Миссионерский противомусульманский сборник.
Выпуск 12

Возлю́бленнии! не вся́кому ду́ху ве́руйте, но искуша́йте ду́хи, а́ще от Бо́га суть, я́ко мно́зи джепроро́цы изыдо́ша в мир. (1Ин.4:1).

Не слушайте словес пророков, иже пророчествуют вам и прельщают вас: видение от сердца своего глаголют, а не от уст Господних (Иер.23:16).

Исступлённая преданность мухаммедан своему вероучению – Исламу основывается на веровании в его Божественное происхождение, на предубеждении, что Сам Господь Бог благоволил открыть людям это учение чрез своего пророка – Мухаммеда.

Уверенность свою в том, что Мухаммеду были небесные откровения, мухаммедане основывают на чудном совершенстве Корана, на единстве его учения с Законом Моисея и Евангелием Иисуса Христа, на чудесах, совершённых Мухаммедом в доказательство, что он посланник Бога; но самые сильные, непререкаемые доказательства того, что Ислам есть небесное откровение, мухаммеданин находит в свидетельстве Корана и мухаммеданского предания о способах, коими сообщены Мухаммеду откровения. В Коране Мухаммеда, по мнению его последователей, Бог ясно, прямо указал, каким образом сообщены ему откровения; мухаммеданское предание в объяснение этих тёмных, неопределённых, выраженных одними намёками, слов Корана об откровениях Мухаммеду, дополняет слова Корана обширными легендами о действительности откровений.

Опираясь преимущественно на эти последние доказательства, как самые ясные, фактические, мухаммеданин верит и говорит, что Ислам в порядке Божественного откровения, от Адама до Мухаммеда, есть последнее, совершеннейшее откровение, заканчивающее собою все прежние, и есть несомненное Божественное откровение. Связанный предубеждением в Божественное происхождение своего вероучения, мухаммеданин не хочет разумно испытать, имеет ли его вера в Божественное происхождение Ислама твёрдое основание, есть ли в положении, на которое она опирается, достоинство очевидной непререкаемой истины (1Ин.4:1).

Имея в виду обнаружить ошибочность взгляда мухаммедан на вероучение Мухаммеда, мы останавливаем внимание последователя мухаммедова на вопрос: мог ли Мухаммед получить откровения от Бога теми способами, какие указываются в Коране и которые ещё подробнее высказаны в предании?

При всей очевидной для непредубеждённого мыслителя нелепости способов сообщения Мухаммеду откровений, рассмотреть их надлежащим образом и показать их нелепость – дело почти и новое, и по некоторым отношениям трудное. Обличавшие лжеучение мухаммеданское, или оставляли без внимания эти способы сообщения Мухаммеду откровений, или упоминали об них мимоходом, в немногих словах, ограничиваясь замечаниями в роде следующих: «такие небылицы рассказывал Мухаммед для поддержания своего пророческого авторитета»; рассказы о ночном путешествии Мухаммеда на небеса, оканчивают отзывом: «подобные нелепости сами себя обличают, и по своей явной неправдоподобности не заслуживают опровержения». – Мухаммеданина не убедят подобные восклицания, высказываемые без доказательств, не ослабят его веры в откровения Мухаммеду. Вопрос о действительности откровений ему занимает важное место в системе мухаммеданского вероучения, служит главною, даже можно сказать, единственною опорою их преданности Исламу. Потому, чтобы убедить мухаммеданина в ложности исповедуемой им религии, требуется основательно доказать, что Мухаммед не мог получить небесных откровений теми способами, о каких говорит Коран и предание. Для этой цели факты и свидетельства в подтверждение своих мыслей мы будем выводить из рассказов мухаммеданских писателей, которые будут иметь больше значения для мухаммеданина, убедительнее будут для него, чем свидетельства христианских писателей.

Трудность показать недействительность способов, коими будто сообщалось свыше Мухаммеду откровение, увеличивается от того, что Мухаммед эти способы в общих чертах своих старался сблизить с истинными откровениями. Но, конечно, ложь как ни старается прикрыть себя покровом истины, во внутреннем составе своём не имеет стройности, силы, самостоятельности, что свойственно только истине. Из поверхностного сходства их с истинными откровениями ещё не следует, чтобы ложь. первых нельзя было доказывать из них самих: подложная, фальшивая монета по своей форме и общим чертам подобна истинной, но частности обличают её поддельность при сравнении её с истинной монетою.

Рассказы Корана и мухаммеданского предания о способах сообщения Мухаммеду откровений, рассматриваемые в связи с окружающими их обстоятельствами, покажут нам, что они только чистый вымысел Мухаммеда; как ни старался он придать своему учению признаки истинно-откровенного учения, дело само себя обличает, и по отношению к Мухаммеду в этом случае вполне удобоприложимы слова Св. Писания солга́ непра́вда себе́ (Пс.26:12).

По единогласному свидетельству мухаммедан, небесные откровения ниспосланы были Мухаммеду тремя способами, из них первый: явление Архангела Гавриила Мухаммеду на горе Хара̀, или призвание Мухаммеда к пророческому служению¹; второй: повременное, в продолжение 23-х лет жизни Мухаммеда, явление к нему Архангела с откровениями; третий: ночное путешествие Мухаммеда на небеса для непосредственного собеседования с Богом. Указание на каждый из этих способов откровения мухаммедане находят в Коране, дополняя слова его рассказами из предания.

На призвание Мухаммеда к пророческому служению, по общему согласию мусульманских толковников, Коран указывает в следующих местах: 96 гл. в 1–5 ст. говорится: «Читай во имя Господа твоего, который сотворил мир, который сотворил человека из сгустившейся крови! Читай! Всещедрый Господь твой научил употреблению пера, научил человека тому, чего он не знал». Другое место, указывающее на призвание Мухаммеда к пророческой должности, находится в 74 гл. 1–6 ст. «О ты, закрывший себя! встань и проповедуй, возвеличь Господа твоего, очисть одежды и удаляйся идолопоклонства». Прочитав эти слова Корана, мы не поймём, кому и кем они сказаны. Но толкователи Корана и знатоки мухаммеданского предания, в объяснение этих мест говорят, что Архангел Гавриил, в первый раз явившись Мухаммеду, этими словами начал с ним беседу свою и открыл ему волю Божию об избрании его в пророка и проповедника Ислама. Джелаль-эд-дин в своём толковании на Коран говорит, что первая часть 96 гл. до конца 5 стиха была прежде всего открыта Мухаммеду в пещере горы Xapa². Абульфеда в жизнеописании Мухаммеда рассказывает: «в год своей миссии, на 40 году своей жизни, в месяц Рамазан, Мухаммед удалился на гору Хара (в 3-х милях от Мекки) со всем своим семейством. В ту ночь³, в которую Бог избрал его своим пророком, Гавриил, да будет над ним мир, пришёл к нему и сказал: «Читай! Читай! – Как я буду читать, сказал Мухаммед. – Читай во имя Господа твоего, Который создал человека из сгущённой крови: Читай! достопокланяемый Господь твой научил человека употреблению пера; Он же научил людей тому, чего они не знали». Пророк, прочитавши эти слова, пошёл на средину горы и услышал с неба голос, который говорил: о Мухаммед! ты пророк Божий, а я Гавриил! Мухаммед остановился на месте и смотрел на Гавриила до той минуты, когда тот исчез: оттуда он возвратился к Хадидже и рассказал ей всё, что видел. Радуйся, сказала она: клянусь тем, Который держит душу Хадиджи в своих руках; я верю, что ты будешь пророк нашего народа. Потом Хадиджа отыскала Вараку, своего двоюродного брата, которому рассказала всё, что слышала от Мухаммеда. Боже Святый! вскричал Варака, клянусь тем, который держит в руках своих душу Вараки, если ты сказала мне правду, Хадиджа, это Гавриил, тот, который ходил некогда к Моисею, сыну Имрама, явился твоему супругу, и без сомнения он будет пророком нашего народа. Хадиджа возвратилась от него тотчас к пророку Божию и передала ему слова Вараки. Наконец, когда кончилось время уединения, пророк возвратился с горы в город, сделал семь обходов около Каабы и вошёл в своё жилище⁴. Абульфеда, сказав о призвании Мухаммеда к пророческой должности, непосредственно присовокупляет: «с этого времени Божественные откровения беспрерывно стали посещать Мухаммеда, и решимость его возвещать их другим была так непреклонна, что никакая сила в целом мире не могла поколебать её⁵. Рассказ Измаила-ибн-Алия, сходный во многом с рассказом Абульфеды, представляет новые черты. По его словам, когда Мухаммед отказался читать то, что велел ему ангел, тогда последний поверг его на землю и сделал ему большие неприятности и только троекратным принуждением заставил его читать. После видения ангела Мухаммед в великом страхе приходит к Хадидже, приказывает прикрыть себя одеждами, видит в этом событии что-то недоброе для себя; но Хадиджа успокаивает его, представляя, что он превосходит благочестием и верою всех смертных и ничего не должен страшиться. Хадиджа приводит Мухаммеда к Вараке, слепому от старости, который прежде был идолопоклонником, а в это время – христианином. Варака предуказывает Мухаммеду, что он будет пророком своего отечества, но изгонится из него своими согражданами. По возвращении из уединения, после своего призвания, Мухаммед долго не видит ангела, от чего предаётся сильной печали, удаляется в горы и покушается низвергнуть себя со стремнины, но Гавриил удерживает его от этого покушения представлением, что он посланник Божий, и только после продолжительных уговоров заставляет Мухаммеда поверить себе, заставляет удалиться с горы. На пути в Мекку все камни, деревья и растения поздравляют Мухаммеда с пророческим званием». Мухаммеданский писатель сочинения: «Признаки руководства по прямому пути», не определяя точно времени призвания Мухаммеда к пророческой должности, только замечает, что Мухаммед с 37 года своей жизни, когда бывал при стаде дяди своего Абу-Талеба, видел неоднократно ангела, который поздравлял его с достоинством посланника Божия. Однажды Мухаммед спросил его – кто он таков? ангел назвал себя Гавриилом, посланным от Бога, возвестить ему Божественное посланничество. По словам мухаммеданского писателя Алия-ибн-Ибрагима, Мухаммед на 40-м году своей жизни принял от Гавриила следующие слова Алкорана: «очевидно предписывается тебе удаляться от всякого идолослужения»; потом взошёл на камень и начал проповедовать жителям Мекки, что Бог Един, а Мухаммед – посланник Божий. – Таким образом приведённые нами мусульманские писатели призвание Мухаммеда к пророческой должности передают нам в различных противоположных чертах, и каждый из них основывает свой рассказ, по собственным словам, на несомненном предании, со слов самого Мухаммеда.

