Здесь, кроме разных напевов киевского, знаменного и болгарского роспева, имеются и мелодии «Господи воззвах» киевского роспева на все восемь гласов. Из сопоставления этих мелодий с такими же мелодиями позднейших великорусских изданий оказывается: 1) что первоначальные напевы «на Господи воззвах» киевского роспева» излагались двое протяженнейшими нотами, чем ныне, именно белыми (полтактами) и целыми (тактами), и таким образом были чужды быстрости при их исполнении. Четверти такта (чвартки) являются в них только в добавочных украшениях, не имеющих существенного значения в мелодии и изменяемых. 2) Мелодические строки, как в их средине, так особенно в конце пред финалом, снабжены обыкновенно украсительными мелодическими оборотами, к числу которых относятся: раздробительное колебание протяженной ноты, вводные части: полутрель, группетто и т. п. 3) Особенно протяженными мелодиями отличаются конечные строки и запевы, которые вообще протяженнее знаменных. 4) Унисонно-поступательный речитатив становится заметным только над многословными текстовыми строками. В обыкновенных же строках он заслоняется постоянным мелодическим движением. 5) Да и самый речитатив, где он есть, не представляет собою однообразно-унисонного повторения одной и той же ноты, но постоянно разнообразится вставкой отдельных нот или их групп, видоизменяющих мелодическое движение, и непременно бывает снабжен выдающимися из унисонного ряда звуков отдельными вспомогательными нотами, каковы ноты в позднейших изданиях, ради удобств гармонического толкования гласовых мелодий, совершенно изъяты из употребления. Наконец, 6) мелодические строки повторяются не всегда с буквальною точностью, но часто в виде взаимно близких вариантов, что также не способствует быстроте исполнения напева певцами. Вообще киевские напевы «на Господи воззвах» в первоначальном их виде не только чужды беглости мелодического движения и не подают к ней поводов певцам, но и отнимают у последних возможность исполнять их с быстротою, несвойственною храмовому богослужению.

По этим письменным памятникам можно было бы и в настоящее время восстановить напевы «на Господи воззвах» киевского роспева в их подлинном первоначальном виде, применив их только к нашему новоисправленному тексту песнопений и исправив местные особенности ударений в словах, свойственные юго-западным славянским наречиям.

В виде примера прилагаем песнопение «Господи воззвах» I гл. и стихирный запев по изложению их во львовском Ирмологе 1709 года¹³³.

Большой киевский роспев. Мелодии большого киевского роспева, за весьма немногими исключениями, суть ни что иное, как мелодии того же знаменного или столпового роспева особой южно-русской редакции. Это до очевидности ясно из подробного сопоставления песнопений этих роспевов по изложению их в Синодальных изданиях и в юго-западных ирмологах XVII и XVIII века. Исключив из последних песнопения болгарского роспева, самобытного по своему техническому построению, мелодическим и ритмическим свойствам, мы найдем в них почти исключительно мелодии столпового роспева с немногочисленными и не весьма значительными особенностями южно-русской редакции. Мелодии знаменного роспева по южно-русским редакциям только что не приняли в себя попевок и исправлений великорусских мастеров церковного пения XVI и XVII века, а исправлены и редактированы своими мастерами, применительно к южно-русскому обычаю в пении и частью к гармоническим переложениям мелодий. Сходство между роспевами киевским и знаменным столповым по юго-западным ирмологам в одних песнопениях является почти буквальным, в иных же только в общих чертах и в главных мелодических оборотах, а также в большей части звуков господствующих и конечных. Оно простирается на подобны, прокимны и «Бог Господь», ирмосы, праздничные стихиры и другие песнопения. Но близкое сродство киевского роспева со знаменным можно наблюдать и по Синодальным их изданиям¹³⁴.

Особенностями южнорусских редакций знаменного, или что то же, большого киевского роспева должно считать:

1) Некоторые мелодические разности, зависящие от разности редакций самого богослужебного текста песнопений. Напр., выражения: «изсушается глубина» и «Колесницегонителя Фараоня погрузи» (Синод. Ирм.) по количеству слогов протяженнее выражений: «исше глубина» и «Въоружена Фараона погрузи» (юго-зап. редакция) и требуют более продолжительной мелодии, чем последние. Выражения же: «призри на моления» (Синод. Окт.) и «преклонися к молению» (юго-зап. Ирм.) имеют первое просодическое ударение на разных слогах, а потому каждое требует соответственного себе применения силы ударения и в мелодии.

2) Разность нотного положения по тональностям. Мелодии киевского роспева вообще очень часто нотируются в пониженных областях звуков сравнительно с такими же мелодиями знаменного распева крюковых и нотных великорусских книг (обыкновенно на кварту, а иногда на секунду или терцию ниже) и нередко разнообразятся в нотировании даже в одном и том же гласе и виде песнопений.

3) Распространение и кудреватость мелодических оборотов вообще и иногда растянутость мелодий, с удалением однако многих украшений знаменного распева и частью заменением их иными.

4) Прибавка особенно в речитативных частях вспомогательных нот, а также частое употребление ноты си нижнее и добавление этой ноты к обыкновенному финалу песнопений.

5) Разности, происшедшие вследствие обычных способов варьирования мелодий; каковы: мелодическое и гармоническое заменение звуков, растяжение или сокращение отдельных нот и мелодических оборотов, прибавка и выпуск украшений, нот соединительных и т. д.

Таким образом большая часть напевов киевского распева, при близком их сходстве со знаменными и при существовании последних в полном их составе в наших нотных книгах, представляется излишнею для клиросной практики и потому оставлена без употребления и не вошла в состав нотных книг Синодального издания. Таковы, напр., ирмосы, праздничные стихиры и другие песнопения. Но и из мелодий, вошедших в состав нашего Обихода и Октоиха, некоторые по той же причине должны быть оставлены без употребления и выпущены. Ибо зачем предлагать для пения две разные редакции одних и тех же напевов, если мы уверены, что и великорусская знаменная их редакция в достаточной мере сохранила в себе достоинства древности и сообразна с характером православного богослужения? К тому же южно-русские редакции знаменного пения более отступают от теоретических правил византийского осмогласия, чем редакция великорусские, крюковые ли то, или даже линейные по Синодальным изданиям. Южно-русские редакции, кроме того, не отличаются устойчивостью, но имеют не малочисленные разности не только в мелодических подробностях, но и в тексте. Самый словесный ритм в них имеет не мало недостатков относительно соблюдения надлежащих ударений в словах. Наконец, за выпуском некоторых мелодий киевского роспева, и нотные наши книги уменьшатся в своем объеме и цене и менее будет сбивчивости в пении на наших клиросах.

К самостоятельным от знаменного мелодиям большого киевского роспева принадлежат немногие песнопения, и еще меньшее количество их вошло в состав Обихода Синод. издания. Это песнопения местного юго-западного происхождения, не составляющие полного церковного осмогласия и существующие в нотных книгах без надписания гласа. В некоторых из них впрочем можно усматривать признаки того или другого гласа, другие же имеют своеобразную, самопесенную мелодию, не повторяющуюся в прочих песнопениях. Так песнопение: «Всякое дыхание» (Обих. л. 72) по гласовым признакам принадлежит IV гласу; «Единородный Сыне» (л. 117 об.) роспето во глас VI; причастен «Чашу спасения» (л. 152–157) и «Воскресни Боже» (л. 2 об.) роспеты в характере гласа VII. По законам гласа VIII роспеты: «Ныне отпущаеши» (л. 27. Слич. л. 181 «Егда славнии ученицы»), «Достойно» (л. 142 об.) и «Взбранной воеводе» (л. 178 об.), «Во царствии Твоем» (л. 162 об.), «Се жених грядет» (л. 179), «Чертог Твой» (л. 180), «Егда славнии ученицы» (л. 180–181) и чин панихиды (л. 274–280).

К самопесенным мелодиям принадлежат мелодии песнопений: «Благослови душе моя Господа», – предначинательный псалом на всенощном бдении (л. 3), «С нами Бог» (л. 9), «Блажен муж» (л. 14 об.), «Свете тихий» (л. 24 об.), полиелей (л. 45 об.), «На реках вавилонских» (л. 50), «Взбранной воеводе» (л. 81 об.), трисвятое (л. 121) и последование погребения (л. 259 – 270). Наконец песнопения: «Днесь спасение миру бысть» (л. 80) и «Воскрес из гроба» (л. 80 об.), надписанные в Синоде Обиходе киевским роспевом, по исследованию о. прот. Д. В. Разумовского, принадлежат знаменному, а не киевскому роспеву, и действительно ни в одном известном нам Ирмологе юго-западного происхождения не имеются.

И. В.

Мы собрались в сем св. храме, бр., вознести благодарственные молитвы к Господу Богу по случаю чудесного избавления от опасности, угрожавшей Благочестивейшему Государю нашему и Его Августейшему Семейству во время крушения поезда. Это событие весьма замечательно по своим обстоятельствам. При крушении поезда, первый вагон сошел с рельсов, и во всем поезде произошло страшное сотрясение; следующие вагоны слетели по обе стороны высокой железнодорожной насыпи; 21 человек было убито и 26 было раненых и получивших тяжкие ушибы. Вагон, в котором находился Государь Император с Семейством, хотя и остался на полотне, но в неузнаваемом виде: все основание с колесами выбросило, стенки сплюснулись и только крыша, свернувшись на одну сторону, прикрыла находившихся в вагоне. Трудно было ожидать, чтобы и здесь, среди этой груды обломков, кто-либо остался в живых… А между тем Их Величества и Августейшая Семья вышли из остатков разбитого вагона целы и невредимы! Явно исполнились на них слова Писания: «Ангелом своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих» (Пс.90:11)!

Мы веруем, что «владеет Вышний царством человеческим» (Дан.4:22), что Он «поставляет цари и преставляет» (Дан.4:21) и Сам заботится о них. Веруя так, мы часто молимся Ему, взывая словами Псалмопевца: «Господи, спаси Царя, и услыши ны, в оньже аще день призовем Тя» (Пс.19:10)! И вот, Господь услышал нашу молитву: Он спас драгоценную жизнь нашего Царя и Его Августейшей Семьи. В этом чудесном, необычайном спасении мы видим проявление особенной любви Господа к Помазаннику Своему, проявление особенного попечения о Нем. С другой стороны видна здесь милость Божия и к нам недостойным. Господь спас нашего Царя, спас, без сомнения, для блага нашего, для блага всей России; значит, Господь любит еще нас грешных или, по крайней мере, еще долготерпит нам, еще щадит нас, не смотря на все беззакония, которыми мы огорчаем Его.

Принесем же от глубины сердец наших благодарение Господу, даровавшему спасение Помазаннику Своему! Излием пред Ним в молитве наши чувства самой искренней, живейшей и беспредельной благодарности и хвалы за это чудо, которое Он сотворил для нашего Царя и для всех нас! Будем непрестанно молиться Господу, дабы и впредь Он сохранил нашего Царя и весь Царствующий Дом на многие лета для блага и счастия нашего дорогого отечества! «Господи, спаси Царя, и услыши ны, в оньже аще день призовем Тя!» Аминь.

Иеромонах Михаил

О помещении вкладами в городские сберегательные кассы церковных и монастырских сумм. – Тульская духовная консистория циркулярным указом предписывает духовенству епархии и начальствующим в монастырях, чтобы свободные церковные и монастырские суммы, которые имеют лишь временное, а не вечное назначение, были помещаемы вкладами в городские сберегательные кассы при местных казначействах, для обращения из процентов, хотя бы сумма таковых вкладов превышала 1000 руб., а при вкладах представляли удостоверения благочинных в том, что помещаемые в сберегательные кассы суммы из числа тех, которые по Высочайшему соизволению, последовавшему в 1 день апреля месяца 1888 года, как имеющие временное назначение, могут быть приняты кассами на хранение и приращение процентами.

О сроке на выдачу дубликатов, взамен утраченных книжек бессрочного вклада. – Та же духовная консистория сообщает к сведению духовенства епархии, что, в случае потери книжки бессрочного вклада, по уставу государственного банка, выдается дубликат через две недели по получении письменного объявления об утрате и по пропечатании от имени вкладчика заявления в местных ведомостях о потере.

Как должно записывать в метрических книгах просвещенных со крещением младенцев, родившихся от лиц, бывших прежде и вступивших в брак в раскол, впоследствии же присоединившихся к православию, но в православной церкви не венчанных. – Казанская духовная консистория, – в разрешение недоумения одного священника относительно того, как должно записывать в церковных метрических книгах просвещенных св. крещением младенцев, родившихся от лиц, бывших прежде и вступивших в брак в расколе, впоследствии же присоединившихся к православию, но в православной церкви однако не повенчанных, – через благочинных указом дает знать духовенству, что, так как по 78 ст. 1 ч. Х т. Свода Закон. 1887 г. браки раскольников через записание в установленные для сего метрические книги приобретают силу и последствия законных браков, а по примечанию к той же статье признаются состоящими в законном браке супругами и те из раскольников, которые были записаны мужем и женою в сказках десятой ревизии, доколе действительность их браков не будет опровергнута по суду; то если окажется, что данный брак записан в помянутые метрические книги, или известные родители, бывшие прежде в расколе, окажутся записанными мужем и женою в сказках последней десятой ревизии; дети, рожденные такими супругами, очевидно, должны считаться и показываться во всех документах законными, хотя бы по обращении указанных супругов в православие брак их по чему либо и не был освящен венчанием в православной церкви, – в противном же случае, если известный брак окажется не записанным ни в метрических раскольнических книгах, ни в сказках десятой ревизии, дети, от него рожденные, должны быть признаваемы незаконными.

Можно ли крестить в православной церкви младенца в том случае, когда из родителей его одно лицо принадлежит к православию, а другое остается в расколе и препятствует сему крещению. – Та же духовная консистория объявляет к сведению и руководству в подлежащих случаях духовенству епархии, что так как по силе 67 ст. 1 ч. Х т. Свода Закон. изд. 1887 г. все дети, рождающиеся от так называемых смешанных браков, когда одно лицо из супругов принадлежит к Православной Церкви, а другое к какому либо неправославному христианскому исповеданию, – повсеместно, кроме одной только Финляндии, должны быть крещаемы в Православной Церкви; то тем более такой порядок должен наблюдаться по отношению к детям, рождаемым от браков, заключенных в расколе, если только кто либо из супругов-родителей обратился в православие, хотя бы другой супруг, остающийся в расколе, с своей стороны и не соглашался крестить своих детей по обряду православному.

Об убеждении священниками прихожан прививать детям предохранительную оспу – Иркутский преосвященный, вследствие отношения местного губернатора, напоминает священникам об обязанности их искоренять в народе предрассудок, по которому многие не прививают детям предохранительной оспы. Закон (ст. 1002–1005 т. XIII уст. медиц. полип.) предписывает священникам выяснять народу пользу от привития предохранительной оспы, при чем они «должны сравнить в приличных и убедительных выражениях действия оспы натуральной с оспой предохранительной, злу первой противопоставить благодеяния второй и далее под опасением гнева Божия внушать прихожанам своим мысль, что не употреблять испытанных и известных уже предохранительных и целебных пособий в свою или ближних своих пользу, по одному предрассудку, упрямству или небрежению, значит отягощать свою совесть тяжким преступлением, сопряженным нередко с человекоубийством». При этом внушается, чтобы дети, у которых привита была предохранительная оспа, по совершенном выздоровлении, в праздничные или воскресные дни летом при хорошей погоде приводимы были в церковь, где ставить их на особом видном месте. Священник же, для уверения прихожан в безопасности и пользе оспопрививания, должен, по окончании богослужения, объявить имена выздоровевших, равно упоминать с свойственным пастырю духовным увещанием о тех детях, которые (если где случится), по небрежности родителей, умерли от натуральной оспы.

Еще о распределении церковного письмоводства между членами причтов – Херсонская духовная консистория поставляет в известность все причты епархии, чтобы они, в виду последовавшего уравнения в содержании младших священников с старшими и увеличения содержания из доходной кружки штатных диаконов, распределяли церковную письменность в двухштатных приходах так: записи метрической и обыскной книг, выдача метрических выписей и справок возлагается обязательно и безмездно на диакона; записи исповедных росписей и указной книги, подготовление списков по воинской повинности и подготовление годовых ведомостей – на псаломщика; ведение и представление земской статистики, ведение приходо-расходных книг (в беловую вносить особый нанимаемый старостою писец), а также венчиковой книги – на младшего священника, как получающего равное во всем содержание со старшим; за старшим же священником оставляется обязанность вести всю по приходу и церкви переписку с разными местами и лицами, вести рекрутские выписки и всю годовую отчетность, помимо ведения проповеднического журнала, церковно-приходской летописи внебогослужебных собеседований и законоучительства в церковно-приходской школе, – на старшем же священнике лежит руководство по ведению церковной письменности и главная ответственность за неисправность и неверность ведения ее. При этом причтам представляется, по взаимному соглашению между собою и с разрешения местных благочиннических советов, учинить и другое более удобное по составу причтов и по местным обстоятельствам безобидное распределение церковной письменности между всеми членами причта.

Отмена доставления причтами в земские управы статистических сведений о движении народонаселения – Та же духовная консистория объявляет для сведения духовенству епархии, что доставление причтами в земские управы статистических сведений о движении народонаселения по карточной системе на будущее время ею отменяется, как весьма обременительное для причтов и притом вызвавшее расходы от церквей на отсылку их.

Правила об экзаменах на диакона-учителя – Высокопреосв. Павел, архиепископ Казанский, утвердил и предписал объявлять для сведения духовенства епархии следующие правила об экзаменах на диакона-учителя: 1) в экзаменационной комиссии училищного совета подвергаются испытанию только те кандидаты диаконства, которые имеют быть диаконами-законоучителями и учителями определенных церковно-приходских и братских школ; 2) к экзамену сему допускаются псаломщики (имеющие стихари), бывшие учителями не менее года, и учителя (имеющие хорошую аттестацию), исправлявшие должность псаломщиков не менее года; 3) экзамен во диакона-учителя производится по программе двухклассных церковно-приходских школ, при чем обращается особенное внимание на умение правильно по ударениям и осмысленно читать по-славянски и переводить и объяснять трудные для понимания не обучавшихся места праздничного богослужения и особенно отчетливое знание пространного катехизиса; 4) все, бывшие учителями, испытываются в знании способов преподавания всех предметов одноклассной церковно-приходской школы; 5) не выдержавшие экзамена допускаются вторично к экзамену через год, но предварительно, в начале учебного года, присутствуют на уроках и вникают в способы преподавания в образцовой церковно-приходской школе при семинарии, представляют письменный отчет в слышанном совету этой школы и, по одобрении советом отчета, сами практикуются в ней в способах преподавания; не выдержавшие вторично в третий раз к экзамену не допускаются; 6) лица, не достигшие гражданского совершеннолетия (21 года), к экзамену не допускаются.

Присоединение к православию чехов. В пределах Волынской губернии живет много чехов римско-католического исповедания, которые населяют собою целые поселки и посады. В нынешнем году среди волынских чехов обнаружилось сильное движение в пользу присоединения к православию. Как известно, несколько сот чехов присоединены к православию после всероссийского юбилейного торжества 900-летия со дня крещения Руси. 9 октября в с. Малине Дубенского уезда вновь совершено присоединение к православию 112 чехов римско-католического вероисповедания.

Пятидесятилетний юбилей воссоединения униатов с Православной Церковью. В будущем 1889 году исполнится пятидесятилетие со времени воссоединения униатов с Православной Церковью. Радостное для русской Православной Церкви событие это имеет быть отпраздновано особым юбилейным торжеством в пределах униатских епархий.

Православный русский народ, христолюбивые сыны всем нам дорогого отечества, возлюбленные о Господе чада! Без всякого прекословия вы дорожите счастьем отечества. Вы храните нерушимо отцепреданную верность вашей Православной Церкви. Вы не только верите ей, но и знаете, что она есть единая, святая, соборная и апостольская Церковь по неизменной верности своей единой, истинной, святой, кафолической и апостольской вере. Знаете, что Бог на всем пространстве веков, от самого основания Церкви и поныне, благоукрашает ее явлением своих угодников и возвеличением их, как при жизни, так и еще более по блаженном их успении, прославляя их нетлением мощей их и многими чудесами. Нетление мощей их вы видите собственными очами, с умилением преклоняясь пред ними в пращуре градов Российских, богоспасаемом Киеве, как и в окрестных градах. О чудесах же, как и о прозорливости святых угодников Божиих, вы или слышали от испытавших или даже сами испытали то и другое на самих себе, каковы многочисленные чудеса от новоявленных Божиих угодников, святителей Митрофана и Тихона, епископов Воронежских, из коих многие засвидетельствованы тысячами непосредственных свидетелей и подтверждены присяжными показаниями при обыкновенном судебно-следственном производстве. Зная же, что Бог подкрепляет немощь веры нашей в святость единой кафолической Православной Церкви непрерывающимся рядом внушительных знамений и чудес от угодников своих при жизни их и по смерти, как и от многих явленных чудотворных икон, которыми благоукрашается русская земля во всех краях своих, особенно же в здешних странах, вы страшитесь самой мысли об измене святой своей Церкви и отвращаетесь вероломной штунды, как и всякого сектантства. Тем не менее сознаться должно, что все мы, по многим грехам нашим, не невиновны и в происхождении штунды, как и всякого вероотступничества и в поддержании оных в нашей народной среде. Так именно некоторые виновны недостаточным усердием к изучению нашей веры и иногда поразительным неведением содержания оной. Виновны малым знанием и пониманием церковных молитвословий. Виновны слабым разумением общественного нашего богослужения по причине слабого вникания в оное, или даже вследствие редкого посещения храма Божия, даже во дни воскресные и праздничные. Виновны малым образованием своего собственного ума и детей ваших даже до малограмотности, вследствие чего среди нашего народа весьма мало распространено чтение святого Евангелия, как и прочих священных и других душеспасительных книг. По причине же малого знания предметов веры и вообще по скудости образования, народный русский ум, от природы вообще богато наделенный остротою и широтою, а при развитии даже глубиною, представляет в себе тучную, но залежавшуюся невозделанную почву, на которой что всевается, то и растет быстро и дает обильный плод. Посей доброе семя, вырастет добрый плод; посей семя зла, произрастет и оно и принесет плод сторицею по роду своему. Вот теперь всевается на этой неоранной ниве семя злочастной штунды, и прозябает и приносит преизобильно свои погибельные плоды смущения, соблазна и разложения. Виновны русские и тем, что и нравственная жизнь наша приносит плоды скудные же, по мере убогого развития русского смысла, особенно же по мере убогого знания веры и слабого вникания в требования Православной Церкви. Сами вот вникните в умножающийся семейный разлад, в разливающийся губительным потоком пьянство, в расширяющееся расстройство общественных отношений, в возрастающую заразу праздности, мотовства, разгула, бесчестности, неверности слову, по местам и воровства, повсюду погони за корыстью, за наживой, хотя бы то и бесчестными средствами. Пред освобождением крестьян от крепостной зависимости все одушевлены были ожиданием, что это освобождение принесет нашему народу блага высшей гражданственности. Вместо же того сверх ожидания, согласно однако же предсказаниям предусмотрительных умов, свобода принесла нашему народу шатость умов и нравственных правил, а вследствие этой шатости и упадок благосостояния и возрастающую бедность и нужду. Вследствие той же шатости обнаруживается повсюду и поразительное неуважение к уставам и требованиям Церкви, куда относятся эти шумные торги по воскресным и праздничным дням у самых храмов, в которых отправляется богослужение; это пьянство, этот разгул в виду святыни, при чем шум безобразно празднующих оглашается не только звоном церковным, но и молитвенным гласом предстоящих в церкви за богослужением, а богослужение в церкви заглушается шумом продающих и купующих, пьянствующих и беснующихся в состоянии опьянения. Это такое прискорбное и постыдное зрелище, что подобного нельзя усмотреть ни у русских иноверцев, ни тем более в чужестранных землях. Там христианский народ, уважая сам себя, оказывает всенародное почтение своей вере и Церкви. У нас же наоборот всенародно оказываемое неуважение к Православной Церкви, ее богослужению и уставам свидетельствует о том, что наш народ не имеет уважения сам к себе и не заботится о том, чтобы хотя русские иноверцы и инородцы уважали, как народ русский, так и русскую веру и Церковь. Поймите этот величайший недостаток нашего народного самосознания. Кто нас станет уважать, когда мы сами себя не уважаем и не озабочиваемся тем, что нас презирают? Особенно прискорбно, что это пренебрежение инородцев с народа русского переносится и на высшее священнейшее общенародное учреждение, какова русская Православная Церковь. Сие-то пренебрежение к своей родной вере и Церкви и всосали в себя от инородцев некоторые наши русские изменники, вращавшиеся в инородной среде и сами переродившиеся в инородцев. А по пренебрежению к православной вере и Церкви такие-то и отпали в штундизм. Перенося же обратно с веры и Церкви это пренебрежение на общенародный наш строй, штундисты фарисейски надмеваются самомнением и предосуждением, будто все русские православные суть сыны диавола, и похоти отца своего хотят творить, и во истине не стоят, и не ходят во свете Евангелия; будто все они суть хищницы, неправедницы, прелюбодеи; будто вследствие крайней своей нравственной распущенности они и не могут и не умеют благоустроить и внешнее свое благосостояние, почему и обречены на всегдашнюю бедность и приниженность пред степенностью и высшим умственным развитием всяких инородцев и иноверцев. Почему всякому, кто хочет утвердить свое внешнее благосостояние, будто бы следует оставить русское православное общество, в котором нужная для сего самособранность нравственная и домостроительная якобы вовсе невозможна. И потому якобы полезно оставлять самое православие и уходить в какую бы то ни было секту, ближайшим же образом в немецкую штунду. Позорное для русских православных и крайне прискорбное суждение. Но нет ли в нем некоторой доли прискорбной правды? Смеем исповедать, что мы русские православные люди не чужды добродетели евангельского мытаря, не скудны глубочайшим сознанием своей греховности пред Богом, пред небом и своею совестью. Однако же небесполезно было бы нам русским к этой красоте мытарева смирения присоединить красоту и стойкости добродетельного благоповедения, в недостатке которой не без основания уличают нас фарисействующие наши сектанты и которой действительно недостает вам для поднятия отчасти и нравственного, а еще более гражданского нашего благоустроения.

Посему молим вас, возлюбленные, молением святого апостола Петра (1Пет.2:11–12), проводить добродетельную жизнь между иноверцами и инородцами, дабы они за то, за что злословят вас как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославляли Бога. Прилагая же к сему все старание, покажите в вере вашей добродетель, в добродетели же разум (рассудительность), в разуме же воздержание, в воздержании же терпение, в терпении же благочестие, в благочестии же братолюбие, в братолюбии же любовь. Если это в вас есть и умножается, то вы не останетесь без успеха и плода в познании Господа нашего Иисуса Христа. А в ком нет сего, тот слеп, закрыл глаза (2Пет.1:5–9). Будьте покорны всякому человеческому начальству ради Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро. Ибо такова есть воля Божия, чтобы вы, делая добро, заградили уста невежеству безумных людей, как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии. Всех почитайте, братство возлюбите, Бога бойтеся, царя чтите (1Пет.2:13–17). Вместе с другим верховным апостолом Павлом заклинаем вас Господом, чтобы вы более не поступали, как поступают прочие народы по суетности ума своего, будучи омрачены в разуме, отчуждены от жизни Божией, по причине их духовного невежества и ожесточения сердца их. Тем паче не поступайте хуже их, чтобы вас ради не хулилось имя Божие между чуждыми народами. Посему, отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему. Гневаясь, не согрешайте; да не зайдет солнце во гневе вашем. Кто крал, вперед не крадь, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтоб было из чего уделять нуждающемуся. Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших. Всякое раздражение и ярость и гнев и крик и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас. А блуд и, всякая нечистота и любостяжание не должны даже именоваться у вас, как прилично святым. Также сквернословие и пустословие и смехотворство неприличны вам. Никто да не обольщает вас пустыми словами, ибо за это приходит гнев Божий на сынов противления. Не будьте сообщниками их. Яко чада света ходите (Еф.4, 5). Принимайте царствие Божие, как евангельское отроча, не взимаясь на разум Божий, покоряя собственный суетный и немощный разум в послушание Христово. С одной стороны, яко младенцы умом, младенцы кроткие и простые, доверчивые сердцем, возлюбите чистое словесное млеко, дабы от него возрасти вам во спасение (1Пет.2:2). А с другой стороны не будьте, братие, дети умом, на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетны (1Кор.14:20). Потому Господь и поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова, доколе все приидем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершеннаго, в меру полнаго возраста Христова, дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения (Еф.4:11–15). Темже, братие, тверди бывайте, непоступни в вере, избыточествующе в деле Господни всегда (1Кор.15:58).

Особливо обращаемся с словом увещания к вам, люди образованные. Вас, по вашему умственному развитию и по общественному положению, поставил Бог во главе народа, столпами общественного порядка, ближайшей опорой царского престола. Рассудите же вашим просвещенным умом, если станет шататься голова, как бы в угаре, станут ли и ноги народного тела стоять прямо и носить твердо? Если бы стали колебаться столпы, надежна ли будет прочность общественного здания? Излишне вопрошать о том, если бы стали рассыпаться подпоры, крепко ли будет держаться то, что ими подперто. Всем вам известно, что недавно еще со всех сторон распространялись, да и ныне распространяются в нашем широком отечестве лжеучения, гибельные для государственного порядка. Ужели попустить сатанинской коварной злобе употребить и религию для той же пагубной цели, для разрушения народного единства?! А в наши печальные дни мы имеем прискорбие прозирать и такой истинно-горестный умысел, для чего пускаются в ход Пашковщина, Толстовщина и так называемая штунда, да и другое прочее. Верные слуги царские, истинные сыны отечества, прозорливые и попечительные граждане! станьте твердо, вооруженные страхом Божиим. Кто из вас может питать злорадное чувство при виде, что одна духовная зараза внедряется среди нас вслед за другою и каждая губит свои жертвы, отравляя всенародное тело? Ведайте, что сия поощряемая некоторыми, терпимая и покрываемая многими штунда носит в себе заразу страшную. Примите же ваши меры к укрощению бед, грозящих отечеству. Покажите ясно и решительно, что вы не с врагами его, наоборот в первом ряду его защитников, как бывали отцы и деды ваши искони первыми гражданами ратоборцами за веру и царя, за царство и Церковь Православную. Ратоборствуйте же словом и делом. Не поощряйте же пока полутайное, но страшное зло, не поощряйте нашими помыслами, сочувствием, примером. Посмотрите, подумайте, не помогают ли укоренению и разрастанию штунды пример жизни некоторых образованных людей, это отрицание строгой христианской нравственности, эти уклонения от стеснительных для вас требований православной церковности, это равнодушие к постам и праздникам церковным, эта холодность ко всяким обрядам и даже таинствам, эта безопасность в нарушении всяких уставов Церкви, это устранение себя нередко от соблюдения даже приличия церковного? Оттого и сочувствия некоторых оказываются на стороне штундизма, и помыслы некоторых направлены не к подавлению его, а наоборот к поддержанию. Посему позволяем себе, даже вменяем себе в долг совести предуказать таковым, что они становятся не только на скользкую, но и на роковую дорогу, и с отеческою любовью даже к заблуждающим предостерегаем, как бы и ныне не исполнилось древнее слово царя-пророка: ров ископа и сам впаде в он... Немного веры нужно, чтобы поверить слову Христа Спаса нашего: раб, ведевый волю Господина и не уготовав ни сотворив по воли его, биен будет много. Ему же дано много, много и взыщется от него.