В продолжение 23-летнего пророческого служения Мухаммеда Архангел Гавриил передавал ему всё, чему он учил других. На это указывает Коран во многих местах, мы приведём здесь более ясные из них, присоединив к сему рассказы, коими мухаммеданское предание дополняет эти места Корана. Гл. 11, 98: «Гавриил по повелению Божию низвёл его (Коран) на твоё сердце, в подтверждение того, что прежде было открыто, для руководства и благовестия верным». Гл. 16, ст. 101: «Когда мы взамен одного стиха (Корана) даём другой, они говорят: ты выдумщик их. Нет: большая часть из этих людей ничего не разумеют. Скажи: дух святой по истине приносит его от Господа твоего для утверждения верующих, в наставление и благовестие мусульманам». В 105–106 ст. гл. 17 говорится: «Действительно мы ниспослали его (Коран) и действительно он нисшёл, и тебя, Мухаммед, мы послали только благовестником и возвестителем угроз. Мы по частям открываем Коран, чтобы ты читал его людям с отдохновением. Действительно он наше откровение». Гл. 81, ст. 14–24: «Клянусь звёздами скрывающимися и планетами закатывающимися, клянусь ночью, когда она темнеет, зарёю, когда она яснеет, что Коран есть слово посланника достоуважаемого, одарённого силою пред владыкою трона; (посланника) крепкого, послушного, верного, и что ваш согражданин не одержим бесом, он видел его на ясном горизонте небесном, и не сомневался в тайнах откровений этих. Слова эти не суть слова сатаны, поражённого каменьями». Гл. 75 ст. 17–21: «Не ворочай языка своего, чтобы скорее прочитать Коран, потому что наше дело собирать его и читать; а когда читаем его тебе, следуй за его чтением: после того наше дело изъяснить его тебе». Джелаль-эд-дин так объясняет эти слова Корана: «Когда надобно будет тебе (Мухаммед) читать Коран (слова Корана, от лица Бога), ты не ворочай языка твоего прежде, чем кончит это чтение Гавриил; не торопись в этом деде, чтобы он не удалился от тебя. Ибо наше дело слагать его в твоём сердце и научать тебя произносить его языком твоим; потому, когда мы читаем его чрез Гавриила, ты следуй его чтению, вслушиваясь в его чтение. Пророк Божий, исполняя слова сии, прежде выслушивал Гавриила, а после уже сам читал».

Предание говорит, что ангел сносил Мухаммеду откровения по частям, по одной главе, по одному даже стиху, и сносил всегда то, что нужно было Мухаммеду по обстоятельствам его жизни: все толковники мухаммеданские согласно утверждают, что каждая глава из Корана открыта была по поводу какого-нибудь обстоятельства из жизни Мухаммеда. Ангел являлся к Мухаммеду с откровениями иногда невидимо для самого Мухаммеда, иногда видимо, как для него самого, так и для других лиц, его окружавших. Видимо являлся Ангел Мухаммеду в обыкновенном человеческом образе и по большей части в образе Дахии-эль-Келеби, одного из друзей (асхабов) Мухаммеда; иногда в образе неизвестного человека, в котором сам только Мухаммед узнавал небесного посетителя. Вот один из рассказов о явлении Архангела Гавриила Мухаммеду, переданный Тадж-уд-дином⁶: «Великий Гавриил по временам, оставляя дерево Лотос, составляющее предел мироздания, входил в рукав одежды Мухаммеда и приносил ему тайны откровения. Бог это совершал так, что не уменьшал величины Гавриила и не увеличивал рукава у одежды пророка, тогда как у Гавриила пять сот крыльев и пространство каждого из них есть пространство пятисотлетнего пути. Говорят, что Гавриил, принося к пророку откровения, не всегда являлся в своём образе, но по большей части в образе Дахии-эль-Келеби». Рейские Богословы утверждают, что пророк в свою жизнь только один раз видел Гавриила в настоящем, естественном его образе. В Багавиевом толковании на Коран рассказывается: «однажды пророк сказал Гавриилу: друг мой! покажи мне настоящий, истинный твой образ! Гавриил отвечал: Мухаммед! Ты не можешь этого стерпеть. Пророк говорит: нет, хочу видеть! Гавриил сказал: поди на Мединское кладбище Бекий; в какой-либо день там я покажу тебе мой образ, в котором сотворил меня Вышний». Получив это обещание, пророк в один день пришёл на кладбище Бекий; там он увидел Гавриила в его естественном образе: Архангел крыльями своими закрыл всё небо. Пророк, изумлённый видением, без чувства упал на землю. Чрез несколько времени он опамятовался, а Гавриил, переменив образ, принял вид Дахии-эль-Келеби».

Из многих рассказов о явлении Гавриила Мухаммеду в образе неизвестных лиц приводим следующий: «в один день Мухаммед беседовал с своими друзьями: в беседу их явился Гавриил; лицо у него было белое, волосы чёрные; он был одет в белую одежду. Никто не знал, кто был этот посетитель. Преклонив колена к коленам пророка и положив на них свои руки, он спросил: Мухаммед, в чём состоит вера? пророк отвечал: в том, чтобы веровать в Бога Вышнего, ангелов Его, в книги откровения, в пророков, в день всеобщего воскресения, также чтобы знать, что добро и зло в мире от вседействия Божия и что по смерти будет воскресение. Неизвестный посетитель сказал: истину говоришь, Мухаммед; и ещё спросил: в чём состоит Ислам (преданность Богу, мухаммеданская деятельность)? пророк сказал: Ислам состоит в исповедании, что нет Бога, кроме истинного Бога (Аллаха), что Мухаммед посланник Божий; также в совершении молитвы, в подаянии милостыни, в посте во время месяца Рамазана и в хождении, если достанет сил, на поклонение в Каабу. Тот человек сказал: истину говоришь Мухаммед, и далее спросил: в чём состоит благочестие? пророк отвечал: в сознании вездеприсутствия Божия, или по крайней мере в том, чтобы знать и говорить: Всевышний Господь видит меня. Неизвестный сказал: истину говоришь. Сказав последние слова, он скрылся от лица пророка. Пророк, обратившись к Омару, спросил: знаешь ли, Омар, кто теперь приходил сюда. Омар отвечал: это знает Господь и знает посланник Господа. Пророк сказал: это был Гавриил; он приходил дать вам наставление в вере».