К вам напоследок обращаемся, ближайшие наши сотрудники, братия и сослужители о Христе, пастыри Христовой Церкви. Плоть от плоти и кость от костей ваших, мы вемы ваши добрыя дела, и любовь, и службу, и веру, и терпение, и скорбь, и нищету, и хулы, отвсюду облегающие нас. Но не бойся ничесоже, яко терпиши и имаши пострадати. Только буди верен даже до смерти, и дам ти венец живота, – глаголет всякому из нас Первый и Последний, Иже бысть мертв и се жив есть (Откр.2:8–10). Но имаши в себе нечто и укорно, – продолжает Господь. Пред вознесением своим на небо пастыреначальник наш Господь Иисус Христос, посылая первоначальников нашего священнослужения святых своих апостолов во все концы земли, завещает им, а в лице их и нам: шедше в мир весь, проповедите евангелие всей твари. Шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам. Отсюда проистекают три особые обязанности церковного пастырства: обязанности учительства, священнодействия и управления церковного. Из них если не важнейшая, то первая обязанность – это долг учительства. Увы! Пред сим долгом мы в своей совести оказываемся крепко повинны, даже более того, почти безответны. Воспрянем же, братия, не попустим, чтобы словесные овцы наши оказывались бессловесными и безответными пред вопрошающими нас о вере нашей. Не попустим, чтоб они не ведали первоосновных истин веры, важнейших событий евангельской истории, употребительнейших молитв, символа веры и десятословия; чтоб не разумели почти ничего и в том, что даже могут прочесть без разумения; чтоб не различали икон и начертанных на них святых ликов, чем подается некоторое основание к укору, будто бы мы идолопоклонники. Вспомним грозное слово святого апостола Павла: аще благовествую, несть ми похвалы. Горе же мне, аще не благовествую. – К исполнению второго долга священства, к совершению священнодействий и требоисправлений мы усердствовали искони, не всегда хлеба ради, а часто по ревностнейшей приверженности к Церкви и из любви к красоте дома Божия, к которому душа многих из нас стремилась и стремится, яко елень на источники водные. Тем не менее не невинны мы и пред сим долгом. Уврачуем же наше немощное и восполним оскудевающее. В совершении нами общественного богослужения и требоисправлений нередко недостает назидательности и умилительности священнолепия. Устраним же сей недостаток благоговением к дому Божию, предстоянием при священнодействии всегда со страхом Божиим и верою, точным исполнением церковного устава, всевозможным благочинием в церковном чтении и пении, в чтении ясном, разумном и вразумительном и строго церковном по самой интонации, в пении изящно трогательном, по искони принятым церковным роспевам, в испытанном и проверенном церковном духе, с устранением всего искусственно-раздражающего, или ласкающего прихотливый слух и ложный нецерковный вкус, всего соблазнительного для ревнителей истовой церковной красоты. Поставим дело отправления священнодействий так, чтобы никому из нас даже в совести своей не приходилось приложить к себе слово пророка: «проклят всяк, творящий дело Божие с пренебрежением»; а наоборот, чтобы наша общественная молитва приводила и на память и в чувство услаждения каждому из молящихся слово другого пророка, что молитва наша направляется прямо в небо, яко дым кадильный, воздеяние рук наших, как курение пред Богом жертвы вечерней. О! Пред третьим долгом пастырства – наставлять всех пасомых блюсти все, что Пастыреначальник наш заповедал всем нам, мы виновны тяжко. Много ли священников, которые ведут каждого своего пасомого, от колыбели до могилы, ко спасению, следя за каждым шагом своего духовного детища, охраняя его от всех заблуждений, наставляя его во всем добром во всех условиях его частной жизни, устраняя от него всякие соблазны, хотя бы не поставляя ему преткновений своим собственным соблазнительным примером? Вспомним же и не забудем слово великого Апостола пастыреучителя: «образ буди верным словом, житием, любовью, духом, верою, чистотою. Внемли чтению, сам для себя и для других, утешению, учению. В сих поучайся, в сих пребывай, в сих разумевай, да преспеяние твое явлено будет во всех» (1Тим.4:12–16). Святой апостол Павел завещает предсмертным заветом, можно сказать, заклинает пастырей Церкви своим предсмертным заклятием, говоря: засвидетельствую аз пред Богом и Господем нашим Иисусом Христом, хотящим судити живым и мертвым в явлении Его и в царствии Его: проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли, со всяким долготерпением и учением. Ты же сам трезвися, о всем злопостражди, дело сотвори благовестника, служение твое известно сотвори (2Тим.4:1–5). Сия бо творя и сам спасешися и послушающии тебе. А святый апостол Петр умоляет заклиная пастырей: старцы (пресвитеры), иже в вас, молю, яко старец (пресвитер) сый и свидетель Христовым страстем, иже и хотящей славе явишися общник: пасите еже в вас стадо Божие, посещающе не нуждею, но волею и по Бозе, ниже неправедными прибытки, но усердно, ни яко обладающе причту, но образи бывайте стаду. И явльшуся пастыреначальнику, приимете неувядаемый славы венец (1Пет.5:1–4). Станем чаще сами вспоминать, за то не будем собою другим напоминать грозное слово пророка Иезекииля, или точнее слово самого Господа, изреченное на пастырей всех стран и времен, как и на нас с вами, братие: «сия глаголет, Адонаи Господь: оле, пастырие Израилевы! Еда пасут пастырие самих себе? Не овец ли пасут пастырие? Се, млеко ядите и волною одеваетеся и тучное закалаете, а овец Моих не пасете: изнемогшаго не подясте и болящаго не уврачевасте, и сокрушеннаго не обязасте и заблуждающаго не обратисте, и погибшаго не взыскасте и крепкое оскорбисте трудом и властию наказасте я и наруганием. И разсыпашася овцы Моя, понеже не имеяху пастырей, и быша на изядение всем зверем селным. И расточишася овцы Моя по всем горам и заблудиша по всем холмом высоким, и на лицы всея земли разсыпашася овцы Моя, и не бе взыскающаго, ни обращающаго. Того ради, о, пастырие, слышите слово Господне: живу Аз, глаголет Адонаи Господь, понеже учинена суть стада Моя в расхищение, и овцы Моя быша во снедение всем зверем селным, занеже несть пастырей, и не поискаша пастырие овец Моих, но пасоша пастырие самих себе, а овец Моих не пасоша: сего ради, пастырие, слышите слово Господне, сия глаголет Адонаи Господь: се, Аз на пастыри, и взыщу овец Моих от рук их, и отставлю я от паствы овец Моих, и не будут пасти их пастырие: ниже самих себе имут пасти, и отиму овцы Моя из уст их, и ктому не будут им на изядение». (Иез.34:2–10).

Сам же Господь мира да даст всем нам мир всегда во всяком образе (2Фес.3:16). Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и причастие Святого Духа со всеми вами. Аминь.

Между узниками в темнице редко отличаются от других политические преступники или люди, обвиняемые в преступлениях против установленных властей и против утвержденного государственного порядка. Особенностью своей вины или непризнанием своей виновности по непризнанию законным существующего государственного порядка, против которого восстают они, они вызывают особые отношения к себе пастыря, видящего их в составе своего духовного стада. Из них одни – люди, потерявшие веру во все святое, каких не мало являлось в недавние годы нигилистических увлечений; а другие люди добрые и мягкие, увлеченные в преступное сообщество дурным товариществом по неопытности, по недозрелости, по недостатку в них характера и твердых начал, полагаемых солидным воспитанием. С первыми трудно вести беседу пастырю: они готовы вступать с ними в разговор, но всего менее расположены слушать от него увещания, и скорее насмешкою, чем вниманием, встретят его речь религиозного характера. Они настолько дерзки и упорны, что не других хотят слушать, а другим силятся навязывать и внушать свои превратные воззрения и свою ненависть против существующих властей, хотя бы эти другие являлись к ним в одежде пастырей. Сожалея о таком ожесточении подобных людей, пастырь будет поступать по отношению к ним так же, как по отношению к закоренелым нравственно преступникам неполитическим, именно, будет выжидать благоприятного случая, не образумятся ли они, не найдет ли на них когда минута раскаяния, – и тогда заводить с ними речь, могущую подействовать на них в благоприятном смысле. Другие представляют из себя более податливую среду: они могут желать встречи со священником, и с охотою готовы принимать доброе пастырское слово. На таких людей, попавших в преступление, а потом и в темницу, по увлечению, а не по злой, ожесточенной воле, пастырь обратит особенное внимание и постарается направить их на добрый путь, с которого совращены они другими, более испорченными и закоренелыми, фанатиками.

Какого бы ни были характера люди, содержимые в тюрьме за политические преступления, пастырь Церкви поступит едва ли благоразумно, если станет вступать с ними в прения о политических предметах. Если он позволит себе такие прения, подумают узники из политических преступников, что он придает цену их превратным убеждениям, и они получат возбуждение к возможной защите своих воззрений. Но он и вида не должен показывать, что может считаться с их убеждениями и ложными учениями, как чем-то серьезным, имеющим какое-либо право на существование. Для них должно быть несомненно, что он так тверд в своей преданности долгу верноподданного и так далек от их опасных лжеучений, чтобы им пред ним неловко и совестно было высказывать свои бредни. Притом, ниспускаясь до этих прений, он оставляет тот высокий пост учителя и руководителя пасомых, на который ставит его Церковь. Его прямой долг в сношениях с людьми предосудительного политического образа мыслей – напоминать им об обязанностях христианина и верноподданного и о долге каждого честного гражданина и внушать исполнение этих обязанностей. Слово его в этом случае должно быть со властью, решительное и твердое, чуждое каких-либо изворотов и поблажек их софистическому суемудрию и мнимо сердобольным ратованиям за благо народа. Что же касается больного места этих самозванных радетелей общественного блага, думающих о насильственных переворотах, то все речи пастыря по этому пункту должны клониться к тому, чтобы показать им, как гибелен тот путь, на который волею или неволею вступили они, и как много молодых сил напрасно гибнет и пропадает от неразумных увлечений, как тяжело и бесчестно отвлекать от мирных, полезных занятий и вовлекать в преступные сообщества простых и неопытных детей, и доводить их до темницы и казней, и как ошибочно и неразумно обольщение людей, думающих посредством насилий и злоумышлений созидать счастье народа и благосостояние государства: эти насилия способны только разрушать, а не созидать, препятствовать мирному развитию народной жизни, а не способствовать ему. Жизнь народа тогда быстро идет вперед, когда каждый в нем, в сознании своего долга, с полным рвением выполняет дело, возложенное на него обществом. Жалкое явление представляет какой любой пигмей или куча пигмеев, если они думают своими слабыми руками по своему перевернуть великий, сложившийся веками организм государственный. Как скоро замечает пастырь, что склоняются к подобным здравым представлениям попавшие на опасный путь политических преступников, он должен дать им отеческий совет оставить навсегда свои преступные затеи, с повинною явиться пред властями и доброю деятельностью в том положении, какое будет указано им, загладить свои прежние вины пред обществом…

Но, как мы замечали, не о тех винах и преступлениях, за которые заключенные терпят наложенное на них наказание, пастырь Церкви сочтет своим долгом вести с ними беседу. Он должен видеть в них людей и христиан, которые на более или менее продолжительное время вверены его нравственному руководству. Их духовным потребностям он должен удовлетворять, им должен раскрывать евангелие или учение о спасении, принесенное Господом. А евангелие для всех одно: учение о спасении настолько широко, что оно, при прямом своем изложении, находит применение ко всем состояниям и запросам души человеческой. Цель, какую должен иметь в виду при этом пастырь Церкви, – восстановление образа Божия в думах, им руководимых. Не сохраняется этот образ Божий во всей своей чистоте и совершенстве в человеке, падшем и слабом, и в обыкновенной жизни: в той среде, какая составляется из людей, обвиняемых в более или менее тяжких преступлениях, этот образ подвергается большему искажению и помрачению, чем у прочих людей. Это налагает на пастыря долг с большим рвением проводить в эту среду спасительные начала веры, с большею силою возвещать им то, что заповедал возвещать Спаситель всем, труждающимся и обремененным, нуждающимся в успокоении. Между ними попадаются такие, которые почти ничего не слыхали из спасительного учения веры; другие, если и слышали что, совершенно утратили слышанное, попав в водоворот житейских треволнений; третьи никогда сердцем не воспринимали и не переживали того, что им сообщали некогда, и что поверхностно только касалось их головы. И вот забота для пастыря вводить в познание веры тех узников, которые мало знают ее содержание, и заставить их почувствовать силу и сладость тех глаголов Божиих, которые прежде проходили бесследно мимо слуха их. Милосердие Божие, ищущее спасения человека-грешника, и дающее ему неизреченные блага в случае его обращения, и тяжелое несчастье человека падшего, не думающего о покаянии и самоисправлении – вот выдающиеся пункты, на которых с особенною силою должен останавливаться пастырь, при изъяснении евангельского учения заключенным в темнице. В том положении, в каком находятся узники, спасительное учение Евангелия может действовать более впечатлительно и сильно, чем при другой обстановке, в особенности если оно сообщается убежденным словом пастыря: среди несчастной обстановки глубоко могут запасть в душу теплые речи пастыря, передающего заключенным глаголы живота вечного. Восприятие этих глаголов живота вечного, не памятью только, но и сердцем – лучший задаток будущего исправления преступника. Пусть же пастырь Церкви старается всеми доступными ему способами сделать узников лучшими христианами, чем какими они вошли в темницу. Тогда тюрьма была бы для них не местом только наказания, но и местом исправления, не карательным, но исправительным заведением.

Говоря об отступлениях от церковного Устава, нельзя пройти молчанием и о повсеместном обычае юго-западного края читать священниками евангелия, при провожании тел мирских человек из церкви до гроба (могилы), на всех почти перекрестках, или же на торговых площадях (в городах). Так как нет ни в новейших, ни в древних требниках указаний, сколько читать евангелий, какие именно и в каком порядке, то каждый священник выбирает начала по своему произволу, лишь бы в них говорилось о смерти и воскресении, и, конечно, по одному покойнику читается больше евангелий, по другому меньше, смотря по усердию погребающего священника; но преимущественно читаются те же евангелия, что положены в «Последовании погребения священников». Бывает, впрочем, хотя редко, и так, что провожающий священник, не желая, вероятно, отступить и от местного обычая, и удалиться слишком от указаний Требника, читает несколько раз одно и то же евангелие, которое положено в «Последовании погребения мирских человек». Как раньше замечено, в требниках даже и намека нет о чтении евангелий. Так в Большом Требнике после прощальной молитвы помещено такое замечание: «и тако вземше мощи, отходим ко гробу, последующим всем людям, предыдущим же священником, поюще: «Святый Боже», «Пресвятая Троице», «Отче наш» и прочая. И полагаются мощи во гроб»¹³⁹. В Требнике же м. Петра Могилы на том же месте читаем следующее: «(и возливает на мощи усопшего елей, глаголя: аллилуия, аллилуия, аллилуия). Вземше же мощи, отходим к гробу… и певцем поющим: «Святый Боже» и прочая. И влагают мощи в гроб»¹⁴⁰.

В некоторых же сельских приходах и такие вещи практикуются. Если священник по какой-либо причине не провожал покойника до могилы и не совершал последования погребения, то родственники усопшего приходят в дом священника, который здесь же отслужит «погребение» и затем приступает к так называемому в просторечии «печатанию». Это совершается так: на полу расстилается тот кусок холста, который служил покрывалом гроба усопшего. Теперь этот холст изображает собою гроб с лежащим в нем телом новопреставленного. Священник делает крестом над этим холстом подобие того, как будто он берет лопатою персть и крестовидно мещет верху мощей, глаголя: «Господня земля и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней» и т. д. до конца «Последования погребения мирских человек». Кроме этого еще бывает, как называют некоторые священники, «возношение панагии» или поднятие заздравнаго хлеба, которое состоит в следующем. Если священник, как говорят, отпевал усопшего и провожал его до кладбища, то родственники усопшего приглашают его после провод в свой дом, где он сначала служит литию по усопшем, а затем читает «заздравную» ектению за оставшихся в живых, вынимает из хлеба, лежащего на столе, треугольную частицу за всех живых. Эту частицу затем священник кладет на крест, крест на епитрахиль, а эту последнюю на кусок холста, и все это он начинает приподнимать и опускать, произнося в слух молитву, в которой испрашивается благословение Божие присутствующим и всем христианам, причем все находящиеся при этой церемонии стараются во время «возношения» прикоснуться к холсту. Наконец, эта частичка вкладывается на прежнее место в хлебе, который крошат и едят с сытою, т. е. водою разсыченною медом. Это в просторечьи еще называется «кануном». Когда же священник не провожал усопшего, и крестьяне сами его похоронили, то «возношение панагии» совершается в доме священника в сороковой день после смерти усопшего, или, как говорят у крестьян, «в останний стол». Как видят читатели, эта «панагия» заменяет собою как бы коливо, только с иным последованием и действиями. Не думаю, чтобы знающие Устав церковный одобрили такие действия, тем более, что молитва при описанном «возношении панагии» читается по выпискам и считается выписанною якобы из Требника м. Петра Могилы.

Наконец, рассмотрим, как совершается освящение нового дома. В Требнике м. Петра Могилы в «Чине благословения и освящения новаго дому, в немже хощет кто первее вселится», находятся такие указания: «пришедшу иерею в дом, егоже благословити имать, подобает ему иметь с собою священную воду в сосуде и кропилце, и елей в малом сосуде: к сему же на коеиждо от четырех стен да будет крест» (изображение которого каждому священнику известно). «Взем же на себе епитрахиль (аще хочет и фелонь), начинает обычно: Благословен Бог наш» и т. д.¹⁴¹ Далее, после тропаря: «Яко Закхеову дому»… помещено такое замечание: «Сущей же трапезе, убрусом покрытой, и кресту на ней и свещам горящим, и воде священной, и елею, став иерей к востоку лицем, и рекшу, Господу помолимся, и клиру: Господи помилуй, чтет молитву сию в услышание всем: «Господи Иисусе Христе Боже наш, изволивый под сень Закхеов» и т. д.¹⁴². Потом после стихиры: «Благослови, Господи, дом сей», сделано такое пояснение: «Скончану же помазанию, станет иерей к востоком. И аще дом великий каменный, или деревянный есть, большея ради чести господина дому, аще иерей изволит, может и евангелие чести, рек: премудрость прости услышим святое евангелие, от Луки святаго евангелия чтение. Лик: Слава Тебе, Господи. И чтет от главы 19 зачало 94, егоже начало сие: В время оно: прииде Иисус в Иерихон. Конец же сей: Прииде бо Сын человеческий взыскати и спасти погибшее. Лик: Слава Тебе, Господи. И абие чтут Пс.100: Милость и суд пою Тебе, Господи: весь до конца. Аще иерей хощет, глаголя псалом, кадит весь дом»¹⁴³. Наконец, ектения: «Помилуй нас Боже». Обычный дневной отпуст и многолетствование дому владыке¹⁴⁴. В Большом Требнике находим почти буквально такие же руководственные замечания, только с некоторыми сокращениями; например, в том замечании, в котором говорится о чтении Евангелия, опущены слова: «аще дом великий каменный, или деревянный есть, большея ради чести господина дому» (см. Дополнительный Требник. Изд. Киево-Печерской Лавры. 1880 г., лл. 76, 77, 78 об. и 79). Кажется, более точных и подробных указаний и сделать нельзя: здесь указаны и возможные сокращения, и желательные иногда дополнения к службе. Но некоторые городские иереи не довольствуются изложенным в Требнике и делают такое добавление к помещенному в нем чину освящения новаго дому. Исполнив все по Требнику до многолетствования, они приступают к «возношению панагии», только в ином роде, нежели мы описали выше. Дело обыкновенно обстоит так. На столе, покрытом белою скатертью, находится заранее поставленное новое металлическое или хрустальное небольшое блюдо с пятью просфорами, бокал и непочатая бутылка красного вина. Священник вынимает из просфор заздравные частицы, как это делается на проскомидии, по числу членов семьи дому владыки и опускает их в бокал, куда наливает также немного вина; потом при пении многолетия он приподнимает и опускает этот бокал над главами членов семьи, которым, наконец, и раздаются частицы для потребления. Конечно, многие, даже, можем сказать, большинство священников, сознавая всю нелепость и противозаконие такого якобы священнодействия, отказываются от его исполнения; но этим они наживают себе недоброжелателей и, понятно, теряют в доходности за требоисправления.

Мы думаем, сказанного вполне довольно, чтобы придти к такому заключению, что многие священники своими отступлениями от ясных указаний Устава церковного, поддерживают, к прискорбию, в простом народе тот взгляд, что вся сила молитвословий частных и общественных заключается лишь в известных обрядностях, употребляемых при этих молитвословиях. По нашему мнению, вместо того, чтобы тратить драгоценное для пастыря время на различные, ничем не оправдываемые добавочные действования и обрядности, сказать бы для присутствующих приличное времени, месту и случаю поучение. Это было бы спасительнее для души не только простеца, но и интеллигента.

Л. Ш.

В сельскую мирную среду нравственное развращение вносится главным образом из городских полукультурных и буржуазных сфер, вкусивших от грязных и мутных источников городской цивилизации. Наивный поселянин, поживши в городской среде, скоро делается менее наивен, более практичен, но ниже в нравственном отношении: он узнает и привыкает в городе к порокам, каких не знает деревня, возвращаясь же на родину, несет и передает свои нажитые дурные привычки семье и своей среде. Так порок расселяется через единицы на целые массы. Но нередко жизнь в городе развращающим образом действует на целую массу, что, разумеется, еще гибельнее отзывается на народе. Таково влияние народных кафе-шантанов на больших ярмарках, различных балаганов и других народных увеселений, из которых ни одно не проникнуто какою-либо нравственно-воспитательною идеей, а все рассчитаны на эксплуатацию кармана поселянина. На эту сторону народной жизни недавно обратила должное внимание светская власть, в лице губернатора Саратовской губернии. Имея в виду, что в осеннее время, в особенности по уборке хлеба, в некоторых уездных городах и селениях губернии бывают значительные ярмарки, на которые съезжаются массы крестьянского населения и стремятся содержатели разных увеселительных заведений, устроители лотерей и проч., г. губернатор предписал полицмейстерам и уездным исправникам относиться с самым строгим вниманием к открываемым на ярмарках развлечениям, дабы они ни в каком случае не имели и тени чего-либо деморализирующего крестьянское население. Дай Бог, чтобы и в других губерниях саратовское распоряжение нашло подражание. Простой народ наш еще невежествен, неопытен и бессилен против искушений соблазна; твердая рука помощи со стороны старшей братии ему необходима. При этом непосредственным стражам народной нравственности, пастырям Церкви, необходимо позаботиться о развитии сознания в самом народе таких нравственно-уродливых явлений в его жизни, каковы, напр., сквернословие и пьянство, это первое и главное зло, вредящее нравственности народа и разрушающее его благосостояние. Нужно, чтобы против этих внутренних своих болезней восстал и принял меры противодействия сам народ; такое врачевание исконного зла будет самым надежным. Проявление и подъем такого народного самосознания в настоящее время можно наблюдать довольно часто. Так, в одной Саратовской губернии за самое недавнее время нам известны несколько таких отрадных проявлений. Одно сельское общество приговором постановило подвергать преследованию лиц, употребляющих в публичных местах «бранные поносительные слова», и законной ответственности через мирового судью тех, которые будут подпаивать сход, сельских судей и власть водкой, а равно пить водку при решении мирских и судных дел села. Крестьяне другого (Стародурасовского) сельского общества, по предложению священника своего о. Соловьева, в ознаменование празднества 900-летия крещения Руси постановили с 1889 года закрыть все питейные заведения в своем селе. Примеру этого общества последовало и другое (Борисовское) ближайшее село.

По поводу этих отрадных попыток самого народа отрезвить и нравственно упорядочить свою среду, нужно заметить, что подобные приговоры часто в результате оказываются лишь добрыми порывами без практических результатов, потому что народ en masse не в силах бывает настойчиво поддерживать свои решения и общественные обеты, и приговоры их делаются скоро мертвой буквой. С другой стороны, изворотливые эксплуататоры темных народных масс всегда умеют найти себе вылазку на счет юридических промахов подобных приговоров; для крестьян же судебная волокита и теперь еще хуже пытки; и в результате кабатчик царит и в этих селах. Долг пастырей – мужественно стать и здесь на страже народа, – не давать падать ослабевающей энергии народа словом увещания, обличения и умоления и не допускать в таких случаях торжества кулачества над добрыми попытками села; тогда только можно ждать роста и силы от народного сознания безнравственных сторон своего быта.

Для приготовления просфор следует употреблять чистую пшеничную муку.

Надо помнить, что пшеничная мука высшего качества бело-матового цвета, отливающего в желтый, имеет приятный запах, мягка на ощупь и не содержит в себе отрубей. Исключительно только муку этого достоинства следует брать для печенья просфор.

Состав ее следующий: камеди желтой 1, сахаристого клейкого вещества 12, клейковины 12,5, крахмала 74,5 на 100 частей. Все эти вещества не находятся в равном количестве во всякой пшеничной муке. Многие обстоятельства и в особенности климат влияют на количество клейковины: хлеб южных стран содержит ее больше, чем хлеб, произрастающий на севере. Лучшие хлеба те, которые содержат это вещество в большем количестве, потому что они более питательны и здоровы. Но с другой стороны мука, изобилующая клейковиною, подвержена скорейшей порчи, так как в особенности на это вещество сырость производит гибельное действие. Вследствие поглощения сырости, мука согревается, собирается в комки и принимает дурной запах и вкус. Хлеб, испеченный из такой испорченной муки, был бы невкусен и вреден. Потому мука, предназначающаяся для просфор, должна сохраняться в сухом месте. Было бы даже лучше молоть зерно по мере его употребления.

Страсть к наживе заставляет примешивать в муку не только питательные вещества, но даже неорганические, более или менее вредные для животного организма, как гипс, мел, жженые кости, баритовую углекислую соль, аммиаковую углекислую соль, цинковую сернокислую соль, квасцы и… даже медянистую сернокислую соль! Но эта примесь может быть пущена в ход только лицами, торгующими не постоянно: нам кажется, трудно, чтобы известный торговец мог продать дважды сряду муку, подделанную таким образом, не уронив навсегда своей репутации и не повредив своей собственной выгоде.

К веществам, которые чаще всего можно отыскать в пшеничной муке, относятся почти все зерновые хлеба: ячмень, рожь, гречиха, рис, кукуруза и бобовые растения: горох, фасоль, бобы и т. д., так как питательные вещества менее могут быть заметны в смеси, чем вещества неорганические. Но прежде чем указать средства к открытию их, скажем несколько слов о природе каждого.

Ячмень. Ячменная мука на вид почти такая же, как и обыкновенная пшеничная, но никак не может сравниться с пшеничной высшего качества, которая гораздо ее белее. Ячмень, содержащий только 3 части клейковины, вместо 12,5, менее годен для печенья хлебов. Кроме того, он дает сытный хлеб совершенно особого вкуса, многим отличающийся от вкуса пшеничного. Просфоры из смеси с этой мукой только немногим могут удовлетворить требованиям, как по цвету, так и по вкусу.

Рожь. Ржаная мука не так бела, как та, о которой только что говорилось. Ее нельзя примешивать к пшеничной, не изменив ее белизны. Из нее выпекается ситный хлеб, более вкусный, чем ячменный, и имеющий свойство долго сохраняться свежим. Из этой муки, смешанной с пшеничной, вышли бы просфоры, которые трудно сохранять сухими.

Гречиха. Из гречихи выходит только тяжелый хлеб, дурного отличительного вкуса, происходящего от маслянистых веществ, содержащихся в ней; по этому вкусу ее легко узнать. Указанные три сорта муки могут случайно находиться в просфорах, испеченных в приходах из муки, неизвестно кем доставленной, но не продавцами, по той причине, что нельзя примешивать их к пшенице в таком количестве, чтобы получить прибыль при продаже, не повредив очень качеству продукта. Просфоры не были бы белы и имели бы нечистый цвет, который обесценил бы их в глазах покупателя и внушил бы ему недоверие.

Кукуруза. Кукурузный хлеб отличается вкусом приятным, но совершенно различным от пшеничного: мука этого растения не содержит клейковины. Разведенная в воде, она не дает теста, способного раскатываться тонкими пластами, как тесто пшеничное; хлеб из нее не имеет густоты, он желтоват, высыхает очень скоро и трудно проглатывается. Просфоры, в которые мука эта входила бы в значительном количестве, легко бы крошились; а потому мы и думаем, что производители получили бы очень мало прибыли, примешивая ее.

Рис. Рисовая мука, как и предыдущая, не содержит клейковины, и тесто из нее не было бы густо; но так как вкус риса легко заглушается и сам рис очень бел, то его можно было бы найти в просфорах, не будь он втрое дороже пшеничной муки первого сорта. Кроме того, рисовая мука не встречается в продаже. Поэтому можно быть почти вполне уверенным, что она никогда не встретится в употреблении для печенья просфор.