Когда Архангел невидимо для других являлся Мухаммеду для сообщения откровений, его приход сопровождался для Мухаммеда странными последствиями. Мухаммед, по рассказу его последователей, приходил в ужасное положение. В Инсан-эль-Уйюн приводится предание, основывающееся на словах жены Мухаммедовой Айши, которое говорит: «пророк находился в необыкновенно затруднительном положении, как скоро являлся ему Ангел: при самом сильном холоде со лба его струился пот, его глаза делались красными, и по временам он мычал, как молодой верблюд». Зейд-ибн-Сабит рассказывает: «когда были откровения пророку, он находился в очень затруднительном положении; однажды в такое время его нога упала на мою ногу и, клянусь Богом, что не будет ни у кого такой тяжёлой ноги, как у посланника Божия». Иногда ему было сообщаемо откровение в то время, когда он сидел на своём верблюде: тогда верблюд дрожал так, что думали, что он сейчас умрёт и он обыкновенно падал на колени». «Когда пророк получал откровения, думали, что душа из него выходит, тогда он впадал в некоторый род обморока и озирался, как пьяный». В собрании преданий Мослема Абу-Гурейра рассказывает: «когда откровение нисходило к Мухаммеду, никто из нас не смел поднять на него своих глаз; он делался злым, если на него смотрели; его лицо покрывалось пеною, его глаза закрывались и несколько раз он мычал, как верблюд⁷.

О путешествии Мухаммеда по семи небесам Коран, по словам его толкователей, говорит в 2-х местах. Первое место, служащее основанием веры в ночное путешествие, находится в словах гл. 17 ст. I: «Хвала тому, который во время одной ночи перенёс своего раба из священного храма в отдалённый храм, которого окрестности мы благословили, чтобы показать ему наши чудеса». Второе указание на восхождение Мухаммеда на небеса заключается в 13–19 ст. 53 главы Корана: «Он видел его в другой раз при Лотосе, составляющем границу мира, при райском селении, когда Лотос покрыт был тем, что его покрывало. Его очи не отвратились и не обманули его; действительно он видел некоторые величайшие чудеса Господа своего». По единогласному свидетельству мухаммеданских толковников здесь речь идёт о ночном путешествии Мухаммеда по небесам.

Вот что рассказывает предание об этом путешествии. В двенадцатый год Мухаммедова пророческого служения, ночью, когда он лежал с Айшею, любимейшею из всех своих жён⁸, он слышит у двери стук; отворивши двери, он увидел Ангела Гавриила, у которого было 70 пар крыльев, распростёртых по бокам его, белее снега и чище хрусталя⁹. Яхъя-ибн-Салям и Мухаммед-ибн-Абдалла и Джелаль-эд-дин¹⁰ так заставляют Мухаммеда рассказывать своё путешествие по небесам: «Когда я, посланник Божий, находился около Меккского храма (Каабы), пришёл ко мне некто, который рассёк мою грудь под горлом, вынул моё сердце, обмыл его водою из источника Земзем и положил на прежнее место. У Гавриила золотые кудри небрежно рассыпались по плечам, высокое чело его выражало божественное веселие, золотая диадема его со словами: «нет Бога, кроме истинного Бога», украшала его голову. Мантия его казалась сотканною из золота и жемчугов, облако носилось над ним и придавало ему чудный вид. «Восстань, спящий, и следуй за мной к престолу Божию», сказал ему Гавриил, «встань и надень мантию». В это время молния пронеслась по небесному своду и разразилась на земле; явился Эль-борак, который сиял подобно солнцу, тело его состояло из алмазов и драгоценных камней, грива блистала белизною, как жемчугом, уши изумрудные и сверкающие глаза, как два яхонта. Эль-борак влёк за собою огненный хвост, как хвост кометы, имел лицо прекрасной девы. Он разумел слова и только не отвечал. Два крыла веяли по бокам его, благоухание дымилось из ноздрей, прекрасная узда из изумрудов и яхонта небрежно лежала на хребте его. Удивлённый таким видом Мухаммед протянул руку удостовериться, не мечта ли это. Но Эль-борак фыркал, становился на дыбы. В эту минуту Гавриил положил крепкую руку свою на спину животного и сказал: Эль-борак! ужели ты не согласен носить друга Божия, венец пророков? Конь согнулся, пророк сел на него, и он быстрее молнии понёс его к Иерусалиму¹¹. По другим¹², – Мухаммед не вдруг сел на Эль-борака; когда Мухаммед хотел сесть на Эль-борака, он обращался в бегство. Когда же Мухаммед сказал ему: «стой смирно! я, Мухаммед, хочу на тебя сесть»; Эль-борак спросил его: «кто тебя послал сесть на меня? он отвечал: Гавриил». Тогда животное сказало: «не позволю сесть на себя, если прежде не помолишься обо мне Богу». Мухаммед помолился за него Богу и уже беспрепятственно сел на него. Когда Мухаммед ехал ко храму Иерусалимскому, то услышал голос, с правой стороны, три раза повторенный: «Мухаммед остановись на несколько времени, прошу тебя». Но я продолжал путь, говорит Мухаммед; тот же голос услышал я с левой стороны пути и об нём не позаботился. Потом я видел жену прекраснейшую, блиставшую украшениями; она простирала ко мне объятия: я не отвечал ей ничего и нисколько не помышлял об ней. Когда я прибыл ко храму Иерусалимскому, то привязал Эль-борака к кольцу, к которому привязывали его пророки. Вошед во храм, я помолился в нём, дважды поклонившись в землю. Когда я вышел из храма, Гавриил принёс мне сосуд вина и сосуд молока; я взял сосуд молока. Гавриил похвалил меня за это и изъяснил мне, что голос, слышанный с правой стороны мною, был призывом к Иудейству, которому если бы я последовал, то народ мой сделался бы Иудействующим, а голос с левой стороны был побуждением к Христианству, которому если бы я последовал, то народ мой держался бы Христианства. Звавшая тебя женщина, сказал мне Гавриил, есть мир, которому ты предался бы, если бы кинулся в объятия этой женщины». Во храме явились к Мухаммеду все пророки и святые, уже умершие, чтоб поздравить его, и сопровождая его в великий притвор, просили у него за себя молитв и потом удалились. Вышедши из храма с Гавриилом, Мухаммед нашёл лестницу из света, для них приготовленную, по которой они и пошли, оставивши до своего возвращения Эль-борака привязанным к тому самому камню, или столбу, к которому прежде привязывали его пророки.

После сего Мухаммед и Гавриил пришли к прекраснейшему из всех месту, где, просидев немного, взошли на первое небо, – небо луны. Гавриил постучался в дверь; его спросили, кто он; он сказал: я Гавриил, а кто с тобой? спросили его; он отвечал: Мухаммед. Небожители спросили: ужели он сделан пророком? Да, отвечал Гавриил. Благословен и счастлив приход твой (т. е. добро пожаловать), сказали на это небожители и отворили им двери. (Эти переговоры повторяются пред дверьми каждого неба). Когда они вошли на небо, им на встречу шёл седой старец. Мухаммед спросил Гавриила: кто это? Тот отвечал: это твой праотец Адам. Тогда Адам облобызал Мухаммеда и ласково разговаривал с ним. И вот души понеслись к нему: когда проходила мимо его душа верная, он говорил: добрый дух, и запах добрый; когда проходила мимо его душа неверная, он говорил: злой дух, и запах злой. Потом Мухаммед увидел души, обложенные гнилою плотью, о которых он узнал от Гавриила, что это были любодеи и развратные. Это небо состояло из дыма и тонкого эфира. Между Ангелами, здесь находящимися, особенно отличались три великие ангела: Михаил, владыка вод, неба и земли; Азраил, мститель преступлений, пороков, наказующий смертных мучениями и землетрясением, – ангел Асмаил, страж небес; войско последнего состояло из 70,000 ангелов, из коих каждый имел у себя войска по 70,000. На этом небе Мухаммед увидел звёзды, величиною с гору Нохо, повешенные на золотых цепях; ангелы охраняли это небо от демонов, не допуская их узнавать тайны неба. На этом же небе были ангелы, из которых у одних был образ человеческий, у других птичий, а у третьих образ зверей. В числе имеющих образ птичий Мухаммед увидел петуха, который был бел, как снег, и так велик, что, стоя на первом небе, головою касался, по одним, второго неба, а по другим, седьмого неба и престола Божия; крылья его были покрыты карбункулом и жемчугом; одно крыло доставало до востока, другое до запада. Петух этот был главнейший ангел петухов, который к рабу, поющему ежеутренне святой гимн, присовокупляет и свой голос, столь громкий, что его слышат все живущие на небе, и на земле, исключая людей и гениев. Пред последним днём суда Бог велит ему опустить крылья и более не петь, что будет знаком приближения сего дня для всех живущих на небесах и на земле, кроме людей и гениев; они, не слыша его пения, не могут заметить и его молчания.

На втором небе, после таких же переговоров, как и на первом, спросили Гавриила: ужели Мухаммеду послан дар пророчества? Гавриил отвечал утвердительно. Это небо отстояло на 500 лет пути от первого; пространство это было наполнено цветом яркого стекла, врата неба были из бронзы и отворены, а по другим – заперты; второе небо состояло из чистого золота·, на нём Мухаммед встретил двух сыновей от сестёр: Иоанна и Иисуса, которые поздравляли его и ласково беседовали с ним. Здесь же он встретил Ноя, который препоручил себя его молитвам.

На третьем небе Мухаммед нашёл Иосифа, который имел изящнейшую красоту, поздравил его и ласково беседовал с ним. Это небо состояло из драгоценных камней; врата его были из алмазов; здесь между бесчисленными ангелами Мухаммед увидел одного, величина которого была так громадна, что расстояние между двумя глазами было на 70,000 дней земной езды, вышина его 14,000 лет пути. Ангел этот имел пред собою большой стол, на котором непрестанно писал и стирал. Гавриил изъяснил Мухаммеду, что это был ангел смерти, который пишет имена родившихся, исчисляет их дни, и когда они исполняют предопределённое число, стирает их имена и они умирают. Мухаммед шептал: «итак, вот убийца живущих, истребитель предметов, любезных моему сердцу». «Я выполнял приказание Великого», возгласил ангел, и слова его повторились эхом, подобно громам небесным, – «я сбираю с древа жизни перезрелые плоды».

На четвёртом небе они нашли Эдриса (Эноха), который вышел им навстречу. Это небо состояло из изумруда, а по другим – из чистого серебра. Здесь был ангел, который горько плакал, по изъяснению Гавриила, о грехах человеческих, и о погибели, которую люди навлекли на себя ими. По другим сказаниям здесь Мухаммед вместо Эноха встретился с Иосифом, а по другим – с Адамом.

На пятом небе нашли Аарона, который в это время имел ту особенность, что половина его бороды была чрезвычайно бела, а другая половина черна. Это небо состояло из бриллиантов, по другим – из чистого золота; петли и вереи ворот его были золотые; над ними сияла надпись: «Аллах ахад ва небейю-гу Мухаммед (Бог един и Мухаммед пророк его)». Эти слова облегчили сердце Мухаммеда. По сказаниям других, он здесь встретился не с Аароном, а с Моисеем; иные говорят, что он здесь ничего не видал, кроме зияющей пропасти шипящего пламени, которое клубилось в неизмеримой глубине её; всё пространство казалось текущею огненною рекою: на престоле сидело видение злобного, отвратительного вида, искры сыпались из глаз его; в правой руке оно держало огненное копьё, вкруг него пресмыкались гады; голос осужденных на мучения в сем месте, казалось, услаждал слух его. Холодный пот выступил на челе Мухаммеда; он спросил Гавриила: кто этот дух? Это Иблис – отвечал тот; его наказания будут ещё мучительнее в будущем веке.

С пятого неба Мухаммед и Гавриил перенеслись на шестое. Это небо состояло из карбункула, а по сказаниям других, – из кристалла. На этом небе Мухаммед встретился с Моисеем, который поздравил его, назвал своим братом и сказал: сыны Израилевы признавали честнейшим из всех созданий меня, но ты честнее меня пред Богом. По сказаниям других на этом небе Мухаммед, вместо Моисея, встретил Иоанна Крестителя. Великий дух занимал средину этого неба; его окружали другие ангелы, хранители земли и небес; здесь смешаны все стихии и пока мир существует, небо это сохранит свой вид, но в день всеобщего разрушения – изменится.

Наконец Мухаммед и Гавриил прибыли на седьмое небо: оно состояло из божественного света, который окружил Мухаммеда. Они нашли здесь Авраама, живущего в доме, в который ежедневно входят, для постоянного жилища в нём, 70,000 ангелов. Авраам поздравил Мухаммеда и ласково беседовал с ним. Около Авраама был народ многочисленный: одна часть его была в белых одеждах, а другая в одеждах медного цвета. Но они были все вместе смешаны. И Мухаммед узнал, что это те, которые смешали добрые дела с худыми. Место это было жилищем Мухаммеда и его народа. По сказаниям других здесь Мухаммед увидел вместо Авраама Иисуса Христа, который просил за себя помолиться Богу¹³. Потом они пришли к дереву Лотосу (сидрятуль-мунтаги), которое было красивейшим из всех, сотворённых Богом вещей; один лист этого дерева мог бы всех покрыть; на каждом листе его сидело по ангелу. Под этим деревом протекал источник (сальсабиль), из которого вытекают два ручья – Рогмат и Кевсер. Мухаммед омылся в Рогмате и ему отпущены были все грехи, как прошедшие, так и будущие. Потом вошедши в источник Кевсер и переплыв его, достиг рая, где были птицы, похожие на персидских верблюдов. Разнообразны рассказы о том, что Мухаммед видел в раю. Источник Кевсер простирался в длину и ширину на 70,000 дней пути; его воды сладки и достаточны для такого числа людей, какое будет число верных на небе. Тут были отроки и отроковицы, назначенные мухаммеданам, и такие прекраснейшие, что если бы одно из этих лиц появилось на небе во время ночи, то осветило бы весь мир светлее солнца, и если бы одно из них плюнуло в море, то солёные и горькие воды его переменились бы в сладкие и приятные. Мухаммед, по рассказу одного мусульманского писателя, на этом небе видел сонм ангелов, из коих каждый был больше тысячи миров; каждый имел войска 70,000 ангелов, из коих каждый имел 70,000 голов, в каждой голове было 70,000 уст, в коих по 70,000 языков, хвалящих Бога на 70,000 наречиях. В раю Мухаммед увидел отроковицу, у которой спросил: кому ты уготована, отроковица? она отвечала: Зейду-ибн-Харесу. Потом он видел огонь геенский и наказания, которым не могли противостоять ни камень, ни железо. Потом возвратился я (так заставляют рассказывать Мухаммеда его последователи) к дереву Лотосу, далее которого нельзя было идти. И открыл в нём по повелению Божию то, что открыл; и по каждой ветви его восходил ангел и Бог поддерживал его своими руками. Тогда сам Бог повелел мне совершать 50 молитв на каждый день; когда я возвратился к Моисею, он сказал мне: что учредил тебе Господь твой? 50 молитв на каждый день и ночь дал мне, сказал я. Тогда Моисей сказал мне: воротись к Господу твоему и проси Его уменьшить их, ибо не может исполнить их народ твой; я уже испытал это на сынах израилевых. Я воротился к Господу моему и сказал: Господи! уменьши молитвы народу моему, он не может исполнять их, – и Господь уменьшил 5 молитв. Когда я возвратился к Моисею, он спросил у меня: что учредил для тебя Господь твой? я отвечал: уменьшил пять молитв. Иди, сказал он, к Господу твоему, и умоляй Его ещё уменьшить их, ибо не может и сего исполнить народ твой. Я возвратился к Господу, который уменьшил ещё пять молитв. Я не переставал ходить и возвращаться от Моисея к Богу, пока не сказал мне Бог: «Мухаммед! не хочу более отменять того, что определил, ибо мои законы неизменны. Пять молитв предписываются тебе каждый день и ночь, чтобы каждая из них равнялась десяти молитвам так, чтобы в целости и было 50 молитв». Я возвратился к Моисею и рассказал ему это; он сказал мне: возвратись к Господу твоему и умоляй Его, чтобы Он уменьшил и это число. Но посланник Божий сказал: стыдно мне опять возвращаться к Нему; узнай величие, славу и доброту Господа моего. После этого Мухаммед с Гавриилом опять отправился к Иерусалиму.