Архипастырское разрешение вопроса о производстве работ в праздничные дни на железнодорожных станциях. Управление юго-западных железных дорог обращалось к Киевской духовной администрации с просьбой о разрешении недоуменного вопроса, возможно ли православным рабочим производить нагрузку в вагоны хлеба и товаров в воскресные и праздничные дни. Митрополит Киевский и Галицкий, Высокопреосвященнейший Платон, на ходатайство Управления написал следующую резолюцию:

«На основании того, 1) что на юго-западных железных дорогах необходимо бывает производить нагрузку и выгрузку хлеба и других товаров не только в будние, но и в праздничные дни; 2) в 26 ст. Уст. о предупр. и прес. прест. говорится: нигде казенных и других публичных работ не производить, исключая случаев чрезвычайных, когда от отлагательства работ может происходить вред постройкам, ущерб казне и остановка в сообщениях (что, очевидно, может произойти от замедления в нагрузке и выгрузке хлеба и товаров на железных дорогах), и 3) по словам Самого Иисуса Христа в праздник (субботу) в случае необходимости можно производить добрые дела (Мф.12:1–14), – поэтому предписать духовенству Киевской епархии, чтобы оно не воспрещало своим прихожанам производить необходимые работы на железных дорогах по приглашению начальств сих дорог в воскресные и праздничные дни после божественных литургий, но благоразумно объяснив им, что это без греха можно делать на основании государственного закона и учения Христа».

Духовная консистория, сообщив об этом Управлению дорог, просила сделать распоряжение, чтобы те православные, которые будут приглашаться для производства необходимых работ на железных дорогах в воскресные и праздничные дни, не были принуждаемы к начатию этих работ до окончания божественных литургий в местных церквах.

О воспрещении ярмарок в праздничные дни возле церквей и монастырей. Киевское епархиальное начальство возбудило, по словам «Киевлянина», ходатайство о воспрещении ярмарок в воскресные, праздничные и храмовые дни, возле монастырей, во всей Киевской губернии, так как часто подгулявшая на ярмарке крестьянская молодежь позволяет себе врываться на церковный погост и там бесчинствовать.

Вопрос о внебогослужебных чтениях представляет в настоящее время большой интерес для лиц, которым не чуждо дело религиозно-нравственного просвещения русского народа; а поэтому всякое печатное слово, затрагивающее этот вопрос, не может пройти незамеченным, в особенности со стороны священников, ищущих указаний, как лучше повести дело этих чтений. Заинтересовались многие и статьей о. протоиерея Щукина, помещенной в № 37 «Руководства для сельских пастырей» за настоящий год под заглавием: «Несколько слов касательно внебогослужебных чтений и торжественных вечерних богослужений с чтениями на оных по воскресным дням». С большим вниманием прочитали эту статью и мы, и не можем не согласиться со многими высказываемыми в ней положениями и некоторыми практическими советами, которые автор предлагает для возбуждения и укрепления религиозного духа в народе; но не может того же сказать относительно некоторых из высказываемых им причин холодного отношения прихожан к внебогослужебным чтениям во многих приходах, а в том числе и в приходе почтенного автора вышеназванной статьи, в которой он главным образом и ратует об уничтожении этих причин. Указать действительные причины холодного отношения прихожан к внебогослужебным чтениям, где только существуют эти причины, очень важно, а еще лучше указать при этом и на средства, могущие их устранить. Но будут ли предлагаемые средства действительны, дадут ли они желаемые результаты, если они направлены к уничтожению мнимых, или же хотя и действительных, но в сущности маловажных причин? – Здесь может произойти то же самое, что и при лечении какой-либо серьезной болезни, диагноз которой сделан доктором неправильно. При таких обстоятельствах болезни не излечишь, но еще можешь ее осложнить. Кроме того серьезной болезни часто нельзя лечить и полумерами, а нередко требуются решительные средства, – а тем более нельзя предоставлять больной организм самому себе, или, как говорят, предоставить природе самой переработать ненормальное состояние организма. В силу таких рассуждений, мы проверили основные положения о. Щукина в его статье фактами, предлагаемыми действительной жизнью, и теперь представляем на суд читателей результаты такой проверки, надеясь, что этим мы вызовем на рассуждения лиц, более нас компетентных в рассматриваемом вопросе. В данном случае мы большего и желать не будем.

О. протоиерей Щукин прекрасно понимает цель вышеупомянутых церковных учреждений, но сомневается в практической пригодности их или по крайней мере своевременности для достижения той цели, к которой при их помощи могут скорее всего приблизиться пастыри Церкви Христовой, именно – к высшему развитию религиозно-нравственного образования и воспитания народа. К заключению о несвоевременности этих учреждений церковных о. Щукин приходит на том основании, что его прихожане слишком холодно относятся к ним, при чем с течением времени эта холодность не ослабевает, а наоборот – усиливается, несмотря на все благоприятные, по-видимому, условия для успешного ведения внебогослужебных чтений. Холодное же отношение народа к внебогослужебным чтениям о. Щукин объясняет многими причинами; в числе первых из них он ставит то обстоятельство, что все торговые и базарные операции приурочены почти повсеместно к воскресным дням, что и отвлекает народ от храмов Божиих. «К этому, – как он выражается, – объективному обстоятельству могло присоединиться и субъективное неудобство, которое состоит в том, что на внебогослужебные чтения народ пока что смотрит как на излишнее нововведение или как бы на некоторую затею церковную, тождественную с чтениями и пениями, учреждаемыми в светских собраниях с известными целями, и потому не считает себя обязанным присутствовать на этих чтениях; а грамотные люди отговариваются еще и тем, что они и сами могут прочитать дома то же самое, хотя впрочем не читают ничего, кроме пустых журналов и таковых же газетных сообщений»¹⁴⁵. Причину же того, что народ почти не посещает торжественных воскресных вечерних богослужений и чтений на оных, о. Щукин видит в том, что народ не считает себя будто бы обязанным присутствовать за ними, потому что отправляемые по воскресным дням вечерни не входят в состав воскресных служб, а составляют собою буднюю службу. Главная же причина малочисленности слушателей на внебогослужебных чтениях, по его мнению, заключается в неудобном направлении воспитания и образования народа и в распространении среди народа разных изданий светской литературы, не отличающихся нравственным характером, и изданий даже антирелигиозного направления. «Вследствие этого, – заключает о. Щукин, – народ грамотный слишком пристрастился к легкому чтению газетных изданий и светских журналов, от серьезного чтения духовных и даже богодухновенных книг совершенно отвык, так что у него замечается отвращение от всякой церковности и духовности»¹⁴⁶. Вот в каком по истине плачевном, ненормальном и болезненном состоянии представляет нам о. Щукин современное русское общество. Поэтому-то он и считает неблаговременным открытие вышеназванных церковных учреждений, считая их только лишь средством удовлетворения духовной алчбы и жажды и не признавая за ними решительно никаких свойств целительного характера. Если согласиться со всеми сейчас приведенными положениями о. Щукина, то нам представится в высшей степени безотрадная картина, в особенности если признать за достоверное, что народ пристрастился к чтению антирелигиозных изданий светской литературы. В таком случае нужно проститься со всяким влиянием Церкви на народ. Но дело вот в чем: автор указанной нами статьи, увлекшись своей гипотезой, не замечает противоречий, какие он делает самому себе. Так, он говорит, что народ привык и любит акафистное чтение. В чем сам о. Щукин убедился. Тут невольно приходишь в недоумение: народ не любит чтения духовных книг, питает отвращение к церковности и духовности, а следовательно, не подумает и слушать, что читает священник из какой бы то ни было книги духовного содержания. Хотя бы то и акафистника, и затем народ любит акафистное чтение. Далее о. Щукин предлагает раздавать народу для домашнего употребления так называемые «Воскресные беседы», и ожидает от такого средства большой пользы. Но и это, как видит читатель, не вяжется с предыдущим.

Уже указанные противоречия могут навести читателя на мысль, что не все вышеприведенные причины имеют большое влияние на холодность народа к внебогослужебным чтениям. В этом нас убеждает еще и то обстоятельство, что далеко не везде народ так относится к этим чтениям, как об этом говорит о. Щукин. Напр., в Москве названные чтения ведутся с большим успехом и при большом стечении народа, что, вероятно, многим известно. Но это слишком яркий пример. Поэтому мы укажем на другие места, менее видные, где уже несколько лет ведутся внебогослужебные чтения с неослабным успехом. Это два захолустья в Могилевской губернии, в Гомельском уезде – раскольничья слобода Крупец и раскольничье же местечко Ветка. Вот что известно нам относительно богослужебных чтений в названных местах. В Ветке эти чтения открыты по предложению преосвященного Иакова, временно управлявшего Могилевской епархией, и в виде опыта велись сначала в промежуток времени между утреней и обедней, как они во многих местах ведутся и сейчас. В Ветке же такое ведение дела нашли неудобным, потому что долгое стояние слишком утомляет слушателей, а зимний холод и совсем заставляет уйти из церкви, чтобы где-либо обогреться; поэтому священник – законоучитель народной школы, предложил прихожанам собираться после вечерни в училище, где с тех пор и ведутся эти чтения, начиная с 5 или 6-ти часов вечера. Когда народ соберется в классной комнате, выходят туда и учащий персонал – законоучитель, учитель мужского народного училища и учительница женского такого же училища – и местная интеллигенция. Открываются чтения всякий раз общим пением молитвы «Царю небесный», после чего священник объясняет или дневное евангелие, или апостол, или сущность праздника. После священника, по его указанию, читает учительница или житие дневного святого, или же вообще какую-либо статью нравственно-религиозного содержания. Наконец учитель читает что-либо из отечественной истории, или по гигиене, или же, по примеру учительницы, то же что-нибудь нравственно-назидательное. Но все читающие следуют один за другим не непосредственно, а после каждого чтения делается небольшой перерыв, чтобы дать возможность народу несколько отдохнуть и кроме того перемениться местами, так как не все присутствующие могут сидеть во время чтения и многие слушают стоя за недостатком места. Но все-таки, чтобы народ не скучал в промежутки между чтениями, все поют что-нибудь из чина литургии, или же всенощного бдения. Чтение оканчивается также общим пением «Достойно есть». Продолжаются такие чтения обыкновенно от 2 до 2:30 часов, а иногда растягиваются и на дольше. Слушателей на этих чтениях бывает от 150 до 316 человек. Известно также нам, что зимой слушателей бывает больше, чем осенью и весною, так как в это время все взрослые, способные к работе, уходят на заработки, дома же остаются только старики, женщины да подростки. А летом чтения совершенно прекращаются за отсутствием слушателей.

В Крупце же чтения открыты в школе, как и во многих других местах в Могилевской губернии, по распоряжению г. директора народных училищ Андрея Никифоровича Попова, с 1 декабря 1885 года. Время для начала чтений назначено было священником-законоучителем школы, с согласия прихожан, 2 часа по полудни, когда народ пообедает и отдохнет немного после стояния на литургии, которая всегда оканчивается не позже 10 часов утра. Народу собирается обыкновенно столько, что классная комната, имеющая 16¾ аршина длины и 10 арш. ширины, не может вместить всех желающих присутствовать на чтениях. Произвести точный счет всем слушателям нет никакой возможности, как и пройти через комнату, одним словом всегда было не менее трехсот человек. Эти слова могут быть подтверждены таким официальным лицом, как миссионер о. Голынец, который несколько раз вел собеседования в Крупецкой школе. Здесь, как и в Ветке, обыкновенно открываются чтения общим пением молитвы Духу Святому; если же чтения ведутся в один из двунадесятых праздников, то ученики обыкновенно после пения «Царю небесный» пропоют тропарь празднику, после чего священник объясняет дневное евангелие, или то, что находит более благопотребным, учитель же или учительница читают какую либо статью религиозно-нравственного содержания, лишь бы она подходила ко времени или дню, когда ведутся чтения; например читалось о Великом посте, о страданиях Спасителя, о жизни Матери Божией на земле, о почитании креста и икон и т. п. Вообще читалось все то, что высылалось дирекцией народных училищ Могилевской губернии, и то, что более всего подходило под вкус народа и могло его интересовать. Заканчиваются чтения также пением молитвы Господней, Символа веры и «Достойно есть». Кроме того нужно сказать, что директор народных училищ Могилевской губернии не ограничился циркулярным предписанием о ведении воскресных и праздничных чтений для народа и высылкой книг, но он издал также программу этих чтений. Так как эта программа не лишена некоторого интереса, то мы приводим здесь краткое ее содержание. Она делится на 11 отделов:

1. Чтение и объяснение воскресных и праздничных Евангелий.

2. Священная история Ветхого и Нового завета.

3. Объяснение богослужения Православной Церкви и таинств; чтения о земной жизни и Успении Пресвятой Богородицы, о почитании Богоматери и праздников в честь Ее и иконах.

4. Статьи нравоучительного содержания и жития святых.

5. Тоже статьи: о Боге и срамословии, о любви к ближним и согласии семейной жизни – мужьям о женах, отцам и матерям о детях, о нужде, труде и бережливости, о богатстве и бедности; примеры благочестия и т. п.

6. Отечественная история.

7. Отечествоведение.

8. Мироведение.

9. Естественная история.

10. Сельское хозяйство.

11. Гигиена.

Как видит читатель, учители и законоучители, получив такое предписание со всевозможными пояснениями и пособиями, не могли прийти в недоумение, а прямо и крепко стали на твердую почву, и приложив некоторую силу энергии, многие из них достигли блестящих результатов.

Пусть же после этого кто-нибудь станет утверждать, что народ не любит внебогослужебных чтений; что он смотрит на них, как на некоторую излишнюю церковную затею, тождественную с чтениями и пениями, учреждаемыми в светских собраниях. А что народ, вопреки заявлению о. Щукина, любит чтение преимущественно духовных книг и ни в каком случае не предпочитает ему легкое чтение светской литературы и пустых газетных сообщений, в этом каждый легко может убедиться, посетивши книжные склады, где он воочию убедится, что простой народ преимущественно требует книги духовно-нравственного содержания. Если же кто-либо потрудится просмотреть журнал «Русскую Мысль» за 1887 год, то он найдет там статью о том, что читать народу, и увидит из статистических данных, что там, где существуют читальни или библиотеки для народа, требуются читающим прежде всего книги духовного содержания, затем исторического, иногда сельскохозяйственного и в редких только случаях сказки.

Надеемся, что сказанного вполне достаточно, чтобы убедиться, что если и существует где холодное отношение прихожан к внебогослужебным чтениям, то причины такому явлению нельзя искать в том, что народ считает эти чтения чем-то лишним, или что он не любит духовного чтения; следовательно и средства, предлагаемые о. Щукинным для возбуждения религиозного духа окажутся недостаточны. Нам кажется, что для успешного ведения внебогослужебных чтений нужна надлежащая постановка этого дела. Если читатель припомнит сказанное о чтениях в Ветке и Крупце, то он увидит, что для поддержания в слушателях неослабного внимания к читаемому необходимо делать частые перерывы в чтениях, разнообразить по возможности само содержание чтений даже в том случае, когда они ведутся в один день одним только лицом, и перемежать их общим народным пением разных молитв. Поддержав же внимание, можно надеяться и на возбуждение интереса в народе к самым чтениям. Кроме того, раз заведши чтения, нужно вести их регулярно, в особенности в зимнее время, конечно, в теплом помещении, потому что иррегулярность чтений так же, как и утомление внимания в слушателях, в значительной степени, по нашему мнению, подтверждаемому фактами, охлаждает ревность последних к посещению чтений. А чтобы соблюсти последнее требование, необходимо везде, где только ведутся внебогослужебные чтения, организовать целые комиссии для ведения этого дела, состоящие по крайней мере из двух лиц, что легко сделать, в особенности в городах, а также и в селах, где есть народные школы. Что же касается чтения «Воскресных бесед» в виде проповедей за литургией, как это предлагает о. Щукин, или же раздачи их народу для домашнего употребления, то, нам кажется, никто против такого благого совета ничего не может сказать, кроме спасибо. Помимо «Воскресных бесед» есть еще и «Киевские Листки религиозно-нравственного чтения», издаваемые при журнале «Воскресное Чтение», и им не мешало бы дать более или менее широкое распространение в среде простого, но грамотного народа для домашних чтений. И все это, по нашему мнению, нисколько бы не умалило значения внебогослужебных чтений, о несвоевременности которых не может быть и речи.

Дай же, Господи, чтобы наше слово не пропало втуне!

Л. Ш.

Личных собеседований пастыря с узниками, как бы он ни был усерден, недостаточно для утверждения их в истинах веры и нравственности и для удержания их на том пути, на который он силится направить их. Эти собеседования ограничены временем, и не могут постоянно, изо дня в день, вестись с каждым из заключенных. Для того, чтобы доброе семя, через них полагаемое в душу, не заглохло, нужны некоторые вспомогательные средства. Таким вспомогательным средством для пастыря может быть чтение арестантами полезных книг. Чтение, дозволяемое арестантам, не может быть предоставлено произволу. Если пастырь хочет, чтобы чтение было средством к утверждению его доброго влияния на заключенных, он должен позаботиться об упорядочении этого дела, и сам должен заправлять им. Если в тюрьме есть библиотека или известное число книг, даваемых на руки арестантам, то она должна быть в непосредственном заведывании пастыря, и только то в нее должно попадать, что одобряет и находит полезным пастырь. Между этими книгами на первом месте должна быть Библия, в частности Новый Завет и Евангелие. Далее в ней должны иметь место молитвенники, еще сочинения религиозно-нравственного содержания, в особенности повествования и из них такие, в которых бы передавались назидательные рассказы о лицах, покаянием загладивших великие преступления, и своею прежнею жизнью напоминавших быт узников. Из этих последних книг более пригодны малые брошюры и листки, чем книги большие, в которых подробно раскрывается один какой-либо предмет. Последние могут быть годны для людей более развитых и образованных; но большинство в тюрьме люди не высокого, а начального образования; для таких полезнее малые брошюры, и они их скорее возьмут в руки, чем большие. Этих они не прочитают скоро, да и внимания их не станет на столько, чтобы не ослабевая следить за нитью рассуждений, излагаемых в большой книге. Кроме книг религиозно-нравственных могут быть предлагаемы книги патриотического содержания, даже книги, касающиеся каких-либо полезных ремесел, поощряемых в местах заключения, и имеющих значение в жизни. Но книг мало полезных, служащих только для развлечения, каковы романы и светские повести или какие-либо юмористические издания, не должно быть в руках арестантов. Могут заключенные доставать книги подобного содержания, даже сочинения прямо вредные со стороны, через тюремного служителя или через родных. Священник не должен допускать и терпеть подобных злоупотреблений, и если увидит у кого-либо книгу, не подходящую по своему характеру и содержанию к разряду одобренных им, должен отбирать ее.

К чтению признанных полезными или дозволенных сочинений не нужно принуждать узников. Тогда можно ожидать от него доброго действия, когда сами узники пожелают его. А это желание можно предполагать у многих из них, если не для назидания своего, то для наполнения незанятого времени в темничном заключении. Чтение по неволе может вызывать нечто вроде досады и неудовольствия; тогда человек или бросит книгу, или только будет показывать вид, что читает, чтобы не оказаться ослушником. Где есть принуждение, в деле чтения назидательных сочинений, там погибло то влияние, какое при этом имеется в виду. В пределах дозволенного можно предоставлять самим заключенным выбор таких или других книг для чтения, конечно, из допущенных в обращение между заключенными.

Время для чтения заключенных книг – время, свободное от работ, для них обязательных, и первее всего дни праздничные. Когда есть подобное занятие у заключенных, оно предохраняет их от дурных мыслей и разговоров, и оно может способствовать поддержанию порядка в тюремной жизни. Читать может каждый сам по себе; но может быть рекомендуемо и чтение вслух среди собравшейся группы заключенных. В таком случае, если есть в темнице безграмотные, и они будут участвовать в этом добром занятии, слушая чтение грамотного.

Как скоро книги даются на руки арестантам и являются в их обращении, нужно требовать, чтобы они хранили их и бережно обращались с ними. Нельзя дозволять и терпеть, чтобы они небрежно обращались с ними, и бросали их куда ни попало; в особенности это нужно наблюдать по отношению к Евангелию, Новому завету или молитвеннику. В случае замеченной небрежности в этом отношении с их стороны, можно брать у них книги и на некоторое время лишать их чтения. Это будет для них действительное лишение, если у них есть желание читать, и вместе с тем заставить их уважать и ценить книгу, которая дается им для чтения.

Утверждению доброго влияния пастырского на узников много вредит в темнице то дурное сообщество, среди какого здесь приходится жить и вращаться заключенным. Иной из них показывается внимательным к увещаниям пастыря, обнаруживает готовность покаяться и исправиться, принимает к сердцу уроки веры, и пастырь думает, что вот обретается одна из погибших овец, исправляется человек, считавшийся отверженным. Но оставляет его пастырь, возвращается он в среду других преступников, которые готовы смеяться над его чувствительностью, – и пропадает след добрых внушений пастырских, он стыдится своего мягкосердия, и заражается тем тлетворным дыханием, какое распространяют вокруг себя закоренелые преступники. Не даром тюрьму считают школой безнравственности, и кто-де раз побывает в ней, тот возвращается в общество более испорченным, чем каким вошел в нее. Действительно, иногда слишком резко проявляется развращающее влияние тюрьмы, и пастырю Церкви, имеющему дело с арестантами, приходится сознаться, что то добро, какое он желал бы вложить в душу преступника, заглушается часто тем бытием, какое в таком обилии разрастается в среде преступников, и его благодетельное влияние побеждается дурным влиянием испорченных товарищей по заключению. Как же противодействовать этому влиянию? Как предохранять от него тех, которые находятся на пути к исправлению, и обнаруживают признаки искреннего покаянного чувства? Конечно, лучшим предохранительным средством в этом случае было бы одиночное заключение, при котором арестанты совершенно уединены один от другого. Но система одиночного заключения не принята у нас по разным причинам, частью экономическим, частью нравственным, и пастырь Церкви, при своем скромном положении, не может предлагать проекты, как для его целей нужно устроять места заключения арестантов, а должен приспособляться к существующим условиям тюремной жизни. Но и при существующих условиях тюремной жизни, по которым в одной камере помещается несколько арестантов, пастырь Церкви может заботиться об отделении одних арестантов от других, – подающих надежду на исправление и хранящих в себе более или менее нравственные начала, от отчаянных злодеев, могущих иметь гибельное влияние на первых, – и это в его руках, можно сказать, единственное средство к возможному предохранению людей, внимательных к его внушениям и ищущих самоисправления, от развращающего влияния людей, потерявших совесть, каких не мало найдется в тюрьме. В тюрьме не одна камера для всех, а есть несколько их. Как скоро видит он, что губительно действует на того или другого арестанта сообщество вместе с ним помещенных преступников, пусть он представляет кому следует о переводе их в другую камеру или в другое отделение. Пусть, не без его содействия, размещаются арестанты по камерам, и те, в которых дает себя чувствовать семя добра, произрастающее в душе их, те пусть помещаются в месте, вдали от преступников, гордящихся своими злодействами, и портящих тех, которые приходят с ними в близкое соприкосновение.

Могут жаловаться священнику заключенные на обиды, им чинимые, на то, например, что им не дают положенного на их содержании, держат их в холоде, не отопляя или мало отопляя тюремные помещения, жестоко обращаются с ними и тому подобное. Пастырь к таким жалобам заключенных не присоединяет слова осуждения, направленного против тюремного начальства, хотя бы и видел некоторые основания для таких жалоб, – не станет пред ними ниспускаться до хулы и порицания лиц, распоряжающихся в тюрьме содержанием узников. Этого не должен дозволять ему авторитет пастырский, охраняя который он должен взвешивать все слова свои. Между тем ему не следует совершенно оставлять без внимания подобные жалобы, в особенности, если он находит их справедливыми; да и помимо жалоб, он не должен оставаться совершенно невнимательным, если видит какие-либо притеснения и несправедливости, допускаемые по отношению к арестантам. Но если он считает нужным содействовать устранению замеченных им или доведенных до его сведения притеснений и несправедливостей (звание духовного отца заключенных может представлять к этому немало побуждений), – то достигать этого он может не нареканиями и осуждением тюремного начальства, а дружеским представлением ему или заявлением подлежащей власти об исправлении тех недостатков, от которых страдают более надлежащего арестанты. Такое только представление достойно пастыря, и оно одно может сопровождаться добрыми результатами.

4. Любовь к ближним

Любовь к ближним нераздельна с любовью к Богу. «Аще кто речет, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть, ибо не любяй брата своего, егоже виде, Бога, егоже не виде, како может любити?» (1Ин.4:20), – говорит Писание, и этими словами отклоняет нападки на христианство, которые делаются врагами его вследствие того, что многие, носящие только имя христианина и устами только чтущие Христа, могут похвалиться братолюбием не более тех, которые открыто не веруют в Бога. Кто не имеет братолюбия, тот не имеет и Христа в сердце, и следовательно не имеет права называться христианином.

Относительно христианской любви к ближним, противники христианства обыкновенно предлагают следующие вопросы: «разве только одни христиане в действительности любят своих ближних? Не доказывают ли часто и неверующие своими делами, что и они также могут любить ближних? Не доказывают ли часто и неверующие своими делами, что и они также могут любить ближних?» – Мы зашли бы слишком далеко, если бы совершенно отрицали существование в неверующей части человечества любви к ближним; но имеют ли они любовь к ближним в такой же степени, в какой она присуща христианам – это другой вопрос, на который мы ответим, определив наперед точнее, при помощи Св. Писания, понятия христианской любви. «Любы», говорит Слово Божие, «долготерпит, милосердствует, любы не завидит, любы не превозносится, не гордится, ни безчинствует, не ищет своя си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине: вся любит, вся терпит (1Кор.13:4–7), и покрывает вся грехи» (Прит.10:12). Она питает алчущих, напояет жаждущих, одевает нагих, утешает печальных, ходит за больными, радуется с радующимися и плачет с плачущими. Она простирается не только на тех, которые делают нам добро, но и на самих врагов наших, по слову Спасителя: «Любите враги ваша, благословите кленущия вы, добро творите ненавидящим вас, и молитеся за творящих вам напасть и изгонящия вы, Яко да будете сынове Отца вашего, Иже есть на небесех, яко солнце Свое сияет на злыя и благия и дождит на праведныя и на неправедныя» (Мф.5:44–45).

Такова христианская любовь. Что неверующие совершенно не способны к такой любви, в этом убеждает нас не только Св. Писание, но и ежедневный опыт.

Смирение, самоотвержение, любовь к врагам и прочие такие добродетели совершенно чужды миру сему, и вместо их господствуют надменность, честолюбие, эгоизм, ненависть к врагам и проч. Мир ненавидит не только тех, которые желают и делают ему зло, но даже и тех, которые желают ему добра и жертвуют своим имением и самою жизнию, чтобы доставить ему вечное спасение. Потому-то и сказал Спаситель, обращаясь к Отцу Своему: «Аз дах им (ученикам) слово Твое, и мир возненавиде их» (Ин.17:14); а также и ученикам Своим: «Аще от мира бысте были, мир убо свое любил бы, якоже от мира несте, но Аз избрах вы от мира, сего ради ненавидит вас мир» (Ин.15:19). И апостол Павел относительно этого обстоятельства замечает: «вси хотящии благочестно жити о Христе Иисусе, гоними будут» (2Тим.3:12).

Нам могут возразить: где же ныне эти преследования, гонения хотящих благочестно жить? То правда, ныне никого не побивают камнями, не сожигают, не распинают ради его религиозных убеждений, что легко объясняется благотворным влиянием христианства и на самых врагов его; но насмешки, издевательства и оскорбления всевозможные служат и до ныне наградою истинных христиан, как то было и во времена апостольския и во времена мучеников. И подлинно, так именно платят всем тем, которые не играют религией, которые, ничего и никого не страшась, живут и действуют ради Христа, исповедуя Его и словом и делом во всех обстоятельствах жизни своей. Если в некоторых местностях и не слишком много можно встретить таких нападков на людей благочестивых, то это все-таки еще не доказывает того, что «мир» стал терпеливее относиться к истинному христианству, а свидетельствует лишь о том, что там меньше случаев, удобных к обнаружению негодования на него. «Не весте ли, яко любы мира сего вражда Богу есть? иже бо восхощет друг быти миру, враг Божий бывает» (Иак.4:4).

Если мир и Церковь живут в согласии, если границы между ними не очень заметны, то почти с уверенностью можно сказать, что Церковь уже нарушила заповедь апостольскую, данную церкви коринфской, что она преклонилась под чужое ярмо: ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и велиаром? или какое соучастие вернаго с неверным? Какая совместимость храма Божия с идолами? Ибо вы храм Бога живаго, как сказал Бог: «вселюсь в них и похожду (в них), и буду им Бог, и они будут Ми людие» (Лев.26:12). И потому изыдите от среды их, отлучитеся, говорит Господь, и не прикасайтеся к нечистоте; и Я прииму вас (Ис.52:11). И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями, глаголет Господь Вседержитель (Иер.3:10; Ос. 1:11) (2Кор.6:14–18).

Но все ли чада Божии достигли совершенства в любви христианской? Полного совершенства, конечно, и они не достигли, у одних она более, у других менее совершенна, почему и сами Апостолы старались побуждать христиан, к которым писали свои послания, любить друг друга, как и Христос возлюбил их, что Себя Самого за них на смерть предал, и учили христиан «совершенствоваться» в любви.

Любовь к ближнему всегда в известной степени совершенна, или не совершенна, равно как в известной степени совершенна или не совершенна и любовь наша к Богу. Чем постояннее и правильнее мы черпаем из неиссякающего источника божественной любви, тем более возрастает и любовь наша к Богу, а вместе с нею и любовь к ближнему. Собственными своими силами мы также мало можем любить своего ближнего, как мало и вообще способны к добру, подобно чадам неверия; ибо и Господь наш Иисус Христос говорит: «якоже розга не может плода сотворити о себе, аще не будет на лозе, тако и вы, аще во Мне не пребудете. Аз есмь лоза, вы же рождие; и иже будет во Мне, и Аз в нем, той сотворит плод мног» (Ин.15:4–5).

К указанным плодам духа отнесем еще

5. Власть над грехом

«Иже Христовы суть, плоть распяша со страстьми и похотьми» (Гал.5:24), и уже грех не царствует над ними, а царствуют они благодатью Божией над грехом. «Всяк, иже в Нем пребывает, не согрешает: всяк согрешаяй, не виде Его, ни позна Его. Чадца, никто же да лстит вас: творяй правду, праведник есть, якоже Он праведен есть. Творяй грех от диавола есть: яко исперва диавол согрешает; сего ради явися Сын Божий, да разрушит дела диавола. Всяк рожденный от Бога, греха не творит, яко Имя Его в нем пребывает; и не может согрешати, яко от Бога рожден есть. Сего ради явлена суть чада Божия и чада диаволя» (1Ин.3:6–10). Но вот мы наталкиваемся по-видимому на противоречие, так как само Св. Писание говорит и при том так же ясно и так же решительно: «несть бо разнствия: вси бо согрешиша и лишени суть слова Божия» (Рим.3:22–23); и далее: «аще речем, яко греха не имамы, себе прелщаем, и истины несть в нас» (1Ин.1:8). Такое кажущееся противоречие легко разрешится тогда, если мы рассмотрим эти последние слова в связи с предшествующими им и последующими. Контекст показывает нам, что приведенные нами слова относятся не к тем, которые очищены от греха и порока Кровью Христа, не к тем, которые от Бога рождены, а к таким людям, каковы люди вообще по природе своей. – Но точно ли чада Божии совершенно безгрешны? Нет; греховная природа, склонность ко греху приражаются еще и к ним, ибо иначе, что значили бы слова Писания: «плоть бо похотствует на духа, дух же на плоть: сия же друг другу противятся, да не яже хощете, сия творите» (Гал.5:17)? Громадное различие между чадами мира и чадами Божиими заключается в том, что первые добровольно поддаются указанной склонности ко греху, в Св. Писании часто называемой «плотию», и таким образом ходят по плоти; между тем как последние, ощущая всю болезненность этой склонности ко греху, постоянно борются с нею, стараясь победить ее; чрез что самое грех – в первых укореняется, а ветхий Адам последних все более слабеет и наконец совершенно умирает. Далее, те едва сознают и едва верят, что их природа греховна и продолжают жить в прежней своей тьме, не стараясь серьезно исследовать ни свое внутреннее, ни свое внешнее поведение; эти же напротив того ясно и вполне сознают свое греховное существо, всецело сознают свою неспособность одними своими силами жить и действовать богоугодно, и такое сознание приводит их к смирению и упованию на Господа, Который в часы испытаний их приглашает к Себе чад Своих и так утешает их: «довлеет ти благодать Моя, сила бо Моя в немощи совершается» (2Кор.12:9). Но истинный христианин допустит ли себя до великих грехов? И самый лучший из них сказал бы, что много, много у него грехов и всяких погрешностей и что много у него основания подобно мытарю бить в грудь свою и взывать к милосердию Божию: «Боже, милостив буди мне грешному» (Лк.18:13). Но так как Слово Божие определенно говорит, что «всяк, иже во Христе пребывает, не согрешает» (1Ин.3:6), что «всяк, рожденный от Бога, греха не творит» (1Ин.3:9), то и самые грехи их могут быть совершены ими только бессознательно, следовательно совершены без согласия воли на совершение их; при чем в этом последнем случае не может быть и речи о грехе в собственном смысле. Иное дело – грешить совершенно свободно и вполне сознательно. Так поступающий есть «озирающийся вспять, и потому самому не может быть управлен в царствии Божии» (Лк.9:62).

Многие хотели бы извинить свои и чужие грехи тем, что якобы само Слово Божие говорит, что «плоть похотствует на духа» (Гал.5:17); но они опускают из виду другие слова: «не побежден бывай от зла, но побеждай благим злое» (Рим.12:21), а также слова Павловы, сказанные им по исчислении пороков языческих (прелюбодеяние, блуд и др.): «яже предглаголю вам, якоже и предрекох, яко таковая творящии царствия Божия не наследят» (Гал. 5:19–21); и далее: «а иже Христовы суть, плоть распяша со страстми и похотми» (Гал.5:24).

Заключим наши размышления словами святого Иоанна Богослова. «Чадца, – говорит он, – никтоже да льстит вас: творяй правду праведник есть, якоже Он праведен есть. Творяй грех от диавола есть, яко исперва диавол согрешает. Всяк рожденный от Бога греха не творит, яко семя Его в нем пребывает, и не может согрешати, яко от Бога рожден есть». (1Ин.3:7–9).

Иером. Питирим

1888 года, Июня 2. Еду с работником в поле, он и говорит: «А ведь у тебя, батюшка, сенокос-то старики отбивают!» Как варом обдало меня от его слов, и закипело во мне сердце: «как, говорю, отбивают? что же, они смеются надо мной?.. Разве я просил у них травы? Сами же дали, а теперь хотят взять? – вина, видно, захотели!..» и т. д. все в том же тоне лилась горячая речь. А тут и то еще обидно: работник хоть бы слово сочувственное выговорил. Только искру бросил и пожар произвел, а туши, как хочешь, один; но кто не знает, как трудно бывает остановить себя, когда в начале искры, то этой маленькой не загасишь и дашь волю течению своих мыслей? – Приехали в поле. Смотрю – сельский староста идет на встречу. «Погоди, думаю, того-то мне и надо! вернее узнаю и выспытаю…». И начал обиняками подходить к цели, выпытывать. Дело оказалось пустяком, двое-трое зашумели было на сходе: «будет-де с него, попользовался годок – и довольно!» Но толпа накинулась на них – заставила их замолчать. И как же мне стыдно было перед старостой! Оставшись один, я размышлял: «Что ты сделал о. В.? Да если бы и в самом деле взяли у тебя старики траву – что ж из этого? Не должен ли бы ты был в таком случае показать пример смирения? А ты что? Раскричался, расшумелся перед своим работником. А перед старостою-то как хитрил? Похоже ли это на священника Бога Вышнего? Спросил бы прямо – без лукавства и хитрости, – нет, тебе мало было солгать перед собой, ты выказал эту ложь и перед своим сыном духовным и не постыдился покрыть душой ради прибытка скверного… Какой же ты, после этого, пастырь стада Христова и можешь ли ты служить примером для немощных? Напротив, ты соблазн для них. И грустно мне стало, уныние запало в душу.

Июня 7. Вышел разговор с одним из мироедов (на поминках), по поводу «мирщины», «могарычей» и пьянства. Разумеется, убеждаю не пьянствовать. А он на мою речь отвечает: «Эка, батюшка, ты вот все говоришь: не пейте да на церковь жертвуйте? А мы – грешные люди – ждем не дождемся такого случая, где бы выпить да погулять, – и уж возьмем свое, если кто подвернется!»¹⁵⁰ А церковь-то матушка, сама устроится» (у нас еще не достроен храм). И навел меня разговор этот на размышления: судить ли мужичка? Теперь все мы (даже и пастыри) в большей или меньшей степени бросаем камень осуждения в него: мужик и невежа, мужик и пьяница, бессовестный обманщик, «галман», с которым ничего не поделаешь словами убеждения или благородным обращением. (Так охарактеризовал недавно крестьянина старейший из иереев, хотя сам же пред тем хвалился, что в его приходе доходность хорошая, а хлеба и девать некуда)… – Но вот вопрос: мы-то, братия, мы-то что среди их? Не соль ли обуявшая? И сей камень осуждения, бросаемый нами в своих же овец словесных, не возвратится ли на наши головы в день судный?… Неужели мы только способны «волну с овец собирать?» – Кто же будет пасти их?… И не оттого ли мужички таковы, что они рассеяны, как «овцы неимущие пастыря»? (Мф.9:36). Господи! Помози нам не осуждать детей своих духовных, а учить их словами и жизнью.

Июня 26. И опять по вопросу о злобе дня, о вражде людской. Удивительно, что злоба дня, вражда людская почти непрерывна. Кончилась, напр., вражда в семье, начинается в причте, прекратилась в причте, смотришь в приходе является неустройство. И этим не ограничивается: часто возникает внутренняя вражда – восстает борьба с самим собою, с своими страстями… И так почти непрерывно, – редко, редко когда выпадают дни радости. В минуты уныния говорю в себе: Господи, да будет воля Твоя… Об одном только прошу Тебя, да не одолеет моя злоба Твоей благости и милосердия! – Крупно переговариваюсь как-то с женой за обедом, а меньший сын (5 лет) и говорит: «Ах, папа, хорошо ты так вот ручки свои держишь (показывает пример), в церкви я видал!» (Это воздеяние рук во время пения херувимской песни и «Тебе поем»). Невольно мы замолчали с женой, переглянулись и улыбнулись примирительно. Да и можно ли было после этого напоминания невинного дитяти о великих молитвенных минутах ссориться? Да, хорошо детей с самых малых лет приучать к храму Божию и молитве. При этом не нужно пренебрегать и самыми, по-видимому, незначительными религиозными обычаями: что, например, особенного в христианском обычае зажигать лампаду перед иконами в праздничные дни? А между тем, я и сейчас живо представляю себе умилительное выражение лица моей матери, когда она, бывало, в пору еще моего раннего детства, зажжет лампаду перед образом Богоматери и благоговейно после этого помолится перед ним. Побуждаемый именно этими воспоминаниями я и в настоящую пору считаю своею священною обязанностью подражать моей покойной матушке.

30 июня. Был на свадьбе в селе у своего родственника и убедился, что если не позволительно и не прилично духовному лицу участвовать на свадебных пиршествах¹⁵¹, то устраивать их по примеру светских людей безусловно грешно и соблазнительно. Было несколько священников и псаломщиков. Была музыка из города (три скрипки и барабан). Танцы были. В стороне от суеты и шума, в отдельной комнате, укромно стоял столик, за которым оо. иереи «по маленькой» в картишки перекидывались. А в окна смотрели любопытные, между которыми водворял порядок пьяный сотский с палкой. Игра и пляска продолжались всю ночь. В 5 часов утра, когда поселяне уже скотинку прогоняли в поле, у батюшки был подан ужин. В общем – отсутствие русской простоты и неподдельного радушия, – по всему было заметно, что распорядителям брачного пира хотелось показать себя, устроить все на градский манер «по благородному», и оттого все отличалось неестественностью. Таким же характером деланности, модного подражания «нынешнему свету» отличалась и внешняя обстановка дома и одежда гостей; особенно резко бросались в глаза туго накрахмаленные воротнички и рукавчики на темном фоне ряс иерейских (не особенно при том длинных, ибо требуется, по моде, чтобы виднелись брюки из-за рясы). Разговор гостей тоже был на светскость и современную либеральность. Один из священников напр. высказал шутливо-легкий взгляд на молитву; и когда некий простой и неученый о. диакон заметил батюшке неуместность шутки, то вызвал против себя чуть не негодование со стороны гостей, особенно гг. ученых псаломщиков (к величайшему сожалению), а шутливый о. иерей замолчал и имел вид оскорбленной невинности. Я заговорил было о школе. Один собрат заявил, что хотя он и открыл школу, но сожалеет об этом, ибо слишком труда много несет и по пословице – «один в поле не воин» хочет бросить свою затею и вести дело для видимости; другой весьма равнодушно отнесся к возбужденному вопросу и отвечал односложно, лишь бы отделаться, вежливость соблюсти… На вопрос о внебогослужебных собеседованиях отвечали удивлением, что-де «в нашем округе об этой новинке и помину нет, даже и благочинный никакого предписания не давал»…На третий день пиршества служба была по случаю поминовения родителей. Иду от вечери, а впереди меня старушка с свечкой и поминаньем в руках, и прямо направляется к дому пиршества, откуда слышно, как музыка какой-то веселый марш выделывает. «Зачем, – говорю, – бабушка, после молитвы, от вечери-то, да идешь свадьбу смотреть?». «Эка, – говорит, – батюшка! вам-то это не в диковинку, а нам – темным – коли придется увидать экое веселье поповское?...» Вот, думаю, хороший урок! – Какие темы после этого проповедника?… Скучно и грустно! Дал себе слово никогда не бывать на свадьбах.

Июля 8. Разговорились с некоторой светской особой о необходимости для человека физического труда и в частности коснулись отношения современного духовенства к этому труду. В прежнее время не только псаломщик или диакон, но и священник не стыдились работать и при том самую черную, тяжелую крестьянскую работу – косили, пахали, молотили. Об этих тружениках и сейчас еще жива память народная. Я напр. решительно не понимаю сельской работы и если когда возьмусь неумелой рукой за цеп или косу, то мужичок-работник непременно снисходительно улыбнется и скажет: «эх! не то ныне время, батюшка, не прежнее! Бывало, отец-то А. – покойник – Царство ему Небесное! – рано выходит (скосить) сороковую (десятину) и идет домой, как ни в чем не бывало, хоть и опять за работу. Или возьмется молотить, кормилец, а ты приедешь к нему в ту пору с требой: пожалуй, мол, батюшка, причастить старуху, а он: «сейчас! накось вот помолотись, скажет, а я пока за Св. Дарами в церковь схожу». Такой был желанный, обходительный с нашим братом, дай ему Бог Царствие небесное! А поди-кось ныне! вон и к дьячку-то идешь – боишься порог переступить, слово молвить…» И правда. Нынешние, так называемые люди, мало того, что пренебрегают трудом, но презирают и самых производителей труда. Однажды еду с некоторым о. диаконом (мужичок вез нас требу исполнить) и разговорился о посеве. «Я, – говорит о. диакон – не занимаюсь посевами, сдаю» . – «Отчего же?» спрашиваю его. – «Да что, батюшка, не стоит!» – отвечал о. диакон: «добросовестных людей совсем ныне нет из мужичков (а мужичок-кучер слушает), на каждом шагу нашего брата обманывают, да прижимают». – «Да неужели же, – замечаю о. диакону, – так-таки все и обманывают»? – «Все они негодяи, за кого ни возьмись», самоуверенно решает о. диакон. – Следуют примеру родителей и дети, да и нельзя им не следовать! Батюшки и матушки еще с пеленок определяют своих дочек в епархиальное училище или гимназию, мотивируя при этом свою заботливость об образовании не ради духовного развития, а «потому-де что время уж ныне такое! Женихи стали разборчивы и необразованными брезгают»… Да и правду сказать, прибавляют матери, чему они (т. е. дочки) научатся в деревне среди баб да мужиков? Чулки вязать? Кашу да щи варить? Ни занимательного разговора, и никакого обхождения, – как есть сельские бабы!» И нужно видеть, с какою едкою иронией в лице, с каким презрением к чулкам и каше произносятся эти слова матушками!… Да не подумают, однако, что говорю против образования наших дочерей, – да просветит их Господь истинным просвещением! – Не то хотелось сказать. Грустно же, когда они – дочки-то наши – выходят из училища белоручками, с обидным презрением к труду, с таким взглядом, что-де все это – няньчанье детей, топление печки, стряпанье, соленье огурцов, вязанье чулок и проч. занятия по хозяйству – не наше дело – дам образованных, – есть-де на то работницы и няньки. Боже мой! Как будто образование-то изменяет приговор Всемогущего человеку: «в поте лица твоего снеси хлеб твой»… И неужели счастье в том, чтобы будущие матери пастырей Церкви Христовой сидели за романами, вышивали кружева, воротнички и модные платья, играли на рояли и на гитаре, мило танцевали и умели вести разговор занимательный? К чему же и образование, когда оно не прилагается к жизни и не приносит пользы ни нам, ни народу. Не приложимы ли к таким образованным сии слова Спасителя: «раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов и не делал по воле его, бить будет много» (Лк.12:47). Ясно как день, что мало знать, быть образованными, нужно и творить, делать, прилагать к жизни свои знания.

Священник В-в.

Меры к пресечению возможности вступления в брак лиц, осужденных на всегдашнее безбрачие. – Костромская духовная консистория предписывает причтам епархии циркулярным указом, чтобы при венчании лиц, вступающих в новый брак по расторжении прежнего брака за прелюбодеянием или неспособностью одного из супругов, имеющих право проживать во всех городах Империи, требовали от этих лиц, в числе прочих документов, надлежаще засвидетельствованную копию с указа Святейшего Синода о расторжении брака, и чтобы при венчании вообще браков требовали к брачному обыску все указанные в форме оного документы; при этом консистория предупреждает, что за несоблюдение этого виновные будут подвергаемы строгой ответственности.

Права и обязанности, соединенные со званием настоятелей, или старших священников при двухклирных и многоклирных церквах. – Та же духовная консистория отдельными печатными указами дает знать духовенству епархии к точному руководству и исполнению: 1) что 3 пунктом указа Святейшего Синода, от 4 марта 1885 года, за № 3, отменено только разделение священников на настоятелей и помощников, но не уничтожено самое звание настоятелей, или старших священников и права и обязанности, с этим званием соединенные, особенно при двухклирных и многоклирных церквах; посему первенство в священнослужении, главное заведование церковным имуществом, ближайшее наблюдение за поведением и исправностью по службе причта, за правильным ведением церковных книг и своевременным доставлением по церкви разного рода сведений, срочных ведомостей и отчетности должно лежать на настоятелях, или старших священниках церквей, как на лицах, наиболее доверенных от епархиального начальства и ответственных, которые в своих действиях должны руководиться прежней инструкцией настоятелям двухклирных и многоклирных церквей. Согласно этой инструкции, 2) за временем и порядком совершения церковного богослужения должен наблюдать главным образом настоятель церкви. 3) Церковная печать должна находиться в церковном архиве, за ключом, хранящимся у настоятеля церкви. 4) Прикладывать церковную печать и нумеровать церковные бумаги должен выдающий оные священник сам или через настоятеля церкви и выдавать бумаги и документы по исходящей книге, которая должна быть одна для всех причтов известной церкви. 5) Церковные ключи должны храниться у очередного священника. 6) Отпирать и запирать церковь должен очередной псаломщик, при церковном стороже, и он же, псаломщик, должен относить ключи к очередному священнику.

О порядке ведения клировых ведомостей – Тверская духовная консистория, – в виду того, что, на основании примечания к форме, приложенной при указе Святейшего Синода, от 31 марта 1829 года, за № 5774, о порядке ведения клировых ведомостей, на благочинных возлагается ответственность за верность рекомендаций духовных лиц, а за верность прочих показаний ответствует как причт, составивший ведомость, так и благочинный, ее засвидетельствовавший, и что за такие показания, которые благочинному не удобно проверить, как, например, о числе приходских душ, ответственность лежит особенно на причте, – положила: строго внушить всему духовенству епархии, чтобы клировые ведомости оно вело с полнейшей точностью и исправностью, отнюдь не допуская каких-либо погрешностей, и 2) предписать благочинным епархии, чтобы они, при затруднительности единоличной проверки клировых ведомостей и прочих церковных документов, приглашали к себе в помощь членов благочиннического совета, депутатов и прочих лиц из диаконов или псаломщиков, которых признают к тому способными, и чтобы усмотренные в ведомостях неисправности поставляли на вид причтам и возвращали самые ведомости, требуя немедленного исправления их, а о виновных в неисполнении сего доводили до сведения епархиального начальства.

По вопросу о том, по каким документам священник может судить о правоспособности раскольника или раскольницы, присоединяющихся к православию, вступать в брак с православными лицами – Астраханская духовная консистория, в разрешение вопроса о том, по каким документам или данным священник может судить о правоспособности вступать в брак раскольника или раскольницы с православными, когда они при этом и сами приняли православие, объявляет к сведению и руководству духовенства епархии, что при определении лет раскольникам или раскольницам, обращающимся к Православной Церкви и желающим вступить в брак с православными лицами должно основываться на выписках из метрических книг о раскольниках, выдаваемых из полицейских управлений или губернских правлений (ст. 1093 и прилож. к ней, т. IX зак. о сост., изд. 1876 г.), смотря по тому, в каком из этих учреждений находятся в то время метрические книги, из которых нужна выписка.

О порядке получения и прописки билетов белого духовенства и монашествующих лиц, берущих отпуск в губернский город – Черниговское епархиальное начальство объявляет к должному исполнению, чтобы священно- и церковнослужители, а равно и монашествующие, имеющие надобность быть лично в губернском городе, брали непременно билет от местного своего благочинного. Монашествующие же от настоятеля монастыря на отлучку, а прибывшие в город, являлись бы с билетом к градскому благочинному, который заносит билет в свою книгу и при этом записывает квартиру предъявителя билета, которую последний обязан указать ему.

О ведении церковных и приходо-расходных книг причтами и церковными старостами и о ревизии их благочинными – Пензенская духовная консистория подтверждает причтам с церковными старостами и благочинным епархии к неуклонному исполнению, чтобы: 1) благочинные при поверке документов церковных делали такую надпись: «приход или расход поверял и нашел ведение записи сумм и письмоводство правильным» благочинный такой-то, наблюдая при этом, чтобы росписки получателей денег по расходным статьям имелись непременно; 2) в случаях происшедших ошибок при внесении сумм в книги, причты с ктиторами делали бы непременно прежде их подписа законные оговорки; 3) при представлении в консисторию на ревизию денежных документов благочинные обязуются в конце книги делать, кроме указанного заверения, примечание: «книга ведена исправно, листы и печать в ней целы, ошибок и поправок как в тексте, так и в цифрах нет, а если имеются ошибки или описки, то они оговорены надлежащим порядком».

Образцовые планы для постройки причтовых домов. В Самарской епархии оказалась необходимость в составлении нормальных или образцовых планов для постройки домов для священно-церковнослужителей. Обеспечение причтов домами и всегда встречало большие затруднения в отсутствии планов, но на рассмотрение самарского епархиального начальства иногда представлялись планы таких домов, которые ни по размеру, ни по внутреннему расположению не соответствовали требованию закона, а иногда представлялись такие чертежи, что на них не было возможности что либо понять, и потому, по распоряжению самарского епархиального начальства, в настоящее время составлены и напечатаны при местных епархиальных ведомостях планы в руководство всем причтам и прихожанам Самарской епархии. Между ними есть планы домов разных размеров, планы фасадов и необходимых при дворах надворных служб. Очевидно, что это практическое руководство пригодно не для одной Самарской епархии, но и для всех епархий.

Умственное воспитание готовящихся к пастырскому служению имеет две главные цели: во-первых, развить их душевные способности и, во-вторых, обогатить их познаниями. Задачи умственного развития ближайшим образом преследуются в курсе общего литературного и философского образования, который естественно предшествует профессиональному курсу учения и имеет своею целью вообще дисциплинировать душевные способности человека, без отношения к его будущей профессии. Общепризнано, что в деле приготовления ко всякой профессии необходимо сначала развить и укрепить природные способности учащегося и воспитать в нем известные умственные навыки посредством курса обучения, который обыкновенно называется общеобразовательным, прежде упражнения этих способностей и применения этих навыков в избранной области труда, который должен стать потом делом жизни. Изучающий медицину допускается к практическим занятиям в клиниках лишь после того, как он во время прохождения предшествующих курсов учения развил в себе способности наблюдения, соображения и осторожности. Равным образом изучающий богословие может с успехом приступить к специальному прохождению предметов, имеющих ближайшее отношение к его будущей профессии, лишь после того, как он получил общее образование и достаточно развил свой ум путем изучения языков, разных наук и философии. Когда ум и сердце учащегося испытали неотразимое влияние изящной литературы, почти незаметно развивающей, возвышающей и облагораживающей душу, в то же время увлекая ее оригинальною прелестью своего содержания и своих форм – когда математика посвятила его в подробности процессов дедуктивного метода – когда физика познакомила его с блестящими результатами и остроумными приемами индуктивного метода – когда занятия философией приучили его к сосредоточенному и отвлеченному мышлению – когда все отрасли общеобразовательных наук привнесли свою долю влияния, чтобы воспитать в нем энергию ума и настойчивость воли, чтобы довести мышление его до возможно большей остроты и утонченности, аргументацию его сделать меткой и убедительной, наблюдательность – глубокой и быстрой, воображение – живым и сильным: тогда и только тогда может он с должным успехом идти вперед, чтобы сделаться хорошим специалистом. Развив свой ум путем изучения литературы и наук, которые суть «более человеческие», он может затем обогатить его профессиональным знанием, которое есть «более божественное». Конечно, общее образование, развивая ум учащегося, в то же время обогащает его познаниями; равно и богословское образование, обогащая ум познаниями, вместе с тем способствует его развитию. Изучение классических языков, например, доставляет очень полезные знания, открывая доступ к непосредственному знакомству с двумя обширными и прекраснейшими литературами, но вместе с тем и укрепляет ум, упражняя его над разными филологическими трудностями, которые он должен преодолевать, и таким образом составляя для него род умственной гимнастики.

В свою очередь изучение догматического и нравственного богословия сообщает мышлению учащегося бо́льшую тщательность и отчетливость, развивает в нем остроумие и глубокомыслие. Тем не менее, говоря вообще, цель общеобразовательного курса учения более состоит в том, чтобы развить душевные способности человека, чем чтобы научить его; задача же богословского курса заключается скорее в том, чтобы научить, чем чтобы развить ум учащегося. В объяснение этого общего положения, можно указать на то, например, что различные определения, предложения или теоремы геометрии могут быть забыты в последующей жизни человека, между тем как достижение главной цели математических занятий все-таки может быть заметно в тонкой сообразительности и твердости дедуктивных приемов мышления. Напротив, если объяснения на Библию, даваемые экзегетикой, или богословские учения с их основаниями, излагаемые в догматике, выходят из памяти учащегося, то изучение обеих этих наук не достигает своей главной цели.

Таким образом, дисциплинарное и в особенности дидактическое значение научного знакомства с богословием для будущего церковного деятеля несомненно и чрезвычайно велико. В самом деле, проповедник, не проведший нескольких лет в изучении богословия, представляет собою такую же аномалию, как врач, который не изучал медицины, или как юрист, который не знает законов. Если тот факт, что некоторые самоучки – собиратели трав и другие дилетанты в медицине оказываются искусными в лечении болезней, представляет собою законный аргумент для доказательства ненужности медицинского образования, тогда было бы также законным заключить, что так как некоторые проповедники, не получившие специального богословского образования, выдаются своими успехами между собратьями по профессии, то богословское образование не нужно для намеревающегося сделаться проповедником. Учитель церковно-приходской школы, псаломщик, миссионер, все эти должностные лица гораздо лучше могут исполнять свои обязанности при некотором запасе научных богословских сведений, чем не имея такого запаса. Для священника же такое знание решительно необходимо и будет приобретаться им с трудом и не методически в то время, когда вся энергия его потребуется уже для практического применения этого знания, если существенное содержание всех главных богословских наук тщательно не изучено им еще в школе. Христианство, по самому своему существу, благоприятствует учению и, естественно, вызвало изучение своего собственного содержания. Оно ведет людей ко спасению, уча их истине. Оно делает знание истины предварительным условием освящения и спасения человека. В Евангелии читаем: «Се есть живот вечный, да знают Тебе единаго истиннаго Бога, и Его же послал еси Иисус Христа» (Ин.17:3). «Уразумеете истину, и истина освободит вас» (Ин.8:32). «Аз на сие родился и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину. И всяк, иже есть от истины, послушает гласа Моего (Ин.18:37). Христианское священство есть учащее священство. Христианство помещает свои священные книги, представляющие собою изящнейшие образы полной живого интереса истории, возвышенной поэзии и глубокой философии, во главе средств просвещения человека. Оно поощряет дух исследования и побуждает к свободному принятию истины. Не должно ли оно, поэтому, требовать себе священства, любящего науку, образованного и мыслящего, – такого священства, образование которого было бы в особенности полно в том, что относится к специальному содержанию христианского учения? Ереси возникают среди людей, богословски необразованных или полуобразованных, подобно тому как плевелы вырастают на невозделанном поле. Конечно, благодаря природной силе ума и хорошему знанию славянской Библии многие были полезными проповедниками, но не самыми полезными. Если было время, когда священническое служение считалось рутинным, когда священник был лишь совершителем богослужения и требоисправителем, то время это уже миновало. Священник теперь уже – не единственный образованный человек в приходе. Тем более необходимо, чтобы он был единственным ученым богословом в приходе, сильным в писании и твердым в учении. Центр тяжести и источник пастырского авторитета в настоящее время лежит уже в личных качествах и в особенности в образовании священника, а не в его сане. Не ученость, а недостаток учености приводит к заблуждениям в религии. Все отношения между священником и его паствой стремятся в наше время сделаться чисто личными, а ничто так не возбуждает уважения к священнику, как прочно установленная репутация искусного проповедника, обладающего научным знанием предметов, которых проповедь касается. И если один из секретов успешного проповедования заключается в умении приспособляться к слушателям, умении, которое, конечно, возрастает вместе с увеличением знания предметов проповеди, то никто не может сомневаться в том, что другой секрет заключается в силе убеждения, в способности проповедника внушить своим слушателям искреннюю веру, а это предполагает разумное убеждение самого проповедника в преподаваемой им истине. Проповедник на самом деле есть провозвестник очень специального знания. Он должен быть опытен в толковании Писания. Раскрывать содержание Библии, провозглашать истины Откровения, объяснять евангельское учение при свете того, что он сам прочувствовал, продумал, испытал, – если таково главное дело жизни пастыря Церкви, то как оно может быть выполнено надлежащим образом без богословской учености? Тот, кто объясняет Ветхий или Новый завет без надлежащего их знания, должен следовать каким-нибудь правилам толкования, которые в счастливом случае он будет исполнять бессознательно, а в других случаях может грубо нарушать их или следовать правилам совершенно ошибочным. Хорошее знание системы христианского вероучения и нравоучения также требуется от проповедника. Проповедь, сколько-нибудь претендующая на разнообразие и правильный порядок изложения, едва ли может быть составлена без знания системы какого-либо рода, которая, если она тщательно не изучена раньше, должна быть кое-как составлена самим проповедником, или слепо принята от других. Если благочестие без хороших умственных дарований или благочестие без твердости характера часто бывает ненадежным руководителем в жизни, то благочестие без учености редко может иметь большой успех на кафедре. Здесь разумеется не то общее образование, без которого проповедник бывает скучным и скудным и надоедает своим слушателям постоянными повторениями и избитыми местами. Это образование, конечно, также важно и требует для своего усвоения значительного досуга и сильных духовных дарований. Но мы в особенности настаиваем на необходимости того специального богословского образования, без которого никто, ни в какой религии или вероисповедании, не может надлежащим образом учить и объяснять своей пастве догматов, в которые она должна веровать, и обязанностей, которые она должна исполнять. Есть люди, которые принимают многословие проповедника за ясное представление им предмета речи. Но такое многословие слишком часто бывает фиговым листком, назначение которого – прикрывать невежество в богословии. Звучные периоды предлагаются вместо здравого учения и цветы риторики – вместо сильной мысли. Если проповедник с красноречием не соединяет солидного и основательного богословского образования, то вместо того, чтобы предлагать народу здоровую и питательную духовную пищу, он окажется похожим на Нерона, занимавшегося музыкой в то время, как горел Рим, и посылавшего в Александрию корабли за песком для арены Колизея, между тем как народ умирал с голода, вследствие недостатка в хлебе.

(Продолжение будет).