Относительно этого рассказа существуют прибавления и разности. Гавриил, приведши Мухаммеда на седьмое небо, отказался далее следовать с Мухаммедом и велел ему одному совершать путь до престола Божия. Он совершил его с великим трудом, переходя чрез воды и снег; наконец услышал голос: «Мухаммед! поклонись твоему Создателю». Восходя далее, он увидел такой свет, которого не могли снести глаза его. Здесь было жилище Всевышнего. На правой стороне его было написано арабскими буквами имя Божие и имя Мухаммеда. Сидя на престоле своём, Бог имел пред лицем 70 покровов из различных тканей. Бог дружески беседовал с Мухаммедом, дал ему многие преимущества и отличия пред другими людьми, между прочим, то, что он будет обладать знанием языков и добыча, приобретённая войною, должна принадлежать ему одному. Хоры Ангелов с Херувимами наполняли пространство седьмого неба и сопровождали Мухаммеда до Азрафаила, пред глазами коего лежала золотая доска, на которой он записывал деяния людей. Престолоносец Божий рассеял туман, – и очам Мухаммеда представились четыре реки. Раздался трубный звук – и духи пали на колена: ибо поколебались, – и громовой голос воскликнул: «Ангелы! поднимите завесу тайны пред Мухаммедом». Облако рассеялось, – и престол Божий в неизреченном свете открылся Мухаммеду; вдруг раздался голос: «избранный! приближайся к св. Владыке». Невидимая сила подняла Мухаммеда и приблизила к облаку, и он стоял пред Творцом своим, которого он видел только очами духовными, а по другим, – телесными. Творец прикоснулся к нему – и Мухаммед очистился от всех своих грехов. Возвратившись назад, Мухаммед нашёл Гавриила, который повёл его чрез все семь небес тем же путём, которым вёл туда, посадил на Эль-борака, который привёз его обратно в Мекку.

Веру в восхождение Мухаммеда на небо мусульмане ставят необходимым условием своего правоверия, и, считая неверными (кафирами) отвергающих этот догмат их вероучения, утверждают действительность восхождения на небо Мухаммеда частью доказательствами из разума, частью историческими обстоятельствами этого, мнимого, по существу, но, по мнению их, несомненного события. Пространство семи небес, которое перейти по обыкновенным законам природы нельзя в продолжение многих тысячелетий. и переход по нему в несколько секунд, или минут, так что постель, с которой Мухаммед отправился в это путешествие, не успела простыть до его возвращения, опрокинутый им при уходе кувшин с водою не успел докончить своего падения на землю и пролить из себя воду, – эти две несовместности одного события – неизмеримость места и непостижимая быстрота перехода по нему – изумляли самих мухаммедан, но они соглашают это тем, что Бог всемогущ: «для Бога нет трудного и Он в одно мгновение мог показать Мухаммеду весь мир. Бог всесилен; и нам не до́лжно говорить: для чего это так сделано, почему это так не сделано». Мусульмане выставляют фактическим доказательством Мухаммедова путешествия на небо свидетельство посторонних лиц. Мухаммед на обратном пути из Иерусалима к Мекке, проезжал мимо каравана купцов, едущих в тот же город, потребовал у них воды для питья себе, и по прибытии в город сказал о скором приезде каравана. На следующий день прибывшие туда путники эти подтвердили свидетельством своим истину путешествия Мухаммеда.

Из одного описания способов, которыми будто сообщались свыше Мухаммеду откровения, видна уже отчасти их несбыточность. Есть рассказы, которые безотчётно, без полного сознания их вымысла, мы прямо считаем невозможными. Таковы же рассказы и о способах сообщения Мухаммеду откровений. Всякий, имеющий правильное понятие о Боге, поймёт очень скоро, что способы откровений, о которых говорят мухаммедане, имеет в себе много такого, что отзывается вовсе не божественным, хотя бы даже и не мог дать себе полного отчёта, не мог вполне уяснить себе, в чём именно состоит то, почему он не может признать их за действительные способы. Но чтобы это бессознательное чувство недействительности способов было сознательное и отчётливое, чтобы всякий мог видеть, почему они не могут быть приняты за действительные, нужно показать твёрдые основания, почему они не могут быть признаны тем, за что выдают их мухаммедане.

Не всё, что выдаётся за Божественное и Богооткровенное, без всякого прекословия должно быть признаваемо таковым; очевидно, должны быть признаки для различения истинно Божественного от ложно выдаваемого за Божественное, должны быть признаки, по которым можно судить о том, могут ли бывшие Мухаммеду откровения, выдаваемые его последователями за Божественные, быть признаны таковыми на самом деле. Так как предмет нашего рассуждения состоит в том, чтобы рассмотреть только историческую достоверность откровений Мухаммеду, определить, были ли на самом деле, или могли ли быть откровения Мухаммеду так, как говорят о их действительности его последователи; то мы здесь из всех начал, по которым распознаются истинные откровения от ложных, возьмём только те, которые имеют прямое отношение к определению, т. е. утверждению или отрицанию способов откровений Мухаммеду. Достоверность откровений Мухаммеду, действительность или несбыточность их, мы можем выводить с одной стороны из общих понятий о Боге, с другой – из общих законов исторического познания об откровении, имея в примере характер действительно бывшего и достоверно узнанного откровения.

По требованию общих основных понятий наших о Боге, образы или способы небесных откровений должны быть:

а) достойны Бога; в них не должно быть ничего такого, что было бы несогласно со свойствами Божиими, с Его бесконечными совершенствами, что унижало бы Его в Его действиях и распоряжениях. Бог, как всемогущий и бесконечно-премудрый, без сомнения, может сообщать свои откровения, объявлять свою волю людям разнообразными способами. Его действий нельзя ограничивать известною мерою, Ему нельзя полагать границ в избрании средств к достижению известных целей. Но Господь Бог имеет Сам в Себе закон, по которому Его деятельность проявляется в согласии с совершенствами существа Божия, по которому Его всемогущество, Его всевластие действуют всегда в высочайшей степени свято и премудро, а не по какому-нибудь нерассудительному самовластному произволу. Все действия Его, к чему бы они ни относились и чего бы ни касались, как действия бесконечно-премудрого и благого, всегда бывают достойны Его Самого.

б) Сообразны с целью, для которой даётся людям откровение. И человек благоразумный, предполагая какую-либо цель для деятельности, всегда по мере своих сил и возможности, избирает средства вполне достаточные для достижения дели; тем более это до́лжно сказать о Боге, Существе бесконечно премудром и всемогущем. По общим законам исторического познания об откровении – действительность откровений должна свидетельствоваться определённо и точно; потому свидетельство об откровении со стороны принявшего Его должно быть прямо, однообразно если известия об откровении будут передаваться его последователями, то не должны заключать в себе противоречий, которые касаются не сторонних каких-либо подробностей, а существа дела¹⁴.

Прилагая и этим началам все три описанные нами способа сообщения Мухаммеду откровений, мы можем определить подлинное значение каждого из них. Каждый из описанных нами способов откровений Мухаммеду, кроме общих, удобоприложимых к общим началам сторон, имеет свои частные, особенные, ему одному принадлежащие стороны, которые тем не менее верно и ясно высказывают его подлинное значение. Посему мы эту часть рассуждения разделим на два отдела, из коих в первом покажем подлинное значение каждого из способов откровений Мухаммеду на основании выставленных нами начал; во втором рассмотрим каждый из этих способов порознь, в связи с окружающими его обстоятельствами.

Прилагая к вышеозначенным началам способы откровений Мухаммеду, видим, что они не могут быть признаны за действительные способы сообщения небесных откровений и –

Во-1-х, рассматривая достоверность откровений Мухаммеду со стороны общих наших понятий о Беге, мы видим, что a) способы, коими по рассказам мусульман, сообщены откровения их лжепророку, не достойны Бога, унижают Его в Его действиях и распоряжениях.