При высоком умственном развитии и широком самообразовании священник должен вести добрую христианскую жизнь. Примерная жизнь священника есть одно из главных и необходимых условий для успеха его проповеднической миссии. Без осуществления в своей жизни тех начал, проповедником которых выступает священник, ни обширная его эрудиция, ни знание паствы, ни искусство в ораторстве – не будут иметь большого значения. Если священник, проповедуя другим, сам будет неключимым рабом, то его проповеди, при всех литературных достоинствах, могут лишь удивлять, но не назидать, поражать (изумлением), но не исцелять; – могут, пожалуй, вызвать мгновенную вспышку добрых чувствований – религиозный энтузиазм, но без живого примера самого проповедника он не в состоянии перевоспитать пасомых, искоренить в них дурные наклонности и насадить христианские идеалы добра. На неразвитую массу удобнее и сильнее действует личный пример, чем слово проповедника. Проводник по незнакомому пути должен не только указать этот путь, но и сам прежде пройти по нему, чтобы другие не сомневались в возможности и легкости перехода, и священник, как добрый пастырь, должен предшествовать своим пасомым на пути добродетели; в противном же случае, т. е., если священник будет указывать путь к добродетели только словом, но своим личным примером не воодушевит других к следованию по этому пути, то он даст повод заподозривать себя в неискренности убеждений и может подвергнуть нареканию самые заповеди Божии. Бесспорно, нравственный уровень священников (сельских) в настоящее время повысился настолько, что не может быть и речи о каких-либо бьющих в глаза, грубых, позорящих духовный сан, порокам: – пьянстве, воровстве и др. Сфера деятельности священников все более и более расширяется, энергия священников находит себе пищу в этой деятельности и духовенство, поэтому, отрезвляется нравственно – люди с эпикурейскими наклонностями переводятся. Но не должно забывать с одной стороны, что христиански-нравственное усовершенствование вообще не имеет пределов, а с другой – что священник всегда в нравственном отношении должен стоять выше своей паствы. Если бы мы стали ограничивать правила нравственности для священника только одною свободою от грубых пороков, стремлением приобрести репутацию порядочного человека, то это была бы нравственность скорее отрицательная, чем положительная, естественная, чем религиозная, общественная, чем христианская, и для священника много недоставало бы, чтобы приблизиться к евангельскому идеалу нравственности. Кроме того, священнику словом Божиим предъявлены еще особые правила нравственности, без осуществления которых он не может быть добрым пастырем; правила эти определяют характер отношения его к пастве. Любовь к Богу и ближним, обязательная для всех учеников Христа, должна быть единственно руководящим началом в жизни и деятельности священника. Эта любовь должна руководить священником и при отправлении им пастырских обязанностей. Труды священника имеют целью духовные блага паствы, и священник, поэтому, не должен быть притязательным, т. е. требовать платы за требоисправления, а довольствоваться добровольным вознаграждением и, как бы ни казалось оно мало, ни в каком случае не настаивать на уплате определенной цены. Притязательность священника за свои труды – за требоисправления, не только унизительна для него, но и преступна. Господь, определяя обязанности пастыря Церкви, сказал: «туне приясте, туне дадите» (Мф.10:8). Это не совет для избранников, а положительная заповедь – требование; нарушение священником этой заповеди составляет преступление по должности, считающееся и по светским законам особенно тяжким. Если же священник легко относится к требованию, выраженному этою заповедью, и бесцеремонно торгуется в цене за требоисправления, то он низводит таинства на степень обыкновенных предметов торговли, оскорбляет благодать Св. Духа, позорит сан. Вообще, во всей своей жизни священник должен показывать безкорыстие и нестяжательность. Сребролюбие и погоня за мирскими благами; как бы они ни прикрывались личиною степенности и благонамеренности, унижают человека. Наклонность же к торговым операциям, расширение без нужды экономических предприятий, неограниченное стремление к наживе особенно несовместимы со званием и достоинством священника. К сожалению, явления эти всегда были довольно обычными в среде духовенства. Еще Ориген скорбел в свое время по поводу этого: «Церковь есть храм Божий, состоящий из живых камней, но она имеет члены, которые так живут, как будто они вполне принадлежат к миру. Они претворили состоящий из живых камней дом молитвы в вертеп разбойников. При виде беззаконий, совершаемых в известных общинах людьми, которые эксплуатируют благочестие других и, не довольствуясь тем, чтобы добывать себе пропитание благовествованием слова Божия, изобретают разныя средства накоплять сокровища. При виде всего этого кто не скажет, что великое дивное таинство Церкви превращено в вертеп разбойников!» (Origen. in Matthaeum. t. XII). Что сказал учитель Церкви об эксплуатации благочестия пасомых более 1500 лет назад, то же имеет значение и в настоящее время. Односторонние экономические интересы и ныне часто преобладают над всеми прочими; и ныне некоторые идеал жизненный видят не в нравственном созидании паствы, а в упрочении своей экономической обеспеченности, и теперь замечается стремление к приобретению на счет благочестия других. Это объясняется чрезвычайно быстрым развитием в последнее время естественных наук, интереса к экономическим вопросам и, отсюда, практическим настроением русского общества. Но священник не должен проникаться экономическими интересами, а стоять в стороне от них, коль скоро они идут в разрез с высшими интересами духовно-нравственными, грозят затемнить от духовных его очей идеал веры. Иные хотят видеть в стремлении к приобретению простую практичность; но понятие практичности слишком растяжимо. В том виде, в каком практичность принимается в общежитии, она есть ни что иное, как умение пользоваться находящимися под рукою средствами для упрочения материального благосостояния; при этом часто игнорируется разборчивость и нравственная оценка таких средств. Понятно, что в апогее своего развития она является не добром, но злом: граничит с кулачеством, а иногда и переходит в кулачество. Желательно потому не усиление, а ослабление такой практичности в жизни священника: священник должен быть более идеалистом, чем практиком. Отеческой любовью – искреннею и бескорыстною должны быть проникнуты все отношения пастыря к пасомым. Что такое священник по отношению к прихожанам, как не духовный отец их? Сложившийся и упроченный веками такой именно взгляд на священника прекрасно выражен в неизменных формулах обращения к священнику: «отец», «батюшка», «духовный отец». Нужно дорожить этими названиями и самым делом – жизнью – дать им действительное значение. Любящий отец искренно заботится о благополучии внутреннем и внешнем своих детей, – и священник должен говорить себе и доказывать делом: «больши сея не имамы радости, да слышу чада моя во истинне ходяща» (2Ин.1:4); отец любит детей до забвения своих интересов, жертвует своим благополучием для счастья своих детей, и «пастырь добрый даже душу свою полагает за овцы». Прекрасную картину семейного согласия, любви и благоденствия представляет семейство, в котором отец, не задаваясь мыслью о своем верховенстве и не ослабляя любви детей упорным внушением, что они ему всем обязаны, любит просто – от души, по внушению сердца, своих детей, – и упрочение доверия и уважения к священнику и нравственного благосостояния прихода обеспечивается не насильственными мерами исправления нравов, не внешнею распорядительностью и даже не громовыми проповедями, а связью, основанною на любви. Такая связь надежнее всякой другой. Много печальных недоразумений между священником и приходом происходит исключительно от того, что священник слишком отдаляет себя от прихожан, смотрит на них свысока, не как на детей, а как на подчиненных, или, еще хуже, как на кретинов, не способных понимать слов любви, – набирается самомнения и, в конце концов, не заботится о снискании любви своих пасомых, а считает себя чуть не совершенством, если он формально исправен. К сожалению, формализм, вкравшись в пастырскую среду, породил особый тип священников-чиновников, довольно распространенный за последнее время. Священники этого типа вполне приличны, поражают иногда величественностью, своею важностью как бы желают показать, что они очень высоко о себе думают, иногда обладают всеми житейскими добродетелями, но за то не пользуются доверием и уважением своих прихожан, прихожане их боятся, чувствуют себя стесненными в присутствии их и таят желание освободиться от их протекторатства. Трудно решить, какое из двух зол – любостяжание, или чиновничество крупнее. Если первое унижает священника, низводя его в разряд обыкновенных коммерческих предпринимателей, то последнее имеет в основе своей антихристианское чувство гордости, стремится к возвышению себя и умалению чести ближнего и сопровождается нерадением о существенных обязанностях. Поэтому священнику для успеха своих наставлений и даже для поддержания своего достоинства не должно никогда воображать себя начальником своих пасомых, лицом официальным, а должно не казаться только, но и быть на деле отцом их, жить общею с ними духовною жизнью, живо сочувствовать им в их невзгодах и сердечно радоваться их радостями. – Указанные аномалии в нравственной жизни священника – наклонность к приобретению и чиновничество отмечены нами потому, что они выражают неправильный в самом принципе взгляд священника на свою должность и на отношение к пасомым и, по большей части, считаются непредосудительными. Другие уклонения от нравственно-христианской жизни, которые делают всякого христианина ответственным перед Богом, имеют постоянного судию – совесть. Совесть каждый раз напоминает человеку о содеянном грехе и осуждает его и, чем большею тайною обставлено совершение греха, тем громогласнее объявляет свой приговор совесть; за таким приговором следует раскаяние и это раскаяние служит надежным ручательством за возможность исправления, а, поэтому, о таких уклонениях от нравственной жизни нечего и говорить. Нужно только быть постоянно внимательным к своему нравственному состоянию, следить не только за каждым поступком, но и за каждым намерением и отрешиться от предвзятого, преувеличенного мнения о себе, которое всегда мешает правильной оценке поступков.

Сведем к общему итогу все, сказанное нами об условиях, обеспечивающих успех проповеднической миссии священника. Условиями этого успеха мы поставили: знание священником своего прихода, современность проповеди, неограниченность способов учительства, достаточное умственное развитие и образованность священника и добродетельная жизнь его. Само собою разумеется, что, кроме изложенных нами условий успеха проповеднической миссии священника, есть и другие: напр., благолепное служение, согласие и миролюбие между членами причта и проч. Во всяком случае мы думаем, что выполнение всех указанных нами условий священником, возвысит его авторитет среди паствы, придаст его учительному слову значение божественного слова и несомненно будет иметь последствием возвышение религиозно-нравственного уровня прихода, христианское просвещение и способность к дальнейшему совершенствованию в нравственной жизни пасомых. Нужно только, чтобы все эти условия действовали совместно, или рука об руку: небрежение о выполнении одного условия неминуемо повлечет за собою ослабления действия прочих. Если же, чего трудно ожидать, несмотря на все труды и доброе намерение священника, слово его не принесет желательных плодов, не должно все-таки ослабевать духом, и отчаиваться в надежде на успех, но должно все надежды возложить на Бога и просить Его, чтобы Он Своею всесильною благодатью восполнил недостающее и послал дар мудрости священнику для руководствования пасомыми, и Бог, без сомнения, не откажет в просимой помощи Своему служителю, по неложному Своему обещанию: «просите, и дастся вам».

Священник Алексий Львов

Из-ский В., свящ. Об устройстве особых домов для церковно-приходских школ // Руководство для сельских пастырей. 1888. Т. 3. № 50. С. 412–415.

Развитие церковно-приходских школ и сочувствие к ним со стороны народа и отчасти интеллигентного общества заметно все более и более увеличивается. Видно это из того, что в иных селах прихожане на свой счет строят особые здания для церковно-приходских школ, а в иных люди образованные, нередко, из лиц высокопоставленных, на свой личный счет принимают все расходы по устройству домов для таких школ. Но все эти случаи покуда редки; только незначительная часть церковно-приходских школ обязалась своими особенными домами, большая же часть церковно-приходских школ помещается или в церковных сторожках, или в домах местного приходского приюта или, наконец, в наемных квартирах – в домах прихожан. Все эти помещения, как не построенные специально для церковно-приходских школ, весьма не пригодны для них.

Церковные сторожки при церквах, отдельно стоящих от деревень, строятся прихожанами как для помещения церковных сторожей, так и для того, чтобы приходящие из дальних деревень в местную приходскую церковь могли укрыться от непогоды в церковных сторожках и обогреться в них между утренею и обеднею, а в великий пост и отдохнуть до службы другого дня. Но как скоро в церковных сторожках бывают помещены церковно-приходские школы, то классная мебель, а главное – занятия со школьниками лишают прихожан возможности находить в церковных сторожках необходимый для себя приют и отдых, что естественно не может не вызывать ропота среди прихожан. Выносить же из сторожек классную мебель, а главное прекращать занятия с учениками, хотя бы на время Великого поста, неудобно и даже невозможно, так как в противном случае не окажется достаточного времени для того, чтобы пройти с учениками положенный программами курс обучения. К тому же в церковных сторожках, как в зданиях общественных, неизбежно заводится грязь, сырость и холод, устранить которые нет никакой возможности.

Дома причтов приходских еще менее пригодны для церковно-приходских школ: эти дома малы, низки, темны и т. п. Нечего уже говорить о том стеснении, какое должны переносить семейства причтов, когда в их домах бывает помещена церковно-приходская школа. Частные квартиры для церковно-приходских школ в домах прихожан тоже представляют многие серьезные неудобства. Вообще можно сказать, что за отсутствием особых зданий для церковно-приходских школ, более или менее просторных и удобных, одни из родителей не имеют возможности поместить своих детей в эти школы, а другие из родителей, в виду тесноты, а также неизбежной грязи, сырости, холода и пр. в помещениях для церковно-приходских школ, предпочитают отдавать своих детей для обучения в другие школы. Таким образом представляется крайняя настоятельная нужда в устройстве особых зданий для церковно-приходских школ. Но откуда же и как взять средств для построения отдельных зданий под церковно-приходские школы? Вопрос не малой важности. Здание школьное нужно для прихожан, с них следует взять и деньги на этот предмет. Само собою разумеется, что о каком-либо принуждении прихожан в этом деле и речи не может быть. По нашему мнению, необходимые для постройки школы деньги могут быть собраны путем добровольных пожертвований, а именно так: пусть будет дозволено приходским священникам при молебнах в домах прихожан в храмовые и другие праздники, а также и при требоисправлениях, предлагать подписные листы на сооружение зданий для церковно-приходских школ. Листы эти, конечно, должны быть выданы по прошению приходского священника, засвидетельствованному о. наблюдателем церковно-приходских школ, с выяснением действительной нужды в том, с разрешения Епархиального Начальства. Срок этим подписным листам может быть назначен, смотря по надобности. Для той же цели желательно было бы, с разрешения епархиального начальства, установить особую кружку для сбора денег в церкви. Ведь дозволено же приходским попечительствам иметь кружки и подписные листы, между прочим, и на устроение училищ (5 и 6 пун. Правил о приходских попечительствах). Где же есть церкви, располагающие более или менее значительными кошельковыми суммами, там, с разрешения епархиального Начальства, часть этих сумм могла бы быть обращена на устройство зданий для церковно-приходских школ. Тогда бы устройство домов для церковно-приходских школ, как нам кажется, значительно и повсеместно ускорилось бы.

Свящ. В. Из-ский

Июля 11. Еду в поле. Рожь мужики убирают. Работа трудная. В воздухе духота стоит. Лист не шелохнется. Жара нестерпимая. На косарях – без преувеличения – лица не видать, так покрыты они грязным потом; а рубахи хоть выжимай. Следом за мужиками бабы (нередко беременные), согнувшись, снопы вяжут; неподалеку малые детки сидят, хлеб жуют; а вот небольшая девочка зыбку качает и чуть не плачет сама, стараясь унять раскричавшегося малютку-братца… «Бог в помощь!» – говорю, подходя к рабочим. «Спасибо, батюшка»! «Ну как ваше дело»? «Слава Богу»! – говорят. – «Маленько жарко, пот доходит – глаза застилает, способья-то и нет, – как слепой почти что, наугад косишь, – да и ржища-то, матушка, что-то плохо поддается, – перепуталась вся»…

И пошли у меня мысли бродить. «Вот, – думаю, – целая семья вышла в поле, работает на меня, а стою ли я? Заслужил ли?»… «Постой, постой идеальничать-то! – заговорил в душе другой голос. Рассуди: ведь ты нанял их, свои же трудовые денежки отдал! Мало того, эти самые мужички сами же пришли к тебе и ради Бога просили дать им работу. Что ж ты рюмишь?» – – «Положим, – отвечает 1 голос, – ты нанял и деньги отдал, а сколько отдал? 3 р. за десятину – посеять, убрать и свезти в гумно… Положим, мужики сами пришли и ты за ½ года вперед до работы деньги им отдал. Но подумай: почему мужик пришел к тебе? Потому что ему и его семье есть было нечего; тут не до рассуждений и хоть вдвое дешевле, а наниматься надо… И ты, пастырь Христовой Церкви, неужели, думаешь, сжалился над ними, отдавши вместо 5 р. (действительная стоимость работы в нашем краю) 3 р.? Не те же ли это процентики – остальные 2 р.?… Эх, о. В.! А помнишь, как ты мужику богатому, который за проценты деньги дает взаймы, пространно доказывал (на исповеди) – и проповедь как-то о том же говорил, – что-де не по христиански поступает он, – с бедного-де человека не только проценты брать, ему так дать нужно, – ну, а сам-то?… не медь ли ты, после этого, звенящая? не кимвал ли бряцающий?» – Сели обедать, а мысли все не отстают: «ты вот о. В. сладко кушаешь, а что бы тебе хоть немного подумать, что тот мужик, который на тебя работает и ест круглый год один хлеб с квасом да картошкой (и то впроголодь, не до сыта) должен почти ½ десятины исходить с косой за один только обед твой!… Но ведь ты, впрочем, батюшка, а он – мужик, – а мужику – известное дело – и честь мужичья!… Порассуди вот еще о чем: как ты зарабатываешь свою копейку? какой труд несешь в сравнении с мужиками? Исследуй по совести. Случилась напр. свадьба. Пробормотал ты несколько молитв (ведь надо сознаться, братие, что большей частью действительно бормотанье при совершении брака бывает, а не искренняя, душевная молитва) и взял 10 руб., из коих тебе 5 р., а мужик почти 2 десятины хлеба должен обработать за эти деньги, да не один, а с семьей. – – Или вот случилось напр. тебе младенчика отпеть, – мужичек дает за отпевание 20 к., ты чуть не бросаешь ему обратно эту ничтожную его плату, ценя свой труд выше; а сам того же мужика нанимаешь хоть молотить напр. и целый час торгуешься из-за пятака, когда он (мужик) желает взять за работу 30 к. от копны, а ты даешь ему только 25 к. Где же совесть-то? – И чем оправдывается такое положение вещей?.. Пришлось слышать. У мужичка затевается свадьба, приходит к батюшке и торгуется. «Нет, ты послушай, – доказывает батюшка, – как мне не взять с тебя 10 рублей? – Ведь вот ты в лаптях ко мне пришел, а они стоят 20 к. – Я же, как священник, должен покупать себе сапоги, стоящие 10 р.; надел бы и лапти, пожалуй, да ты первый же будешь меня на смех подымать… Ты вот живешь в 100 рублевой избенке, а мне за 1000 р. дом-то стал; я бы не прочь и в избенке прожить, но прилично ли это священнику? Ты вот в рваном полушубке – и ничего, а я, брат, должен хорошим платьем запасаться. А содержание-то наше? А обучение детей? ведь каждый сын стоит мне всякий год – подумай-ка об этом – (150 р.) полтораста рублей!.. Так как же нам не брать с вас, после этого, за свадьбы по 10 р.?.. А если за свадьбы не брать, так за что же и брать? За крестины ты платишь много-много 30 к., за похороны младенца 20 к., или изредка 25 к. (Тут для большей убедительности своих доказательств батюшка умалчивает, что за обедню берет 1 р., за похороны большого – 2 р., за сведение 1 р., а в некоторых приходах и больше этого). Ведь согласись, брат, нам и жить тогда нечем!.. Так ли я говорю? – «Да оно знамо дело», уныло отвечает мужичек на горячую речь своего пастыря и затем, помявшись немного на месте (разумею бедного мужика), еще раз тихо так и несмело, тоном виноватого выговорит: «а то нельзя ли, кормилец? сделай Божескую милость, спусти хоть рублевочку»!.. И случается, что иной батюшка, хлопнув рукой, спустит рублевочку, – проситель рад и этой уступке, – а другой так и станет на своем… Тогда мужичек глубоко вздохнет, лениво потянется в пазуху за кошельком и долго так пристально отсчитывает деньги и опять-таки с глубоким вздохом вручит их батюшке… Подумайте же тогда о состоянии души этого мужичка беспристрастно, станьте на его место и вы увидите, сколько лжи в ваших доказательствах! Виноват ли в самом деле бедный труженик-крестьянин, что батюшка должен ходить в хорошей рясе и 10-рублевых сапогах, и с другой стороны – прав ли батюшка, если за свой сравнительно легкий труд взимает 10 р.?.. Братия! не сочтите слово сие жестким, но – Бог мне свидетель! – когда я вижу в окно, что идет мужичек торговаться за свадьбу, сердце мое начинает бить тревогу, ибо чувствует, что стоит не на твердой почве, что должно защищать неправду… Положим, несправедливо и нас безусловно кругом обвинять в подобном положении вещей, и дай Бог, чтобы изменилось это положение, – но пока перемен нет, лучше всего пастырю Христовой Церкви быть, по возможности, нестяжательным, если он желает хоть сколько-нибудь исполнить свой пастырский долг. Позволю здесь сделать выписку, как нельзя лучше поясняющую мою мысль. «Грустно и неприятно представить пастыря, облеченного важным саном, поставленного, чтобы молиться за людей, освящать их таинствами благодати, вязать и разрешать их совесть и учить их христианским добродетелям – торгующегося с своим прихожанином за совершение обряда, или, еще чего хуже, делающего несправедливые и всевозможные натяжки, чтобы взять с своего прихожанина лишний рубль за совершение святого дела! Гадко! Отвратительно! Глуп тот, кто так делает! Этим он не только не приобретает ничего себе, но и теряет все, что имеет. Он теряет уважение к самому себе, поселяет вражду к себе в сердцах прихожан и может даже поселить холодность к благочестивым обрядам, делается в глазах людей предметом стяжания для себя, лихвы и беззаконной службы. А если человек потеряет к себе уважение в глазах других, то он все теряет – и уважение, и любовь, и доверие. Конечно, при тех условиях, в какие поставлен приходской священник в наше время, трудно и невозможно быть совершенно бескорыстным: он не обеспечен совершенно жалованьем; ему невозможно отказываться от добровольных приношений прихожан. Но это еще не дает права ему быть искательным и корыстливым. Брать, что дают прихожане за совершение треб священнику, у нас считается делом обыкновенным, и каждый прихожанин дает священнику по силам своим и усмотрению. Этими приношениями, как бы они ни были незначительны, он и должен быть доволен. Но выпрашивать и поставлять какие-нибудь препятствия для того только, чтобы заставить прихожанина увеличить плату – есть дело низкое и недостойное священника» (Письма от отца к сыну. Богословского).

Священник В-в

Спиртовый лак для предохранения меди от окисления. На 100 частей лака берут ½ части борной кислоты. Полученным раствором покрывают медный предмет, предварительно очищенный, хорошо отполированный и нагретый настолько, чтобы при намазывании лаком происходило небольшое шипение. Лак применяется превосходно и надолго предохраняет от влияния воздуха медь, которая сохранит свой прежний блеск.

Средство лудить без огня. Предмет, нуждающийся в полуде, старательно полируют, моют, очищают от пятен, снова полощут в воде, после чего погружают в раствор, приготовленный из одной части оловянной соли, трех частей соляной кислоты и двух частей воды, и держат его в этом растворе приблизительно десять минут. После того его осушают в опилках и чистят мелким, рыхлым мелом (марказитом). Чтобы полудить только внутреннюю часть сосуда, достаточно влить в него полученный раствор и держать его в нем указанное время; после того сосуд полируют и придают ему блеск.

Никкелирование предметов железных или из полированной стали. В настоящее время в большом употреблении никкелирование, предохраняющее от окисления железо и сталь. Мы укажем здесь средство самое новое и вместе с тем самое легкое и надежное. Берут от 5 до 10% хлористого цинка самого чистого, прибавляют к нему столько же сернокислого никкеля, от чего цвет раствора должен сильно позеленеть, и греют этот раствор до кипения в огнеупорном глазуренном сосуде. После того, не обращая внимания на осадок, образовавшийся от выделения цинковой соли, в полученную смесь погружают предметы, предварительно очищенные от пятен, отполированные и смазанные бензином; погруженные предметы не должны соприкасаться. Кипение смеси поддерживают в продолжение часа, доливая теплую дистиллированную воду вместо той, которая испаряется. В это время никкель ложится блестящим белым слоем на предметах везде, где нет пятен и окиси. Когда предметы покроются во всех местах никкелем, их вынимают, моют в воде, в которой предварительно растворяют немного мела, и старательно осушают.

Предметы, никелированные указанным способом, очень красивы на вид, особенно те, которые отполированы, потому что принимают блестящий белый цвет с малым желтоватым оттенком. Чистят их мелким, слегка смоченным мелом, натирая куском старого полотна.

Необходимо озаботиться, чтобы хлористый цинк не содержал никакого металла, который бы осаждался от влияния железа. Если цинк, находящийся в продаже, сомнительного качества, можно приготовить его самому. Для этого растворяют цинк, порезанный малыми полосками, в самой чистой соляной кислоте. Раствору дают отстояться, чтобы облегчить отделение металлов, выделяемых цинком; 24 часа спустя его фильтруют, после чего получают раствор, в котором на каждую часть растворенного металлического цинка получается 2,1 хлористого цинка. – Сернокислый никель должно употреблять очень чистый; раствор, при погружении в него железа, не должен давать никакого металлического осадка. Если бы, во время образования слоя никеля, жидкость оказалась только слегка зеленой, к ней прибавляют свежего сернокислого никеля столько, сколько нужно, чтобы придать ей темно-зеленый цвет.

После окончания процесса, в оставшейся жидкости, от влияния воздуха и действия железа, образуется железная окись. Чтобы удалить последнюю, жидкость процеживают, прибавляют к ней хлористого цинка и сернокислого никеля и получают снова раствор, годный для никелирования.

Желая покрыть предметы кобальтом, сернокислый никель заменяют сернокислым кобальтом и поступают, как указано выше. На вид кобальт отличается от стали красноватым оттенком. Он предохраняет металлы от окисления и отличается замечательной прочностью. Ключи, покрытые кобальтом, остаются чистые больше года. Очень практично употреблять его для лопат, щипцов и другой домашней железной утвари.

Серебрение. Неядовитая серебряная вода. Берут одну часть азотнокислого серебра, растворенного в 18 частях дистиллированной воды, прибавляют к этому ½ части аммиачной соли, 2 части сернокислой соды и 2 части мела. Пред употреблением смесь эту взбалтывают и вливают нужное количество ее в глиняный сосуд или в стакан. После того кисточкой покрывают ею предметы, предварительно очищенные от пятен и отполированные. Намазанные предметы полощут в воде, чистят мелким, рыхлым мелом («марказитом») и полируют обыкновенным способом; не должно, однако, натирать их слишком крепко, чтобы не снять слой серебра.

Другое средство. Растворяют: 3½ золотника чистого серебра в 6 золотн. азотной кислоты и 29 зол. синеродного поташа в 2⅓ кружки воды. Два раствора смешивают и к полученной смеси добавляют 7 золот. мела в порошке.

Предметы, отполированные и очищенные, катают слегка в очень мелком меле, помещают в глазуренном сосуде и обливают полученною жидкостью; последнюю взбалтывают, пока предметы не покроются серебром. После того осушают; как указано выше.

Золочение через погружение предметов в жидкость. Растворяют 3 зол. синеродного поташа и 68 долей хлористого золота в 2/3 кружки дистиллированной воды, к которой добавляют немного соляной кислоты, чтобы сделать ее несколько кисловатой. Раствор этот подогревают немного, погружают в него предметы, очищенные от пятен и держат их там приблизительно десять минут. Позолота появится тотчас же. Чтобы окрасить предмет, его подвергают действию сернокислого аммиака. Путем гальванического тока получают позолоту более прочную, чем путем погружения предметов в жидкость.

Царское вознаграждение священника за труд и примерное бескорыстие духовенства. Первый молебен о чудесном избавлении Их Величеств и Их высочеств от страшной опасности 17 октября и панихиду по убитым при катастрофе служил священник с. Майбородки (Харьков. губ.) Степан Семенович Штепенко и удостоился получить за свой труд вознаграждение от царских щедрот 100 руб. Почтенный иерей счел для себя столь великим счастьем, что его Господь удостоил служить при Государе Императоре и при том в такой знаменательный момент, что данные ему деньги тотчас же пожертвовал на свою церковь… В ближайшее воскресенье, после благодарственного молебна в своем селе, о. Штепенко произнес речь, в которой объявил своим прихожанам, что он не желает истратить такой дорогой для него дар на свои нужды и отдает полученное им за труд вознаграждение на украшение престола, чтобы увековечить тем великую царскую милость к скромному служителю алтаря Господня.

На место крушения царского поезда стекаются массы народа. По приблизительному счету, произведенному на месте катастрофы, на ст. Борках и Тарановке перебывало около 80 тысяч человек. Вследствие такого наплыва, по желанию приезжающих, сельские священники служили молебны почти безостановочно в продолжение двух недель. Многих из приезжих, заказывавших молебны, чрезвычайно затрудняло то обстоятельство, что сельские священники отказывались от гонорара за службу молебнов…

– Не такое теперь время, чтобы брать с вас деньги, – говорило сельское духовенство. Мы сами радуемся, что Батюшка-Царь и Матушка-Царица со Своими Детьми живы и здоровы, и сами благодарим Бога, а вы предлагаете деньги.

Бедное местное сельское духовенство могло бы стяжать при этом случае – и совершенно праведно – большие прибытки, но выказало достойный служителей алтаря Господня подвиг бескорыстия.

Изъявление верноподданнических чувств радости и доклады о делах христианской благотворительности по поводу чудесного избавления Их Величеств и Августейших Детей Их от опасности 17 октября повергаются к стопам Государя Императора со всех сторон земли русской и от всех сословий. Дел христианского милосердия и благотворительности предпринимается множество на пользу Церкви, просвещения, на призрение и помощь несчастным. Из бесчисленных заявлений об этом упомянем о следующих. Крестьянин пермской губернии Иван Суслов заявил о желании своем и братьев своих, в память указанного события, соорудить храм во имя св. благоверного князя Александра Невского на Яшкинской пристани при р. Печере, в каковой местности на расстоянии 150 верст нет храма. На всеподданнейшем о сем докладе синодального Обер-Прокурора Его Императорскому Величеству благоугодно было собственноручно начертать: «Это очень трогательно; благодарить его».

– Московский иконописный мастер И. В. Тереза прислал в харьковскую городскую управу заявление, в котором изъявляет желание пожертвовать иконостас для проектируемой харьковским городским управлением часовни в память чудесного события 17 октября.

Реставрация древнейших храмов кавказских. По инициативе экзарха Грузии, архиепископа Палладия, в скором времени предпринимается реставрация грузинских храмов на Кавказе. Реставрация будет, главным образом, касаться храмов, особенно знаменитых своею древностью. Так, серьезное внимание будет обращено на восстановление древнейшего храма, сооруженного в начале IV века блаженным Марианом, первым христианским царем Грузии – усыпальницы св. Нины, просветительницы Грузии. Храм этот находится теперь в самом плачевном положении и грозит разрушением, вследствие крайней ветхости. Между тем, он заключает в себе множество драгоценных остатков старины, нуждающихся в поддержке. Восстановление древних грузинских храмов коснется, между прочим, и другого замечательного памятника старины – Гелатского храма, находящегося в десяти верстах от города Кутаиса, основание которому было положено св. Давидом III, царем соединенной Грузии. Храм этот никогда не был разрушаем, но сильно обветшал под влиянием времени, существуя около 800 лет. При этом всем епархиальным начальствам и духовенству вообще относительно реставрации живописи древнейших икон и храмов указом Святейшего Синода подтверждается необходимость усиления надзора над перестройками православных храмов, с целью прекращения тех искажений, которые допускаются ныне при реставрации храмов. Проекты предполагаемых работ и способы ведения последних должны быть ныне утверждаемы подлежащим духовным начальством только после строгой проверки этих проектов и если при проектах имеется единогласное одобрение их со стороны церковного попечительства.

В. С.

С первых веков своей истории христианская Церковь, сильная мужами веры, святыми благовестниками, исповедниками и мучениками, сильна была также мужами высокого просвещения. Таких мужей она приобретала из среды тех лучше настроенных, образованных и ученых язычников, которые в своих напряженных исканиях высшей истины, счастливо, при содействии благодати Божией, приводимы были к божественному источнику ее в учении христианской веры. Став христианами, они посвящали на служение вере и Церкви весь запас своих прежних знаний и своих научно-образовательных средств, но с новым и лучшим приспособлением их к целям этого служения. Они являлись просвещенными защитниками христианской веры и Церкви пред языческим правительством, обличителями языческих религиозных суеверий и философских заблуждений, учеными истолкователями пред язычниками истины христианского учения, затем просвещенными учителями и наставниками христиан, могшими преподавать не только начатки христианского учения, но и более обширные богословские знания, выясняемые в научной форме, с научными приемами. Церковь дорожила такими мужами, привлекала их на служения в священный клир, удостаивала пресвитерства и епископства, вверяя им учительство на кафедрах церковных и с тем вместе и на училищных. Ряд таких ученых и учащих пресвитеров известен особенно в Александрийской Церкви II и III века, где прославился и блаженный Климент, пресвитер и учитель.

Тит Флавий Климент происходил из благородной Греко-Римской семьи, жившей в Афинах, где он и родился, как полагают, около 155 г.¹⁵⁴. Родители его были язычники и он сам до зрелой юности воспитывался в язычестве. Афины и тогда славились своими науками и учителями. Богато одаренный, благородный юноша, с увлечением отдался научным занятиям. Он изучил языческих поэтов, философов, историков, математиков и медиков словом приобрел многостороннее и блестящее образование. Но оно его не удовлетворяло. Он чувствовал в себе стремление к более глубокому ведению, к познанию высшей истины. Тайны его он хотел отыскать в языческих мистериях, в которые и был посвящен, что и могло быть в Афинах, где славилось своими мистериями Элевзинское святилище, послужившее некогда к посвящению в эти тайны императора Адриана. Но из знакомства с языческими мистериями Климент вынес сознание внутренней пустоты их и полной неудовлетворительности для разума, ищущего чистой истины. Блестящее образование и общественное положение давало возможность Клименту вращаться в разных кругах современного общества и наблюдать его нравы и обычаи, отражавшие черты нравственной распущенности и всякого рода излишеств и соблазнов, от увлечения которыми, по-видимому, не свободен был и сам молодой наблюдатель. Но здравое нравственное чувство, задатки которого не иссякли в нем, восставало против неприглядной действительности, представляемой жизнью языческого общества, вызывая стремление найти лучшие образцы нравственности. Стремление к отысканию высшей истины и лучшей нравственности, направляемое благодатью Божией, привело Климента к знакомству с христианством. Необходимо думать, что это знакомство началось именно еще в Афинах, где христианство, как новое религиозное и нравственное учение, было уже весьма известно, прославилось мучениками и уже имело ученых защитников пред императорами и образованными язычниками, писавших апологии ему, каковы славные апологии Кодрата, афинского епископа († 179), и Афинагора, афинского философа, впоследствии христианского пресвитера, современника Климента. По всей вероятности в Афинах же началось и самое обращение Климента в христианство. Предрасположенный к христианству, Климент искал и нашел для себя учителей его, о которых сам он и дает нам знать в первой книге своих «Стромат», называя их блаженными и славными. Он нашел их и в самой Греции, затем и в других местах во время своего путешествия по разным странам, предпринятого с целью встречи и беседы с такими учителями. «Первый из них, – говорит Климент, был Иониец из (собственно) Греции, второй из Великой Греции (южной греческой Италии), третий из Ассирии (Сирии), четвертый из Египта, пятый жил в Палестине и был по происхождению еврей. Когда наконец встретил я последнего (т. е. уже шестого), который по достоинству был первым, и которого нашел я укрывшимся в Египте, то на нем и успокоился. Это была подлинно сицилийская пчела, которая, собирая цветы на пророческом и апостольском лугу, сообщала чистое и не поврежденное знание всем душам, ее слушавшим. Вообще эти мужи, сохраняя предание божественного учения, которое они, как сын от отца, преемственно приняли от святых апостолов Петра, Иакова, Иоанна и Павла, дожили с Богом до нашего времени, чтобы передать нам смена учения прародителей и апостолов¹⁵⁵». Существуют различные предположения об именах тех шести учителей, которых обозначает здесь Климент только по местам их родины, жительства и национальному происхождению, но не по именам. Более установлены личности первого и последнего из этих учителей. Под первым «Ионийцем из Греции» большинство исследователей разумеет именно уже упомянутого Афинагора, афинского философа-христианина, потом пресвитера. Об Афинагоре известно, что, будучи язычником, он принялся читать Священное Писание с целью опровергать христианское учение, но сам проникся светом его, стал христианином и настолько ревностным, что написал апологию в защиту христиан, представленную императору Марку Аврелию ок. 177 года. В таком именно христианском философе, своем соотечественнике, Климент и мог найти достойного учителя. Последним учителем Климента, которого он нашел в Египте и называет сицилийской пчелой, признается уже несомненно Пантен, как то утверждено еще церковным историком Евсевием, ссылающимся на сочинения самого Климента.

Когда и где принял Климент крещение, завершившее его обращение в христианство, – неизвестно. В своем «Педагоге» он только намекает на это событие, как таковое, в котором совершилось полное отречение его от прежних заблуждений, вступление на путь спасения и обретенное прощение грехов через покаяние.

В ту пору, когда Климент стал слушателем Пантена в александрийском училище, это училище имело уже свою славу. Основание этого училища возводят к временам апостольским, соединяя его с именем св. Марка евангелиста, основателя и самой церкви Александрийской¹⁵⁶. Под общим названием училища священных словес (διδασκαλεῖον ἱερῶν λόγων) или огласительного училища (τὸ τῆς κατηχήσεως διδασκαλεῖον), оно было, как предполагают, сперва начальным училищем, в котором преподавались начатки христианского учения для готовившихся к святому крещению. В первые времена христианства довлеющими наставниками в деле обучения могли быть добрые и твердые в вере лица из христианских пресвитеров, диаконов и мирян. Но во второй половине II века уже потребовалось ввести в училище высшее обучение, во-первых, для тех из образованных язычников, которые, вступая в состояние оглашаемых, искали, так сказать, высшего научного наставления в учении веры с приемами тогдашней философской науки, во-вторых, – и для самих христиан, обладавших высшим образованием и стремившихся к более широкому богословскому ведению, хотевших с верою соединить знание (γνῶσις), науку (ἐπιστήμη), т. е. научное знание и усвоение истин христианского учения. Такое училище было особенно уместно и необходимо в Александрии, тогда одном из главных центров греческой языческой образованности, где состязались философы-учители разных школ, а также учители еретические, имевшие здесь свои школы. Церкви надлежало позаботиться, чтобы ищущие истины из образованных греков нашли здесь достойных по образованию учителей христианской истины, знакомых с учениями и заблуждениями языческой мудрости, с приемами философской науки. Надлежало позаботиться, чтобы ищущие истины в христианстве не делались жертвами обольщения со стороны еретических учителей, особенно гностиков, хвалившихся высшим ведением в области христианского учения. Об этом позаботились преосвященные александрийские епископы, вверяя преподавание в огласительном училище христианским философам, большею частью облекаемым для сего и священным саном. Развитие александрийского училища до степени высшего христианского научного учреждения последовали именно при александрийских епископах св. Иулиане (179–189) и при св. Димитрии (189–231), без сомнения при их поощрении и поддержке. А первыми представителями здесь этой христианской науки считают Афинагора, что впрочем только вероятно, и Пантене, что несомненно.

Пантень, родом сицилиец, был в язычестве философом стоической школы, тогда очень сильной, ибо к ней принадлежал и сам тогдашний император Марк Аврелий (161–180). Но все силы философии не могли устоять пред силой христианской истины, покорявшей и философов, как скоро они искренно искали познать ее. Познал ее и Пантен, воспринял ее всеми силами души и, освятясь благодатью крещения, всецело отдал себя на служение христианской вере и ее святой истине в звании христианского учителя. После довольно обычных тогда странствий, как подготовительных к учительскому служению, Пантен, по выражению Климента, укрылся в Александрию, привлекаемый сюда и славою города и славою александрийской Церкви, известностью ее училища, где поэтому Пантен желал возрастить зачаточный рассадник высшего христианского образования. Время прибытия Пантена в Александрию церковный историк Евсевий сближает с началом управления здешнего епископа святого Иулиана (179–189 г.)¹⁵⁷. Учитель был отлично приготовлен к своему призванию. Он был слушателем учеников апостольских, с которыми беседовал, вероятно, во время своих прежних странствий, подобных странствиям Климента. Он глубоко изучил Священное Писание, что и хотел выразить ученик его Климент, называя Пантена сицилийскою пчелой, собравшею цветы на лугу пророческом и апостольском. Но достоинство Пантена, как желанного учителя, имело ручательство еще в других жизненных подвигах его для Церкви, каковы подвиги миссионерства. Евсевий говорит о нем: «Рассказывают, что он показал такую ревность к Слову Божию, что принял на себя проповедание Евангелия Христа восточным народам и доходил даже до Индии, ибо и в то время было много благовестников слова, которые, воодушевляясь примером апостолов, с живою ревностью содействовали возрастанию и утверждению Слова Божия». Евсевий и Иероним прибавляют, что Пантен нашел у некоторых христиан в Индии Евангелие от Матфея на еврейском языке, которое оставил проповедывавший там св. апостол Варфоломей и которое сохранялось у них до этого времени. «Совершив много похвальных дел, Пантен, как заключает Евсевий свою речь о нем, потом до конца жизни своей управлял александрийским училищем и изъяснял сокровища божественных догматов живым словом и письменно»¹⁵⁸. Учительство Пантена сосредоточено было именно на чтении и изъяснении Священного Писания, направленном к наставлению оглашаемых в истинах христианского учения. Были известны письменные комментарии его на Священное Писание, упоминаемые блаж. Иеронимом. Время учительства Климента и управления его в училище продолжалось, по мнению одних, до 189 г., по мнению других, до 195 г., к которому приблизительно и может быть отнесена блаженная кончина его.

Славой Пантена и александрийской школы привлечен был сюда и Климент, прибывший в Александрию еще при том же епископе Иулиане. Поступив в слушатели Пантена, он скоро стал избраннейшим из них, а затем другом и помощником Пантена. По кончине Пантена, он стал главным наставником и начальником училища. По всей вероятности, в эту пору он удостоен был сана пресвитерства, приняв посвящение от преемника Иулиана, св. Димитрия. Подобно Пантену, Климент учил и живым словом и письменно. И это было блистательное учительство, отличавшееся обширною ученостью, глубиною и силою мысли, живостью, смелостью и красотою изложения. Учитель разнообразил свое преподавание применительно к приемлемости слушателей, к многоразличным потребностям назидания. О широком круге задач и предметов, обнимаемых учительством Климента, дают представление его многочисленные писания, из которых одни сохранились до нас, другие, упоминаемые у древних церковных писателей, начиная с Евсевия до Фотия, утрачены. Следующие три главные сочинения Климента выражают собою, так сказать, три последовательные курса, три восходящие ступени его учительства и учения, которое, быв преподано в живых беседах с слушателями, изложено затем и письменно для общего чтения. Начальным из этих творений Климента было Увещание или точнее – Слово увещательное к Эллинам (Λόγος προτρεπτικὸς πρὸς Ἕλληνας). Оно было писано еще до 192 г. и представляет собою ряд бесед, которые были сперва именно живыми беседами или лекциями с кафедры, а затем собраны и предложены письменно в настоящем творении. Увещание это назначалось главным образом для оглашаемых из образованных греков, имея целью прояснить и укрепить слагавшееся в них предрасположение к христианству. Но оно назначалось также и вообще для образованных язычников, которые могли приходить слушать лекции, а потом читать и все творение знаменитого христианского учителя из любопытства и из любознательности, как читали нередко они и священные писания христиан. Оно начинается воодушевленным призывом слушателей и читателей к обращению от суеты и нечестия языческой религии к прославлению воплощенного Слова Божия, даровавшего людям истину в откровении. В «Слове» изобличаются вымыслы языческой мифологии, пустота идолов, мнимых богов и оракулов, нелепости языческих заклинаний, жестокости языческих жертвоприношений, безобразия мистерий, описанные здесь во всей подробности и наготе их, что и мог сделать Климент, был некогда сам посвящен в эти мистерии. Вместе с тем предлагается величественное учение о Слове, которое было изначала, прежде всякой твари, даровало бытие всякой твари и явилось в Христе, Бог и Человек, дарующем нам свет истины, благодать освящения, прекрасную жизнь и всякое благо и спасение. Живо и выразительно изображены чудные нравственные перемены, какие произведены и производятся в людях всемогущей силой Слова, действием христианства и присущей ему спасительной благодати. Обращаясь к просмотру мнений языческих поэтов и философов, Климент выясняет, что все лучшее, что может быть найдено у них, давно открыто в Св. Писании, между тем в нескончаемых разногласиях и противоречиях этих мнений сама собой ощущается их несостоятельность и худость. И если есть доля истины у греческих поэтов и философов, то она является как бы вдохновением свыше и входит в согласие с истиной божественного учения, открытого у богодухновенных мужей и в священных писаниях. Тяжко грешат те, которые не радят о благом призвании Божием, возвещенном в христианстве. На возражение язычников, что их верования, учения и обычаи наследованы ими от далеких предков, праотцов и отцов, которых следует уважать, Климент отвечает целой лекцией или беседой о том, что не только позволительно, но и должно оставить эти праотцовские верования и обычаи, как скоро они оказываются лживыми и вредными; нужно высвободиться от них, чтобы тем живее воспринять засиявшую для нас истину божественного учения. Ведя свои беседы с возрастающим одушевлением, Климент к концу их опять дает прекрасное, сильное и выразительное изображение благодеяний, явленных Богом роду человеческому в пришествии Христа Спасителя. Заканчивает новым, пламенным обращением к слушателям и читателям оставить старые заблуждения и худые обычаи и предаться всем сердцем Христу, единому Учителю, благому Наставнику, Спасителю, который всех милосердно призывает к себе, всем дает обетование света, усыновления и благодатной святости, отрады и успокоения на земле и блаженства на небе.

Это воззвание, как впрочем и все «Увещание» изобилует превосходным подбором наиболее выразительных и трогательных мест и изречений из книг Священного Писания Ветхого и Нового завета, которое в совершенстве знал Климент и видимо мог приводить эти изречения по памяти. Вообще заключительное обращение Климента к слушателям и читателям сходно с начальным, по видимому направлено было не столько к оглашаемым, сколько к язычникам, как показывают конечные слова его. «Пред вами суд и милость, гибель и жизнь: не сомневаюсь относительно того, что вы изберете для себя!»

В богатых результатах, сопровождающих надлежащее изучение богословия, учащийся найдет вознаграждение за самый тяжелый и упорный свой труд. Ясное и отчетливое мышление о предметах религии оказывает очень большую помощь благочестию. Это – факт, что всякое большое движение вперед в области религиозной жизни, личной ли, или общественной, имеет свое начало в ясном понимании религиозной истины. Практический успех предваряется умственным успехом. Так бывает и в нашей собственной жизни, если мы станем тщательно наблюдать за нею. Более полное понимание какой-нибудь подробности или какого-нибудь из основоположений христианского учения оживляет наше религиозное чувство и пробуждает в нас новую энергию.

То же самое верно относительно людей, двигавших мировыми событиями. Один глубокомысленный писатель не усумнился даже утверждать, что не пример святой жизни, а распространение нового учения реформировало мир каждый раз, что догмат управляет великими переменами в религиозной мысли людей, что все главные общественные и политические перевороты были предшествуемы умственными движениями.

Утверждение это, хотя и в преувеличенном виде, содержит в себе глубокую истину, подтверждение которой неоднократно представляется летописями великих движений религиозной мысли. Более живое осуществление христианской истины всегда было предшествуемо более глубоким и полным ее усвоением. Комментарием на это положение может служить вся история Церкви. Евангельское учение о Боге одно и то же для всех верующих, евангельская мораль для них одинакова; но согласие в вере не может еще исключать собою необходимости богословских исследований. Нечто подобное мы видим в естественных науках. Явления природы одни и те же для всех людей, но это сходство ежедневного опыта ни на одну минуту не устраняет необходимости систематического, тщательного и продолжительного исследования природы. Главное desideratum для твердой веры есть ясно и точно формулированное учение, которое вытекает из научного изучения предмета веры. Как дикарь может прийти в восторг от химического или физического опыта, которого он не в состоянии повторить, или как человек может глубоко наслаждаться музыкой, не зная ее нот, но не способен сообщить своего удовольствия другим, так и религиозное настроение ума богословски необразованного христианина не передаваемо и главным образом состоит в духовной радости, которой он не может объяснить другим. Когда апостол Петр заповедует нам «быть всегда готовыми всякому, требующему у нас отчета в нашем уповании дать ответ» (1Пет.3:15), то нужно помнить, что такая готовность доставляется скорее рассудком, чем непосредственным чувством, скорее богословием, чем опытом жизни. Богословие, действительно, занимает такое же место в нравственном мире, какое – естествознание в мире природы: оно воспитывает религиозное чувство и мысль, доводит их до зрелости, вооружает знаниями. Оно – дисциплина церковного учителя. Оно обнимает собой прошедшее, которое надлежит знать; указывает будущее, которое надлежит осуществить. Оно образует в проповеднике тот специальный характер, которого влияние на деятельность его неоценимо; потому что как бывает особый юридический, медицинский и коммерческий характер, выработка которого составляет главную цель профессионального образования, так есть особый богословский характер, делающий проповедническую и вообще пастырскую практику плодотворною, правильною и более легкою.

В самом деле, в виду того, что богословие есть не что иное, как мышление о религии, приведенное в систему, пренебрежение к научным занятиям богословием представляет признак или детской слабости, или старческой немощи ума, то есть такого состояния умственных способностей, которое или слишком не зрело, или слишком слабо, чтобы человек мог мыслить правильно. Возьмем другой пример из мира природы: всякий человек, даже дитя может видеть солнце и чувствовать тепло его; каждый получает от него одни и те же впечатления. Но описание физических особенностей солнца, теоретическое объяснение его теплоты, света и структуры, предметов величайшей научной важности, суть результат медленного накопления наблюдений и выводов, потребовавших вековых усилий ума, и все еще оставляют место для самой серьезной мысли и самого продолжительного исследования.

То же самое можно сказать и о богословии. Драгоценные плоды божественного Откровения доступны всем, кто хочет пользоваться ими. Но ни ясность мест Писания, ни вселенский характер церковного Предания не исключают дальнейшего исследования содержания того и другого. Точное и систематическое изложение и объяснение фактов, представляемых Писанием и Преданием, дело почти одинаковой важности и для теоретического, и для практического ума, требует непрерывного и неутомимого труда.

Что специальное богословское образование необходимо для надлежащего приготовления к деятельности на поприще пастырского служения, это будет еще более очевидно, когда мы примем во внимание, в чем состоит главное различие между неученым и ученым в богословии. Оно заключается не в умении читать Новый Завет на греческом языке, хотя это умение представляет одно из условий, без которых нельзя сделаться ученым богословом. Главное различие состоит в том, что между тем как неученый в богословии обладает только знанием того, каковы истины христианства, ученый богослов знает также основания, на которых он покоится; что такое знание необходимо для всякого, кто берет на себя священную обязанность церковного учителя, это можно отрицать только при крайнем ослеплении ума.

Великая задача христианского богословия состоит в применении жизненных сил и усилий верующего человечества, к высочайшим целям и в обширнейших размерах. Задача эта заключается в воплощении христианской веры в жизнь, во-первых, личную, непосредственно в Церкви, во-вторых, через посредство Церкви, в жизнь общественную. Это воплощение, будучи осуществлено, было бы водворением Царства Божия на земле. Вера без осуществления в жизни бесплодна; жизнь без веры лишена смысла и цели; вера, воплощенная в жизни, – вот великая цель, достойная напряженного труда.

Есть и иное основание, почему готовящийся к пастырской деятельности должен стремиться к близкому знакомству с богословскими науками. Он непременно должен быть более или менее богословом, хочет он этого, или нет. Знаменитый немецкий философ Фихте, говоря в одном из своих рассуждений о пользе философских занятий, довольствуется обоснованием пользы умозрения на его необходимости, так как каждый мыслящий человек принужден бывает философствовать, хочет он этого, или нет. Фихте думает, что следовать каким-нибудь методам и вводить какой-нибудь порядок в массу идей составляет неизбежное последование обладания разумом. Это утверждение нельзя не признать справедливым. Мыслящий человек должен или принять уже готовую систему философии, или самостоятельно составить ее для себя.

С таким же правом можно было бы сказать, что каждый мыслящий христианин volens-nolens должен богословствовать. А истинный пастырь в особенности есть мыслящий христианин, посвятивший свою жизнь научению и руководству других христиан. Правда, есть такие из христианских ученых, которые говорят, что они не желают иного богословия, кроме подлинных выражений Священного Писания. Но они забывают, что эти подлинные выражения сначала должны быть еще извлечены из Священного Писания, собраны вместе, приведены в порядок и в согласие между собою, что требует продолжительного богословского труда. Если мы обратим внимание на некоторые места Священного Писания, коим в нем придается особенно важное значение, то увидим, что совершенно невозможно в отношении их оставаться при одной только букве Писания, если они должны быть более, чем простыми словами, или если они должны дать читающему определенную идею. Когда читаем в Св. Писании, что «Слово плоть бысть» (Ин.1:14), то возникает три вопроса относительно истинного смысла этих слов. Что разумеется под «Словом», что – под «плотию» и как понимать выражение «бысть»?

Ответы на эти вопросы предполагают целый процесс исследования. Сверх того, когда эти ответы получены, они в свою очередь вызывают ряд второстепенных вопросов. И таким образом в конце всего является множество предложений, относящихся к священному тексту, от которого они произошли, давая ему с внешней стороны форму особого догматического учения и создавая или углубляя понимание данного текста в уме верующего. И как тогда, когда усвоена вся совокупность учений Священного Писания, нельзя еще утверждать по одному лишь этому, что она уже понята, так и тогда, если она становится понятной, это может быть достигнуто только тем же самым путем, каким достигается знание, напр., в естественных науках, т. е. путем продолжительного, поступательного хода изучения, при свободном участии отдельных лиц, отыскивающих, рассматривающих и сравнивающих отдельные намеки и указания, которые рассеяны в священных книгах по разным местам и которые упускаются из виду или оставляются без надлежащего внимания большинством людей. Не невероятно, что книга, хотя и бывшая так долго в руках человеческого рода, может содержать многое, что еще не раскрыто. Все те же самые явления природы и те же познавательные способности одинаковы были для человеческого рода за несколько тысяч лет раньше; однако же самые важные открытия в естественных науках сделаны были только в последние три столетия. Добросовестный пастырь не может не стремиться к усовершенствованию своих познаний в религии, не может не стараться сделать их более ясными, правильными, связными и последовательными, а что это такое, если не занятие богословской наукой? Религиозные вопросы теперь, как и всегда принадлежат к самым жгучим, и тот пастырь Церкви не стоял бы на высоте своего великого призвания, который оставил бы без внимания то, что занимает и волнует не один только наш век, но и все века. В особенности может ли надеяться на успех своей проповеди среди образованного общества человек, который не разделяет умственных интересов своего века и не может до некоторой степени содействовать уяснению вопросов, волнующих его современников? Кроме того, изучать истинное богословие – значит снова передумывать мысли Божии. Богословие древнее всех школ, древнее даже земли и звезд. Оно совечно Божеству. Никогда оно не стареется, никогда не бывает ново. Оно безвременно и бессмертно, как божественные определения. Стремление уловить и воспроизвести некоторые черты этого идеального, но вместе с тем и наиболее реального богословия не заслуживает ли труда целой жизни?

Одна из самых тяжелых обязанностей, выпадающих на долю тюремного священника, – это приготовление к смерти преступника, которому произнесен смертный приговор. Положим, случаи смертной казни не часты, но они всегда могут быть, как скоро в законодательстве человеческом стоит эта казнь, как одно из высших наказаний самым тяжким преступникам. И мы думаем, что едва ли в близком будущем законодательство исключит из своих кодексов эту казнь, хотя против неё сильно ратуют люди, руководящиеся чувством более, чем рассудком. Её требует идея правды, лежащая в основании человеческих законоположений, и настоятельная необходимость устрашения людей, обнаруживающих дикие страсти и зверские инстинкты.

Как же относиться священнику к людям, которые присуждены к самому тягчайшему из наказаний, и ждут в скором времени исполнения смертного приговора? Как приготовлять их к ожидающей их смерти?

Прежде всего пастырь Церкви отнесется к осужденному на смерть с чувством глубокого сострадания. Это сострадание возбуждает ужаснейшее из положений, в каком только может находиться человек, переживаемое осужденным: быть уверенным в неминуемой смерти, и смерти позорной, считать, сколько дней и часов осталось жить, живому и здоровому идти в могилу, и при этом носить на совести тяжелое сознание вины своей, – от одного представления этого трепещет душа и застывает кровь в жилах. Пусть это ужасное положение сам преступник заслужил своими злодействами; пусть другие, оскорбленные его злодействами, не с сожалениями, а с проклятиями произносят его имя; пусть он сам, ожесточенный и дошедший до нравственного одичания, обнаруживает окаменелое бесчувствие: это не должно заглушать чувства сострадания к несчастному в сердце пастыря; напротив здесь побуждение для священника еще к большему состраданию несчастному; так как к одной причине, вызывающей сострадание, – внешнему его положению, указанному судом, – присоединяется другая, – ужасное нравственное его состояние. Если где, то именно пред лицем преступника, осужденного на смертную казнь, пастырь должен чувствовать, что он служитель любви, а не представитель правды закона. Этим чувством должно определяться его поведение по отношению к преступнику, и голос этого чувства должен слышаться в тех беседах, какие пастырь обращает к нему в последние, остающиеся ему, дни его жизни.

Попадаются между преступниками, навлекшими на свою голову смертный приговор, люди с такою загрубелою и одичавшею душою, что они не хотят видеть представителя религии и остаются совершенно глухи к религиозному слову, кичась своим циническим хладнокровием и думая тем поразить священника, приближающегося к ним. Пастырь Церкви, руководимый состраданием к несчастному, сочтет долгом любви своей стучать, по мере возможности, не раз и не два в двери сердца такого преступника и мягкостью горячей любви действовать на жестоковыйность одичалой души. Он примет все заботы к тому, чтобы преступник, со дня на день, с часу на час ждущий своей смерти, умирал не как зверь, для которого нет ничего святого, а как человек, сознающий себя существом духовным, созданным для высшего мира. Для этого он постарается пробудить в нем заглохшие святые воспоминания и верования, положенные в его душе со дней детства; для этого он укажет на серьезность предсмертных минут, переживаемых осужденным, которые невольно зовут к самоуглублению и строгой оценке всего, сделанного человеком; для этого он напомнит о суде, высшем суда земного, – суде, предстоящем в будущем каждому из нас, и именем Христа, распятого на кресте, призовет его к покаянию, указывая на неизреченное милосердие Божие.