Бог существо чисто-духовное. Коран прямо и ясно проповедует это. Но поскольку Он должен быть познаваем существами духовно-телесными, то может быть созерцаем ими под какими-нибудь чувственными образами. В истинном откровении Бог, существо духовое, представляет Себя в образах чувственных, приспособительно к способу познания человеческого о действиях существ духовных. Но в образных представлениях о Боге не может быть допущено всё, что только человек по своему образу разумения может представить о Боге, не всякое образное представление может приличествовать божественному естеству. Божественная природа в её свойствах и действиях, по самому понятию о ней, не может быть измеряема человеческою и сравниваема с ней. Посему не просто человекообразное представление недостойно Бога, но представление чрез меру человекообразное, которое приписывает ему распоряжения, действия, недостойные Премудрого Вседетеля, – представление, которое допускает в Боге много такого, что недостойно и человека, напр. бесцельные распоряжения, замысловатую их обстановку. Такая именно человекообразность господствует в способах сообщения Мухаммеду откровений. Ангел в первый раз является Мухаммеду на горе́ и заставляет его читать известные слова; Мухаммед отказывается неуменьем. Странное дело! Ангел, хотя действовал по воле Бога, однакож не знал, что Мухаммед не умеет читать, и Сам Господь Бог, распоряжавшийся действиями Ангела, представляется незнающим, что Мухаммед не умеет читать. Ангел, услышав отказ Мухаммеда, не хочет отказаться от своих слов и принуждает его читать, принуждает неблагоприличным образом. Упорство Мухаммеда побеждено, – он прочитал, что приказал ему Ангел, и Ангел велегласно вопиет: «Мухаммед! я Гавриил, а ты посланник Божий». Всякий может видеть, на сколько образ этого первого откровения Мухаммеду со всею его обстановкою достоин Бога.

После того, как Бог призвал Мухаммеда к пророческому служению, Мухаммед не уверен ещё в истине этого призвания; для успокоения его и лучшего уверения в истинности первого призвания Бог посылает снова Ангела, который и успокаивает Мухаммеда, а после нескольких явлений и совершенно уверяет его в его новом служении.

Последующие посещения Мухаммеда ангелом доказывают то же. Ангел получил от Бога повеление – сносить Мухаммеду по частям откровения, которые он должен был заимствовать из вечной книги, спущенной пред тем временем с седьмого неба на четвёртое. Верный этому повелению, Ангел при каждой малейшей нужде Мухаммеда в откровении, при каждом недоумении Мухаммеда, чего бы оно ни касалось, при удаче и неудаче, при ничтожной распре Мухаммеда с жёнами или соотечественниками – сносит ему откровения, когда и сколько нужно для Мухаммеда, – один стих, несколько стихов, или целую главу. Такая заботливость, такое внимание Господа Бога к Мухаммеду, в которых видно не столько попечение Бога о просвещении людей истиною, сколько попечение Его о домашних делах и даже семейных интригах Мухаммеда, низводит Бога на степень человека!

Ночное путешествие Мухаммеда по небесам для непосредственной беседы с Богом выказывает человекообразность, недостойную Бога ещё нагляднее. Это чрез меру чудесное событие столько же недостойно Бога, сколько само в себе невероятно; весь этот рассказ как в общих чертах своих, так и в развитии частностей, до того человекообразен и вычурен, что нельзя всего того приписать человеку, что в нём приписывается Богу. И человек без унижения собственного достоинства не может делать таких распоряжений, какие в этом рассказе приписываются Богу. Господь Бог как бы для забавы ведёт Мухаммеда к его цели какими-то окольными дорогами, среди разных церемоний, каковы например, переговоры Ангела с привратниками каждого неба, представляет ему на пути разные искушения, которые, разумеется, тот препобеждает с честью. И что представляет, самая беседа Бога с Мухаммедом? Из этой беседы достоверно и прямо известно по преданию от мусульман только учреждение пятикратного моления на каждый день. Но как учреждено это число молитв? Бог с самого начала дал 50 молитв на каждый день, но дал как бы не обдумавши надлежащим образом этого распоряжения, и не сознавая вполне трудности этого деда для людей; поэтому, когда Мухаммед по совету Моисея возвратился Богу с просьбою об уменьшении числа молитв, Бог с охотою исполнил его просьбу, и после нескольких раз возвращения, Он уменьшил число молитв до пяти. Эта чрезмерная человекообразность поражает всякого, читающего рассказ об этом способе откровения; человекообразность не только по отношению к Самому Богу, но и к Ангелу, который здесь представлен главным посредствующим лицом между Богом и Мухаммедом. Ангел является к Мухаммеду, стучится в двери его спальни, поздравляет его с Божиею милостью и прочее. Во всех этих рассказах нет согласия с основными, здравыми понятиями разума о Боге и мире; всё совершается как-то безотчётно, фантастически. Все лица, какие введены в рассказ, живут и действуют, мыслят и говорят несообразно, со своею природою; существа неразумные и предметы неодушевлённые утрачивают свои естественные свойства. Так рассказываются одни сказки, а не действительные события. В этих рассказах о способах коими будто сообщались Мухаммеду откровения, как в главных чертах, так и в подробностях, преобладает не чудесное, а вычурное, недостойное ни Бога, ни Святых Ангелов, ни истинных пророков.

Откровения Мухаммеду совершались, как мы видели, с непостижимою таинственностью; с одной стороны, истинное благо людей, с другой – премудрость, благость и всемогущество Творца требуют способов откровения убедительных не для одного посредника в этом деле между Богом и людьми – пророка, но и для других, кому назначается откровение. Когда Бог по своим неисповедимым судьбам благосоизволяет дать людям познание о Себе, то без сомнения открывает его способом вполне сообразным с целью. Цель откровения состоит в том, чтобы вести людей по пути истины и добродетели, нравственно усовершить человека, открыть ему путь к истинному блаженству, которое состоит в ближайшем общении с Богом, в удалении от Которого для человека нет и быть не может спасения. Такое высокое назначение откровения заставляет необходимо предполагать, что Господь Бог употребит средства действительные к тому, чтобы люди приняли наставление в вере, убедились в её истине. С другой стороны, для убеждения человека в истинности и божественности откровенных истин недостаточно представить ясно и неоспоримо вышечеловеческое происхождение содержания их; нет, для него нужны средства, которые бы убедительно и наглядно свидетельствовали о их небесном, свышечеловеческом происхождении. Он неспособен сам собою, без особенных к тому побуждений, возвыситься до понимания божественного происхождения религии, неспособен понять и усвоить высокое её содержание, потому что он не будет видеть побуждений, следовать её внушениям и предписаниям. Следовательно, и премудрость, и всемогущество Бога, дающего откровение и состояние человеков, приемлющих от Него оное, требуют осязаемых и наглядных доказательств того, что сообщаемое откровение действительно от Бога. Таковы в истинном откровении: Явление Бога Моисею на Синае, Сошествие Св. Духа на Апостолов, Богоявление на Иордане, Преображение на Фаворе и др. Такое доказательство, очевидно, ближе всего может быть в способах сообщения откровений, именно в способах торжественных, видимым образом поражающих людей, наглядных более или менее, и во всяком случае не таких, какие способы сообщения откровений Мухаммеду. Недостаток такого признака может служить неопровержимым доказательством небожественного происхождения религии. Справедливость нашего мнения вполне подтверждается тем, что истинные религии – Моисеева и Иисус-Христова так действительно и сообщены, а Божественное происхождение сих религий признают все мухаммедане. По собственным словам Мухаммеда, его Ислам исправляет и заменяет прежние религии – Моисееву и Иисус-Христову; он должен запечатлеть эти религии; если так, то необходимо, чтобы этот закон был объявлен миру несравненно торжественнее, чем первые два.

Недостаток свидетелей при сообщении Мухаммеду откровений в Коране заменяется, правда, свидетельством самого Бога: в каждой почти главе Корана Сам Бог клянётся в действительности откровений Мухаммеду. Но Господь Бог не мог клясться так, как Он клянётся в Коране. Для кого и для чего, в самом деле, нужна была эта клятва? Для самого Мухаммеда она очевидно была не нужна; он, как пророк, и сам по себе без этой клятвы со стороны Бога, должен был быть уверен в действительности сообщения ему откровений. Для других эта клятва была совершенно бесполезна: ибо другие не слышали и не могли слышать этой клятвы; следовательно она не могла убедить их в действительности откровений Мухаммеду. Но положим, что эти клятвенные уверения со стороны Бога могли иметь значение; ужели они могут быть приписаны Богу? Никак! Эти усиленные уверения с клятвою не свойственны Богу. Представлять Бога постоянно клянущимся в подтверждение истинности Своих слов, – значит представлять, что Он опасается, что Ему не поверят, – и вот клятвою хочет утвердить истинность слов Своих!