Но полагаем, что такие экземпляры людей, заглушающих в себе голос религиозного чувства в предсмертные минуты и готовых и в это время кичиться своим вольнодумством и безверием, довольно редки. Большинство осужденных на смерть преступников с сердечным трепетом ждут исполнения произнесенного над ними приговора, и остающиеся для них дни и минуты проводят в угнетенном тоскливом состоянии. В таком состоянии слово пастыря для них может быть желательным облегчением, и они к нему могут быть весьма внимательны, и пастырь Церкви не оставит их без назидания, соответствующего их положению. Что он принесет им? Что даст их смущенным и подавленным душам? Они ждут и требуют конечно утешения. Но какое же утешение им можно дать в виду той грозной и страшной действительности, которая стоит перед ними, как неотразимая судьба? Земное все для них кончено, и из круга земных отношений нельзя указать им ничего, могущего доставить отраду душе их, подавленной тяжестью жребия, их ожидающего. При таком положении, когда не на что опереться надежде на улучшение земной судьбы преступника, доведенного до последнего трагического конца своего земного существования, сострадание пастыря может указывать осужденному не на временное течение жизни, которое скоро насильственно должно прерваться, а на вечность, пред ним раскрывающуюся. Пусть к этой вечной будущей жизни, в которую вот-вот вступит осужденный, пастырь обращает его внимание, пусть на ней сосредоточивает все его помыслы; пусть оживляет и укрепляет в нем веру в эту жизнь. Сосредоточение внимания на этой вечности может несколько уменьшить тяжесть ощущений, производимых представлением близкой неизбежной смерти, отвлекая душу преступника от этого ужасного жребия к другому пункту. Но не это облегчение тяжелых ощущений должен иметь в виду пастырь, сосредоточивая внимание осужденного на вечности, а более или менее достойное приготовление его к будущей жизни. В видах этого достойного приготовления осужденного к вступлению в жизнь будущую, пусть приблизит пастырь к его сердцу смысл жизни настоящей, как приготовления к жизни будущей, пусть представит, что всем предстоит один исход из этой многомятежной жизни, хотя идут люди к своему назначению разными путями, и что, соответственно тому, как кто жил на этом свете, по переходе в другую жизнь, одни вступят в наследие благ вечных, а другие подпадут вечному осуждению и проклятию, и что это осуждение и проклятие гораздо тяжелее и страшнее, чем самый суровый приговор судей гражданских и самая позорная казнь, постигающая преступников. Если осужденный забывал об этом в течение протекшей жизни и жил без мысли о Боге и суде, то пусть остаток времени, данный ему в распоряжение, в виду висящей над его головою грозной тучи и страшного удара, имеющего разразиться над ним, употребит на то, к чему постоянно призывали его Господь, Церковь и совесть, и пусть постарается отвратить от себя, после неизбежной казни гражданской, вечное наказание правды Божией. Если тяготит его представление о протекшей жизни, полной беззаконий и злодейств, и он отчаивается заслужить помилование у Бога, не имея возможности загладить чем-либо неправды, им содеянные, в таком случае пусть пастырь с силою выставит пред ним милосердие Господа, любящего человека и в преступнике, с любовию принимающего к себе и отверженных обществом, если только они обращаются к Нему, и не оставляющего их Своими щедротами. Мало времени осужденному остается для того, чтобы заслужить милость Божию. Но Господь и в поздний час пришедшего к Нему не лишает милостей Своих, и силою искупительных заслуг Своих очищает их от грехов, ими содеянных. Благоразумного разбойника, вследствие его обращения к Нему, Он в один час сподобил рая. То, чего Он удостоил благоразумного разбойника, Он даст с любовию всякому, кто в подобном положении воззовет к Нему о помиловании. Для того, чтобы заслужить у Господа прощение грехов, и удостоиться от Него того, что даровано благоразумному разбойнику, нужно только покаяние – покаяние искреннее и полное, с обращением мольбы к Богу о помиловании – покаяние не в одном грехе, вызвавшем гражданскую казнь, а во всех неправдах, лежащих на совести. Пусть, под влиянием бесед пастырских, осужденный восчувствует мерзость греха, и, подобно благоразумному разбойнику, сознает и исповедует, что казнь, его ожидающая, есть достойное возмездие за прежние его злодеяния. Мы убо в правду: достойная бо по делам наю восприемлема (Лк.23:41). Вместе с этим, кающийся преступник, видящий пред собою близкую смерть, ища прощения у Бога, постарается со всеми примириться в душе и потушить в своем сердце всякую злобу и всякий гнев на других. Пусть он без страстного возбуждения, с миром относится ко всем, прямо или косвенно участвовавшим в доведении его до печального конца, – и к людям, предавшим его суду, и к свидетелям, обвинявшим его в злодеянии, и к судьям, во исполнение своего долга подвергшим его строгой каре закона. Если такие чувства возобладают в душе осужденного, и он с теплою верою прибегнет к милосердию Божию, то без всякого сомнения он умрет, как христианин, и со смиренною покорностью предаст дух свой в руки Божии.

В дни и часы приближающегося исполнения смертного приговора пастырь дольше и чаще должен быть в камере несчастного, если только этот не чуждается священника. Но пастырю по разным причинам нельзя быть при нем во все тяжелые часы, остающиеся ему в жизни. Пусть позаботится он, чтобы и в его отсутствие не погасало в преступнике ждущем строгой кары закона, покаянное христианское настроение, возбудить которое в нем был прямой долг пастыря, и чтобы осужденный последние минуты своей жизни провел по-христиански, как человек, имеющий скоро предстать на суд Божий. Для этого пастырь даст ему в руки Евангелие (если он умеет читать), и укажет ему чтением этой божественной книги, в особенности последней предсмертной беседы Господа с учениками и истории Его страданий поддерживать свой упадающий дух, и словами благодати, в ней заключающимися, по возможности облегчать раны своего сердца. Вместе с этим он наставит его в молитве к милосердому Богу изливать свое наболевшее сердце и просить у Него прощения и утешения. Дружеская христианская беседа пастыря, чтение Евангелия и горячая молитва к Богу – вот те средства, которые могут умалить ужас смерти и водворить в душе осужденного смиренную, но мужественную преданность воле Божией. Пред казнью пастырь предложит осужденному принять св. Тайны, если видит в нем покаянное чувство, и сподобит его этого дара Божия, как залог бессмертия и будущего наследия благ, дарованных Богом человеку.

По требованию обычая, священник приглашается присутствовать на месте казни, и с крестом в руках, – этим знамением нашего спасения, – он дает последнее благословение присужденному к смерти пред той минутой, когда должна прерваться нить его жизни. Для страдающей, но верующей души это может быть не малым утешением в страшную минуту, и пусть служитель Божий с готовностью является преподать это утешение несчастному, как бы ни было тяжело для его чувства исполнение этой обязанности. Когда в последнюю минуту на месте казни пастырь предстанет пред лице осужденного, то здесь уже не время для слова назидания: грозная действительность на этот раз говорит сильнее всех слов. В такие минуты уместно только краткое слово молитвы, осенение крестом и уверение именем Божиим в прощении грехов, если только осужденный принес покаяние, после чего он с миром может идти в грядущую жизнь.

Многие из заключенных, отбыв срок своего наказания, снова получают свободу и возвращаются в первобытное состояние, снова делаются членами общества. По выходе из места заключения они перестают быть членами паствы, вверяемой попечению тюремного священника: но не требует ли их положение и тогда, когда они оставляют тюрьму, особенной попечительности о них. – По выходе из темницы для выдержавшего заключение открываются такие условия, что филантропия должна бы позаботиться об облегчении для него вступления в общество. Иной в темничном заключении, под тяжестью постигшего его наказания, положил начало исправления, и имеет намерение начать новую жизнь, чтобы опять не навлечь на себя кары закона. Но когда вступает он снова в общество, на него смотрят с подозрением и недоверием, и сторонятся от него, как от одного из числа отверженных. Темничное заключение как бы наложило на него печать проклятия, с которою он не может иметь всюду свободного доступа. Толкнется он в одно место, ища занятий, – ему отказывают; встречается с неопороченными членами общества, – ему шлют если не укоры, то молчаливое презрение. Чувство чести его оскорблено; ему тяжело от недоверия, встречаемого там и сям; он затрудняется в приискании себе сносного положения. И вот снова, под влиянием этого презрения и недоверия общества, он возвращается на прежний путь, который довел его до тюрьмы, теряет нравственную энергию и делается рецидивистом. Для предохранения от этого освобожденных узников и нужна им помощь со стороны человеколюбия, и пастырь Церкви, обязанный пещись о заключенных, должен принять сам живое участие в оказании им дел благотворения, и по выходе их на свободу. Как есть комитеты для призрения и разбора нищих, есть учреждения, имеющие своею задачею заботу о падших женщинах, возвращающихся на добрый путь; так должны быть общества или учреждения для призрения лиц выпускаемых из темничного заключения. Учреждения и лица, принимающие на себя заботу об устроении узников, освобождающихся от наказания, должны доставлять им не денежное вспоможение, по крайней мере не одно денежное вспоможение. Это вспоможение, хотя бы на него тратилось и много денег, не может одно вывести их на надлежащую дорогу, не смоет с них лежащего на них пятна и не спасет их от недоверия общества… Здесь, кроме денежного вспомоществования, необходимо нравственное влияние на членов общества. Нужно предоставлять освободившимся узникам работу и занятие, нужно просить тех или других, должностных или частных, влиятельных лиц, чтобы их допускали к сподручному для них труду, и тем давали им возможность зарекомендовать себя и примирить с собою общество. Пастырь Церкви должен принять на себя попечение в особенности о тех, которые во время темничного заключения обнаруживали признаки доброго поведения и искренно раскаялись в своих заблуждениях. Предоставив им возможность трудиться и занять положение среди честного общества, пастырь сопроводит их на новую жизнь строгим внушением не возвращаться на старое, чтобы заслужить доверие общества, которое не легко дается выпущенным из тюрьмы, и заставить забыть всех, с которыми они будут жить вместе, о том, что они за свои проступки когда-то содержались в тюрьме.

(Письмо в редакцию)

В 46 номере «Церковного Вестника» достопочтенный профессор Н. Барсов, по поводу печатаемых поучений Киевских профессоров во время пассий, объявляет храмовую проповедь мирян незаконной, распространяя на нее во всей силе 64 правило 6 Вселенского собора, согласно которому мирянин, дерзнувший учить в церкви, отлучается на 40 дней. Известные в истории случаи допущения мирян к церковному учительству автор признает исключениями, дозволенными Церковью в виду благодатных даров, ниспосланных мирским проповедникам.

Вопрос относительно абсолютной и вечной обязательности канонов Церкви, к сожалению, остается доселе невыясненным ни в церковной науке, ни в административно-судебной практике. Известно всем, что многие каноны вовсе не соблюдаются, хотя выражены в весьма решительной форме. Таков канон о двукратных в каждом году соборах епископов всех округов, об обязательном принятии св. Тайн присутствующими в церкви пресвитерами, об епитимиях (напр., за грех блуда отлучение от причастия на 7 лет, за нарушение поста – на 2 года), о том чтобы не переходить епископу с одной епархии на другую, ни отлучаться от нее далее 4 месяцев и т. д. Если эти каноны считать действующими во всей силе, т. е. в том же смысле, как закон государственный (fiat justititsa – fereat mundus): то мы все окажемся вне благодати, под анафемой? Но думается, что абсолютную силу имеют каноны лишь по той своей стороне, по которой они выражают истину Откровения, – а не ее приложимость к условиям времени и места. Так Апостол любви запрещает принимать в дом еретика, но потому только, что в то время еретиком мог быть лишь противник явной истины, хульник Св. Духа, так – что действительно всякий «глаголяй ему радоваться, сорадуется делом его злым». Условия жизни изменяются, и уже не прежние, но новые приемы деятельности могут ее направлять ко Христу. Было время, когда вся Церковь принимала св. Тайны после трапезы, а теперь это считается тяжким грехом, потому что люди оплотянились и нуждаются в посте для духовного озарения. В жизни государственной для изменения практики требуется сперва юридическое постановление: но жизнь церковная, нося сама в себе святость духа Божия, ей присущего, идет впереди юрисдикции, которая только констатирует жизнь. Вот почему и канон о непроповедании мирян допускал исключения в тех случаях, когда Церковь нуждалась в их проповеди. С точки зрения автора, следовало Оригена, Ефрема Сирина и др. прежде рукоположить во иерея, а потом лишь допустить к учительству. Так и случилось бы, если бы наш канон имел принципиальный характер, а не дисциплинарный, выражал бы собою существо нашей веры, а не временное распоряжение пастырской власти.

Но действительно ли современная церковная жизнь представляет нужду в учительстве мирян? Думается, что представляет, и в высшей степени настойчиво. Теперь, когда христианское общество разделилось по своему быту на духовных, всем существом принадлежащих целям Церкви, – и мирян, к сожалению считающих себя прежде всего членами других обществ (государства, сословия и пр.), – а к Церкви относящих себя лишь отчасти («храмовое благочестие»): теперь, во время упадка нашего церковного самосознания, явились новые условия: 1) по отношению к самому содержанию проповедей, и поэтому 2) к лицам правоспособным быть проповедниками.

Н. Ив. Барсов утверждает, что храмовая проповедь есть функция благодатной жизни Церкви; но ведь в ней участвуют и миряне? – функция пастырям врученного руководства христианской совести: может быть так точнее выразилась бы мысль автора. – Действительно, пока «у верующих было одно сердце и одна душа», то содержание проповеди могло быть прямо направлено в их совесть, которая доверчиво и послушно шла за нею (однажды довольно было сказать пастырю: «братие, будемте плакать», – чтобы достигнуть желаемого). Теперь отношение пастырей к пасомым иное: проповедь по духу своему становится или огласительной, или миссионерскою (по крайней мере и та и другая нужны для соврем. Церкви). Не дай Бог, если она делается плодом одной только научной компетентности, но в современном своем положении она, думается, позволительна для всех, посвящающих себя на всецелое служение Богу, для всех зилотов Церкви, хотя бы и до их рукоположения. Для последних право проповедания существенно необходимо, чтобы они могли утверждаться в пастырском призвании, необходимо точно так же, как для учащегося музыке смычок и скрипка. Об этом нами писано несколько статей в «Русском Деле» за прошлый месяц (№ 40–42), да, конечно, и приводимые автором распоряжения о том же церковной власти нашей имели в виду не столько пользу слушателей, сколько пользу учительства для самих проповедующих кандидатов священства. Мы с величайшим сочувствием относимся к осуждению автором проповеди, как плода учености, только: но думаем, что допускаемые к проповеди миряне должны иметь кроме учености и превосходящее благочестие и ревность о доме Божием, нерукотворенном: иначе – как было бы можно допускать их к принятию священства? разве для этого достаточна ученость, а все прочее благодать восполнить сама собою? Запрещение VI Вселенского собора имело бы силу над духовными студентами лишь в том случае, если бы и в то время священники выбирались бы исключительно из людей, приготовлявшихся к принятию священного сана более десяти лет в духовных школах. Итак, нам думается, что статья достоуважаемого профессора относится не столько к запрещению студенческих церковных проповедей, сколько к тому, чтобы они составлялись с христианским одушевлением, а не из данных внешнего познания и холодного рассудка.

С. С. Б.

Пожертвования на увековечение чудесного события 17 октября. Духовенство Московской епархии по случаю чудесного избавления Государя Императора и Его Августейшей семьи от угрожавшей им опасности, на бывших собраниях духовенства, постановило: учредить стипендии: одну имени Государя Императора в приют Братства Цесаревича Николая, другую в состоящем под Августейшим покровительством Государыни Императрицы Мариинском Епархиальном женском училище и образовать фонд для устройства больницы для духовных лиц. В настоящее время пожертвований на эти предметы уже поступило: 9828 р. 70 к. К участию в этом высокопатриотическом деле приглашены также монастыри, городские и сельские церкви Московской епархии с их духовенством.

Добрая инициатива духовенства первопрестольной Москвы несомненно найдет горячее сочувствие в духовенстве всей Империи и вызовет подобный же отклик на высокопатриотическое дело и в других епархиях.

При этом считаем долгом, к сведению наших оо. читателей сообщить, что харьковское общество и земство, пожертвовав само крупную сумму, в 30000 р., собирает пожертвования отовсюду на сооружение часовни на месте крушения царского поезда и чудесного спасения Их Величеств с Августейшими Детьми от неизбежной смерти 17 октября, близ станции Борки. Газета же «Гражданин», вскоре после катастрофы, подала мысль о сооружении на месте катастрофы не часовни, а храма.

О пересылке по почте священно-церковно-служителями служебной своей корреспонденции. Начальник казанского почтово-телеграфного округа сообщил Вятской духовной Консистории, что согласно устав. почт. ст. 369 (дополнение св. зак. по прод. 1876 г. XII ч. 1, ст. 130), корреспонденция всех должностных лиц пересылается за присвоенной им казенной печатью, поэтому и священнослужители служебную свою корреспонденцию должны отправлять за церковной печатью; если же почему-либо представится невозможным или неудобным прикладывать церковную печать, то он просил Консисторию распорядиться, чтобы священники для доказательства официальности своей корреспонденции означали на конвертах служебное свое звание, как например. от благочинного, следователя и т. п., при чем присовокупил, что на основ. 161 ст. почтово-телеграфного сборника, издан. 1885 г, на казенных письмах обязательно должно быть обозначено от кого таковые следуют.

Сила влияния Киево-Печерской обители на религиозное чувство народа. Волынской губер. с. Ожаровки, Новоград. уезда, в июле месяце сего года крестьяне: П-чук 20 лет, О-вич 24 лет и К-ский 20 лет заявили в волости и своим односельчанам, что идут в Иерусалим на поклонение гробу Господню. – Между тем на днях полицией обнаружено под горой, недалеко от села Ожаровки, маленькое отверстие, ведущее в довольно обширную пещеру, с подземными углублениями в разных направлениях. В одном из этих углублений найдены названные крестьяне, исхудалые и обессиленные до неузнаваемости; здесь же найден деревянный стол, на котором лежали Евангелие, Псалтирь и другие богослужебные и духовно-нравственного содержания книги, а в нише перламутровый крест и несколько икон. Питались они исключительно яблоками и селедками. На все вопросы, предлагаемые им полицией и другими лицами, они упорно молчали. Когда к одному из них подошла жена с маленькими детками и в слезах просила взглянуть на них, то он отвернулся, сказав в полголоса: «Иди себе, – я тебя не знаю».

Поводом к открытию было следующее обстоятельство: крестьянин с. Ожаровки N., проходя мимо пещеры, услыхал какое-то глухое «набожное» пение и запах ладану. Это так его заинтересовало, что он проник в пещеру, где еще больше был поражен пением, – но никого не видел. Испуганный крестьянин является к местному священнику и заявляет о том, что он слышал, присовокупляя, что в пещере он слышал службу, какая совершается «в киевских пещерах».

Рассказывают, что крестьяне эти, неоднократно посещая Киево-Печерскую Лавру, получили такое религиозное настроение, что весьма часто высказывали желание сделаться отшельниками.

Подобное явление, прибавляет «Волынь», в среде крестьянской не единичное, в последнее время, на Волыни.

Английские миссионеры в западно-русском крае. По сведениям, поступающим в Святейший Синод, в последнее время, в Западном крае начали появляться в большом числе английские миссионеры. Актом нынешнего года они даже основали в Вильне православное миссионерское Общество, действующее весьма ревностно среди католиков и евреев. Обладая значительными средствами, эти миссионеры раздают во множестве прекрасно изданные священные книги, денежные пособия, платят по рецептам для больных к аптеки, посылают к больным врачей и вообще стараются привлечь к себе местное население всеми мерами. Местной администрации предложено произвести строгое расследование о деятельности английских миссионеров и удалить их из пределов России.

Новое присоединение русских чехов к православной Церкви. 13 ноября присоединились в г. Лози Царства Польского к православию 32 чеха; о. Юхновский, настоятель православной церкви, сказал после присоединения прочувствованное слово. При таинстве крещения присутствовало более ста чехов из местных жителей. Тотчас после богослужения явились опять другие чехи к о. Юхновскому с заявлением, что и они желают присоединиться к православию. Вообще нужно сказать, что повсюду среди чехов, живущих в Царстве Польском, на Волыни и в Подолии заметно сильное движение в пользу православия.

Присоединившиеся к православной Церкви чехи обнаруживают замечательное расположение и усердие к ней. Так, чехи, проживающие в селе Семидубах, дубенского уезда, стараются быть истинными и покорными чадами ее. Со дня присоединения к православию эти чехи неопустительно посещают в праздничные дни церковь, и при том не для удовлетворения только своего внешнего любопытства, а и для удовлетворения своих внутренних религиозных потребностей. Искренность веры и усердие православных чехов обнаружились также при освящении 6 ноября, в с. Гульче, первого в России православного чешского храма.

Алтарь составляет важнейшую часть христианского храма. В таинственном смысле он означает небо, где на видимом престоле невидимо, но существенно и действительно присутствует Сам Бог, в особенности же в Своих пречистых и животворящих тайнах. Назначенный собственно для совершения божественных священнодействий, и в особенности важнейшего христианского священнодействия – принесения бескровной жертвы, в ню же ангели желают проникнути, алтарь имеет превосходство пред всеми остальными частями храма, назначенными для молитвенного предстояния всех верующих. Так как совершать священнодействия христианские, как везде, так и по преимуществу во святом алтаре могут только лица, законным образом на то поставленные и особенным священнодействием, через возложение рук епископских, на то посвященные, то они исключительно и имеют право входить во святой алтарь для совершения таковых священнодействий. Прочим же лицам, как не имеющим полномочия совершать священнодействия в алтаре, из благоговения к нему и предметам, в нем находящимся, вход в него, за исключением царской власти и прислужников, к разряду которых можно относить так называемых церковников и церковных старост, святою Церковью положительно и строго воспрещен (Шестого Вселенского собора правило 69). Симеон Солунский в главе IV о храме называет алтарь «не входным» местом в том смысле, что в алтарь не всем позволяется входить, а только посвященным («Нов. Скр.» 1884 г., ч. 1, гл. 2, § 3). Учительное Известие наше в статье: «о подаянии, приятии, хранении же и поклонении божественных Таин», прямо говорят: «чести ради божественных Таин никтоже от не священных во святой алтарь да входит». Кроме этого: даже взор туда мирян в известные моменты божественной литургии строго ограничивается, посредством задергивания завесы у царских дверей и притворения прочих алтарных дверей.

Таким образом и святость алтаря, и чувство благоговения ко святому алтарю, и положительное требование святой Церкви должны бы мирян-верующих удерживать от вхождения во святой алтарь.

К сожалению, в действительности бывает не так. Нам нередко приходится видеть, что в православных наших храмах, как сельских, так и городских, не исключая и кафедральных, миряне беспрепятственно и во всякое время службы входят во святой алтарь, и не только по какой-нибудь личной надобности, напр., для подачи на жертвенник просфор во время божественной литургии, за отсутствием, или недостатком прислужников, но и без всякой надобности, иногда по своему фарисейскому тщеславию – но желанию показать важность своей персоны и близость свою к храму и его служителям, а иногда просто по желанию постоять там, где хочется и где поудобнее. Легко понять и заметить, что миряне, входящие в алтарь как по своей личной надобности, так в особенности по фарисейскому тщеславию или желанию удобства для себя, оскорбляют святость места неблагочинным стоянием в алтаре, разговорами с прислуживающими в алтаре и проч. Справедливость требует заметить, что без всякой надобности входят миряне в алтарь преимущественно в храмах городских, не исключая и кафедральных; в сельских же храмах миряне входят в алтарь большею частью для подачи просфор на проскомидию, причем по своему неразумению и невежеству входят во святой алтарь, как в обыкновенное помещение, или комнату; полагают свои приношения – просфоры с поминаньями и деньгами иногда на святом престоле, как на обыкновенном столе; случается, что бесстрашно проходят между престолом и царскими дверьми и проч. Нормально ли все это, и следует ли ему быть?!

Если мы – пастыри Церкви Христовой и строители Таин Божиих собственными очами видим непорядок во святом храме Господнем, которому служим, видим нарушение благочиния в священнейшей его части – святом алтаре, которому предстоит, видим его явное уничижение со стороны наших же духовных детей-прихожан: то не должны ли, во имя Божие, поревновать о совершенном искоренении всего этого?! Ибо кого же это дело должно касаться, как не нас – пастырей и служителей алтаря Господня? Кому же, как не нам надлежит заботиться и наблюдать за церковным благочинием, предупреждать, останавливать и пресекать все то, что служит к нарушению этого благочиния? И мы не видим вовсе никакой трудности или преграды к искоренению недостойного обычая входить мирянам во святой алтарь, – обычая, возникшего и распространившегося только по нашему невниманию. Стоит только каждому настоятелю своего храма в особом поучении разъяснить прихожанам высокое и исключительное значение святого алтаря и совершаемых в нем священнодействий, внушить им глубокое и благоговейное отношение к нему, и в силу этого пригласить их к тому, чтобы они остерегались входить в алтарь, приношения свои к алтарю и все, что касается личной надобности к священнику, передавали через прислужников алтаря – причетников и церковных сторожей, или за недостатком и отсутствием таковых лиц, способных и приставленных на то от священника, благоговейнейшим из прихожан. В свою очередь, прислуживающим в алтаре для безошибочности их действий во святом месте, необходимо разъяснить и строгое внушение 12 и 13 правила статьи Учительного Известия «о подаянии, приятии, хранении же и поклонении божественных Таин», а также вменить им в непременную обязанность безотлучно находиться при входной алтарной двери, – обыкновенно северной, принимать от прихожан приношения и доставлять эти приношения во святой алтарь, передавать поручения священнику и наблюдать, чтобы кто-нибудь из прихожан, по своей простоте или недоразумению, не проник туда. Этим простейшим способом можно везде и повсюду – во всех православных наших храмах – совершенно искоренить утвердившийся непристойный и противный учению и правилам святой Церкви обычай мирян беспрепятственно входить во святой алтарь.

В заключение своей заметки не можем не выразить желания, чтобы наши собратия во Христе без всякого предубеждения, а с братскою любовью приняли наше скромное замечание к своему сердцу и общими усилиями поревновали об искоренении недостойного обычая, профанирующего высочайшее и исключительнейшее назначение святого алтаря Господня и совершаемых в нем священнодействий. Иначе индифферентизм одних священников может тормозить действия других священников, направленные к искоренению давнего обычая мирян входить в святой алтарь – обычая существующего вопреки указам Святейшего Синода, еще от 31 декабря 1804 г. и 7 октября 1840 г.

Священник Михаил Нильский

За «Увещанием к язычникам» последовал «Педагог» (ὁ Παιδαγωγός). Это творение обширнее первого и состоит из трех книг, в которых 37 глав. Оно также представляет черты записи устных бесед, выражаемые неоднократными обращениями: «Друзья мои!». «Педагог» назначался уже для крещеных христиан, представляемых питомцами веры и Церкви и, по объяснению Климента, имел целью не столько теоретическое учение, сколько нравственное воспитание их по учению и заповедям Христовым. Первая книга содержит ряд бесед (всех 13), выясняющих основу христианско-нравственного воспитания. Главная мысль здесь – мысль о всевышнем и всеобщем Воспитателе человечества, каким есть предвечное божественное Слово, творческой силой устрояющее порядок в мире физическом и нравственном, воспитывавшее людей и в Ветхом завете через закон и пророков, и в Новом завете, явившееся воплощенным в Иисусе Христе и учившее людей непосредственно лицем к лицу. Оно наставляло и язычников, давая им чувствовать светоч истины в их философии и являя эту милость из любви к своему избранному творению, каким есть человек, созданный по образу Божию и получивший душу дуновением Божиим. Божественный Воспитатель ведет людей к нравственному совершенству различными путями, сообразуясь с их состоянием: в Ветхом завете он воспитывал страхом, чтобы строгостью прещений пробуждать огрубелые сердца, обуздывать страсти и истреблять греховные наклонности. В Новом завете воспитывает и наказует любовью, поощряет и утешает обетованиями. Величайшим явлением сей любви есть то, что Он, будучи Господом, благоволил стать нашим братом, что Он предал Себя на смерть для нас. В лице Иисуса Христа, Климент живописует идеал истинного и совершеннейшего Педагога или Наставника, который есть един для людей всех званий и состояний, всякого пола и возраста: Он для нас образец, которому мы должны подражать, ведомые Им по пути к нетлению и жизни бессмертной; как врач небесный, Он исцеляет наши немощи, как Бог, прощает грехи; Он всеблагой учитель не только давший нам заповеди, но и силы и средства к исполнению их. Христианин должен носить в себе образ Христа и в заповедях Его полагать основу нравственного совершенствования. Но как Христос, воплощенное Слово Божие, есть высочайшая премудрость, совершеннейший разум, то жизнь по Христе и будет истинно-разумною жизнью, будет целью деяний и поступков, сообразных с разумом, а всякий грех окажется противным разуму. Все поведение христианина должно отличаться достоинством и разумным тактом, он должен далеко возвышаться над язычниками, ибо хотя им и доступны добродетельные поступки в обыкновенной жизни, но истинные добродетели доступны только в христианстве, в благодати Откровения и ведут нас к блаженной жизни. Во второй и третьей книге Климент преподает ряд частных наставлений о христианском благоповедении, которые должны проявляться на всех сторонах жизни человеческой. Таковы наставления о пище и столе, о питии, о домашней обстановке, об утвари и даже о столовых приборах, об одежде, обуви, об излишествах в употреблении благовонных мастей, духов и цветов для украшения, о пристрастии к драгоценным камням и золотым украшениям, о женских нарядах, об излишестве в убранстве мужчин, о банях, о прихотях богачей, о смехе, о сквернословии, о супружеской жизни, о поведении в обществе, о приличии на праздничных собраниях и на пиршествах, об истинной красоте и истинном богатстве¹⁶². Эти наставления сопровождаются яркими, нередко весьма откровенными описаниями всякого рода излишеств, злоупотреблений, испорченных нравов, дурных обычаев современного языческого общества, – описаниями, в которых тон увещания и вразумления временами сменяется тоном резкого обличения и даже насмешки. И все это направлялось к тому, чтобы оберечь христиан от увлечений нравами и привычками языческого общества и воспитать в них любовь к простоте, умеренности, скромности, к христианскому благоприличию и благоповедению во всем, так чтобы жизнь их украшалась чистотою нравов, добротой и благообразием обычаев, верным и разумным пониманием и исполнением своих отношений и обязанностей. Очевидно, Климент подражал здесь тем практическим наставлениям, которыми обилуют послания апостола Павла и старался распространить их подробностями. К концу своих наставлений Климент присоединяет наставление о поведении христиан в храме и по выходе из храма. Объединяя свои наставления, он говорит о двух заповедях – любви к Богу и ближним, как основах нравственной жизни христианина, и о св. Церкви, невесте Христовой и нашей матери и учительнице, в которой сам Господь, ставший человеком, просвещает и освящает нас, возводит на степень чад своих, открывает нам небеса в лоне Отца небесного¹⁶³. «Педагог» заключается двумя прекрасными гимнами Христу и Богу Спасителю, из коих в одном видят церковную песнь того времени, здесь повторенную, а в другом – собственное творение Климента. Повторим его здесь:

«Тебе, Воспитатель, приношу и я от девственной пажити, которую предоставил Ты возделывать нам, этот венок, сплетенный из слов, подобно трудолюбивой пчеле, которая, летая по цветистым лугам, приносит в ульи своего хозяина сладкий сот от трудов своих. Хотя я и незаметный делатель в дому Твоем, но согласно с Твоим повелением все должны славить Тебя: царственный Владыко, податель благ смертным, сошедший к нам Отец и Создатель вселенной, Единый и создавший и украсивший небо, положивший гармонию божественным разумом, Сам показавший день и свет и неизменный путь текущим звездам, премудро сочетавший сушу и море, связавший в один годовой круг все времена – весну и зиму, лето и плодоносную осень, создавший из хаоса безобразной материи совершенную красоту и ею украсивший вселенную, – Ты Сам даруй мне свято проводить данную Тобою жизнь и непрестанно пользоваться Твоею милостию, говорить и поступать по Твоим божественным заповедям, всегда славить Тебя и сущее из Тебя премудрое, у Тебя живущее и Тебе присущее Слово. Не ввергни меня в нищету, но и богатства не нужно мне, а даруй мне, Отче, необходимое на потребу и добрую кончину жизни».

Третье сочинение Климента есть «Строматы» (Στρωματεῖς), что значит ковры или узорчатые ткани. Это самое обширное творение Климента, состоящее из восьми книг и писанное позже других. «Это сочинение, – говорит Климент, – писано не для тщеславия, а как врачевство против забывчивости; оно заключает в себе сокровище воспоминаний на старость; оно просто – образ и оттенок тех светлых и оживленных мыслей, которые удостоился я слышать, и тех блаженных, истинно достославных мужей, которых я слушал» (во время своих путешествий и потом в Александрии). Название, данное Климентом своему творению, отвечает и его содержанию, представляющему необычайное обилие и разнообразие собранных в нем мыслей, мнений и изречений, и его изложению, в котором речь движется в разных направлениях с быстрыми переходами от предмета к предмету, с неожиданными сопоставлениями и сближениями, наподобие узорчатой ткани. В одном месте Климент делает следующее сравнение для своих «Стромат»: «книги моих «Стромат», – говорит он, – походят не на те обработанные сады, в которых деревья и растения расположены в известном порядке для услаждения глаз, а более на густую и тенистую, нагорную рощу, в которой вместе растут кипарисы и платаны, лавр и плющ, яблони, оливы и финики и в которой намеренно перемешаны деревья плодовые с бесплодными, ибо писание требует сокровенности по отношению к тем, которые готовы срывать приятное и зрелое… Потому я и не внес в свои книги ни порядка, ни выразительности, предоставляя читателям самим прилагать труд и напрягать мысль, чтобы отыскивать в них потребное и лучшее¹⁶⁴. Таким образом «Строматы» представляют собой ученые записки ученейшего мужа, собравшего здесь сокровища своей громадной начитанности в произведениях древних поэтов, философов, историков и др., в писаниях священных и церковных, а также свои наблюдения и мысли по поводу того, что он читал, слышал, видел, наблюдал. Тем не менее в «Строматах» чувствуется присутствие одной, объединяющей мысли: это мысль о высшем научном ведении, образуемом гармоническим соотношением веры, как его основы, и разума, как его органа, или послушного вере орудия. Ибо истина Христова, как часто повторяет Климент, – госпожа философии, вера – наставница разума. Вера в Божество Слова Божия, Богочеловека и Спасителя, основание всей веры для Климента; Священное Писание – чистейший источник истины. Таковы в «Строматах» Климента начала его христианской философии, христианской, богословско-философской науки, с точки зрения которой здесь излагаются, объясняются, проверяются и обличаются учения, мнения и заблуждения языческой мудрости, раскрываются и опровергаются учения и умствования разных еретиков, особенно гностиков, обозреваются и разъясняются отношения язычества, иудейства и всякого еретичества к христианству и Церкви христианской, описываются и характеризуются примечательные явления времени, и – все это делается при свете Откровения, данного в Священном Писании, при помощи собираемых ученым «Строматевтом» мыслей и изречений, христианских учителей, хранителей апостольского предания, при усиленной работе испытующей мысли, созерцательной силы разума, стремящегося проникнуть в смысл Священного Писания не только буквальный и прямой, но и аллегорический, таинственный. Мистические созерцания и объяснения Священного Писания достигают в «Строматах» крайнего напряжения и увлечения¹⁶⁵.

«Строматы» могли входить в состав устных бесед Климента, конечно, не целым объемом своим и назначались, конечно, только для избранных, более образованных и просвещенных христиан. В среде их они пользовались чрезвычайным уважением и были весьма распространены. Евсевий, приводя одно место из «Стромат», замечает: «Впрочем, излишне приводить места из них, ибо самые эти книги Климента у каждого в виду»¹⁶⁶. За свои Строматы Климент и сам прослыл у церковных писателей и отцов под именем «строматевта». Из множества отзывов о Клименте древних церковных писателей и отцов, припомним отзыв св. Кирилла Александрийского, который называет Климента последователем святых апостолов (Κλήμης τοῖς ἁγίοις ἀποστόλοις ἑπόμενος πανταχῆ) и, ссылаясь на его «Строматы», выражается о нем, что этот был муж ученый и любознательный (ἀνὴρ ἐλλόγιμος καὶ φιλομαθής), имевший такие обширные и глубокие сведения в греческой науке и письменности, какие имели немногие до него¹⁶⁷. Несомненно, что Климент своею ученостью много содействовал к подъему христианской науки в Церкви, к возбуждению любви к ней (науке) у христианских учителей, для которых она так нужна была, чтобы защищать веру, отражать мудрования язычников и еретиков, просвещать верующих, что наконец он умел внушать уважение к христианской науке, с тем вместе и к христианству и лучшим из образованных язычников.

Известны и многие другие труды Климента, посвященные изучению и объяснению Священного Писания и разным предметам христианского учения, назидания и церковной практики. Упомянем здесь об одном, имеющем особенное значение. Это рассуждение на вопрос: какой богач спасется! Оно вызвано толками гностиков, которые ссылаясь на предание об общности имуществ в первобытной Иерусалимской церкви и ложно поминая его, восставали против собственности, требовали полного отречения от нее для совершенных и мечтали устроить христианское общество на подобие республики, изображаемой у Платона. Кроме того были и правоверующие христиане, смущавшиеся притчею о богатом юноше и словами Евангелия: удобнее верблюду сквозь иглины уши пройти, нежели богачу в царствие Божие внити. Тяжко казалось и язычникам, знакомившимся с христианством, мириться с требованиями отречения от всякого имущества, приписываемыми христианскому учению. Климент счел нужным разъяснить, что, по учению Христову, богатство само по себе не есть преграда к спасению, а преграда – пристрастие к богатству, жадность приобретения и самоуслаждение им, что напротив, богатство, собранное честно, употребляемое благоразумно и благотворно, открывает пути к совершенству и спасению. Справедливо полагают, что мысли, обработанные в сочинении, были изложены сперва в церковных беседах, из коих первая, обнимаемая вступительною частью сочинения, заключается молитвою ко Христу, да вдохновит Сам Он проповедника уврачевать братий от их недоразумений и наставить их в истинном разумении евангельского учения¹⁶⁸.

Учительство Климента в Александрии продолжалось около 12 лет, а именно до 202 года. В этом году открылось в Александрии, как и во многих других местах, гонение на христиан, называемое пятым в ряду гонений. То было при императоре Септимии Севере (192–211). Исцеленный от тяжелой болезни своим рабом – христианином Прокулом, император в течении десяти лет был вообще благосклонно настроен по отношению к христианам. Возмущение иудеев в Сирии и Палестине, затем тяжкая война, какую должен был вести несколько лет император для усмирения их, раздражили его против иудеев, а затем и против христиан, которых языческие фанатики поспешили оклеветать и выставить пред императором такими же врагами государства, как и иудеев¹⁶⁹. Впрочем, Септимий Север ограничился изданием в 202 г. указа, которым запрещалось только дальнейшее распространение иудейской и христианской веры. Но как христианство неудержимо продолжало распространяться, то фанатики язычества из черни, жрецов и философов, а также корыстолюбивые правители городов и областей воспользовались указом императора, чтобы поднять прямое гонение на христиан. В Александрии, где христианство, увеличенное еще наукой, ободренное славой христианской науки, приобретало множество последователей, взрыв языческого фанатизма был особенно напряженный.

Климент, как выдающийся учитель христиан и обличитель язычников, естественно был в опасности одним из первых подпасть нападению и истязаниям со стороны язычников. Он счел позволительным уклониться от опасности и удалиться из Александрии. Еще в своих «Строматах» он не раз высказывался неодобрительно о тех, которые без нужды подвергают себя опасности гонений, даже сами вызывают их и, подобно суровым фанатикам монтанистам, осуждают всякое бегство от гонений. Климент ссылался при этом на слова Евангелия, заповедующие бежать в другой град из того, где нас гонят (Мф.10:23). Да и сами верующие, дорожившие таким учителем, как Климент, могли склонять его к удалению от опасности, как то бывало во многих других подобных случаях. Бежали из Александрии и многие другие, так что на время опустело здесь училище, не стало учителей. Но и бежавшим и небежавшим приходилось много претерпеть во время гонения. В эту-то, как полагают, пору, Климент произнес и издал свое Слово или Увещание к терпению, обращенное к новокрещенным, которых особенно нужно было поддержать и ободрить¹⁷⁰.

Убежище от гонения нашел Климент у епископа города Флавиады в Каппадокии – Александра. Это был ученик Климента, слушавший некогда его в Александрии, ученик любимейший, которому Климент посвятил и свои «Строматы». Здесь Климент прожил несколько лет, удерживаемый любовью ученика, оказывая при том услуги местной церкви в распространении веры. Когда Александр был избран на епископство в Иерусалимской церкви (ок. 209 г.), то сюда перешел к нему и Климент, продолжая и здесь трудиться для местной церкви. Об этом говорит Александр в послании к Антиохийской церкви, которое отправлено было с Климентом и заключало приветствие ей по случаю поставления нового епископа. «Это письмо мое, – говорит Александр, – посылаю к вам, почтеннейшие братия мои, с блаженным пресвитером Климентом, мужем добродетельнейшим и испытанным. Вы знаете его и узнаете еще более. Пришедши и сюда, по устроению Господа, он утвердил и умножил Церковь Его»¹⁷¹. Вероятно, к этому времени относится сочинение Климента к иудействующим, которое он посвятил Александру, и которое вызвано было еще державшимся в Иерусалиме остаткам иудействующих христиан. Вероятно и то, что Климент, обладавший большим запасом книг, помогал иерусалимскому епископу Александру в устройстве той славной библиотеки, которою пользовался Евсевий Памфил для своей «Церковной истории»¹⁷². Дальнейшие обстоятельства жизни Климента в точности не известны. Вероятнее то, что из Антиохии он возвратился в Иерусалим, где и провел остаток жизни под участливым призрением своего ученика и друга епископа св. Александра¹⁷³. Год его блаженной кончины приблизительно определяется по письму того же Александра к Оригену, которое сохранено у Евсевия и писано еще при жизни папы Зефирина († 218 г.). Здесь св. Александр пишет: «такова, как тебе известно, была воля Божия, чтобы любовь, завещанная нам предками, не только не ослабевала, но еще более и более воспламенялась и укреплялась: ибо мы признаем своими отцами тех блаженных предшественников, за которыми вскоре последуем и сами, именно – Пантена, по истине блаженного и почтенного мужа, священного Климента, бывшего моим начальником и сделавшего мне много добра, и других подобных»¹⁷⁴. И так в этом письме, писанном не позже 218 г., Пантен и Климент представляются уже окончившими свой земной путь.

Отзывы и воспоминания о Клименте его учеников и других древних писателей дают видеть, что с достоинствами просвещеннейшего учителя он соединял привлекательные черты нравственного характера. Он не был суровым аскетом и в своем «Педагоге» даже не одобрял неумеренных порывов к суровым аскетическим подвигам, не всегда безопасным, выражаясь, что поведение христианина должно отличаться безупречностью, достоинством и разумным тактом, но «не крайним напряжением». За то в своей жизни он проявлял черты христианского смирения, простоты, умеренности, воздержания, трудолюбия, благодушной, дышавшей дружеством и любовью, обходительности, но также и чувства своего нравственного достоинства, (с которым соединялись внимание к внешнему благоприличию) как учителя и пресвитера. В Каппадокии и Иерусалиме он послушно служил епископу, своему бывшему ученику. Видно, он не чуждался сношений с иноверующими и иномыслящими, без всякого однако же ущерба целости своего исповедания и разумения и достоинству своего положения, как церковного учителя. На все это даются ясные намеки в его сочинениях, особенно в «Педагог». Он уважал супружеский союз, преподавал наставления касательно доброй супружеской жизни и предостережения от излишеств в утехах этой жизни. Но сам он был, без сомнения, пресвитером безбрачным, какие бывали в древней церкви, хотя и необлеченные монашеством, развившимся позже. Девство он ставил выше супружества, советуя его, согласно Евангелию, избранным. Часто отдавался он возвышенному, молитвенному настроению, которое посещало его и в минуты его глубоких богословско-философских размышлений и созерцании. Он любил молиться и в глубокой тишине ночей, что советовал и другим. Называя Климента ученейшим и просвещеннейшим, древне-церковные писатели усвояют ему названия «блаженного и священного, преподобного». А в одном древнем Мартирологе (изд. Узуардом со списка 864 г.) он поставлен в лики святых под 4 декабря.

В № 41 «Руков. для сельск. паст.» за 1888 г. мы прочитали «Слово любви достоуважаемому собрату, горько сожалеющему об упразднении настоятельства в двухклирных и многоклирных приходах», автор какового «Слова» высказал свое убеждение, что «настоятельства» в многоклирных приходах нет уже и быть не может, как «зла», происходящего от чрезмерного эгоизма пастырей. Справедливо ли однако, такое убеждение «священника Воронежской епархии» – автора названной статьи, печатно обратившегося с утешением и вразумлением к одному из своих собратий, тоже уверенному в отмене настоятельства и сожалеющему об этой отмене? С отменой разделения священников на настоятелей и их помощников в бывших приписных и самостоятельных приходах, вовсе не уничтожено самое звание настоятелей и их права и обязанности в многоклирных приходах. Так говорим, имея в виду указ Костромской духовной консистории от 22 сентября 1888 года за № 5728, помещенный в № 20 «Костромских Епархиальных Ведомостей» за 1888 год. Из этого указа видно, что «3 п. указа Св. Синода от 4 марта 1885 г. отменено только разделение священников на настоятелей и помощников, но не уничтожено самое звание настоятелей или старших священников, что права и обязанности с этим званием соединенные, особенно при двухклирных и многоклирных церквах не отменены, и что настоятели в своих действиях должны руководиться прежнею инструкциею». Да иначе и быть не могло и не может. Если уже в мирском обществе необходим староста с известными правами, если даже в малой семье крестьянина необходима глава семейства также с своими правами, то тем более это необходимо в причтовой семье. «Священник Воронежской епархии» – автор «Слова любви к собрату, горько сожалеющему об упразднении настоятельства в двухклирных и многоклирных приходах» – высказал и то свое убеждение, что «зла» в причтах церковных – ненормальных отношений между младшими и старшими священниками, происходящих от эгоизма пастырей, никакими инструкциями не искоренишь, что никакие инструкции, никакие внушения не только благочинных, но и архипастырей, не принесут действительной и желанной пользы, что зародыш и условие мира и согласия между членами причта заключается не в настоятельских инструкциях, а в глубокой и невменяемой заповеди Спасителя: «иже аще хощет в вас быти вящший, да будет всем раб» и «образ дах вам, да якоже Аз сотворих вам, и вы творите». Выходя из таких воззрений на непригодность и бесполезность «настоятельской» и вообще какой-либо «инструкции», как средства для урегулирования отношений между членами причта, почтенный иерей с логическою необходимостью должен прийти к признанию бесполезности «инструкции» для благочинных, «устава» для епархиального управления и т. д. В том-то и дело, что именно для уничтожения зла в причтах, – для устранения ненормальных отношений между членами причта, происходящих от эгоизма, и необходимы как «настоятельство», так и «инструкции» причтам подобно тому, как необходимы инструкции и уставы для всякого другого общества, устраняющие произвол и определяющие должные отношения и обязанности членов общества и проч. И смеем уверить «сельского священника Воронежской епархии», что в нашей «Костромской епархии», когда епархиальное начальство объяснило настоятельские права старших священников и определило завести при церквах богослужебные журналы, то многие неприглядные стороны во взаимных отношениях членов причта между собою заметно ослабели – изменились к лучшему. Итак, если члены причта будут воздавать всем должное, отложить гордость, никто из них не будет присваивать непринадлежащей чести и делать повеленное, то и эгоизма между членами причта не будет и пастырству будет честь во Христовой семье.

Священник Костромской епархии

Августа 8. В № 23 «Рук. для Сельск. Паст.» за нынешний год читал «об отношениях сельского пастыря к местной интеллигенции». Вопрос весьма интересный, но о. N так решил его, что – не знаю как другим – а мне грустно и больно было читать его статью. Начинает он, впрочем, прекрасно (на стр. 182) со слов Спасителя: «Вы есте свет мира, вы соль земли… и т. д., кончая словами: «пастырь твердо должен помнить, что евангельское понятие слуги (стр. 184) исключает из себя все те рабские страсти, которые имеют конечною своею целью мирские интересы: служить – дело хорошее и богоугодное, но прислуживаться – дело подлое и богопротивное для всякого христианина, а для пастыря тем более»… И тут же обрывается и пишет (стр. 185): «сельскому пастырю необходимо нужно, по нашему мнению, заручиться благорасположением интеллигенции»… Потом, несколько строк спустя, указывает и средства к тому: «Думаем, – пишет он, – что пастырь нисколько не погрешит против своего долга, если будет оказывать особое уважение лицам высокопоставленным и более влиятельным в приходе». Само Слово Божие обязывает христианина воздавать каждому должное: «Кому честь, кому дань»… И в чем же это дань, по мнению о. N? «Не много, – говорит, – требуется от пастыря, чем бы он мог угодить интеллигенции, не роняя своего авторитета и не вредя интересам религии (?): выслать на литургии просфору, прежде чем у других прихожан отслужить молебен в доме… и т. д. до конца. Нет, о. N, как ни говорите и не доказывайте, а пора нам – пастырям Христовой Церкви – сбросить с себя эту личину угодничества пред сильными мира сего под какими-бы то ни было предлогами. Вы сами же пишете, что «мы свет мира», по слову Господа. Зачем же затемнять этот свет ложью, фальшью? Вы хотите заручиться расположением купца или помещика и высылаете ему просфору на литургии или спешите к нему с молебном на первый же день праздника – прежде других. Но позволительно заметить вам, что если их – помещиков или купцов – двое или трое, – тогда как? к кому вперед?.. На моей памяти живо сохранился следующий печальный факт: я был еще маленький и ходил вместе с духовными о Рождестве с молебнами. Приходим к одному купцу и лишь только кончили молебен, он запальчиво и грубо обратился к батюшке с такими словами: «почему же вы такому-то прохвосту выслали просфору прежде меня? «аль я хуже его?.. острамить меня, батька, захотел?». В видах заручиться расположением купца или помещика, вы оказываете преимущественную честь купцу или помещику в указанной выше форме; но мне кажется, что в подобной форме выражая предпочтительное внимание к купцу или барину, вы еще более раздуете спесь купца или барина, и он потребует от вас «дани» покрупнее. Да и справедливо ли и пастырски ли делать предпочтение богатым и славным пред бедными и малыми в св. храме Божием, где все люди, как дети одного Отца небесного, должны быть равны? «Красота и сладость церковная» в том и состоит, что все мирские неровности и различия сословные уничтожаются и Господь нелицеприятный славится «едиными усты и единым сердцем», а между тем, сам же пастырь святой Церкви нарушает это равенство своих детей духовных. И для какой же цели, хорошей ли, пастырь Церкви допускает возмутительное предпочтение одним пред другими в храме Божием? Надо заручиться расположением интеллигенции и потому следует польстить ее самолюбию. Не по иезуитски ли это, не безнравственно ли это? «При отправлении богослужения, – пишет некоторый иерей Богословский (Письма от отца к сыну), – по просьбе прихожан, должно быть точным, внимательным и беспристрастным. Молитва богатого и бедного, сильного и убогого равна пред Богом; а потому в этом случае оказывать видимое предпочтение сильным и богатым в излишних церемониях и протяжности службы пред бедными и убогими – грех; священник должен быть точен и ровен пред всеми»… Вы оправдываете еще этот способ заискивания у интеллигента расположения тем, что он-де (интеллигент) «весьма много значит иногда для прихода и Церкви по своему покровительству, деятельности и пожертвованиям на храм; так что не уважить его было бы бессовестно по меньшей мере»… (187 стр.) Слишком много сказано о. иерей! Неужели вам не известно, что благотворительность христианская не ищет похвалы и славы людской, а бежит от нее? Скажете на это: «интеллигенцию надо исподволь вести к нравственному усовершенствованию» (192). Совершенно верно, но не такими же мерами, какие вы рекомендуете. Больным не дают того, что может растравить и увеличить болезнь, а, напротив, предлагают им, хотя и горькие, противные лекарства, но полезные для них. Вы пишете, что интеллигенция особенно заражена «самомнением, уважением своего я» (стр. 185), и сами же хотите поддерживать эту заразительную болезнь, предлагая «оказывать особое уважение людям более влиятельным» (185 стр.). Что же касается покровительства и пожертвований богатых и сильных мира сего храмам Божиим с целью снискать славу и честь людей, то, мне кажется, достаточно припомнить здесь евангельскую вдовицу, положившую в «корвану две только лепты» и неособенно усердно расточать похвалы надутой и гордой благотворительности. Да и неужели – к слову сказать – на широкой Руси храмы-то созидаются и существуют только богатыми и сильными? Не больше ли найдется таких, которые воздвигнуты скудными лептами крестьян – дателей доброхотных? Положим, не блестящее убранство сельской церкви, но зато искренняя, задушевна, горяча в ней молитва поселянина! А не в этом ли и вся красота и слава нашей Русской Церкви православной?.. Нет о. N, если вы действительно хотите сделаться «светом» для интеллигенции, то не это заискивание требуется, а честное, искреннее отношение к пастырскому долгу. Нужно вам 1) молиться за них; 2) не ставить их выше других своих чад духовных, а одинаково – правдиво относиться к ним, по примеру Самого Пастыреначальника нашего Иисуса Христа, Который истинно пути Божию учил и не смотрел на лица человеков; 3) быть о Боге нестяжательным, не смотря даже на крайнюю бедность, а всецело предаться в волю Божию. Поверьте, что если вы так будете поступать, то не вы будете искать расположения у интеллигенции, а она будет искать его у вас, потому что увидит – как бы ни было оно слепо нравственно – ваши искренние пастырски-отеческие отношения к ней. И знаете ли, что мне думается? Не оттого ли и относятся к нам высокие и богатые презрительно, что мы – пастыри – оказываем им это видимое предпочтение и уважение и при том из целей чисто-материальных, житейских?.. И если лесть и фальшь отвратительны и в простых людях, то что же сказать о людях, посвятивших себя для служения Богу, когда они, ради прибытка, готовы даже в св. храме, при совершении великого таинства оказывать льстивое предпочтение сильным мира сего?.. Никакими целями не оправдаете видимой безнравственности сего явления! – Прямое, честное пастырское сердце не нуждается ни в каком заискивании чьего-либо расположения и тем более средствами фальшивыми, – оно само привлекает к себе сердца всех людей – и богатых и бедных – и своей непритворной любовию во Христе всех удовлетворяет.

Священник В-в

Муку сомнительной доброкачественности сначала нужно размесить над ситом под струей воды; вода отделит крахмал, который следует осторожно промыть. Исследуйте его под микроскопом, и если откроете в нем угловатые полупрозрачные частицы, то мука фальсифицирована примесью кукурузы или риса. Частицы эти происходят от слипания крупинок крахмала между собой. Если рассмотреть даже только через простую лупу, увеличивающую в 20 или 25 раз, первые отделившиеся крупинки крахмала, то легко открыть подделку, как бы ни было мало количество посторонней муки. Внешний вид муки или просфоры до анализа покажет, каким из двух названных веществ была подмешана мука.

Присутствие гречневой муки открывается скоплениями крахмала в форме многогранников, подобными скоплениям кукурузы, но отличающимися от последних, так как здесь замечаются скопления с несколькими клеточками. Если вы не находите ничего подобного, вычистите штифтик микроскопа, насыпьте немного той же муки, и налейте на нее одну или две капли раствора едкого поташа, в который входил бы грамм поташа на 10 граммов воды.

Если крупинки крахмаловидного вещества отделяются одна от другой и при этом ясно заметны обрывки клетчатых тканей, то мука подмешана бобовыми растениями; так как крупинки крахмала зерновых хлебов почти нечувствительны к влиянию поташа.

Если исследуемая мука очень бела и вышеописанный анализ ее не открыл в ней присутствия риса, то подделка сделана посредством крахмала картофельной муки.

Чтобы убедиться в этом, достаточно налить на штифтик микроскопа слабого раствора поташа (только 2 части на 100). Вы увидите, как крупинки крахмала разбухнут и растянутся большими тонкими прозрачными пластами. Можно крахмал обнаружить еще яснее, дав смеси высохнуть и прибавив в раствор щелочи несколько капель йода, которые и придадут ему отличительный голубой цвет; крупинки же пшеничного крахмала не изменят объема и окрасятся в менее темный голубой цвет.

Все вышесказанное о муке относится и к просфорам, но только сначала надо погрузить их в воду и оставить там в продолжение нескольких часов, прежде чем подвергать другим исследованиям. Мы считаем бесполезным указывать на другие приемы, служащие к открытию присутствия бобовых растений или зерновых хлебов. Сказанного более чем достаточно, если не для того, чтобы открыть во всех случаях природу постороннего вещества, то по крайней мере, чтобы удостовериться в действительности подделки. И если бы даже священник только серьезно подозревал действительное существование фальсификации, то и это было бы для него достаточным поводом, чтобы обратиться за разъяснением к сведущим людям. Кроме того, большие подробности были бы лишними уже потому, что вообще в приходах и монастырях просфоры пекутся только из такой муки, которая не имеет примесей и доброкачественность которой известна.

Но надо остерегаться фальсификации картофельным крахмалом, хотя вещество это стоит почти вдвое дороже пшеничной муки. Чрезвычайная белизна крахмала, легкость достать его совершенно готовым к употреблению, без необходимости просеивать его сквозь сито или подвергать другим процедурам приготовления, могут послужить достаточным поводам к его употреблению для печенья просфор. При возможности подозрения этой подделки, вот способ удостовериться в ней.

Известно, что азотная кислота имеет свойство окрашивать клейковину и белковые вещества муки в желтый цвет, а хлористая кислота – в фиолетовый; но обе они не производят никакой окраски в крахмале. Положите на фарфоровую тарелку кусочек просфоры, намочите его подогретой азотной кислотой, не прибавляя воды: цвет крахмала не изменится, даже после долгого соприкосновения с кислотой при 15-градусной температуре; мука же тотчас окрасится в желтый цвет.

При опыте с хлористой кислотой служит небольшая стеклянная пробирка, в которую вводят частицы просфоры, немного смоченной вышеупомянутою подогретою кислотою. При нагревании этой пробирки в водяной ванне при температуре от 25 до 40 градусов по Цельсию, частицы просфоры из чистой пшеницы окрашиваются в фиолетовый цвет, затем распускаются в кислоте, придавая ей более или менее определенный цвет аметиста. Частицы же просфоры, испеченной с значительной примесью крахмала, распускаются почти не производя такой окраски или придавая воде лишь слабую окраску указанного цвета.

Вечерние духовно-назидательные чтения в Почаевской Лавре. По личной инициативе и по благословению священно-архимандрита святой Почаевской Лавры высокопреосвященнейшего Палладия, архиепископа Волынского, заведены вечерние духовно-назидательные чтения в Лавре. Чтения эти ведутся только в осенние и зимние месяцы, когда у братии и особенно у послушников остается очень много свободного времени от церковно-служебных трудов и обязанностей. Опытный в духовной жизни и дальновидный архипастырь признал таковое положение дел ненормальным, как способствующее к праздности, суетности и рассеянности. Чтобы поддержать в многолюдном монастыре порядок, нравственно-религиозный строй и удалить праздность, как мать всех пороков, владыка изыскал для этого самое благотворное и достойное монашествующим и готовящимся к монашеству лиц – духовное занятие, предложив о. наместнику Лавры завести в ней вечерние духовно-назидательные чтения. Таковые чтения ведутся ежедневно, кроме дней предпразднственных, в которые с вечера всегда служится всенощное бдение, продолжающееся до девяти и десяти часов.

Начинаются чтения обыкновенно не позже семи часов и продолжаются от часа с четвертью до полутора часа. Чтениями руководит о. наместник Лавры, архимандрит Модест, который назначает на каждый день к прочтению ту или другую статью. Собравшись к семи часам, братия прежде всего поют общим хором молитву «Царю небесный…», затем очередной из назначенных для ведения чтения иеромонахов читает указанные о. наместником статьи. Нередко о. наместник и сам исполняет это. Больше всего читаются толкования на псалмы, чаще всего употребляющиеся в церковном богослужении. Читаются также толкования на паремии, положенные на дни праздничные и великопостные, – на апостольские и евангельские чтения, читается из Лавсаика повествование о жизни святых и блаженных отцов первых веков христианской Церкви, житие дневного святого, сказание о праздниках церковных. Предлагается и изъяснение церковного устава, важнейших молитв и церковных песнопений, заповедей Господних и Символа веры. Вообще чтения имеют целью и задачей уяснение с одной стороны смысла и значения христианского православного богослужения, а с другой – назидание в нравственно-религиозной жизни посредством примеров святых подвижников, прославившихся добродетельною жизнью. По окончании той или другой духовно-назидательной статьи прочитываются попеременно каноны, положенные по уставу и вечерние молитвы. Чтения заканчиваются общим пением всей братии.

Сооружение новых храмов. На сооружение новых православных храмов в будущем 1889 году для западного края ассигновано, вместо обычных 500 тысяч руб., 900 тысяч рублей. Между прочим, в Седлецкой и Люблинской губерниях, по проекту академика архитектуры В. И. Сычугова, будут строиться восемь православных церквей.

С нынешней осени в Спасопреображенском Валаамском монастыре началась постройка нового обширного двухэтажного соборного храма на 3500 человек, на месте ветхой, существующей доселе церкви над св. мощами преподобных угодников Сергия и Германа. Проект на постройку этого храма составлен был еще в 1873 году известным церковным зодчим, профессором Шуруповым, но до сих пор не был приведен в исполнение, за неимением потребных на это дело сумм. В настоящее время между многочисленными почитателями и богомольцами Валаама нашлись в Петербурге доброхотные жертвователи на это сооружение. Постройка начинается с колокольни, которая по своей высоте будет почти равна колокольне Ивана Великого в Москве.

Пастырская неосторожность. Один из священников Волынской губернии допустил крайнюю бестактность, позволив себе после молебна в волостном правлении произнести резкую речь, в которой коснулся неправильного решения волостными судьями денежного спора между двумя местными крестьянами, о чем стало известным местному епархиальному начальству. Волынская духовная консистория признала этот поступок священника несоответственным его пастырским обязанностям и определила сделать священнику выговор со внушением ему на будущее время быть осторожнее и осмотрительнее в своих словах и поступках. Вместе с тем доведено об этом до сведения всех священников Волынской епархии, чтобы они могли знать, что подобные поступки не согласны с обязанностями духовного пастыря.