Во-2-х, рассматривая подлинное значение способов откровений Мухаммеду со стороны законов исторического познания об откровении, мы видим, что рассказы о небесных откровениях Мухаммеду заключают в себе много противоречий.

Противоречия в рассказах о событиях, принадлежат ли эти рассказы тому самому лицу, с кем происходили события, или свидетелям посторонним, получившим сведения от непосредственных свидетелей событий, – могут или совершенно подрывать достоверность этих событий, или по крайней мере наводить на мысль, что события происходили не так, как передаются: тем сильнее опровергают истинность события те противоречия, которые касаются не частностей только известного события, не малейших и сторонних подробностей, которые не имеют прямой существенной связи с главным событием, которые могут быть и не быть, быть так, или иначе, не изменяя существа дела, но которые относятся к существу дела, имеют прямое и непосредственное отношение в сущности события. Такого рода противоречия опровергают действительность события в том виде, как оно передаётся и каким его хотят видеть ревнители подлинности его. Такого рода противоречия и находятся в рассказах о способах, коими будто сообщались свыше Мухаммеду откровения, в рассказах, переданных нам мухаммеданскими писателями.

Каждый писатель, передавая все, или какой-нибудь один из способов, которыми, по его мнению, сообщались Мухаммеду откровения, восклицает: «клянусь Богом, что это правда, что это передаётся со слов самого Мухаммеда»! Между тем в этих рассказах находятся противоречия важные и сильные (что мы показали в описании самых способов), противоречия не в частных и сторонних подробностях, но в главном и существенном, что составляет основу рассказа. Из этого видно, что сам Мухаммед не имел одного определённого представления о способах, что естественно и необходимо бы было, если бы эти способы действительно существовали по воле Самого Бога, в таком случае Мухаммед был бы в состоянии передавать это другим всегда одинаково верно, ясно и определённо. Рассказы Мухаммеда обличают в нём такого рассказчика, который, не имея одного цельного, определённого понятия о предмете, в одно время рассказывает одно и так, в другое – другое и иначе, и меняет подробности с переменою времени, места и обстоятельств.

Итак, рассмотренные нами на основании известных начал, способы, коими будто сообщались Мухаммеду откровения, не могут быть признаны за действительные.

Доселе мы рассматривали способы откровений Мухаммеду вообще, и, прилагая к известным началам все три способа, брали во внимание стороны общие всем им. Теперь рассмотрим порознь каждый из них, в связи с окружающими его обстоятельствами.

Даже обыкновенные события в жизни человека, тем более чрезвычайные и чудесные, не могут быть предугадываемы и, заранее обдуманными средствами, обращаемы в пользу свою тем, с кем они случаются. Мухаммед, между тем, как будто предугадывает почему-то своё призвание к пророчеству и хотел благоприятною обстановкою обратить его в свою пользу. Подозрительна в Мухаммеде чрезвычайная, внезапно возродившаяся, по выражению его последователей, любовь к уединению; она ещё более подозрительна потому, что возродилась в нём именно тогда, когда он уже сделался чрез женитьбу на Хадидже богатым, независимым и знатным человеком, а не прежде: чем объяснить эту возродившуюся любовь к уединению, продолжавшуюся целые пятнадцать лет? Ужели, как уверяют мухаммедане, Сам Господь Бог возродил в нём эту любовь к уединению? Нет; этому прямо противоречит с одной стороны то, что он до 40 лет оставался идолопоклонником, как показывают несомненные свидетельства, оставался идолопоклонником до того самого времени, как выступил на поприще общественного учительства; с другой стороны, это пятнадцатилетнее уединение нельзя ставить в зависимости от воли Божией и следовательно считать временем приготовления к пророческому служению потому, что он и после так называемого торжественного призвания к пророческому служению не тотчас выступает пророком, а спустя уже целые два года. Гораздо естественнее, что эта любовь к уединению была чистым расчётом со стороны Мухаммеда, когда он воспитывал в себе мысль о нравственном и религиозном преобразовании своего отечества. Ещё страннее и необъяснимее то событие, что в прежнее время Мухаммед удалялся на гору один; в последний год, когда он будто призван к пророческому служению, он берет с собою всё своё семейство, даже родственников, как это достоверно известно о Вараке. Чем объяснить этот поступок Мухаммеда? Случайным, совершенно безразличным по отношению к самому призванию, его считать нельзя, потому что это случилось в тот же самый год, так знаменитый для Мухаммеда, а не в другое какое-нибудь время. И признать его бывшим по воле Божией также не можем: для чего бы это было благоугодно Господу Богу, чтобы Мухаммеду сопутствовало семейство? Если для того, чтобы оно могло быть свидетелем торжественного призвания Мухаммеда к пророческой должности и тем способствовало бы к скорейшему и беспрекословному признанию его пророком. Но это нимало не подтверждается самым делом; ни из одного рассказа о призвании Мухаммеда к пророческой должности не видно, чтобы кто-нибудь из его семейства был свидетелем его призвания. Таким образом открывается, что это событие нужно приписать воле самого Мухаммеда, который и прежде видел ангела (какого? это видно будет ниже), но не мог решить сам собою один, за что принять его? И вот для разрешения этих недоумений взял с собою в последний раз всё своё семейство; если же ему не удалось в этом случае достигнуть своей цели, то это очень естественно. Явлением ангела в такое или другое время он, конечно, не мог распоряжаться по произволу; да и какого ангела он мог показать своему семейству? Какой голос могли услышать его домашние, когда явление ангела было ему одному, а не всему семейству?

Как ни приготовлял Бог Мухаммеда к пророческому служению, как думают мухаммедане, однакож, когда призвание уже совершилось, Мухаммед вовсе не был уверен в действительности его и в том значении этого события, какое приписывают ему мухаммедане. Как ни ясно и как ни прямо было сказано ангелом Мухаммеду, что он пророк Божий, однакож сначала Мухаммед вовсе не думает признавать за собой этого звания. Пересказывая Хадидже своё видение ангела, он ни одним словом, ни одним намёком не высказал того, что он принимает это видение за явление доброго ангела, а себя считает Божественным посланником. И здесь не то, чтобы Мухаммед умолчал только о том, как он понимает это явление, приняв его надлежащим образом; нет, в нём действительно было сомнение, колебание касательно того, что бы значило это видение? По преданию достоверно известно, что Мухаммед, невидавши долго ангела после первого явления, пришёл в отчаяние и хотел броситься с вершины горы; но здесь ангел снова явился ему и удержал его от падения. Ясное доказательство, что Мухаммед не признавал явления ангела и колебался, за что признать это видение. Он без сомнения желал видеть здесь доброго ангела: божественное посланничество льстило его самолюбию; но для большей и решительной уверенности желал видеть этого ангела во второй раз. Мало того, что Мухаммед не верил, что добрый ангел ему являлся, – он принимал его видение за обольщение злого духа. Поражённый этим видением и последовавшим за ним обмороком, покрытый по́том, Мухаммед приходит к Хадидже, приказывает закрыть себя одеждами и рассказывает ей всё, что с ним случилось, – всё ещё не уверенный в том, что не злой дух обольщает его¹⁵. Хадиджа и двоюродный брат её Варака старались рассеять его сомнения в божественном его посланничестве и не вдруг успели в этом. Ибо во второй раз ангел явился Мухаммеду со словами: клянусь тростью и тем, что ею пишут, что ты, по милости Твоего Господа не одержим злым духом, напротив, ты некогда получишь вечную награду, потому что твоя вера высока¹⁶. Повторявшееся ли несколько раз явление ангела, или решительные слова Хадиджи и Варака убедили наконец Мухаммеда в том, что он действительно божественный посланник. И так Мухаммед не сам собою, но по словам других, вовсе не видавших ангела, принимает его за небесного вестника, а себя – за божественного посланника. Согласно ли это с действительным, бывшим по воле Божией, призванием пророков? Истинный пророк прежде всех других сам должен быть уверен в истине своего призвания к пророческому служению: этого необходимо требуют свойства Божии и истинное, существенное благо людей или цель религии. Если Господь Бог благоволит призвать известное лицо к какому бы то ни было служению, то, как всемогущий и бесконечно-премудрый, Он, объявляя человеку свою волю, без сомнения употребит для этого такое средство, которое вполне достаточно для того, чтобы Он понял и выразумел Его волю. Если где необходимо это предположение, то преимущественно в призвании пророка к его высокому, чрезвычайному служению. Цель религии, к возвещению которой был призван Мухаммед, – цель высокая и спасительная, – требовала необходимо, чтобы пророк был уверен в действительности своего высокого служения. Успешнейшее выполнение дела зависит от уверенности в важности и правоте его. Как стал бы пророк возвещать новую религию от имени Бога, как бы он мог успешно действовать на людей, когда бы сам вовсе не был убеждён в том, что он пророк? То, что Мухаммед, как показали его последующие слова и действия, верил своему призванию к пророчеству и успешно действовал в распространении своей веры, – это, говорим, нимало не опровергает нашей мысли. Мухаммед действительно поверил тому, что он пророк, но он дошёл до этой уверенности не сам собою, а вследствие долгих и заботливых убеждений других лиц – Хадиджи и Варака. Неизвестно надлежащим образом, сколько времени прошло между призванием Мухаммеда к пророческой должности и его уверенностью в том, что он действительно пророк и что на горе́ к нему явился добрый ангел, – временем, в которое Мухаммед боролся с опасением впасть в обольщение от злого духа. Абульфеда, рассказав о первом явлении ангела Мухаммеду, прибавляет, что с того времени начался ряд непрерывных откровений пророку; но его замечание относится не определённо ко всей последующей жизни Мухаммеда. Другие мусульманские предания ясно говорят, что два года прошло после первого откровения и Мухаммед ни разу не видал ангела. Значит это время было временем, в которое посторонние уверения, что Мухаммед пророк, боролись в нём с его собственными сомнениями о призвании Божием, готовили его к самозванству и успели преодолеть первоначальную его нерешимость к такому смелому делу. И он открыто объявляет себя пророком¹⁷.

Таким образом нет основания видеть дело Божие в так называемом призвании Мухаммеда к пророческому служению; оно, как само в себе, так и по окружающим его обстоятельствам, решительно не может быть признано таковым!

Постоянная, в продолжение 23-х лет, передача откровений Мухаммеду ангелом заключает в себе такие черты, по которым она не может быть признана за действительную.

Мы не будем здесь в подробности разбирать тех нелепых самих по себе и не достойных Бога верований мухаммедан, относительно предшествующих этому откровению Мухаммеду религии обстоятельств, которые выдавал сам Мухаммед, – не станем разбирать несообразностей касательно самого Корана, как и для чего и для кого Господь от вечности написал Коран на своём престоле, для чего Коран с седьмого неба ниспущен на четвёртое, откуда уже Гавриил сносил Мухаммеду откровения по частям: подобные верования сами собою доказывают свою нелепость и тем самым подрывают достоверность и божественное происхождение главного события, которого они составляют подробности. Обратим здесь преимущественное внимание на три пункта, именно: Мухаммеду была сообщена религия ангелом, – сообщена по частям и в строгой, необходимой связи с обстоятельствами жизни Мухаммеда, что не сообразно со свойствами Божиими.

В передаче откровений Мухаммеду ангелом унижается и ангел и сам пророк: ангел потому, что как будто он не мог всего, имеющего быть открытым Мухаммеду, запомнить и в одно время передать ему; унижается пророк: он, вероятно, не был в состоянии принять и усвоить всего вдруг, что имело быть ему открытым; он слепо передаёт как бездушная машина, только то, что благоволит открыть ему ангел; к чему же послужили для него те пятнадцать лет приготовления к пророческой должности, о которых мы поминали в своём месте? Подобную должность пророка мог исполнить всякий; ему следовало только буквально передать другим слова ангела. – Господь Бог при всём Своём всемогуществе не творит чудес без особенных причин: чего можно достигнуть путём естественным, при помощи только естественных сил и законов, того Он так и достигает. И в сообщении откровений людям цель лучше и скорее могла быть достигнута путями естественными, чрез духовное просветление и особенное озарение духа пророка божественною силою, чем чрез посредство ангела. Такого рода способ сообщения откровений был бы гораздо сообразнее с целью самой откровенной религии: в этом случае пророк, будучи способен сам собою внутренне созерцать высокие божественные тайны религии, может легко и удобно приспособлять Богооткровенное учение к нуждам и потребностям людей. Сообразность такого способа религии с целью её и, следовательно, справедливость нашей мысли видна и из того, что прежние Истинные Откровения были именно так сообщены. Притом, как этот ангел, вестник небесный, передавал Мухаммеду откровения? Он учил Мухаммеда произносить Коран, Мухаммед не должен был торопиться в чтении, иначе ангел не вытерпит и улетит¹⁸. Какая человекообразная школа, недостойная божественного посланника ангела и оскорбительная для пророка, приемлющего таким образом откровения! А в каком виде ангел, – этот таинственный учитель Мухаммеда, являлся к нему с откровениями? В собственном своём виде он являлся к Мухаммеду только один раз на мединском кладбище. Следовательно, ангел являлся к Мухаммеду с откровениями не в собственном виде. Из свидетельств мухаммеданских сочинений «Инсан-эльУйюн» Али Халеби и «Хамис»¹⁹ Хусейна Аддиарбекри о способах, как сообщались Мухаммеду откровения, видно, что ангел являлся к Мухаммеду с откровениями иногда, не будучи видим для него, иногда в обыкновенном человеческом виде, a по большей части – в виде друга его Дахия. Почему же ангел являлся к Мухаммеду с откровениями в разных видах? Если он являлся не в собственном своём виде из сострадания, чтобы не приводить Мухаммеда своим видом в то жалкое состояние, в какое он привёл его на мединском кладбище, то не видно причины, почему же он является именно в разных видах, а не в одном каком-нибудь определённом виде. Для разнообразия ангел являлся в разных видах? – Или различный вид ангела обусловливался различным содержанием сносимых им Мухаммеду откровений? Для всех этих странностей решительно не видно основания! Но положим, ангел должен был являться в разных видах, – почему же именно по большей части в виде друга Мухаммедова Дахия? Если вид сего последнего более всякого другого был годен для явлений ангела, то почему бы ангелу всегда не являться в таком виде? Все эти странности решительно заставляют заподозрить действительность явлений ангела к Мухаммеду с откровениями и наводят на мысль об обмане Мухаммеда. Мухаммед должен был очень хорошо понимать, что скрытные явления ангела с откровениями подозрительны и что для удостоверения других в действительности явления к нему ангела, он должен был показать им его, – согласившись предварительно с Дахием; он обыкновенное явление выдавал за посещение ангела и разговор с ним, предварительно обдуманный, – за беседу с ангелом. Эту мысль подтверждают рассказы мухаммеданских писателей о беседе ангела с Мухаммедом, приведённые нами в первой части рассуждения. А так как Мухаммед не всегда мог располагать явлениями Дахия и откровения ему иногда нужны были в такое время, когда Дахия при нём вовсе не было, то в этих случаях он говорил, что ангел является к нему не видимо для него самого и для других²⁰.

Недостойно Бога и не сообразно с целью религии, сообщать истины её Мухаммеду, провозвестнику религиозного учения, другим по частям и приспособительно к обстоятельствам его жизни. Бог как будто не знает, что, когда, как и сколько открыть Мухаммеду истин веры, – и вот Ему являются на помощь обстоятельства жизни Мухаммедовой, они указывают Ему, что именно открыть, когда и как открыть. Допустить это – значит согласиться, что Господь Бог не Сам управляет откровениями, а события жизни Мухаммедовой руководят и направляют Его в этом случае. Из этого нелепого, недостойного Бога предположения, прямо вытекающего из верования мухаммедан, рождается самым естественным образом другое предположение, ещё нелепейшее прежнего и более недостойное Бога. Если бы не было таких или других обстоятельств из жизни Мухаммедовой, то не было бы открыто известных частей Корана: если бы эти события происходили в другом виде, то и откровенное учение было бы другого содержания; богатая событиями жизнь Мухаммеда породила бо́льшую по объёму книгу Коран, и если бы лжепророк прожил долее, если бы он не сделался преждевременно жертвою яда²¹, то вероятно, оставил бы после себя книгу сообщённых ему откровений в несколько раз больше, чем какою осталась она теперь.

Мухаммедане говорят, что самые события в жизни Мухаммеда приспособлены были Богом к вечным законам Корана, а не обратно. Между жизнью Мухаммеда и откровением законов Корана они допускают как бы harmoniam praestabilitam. Потому в таком порядке откровений они видят Премудрость Божию.

Но истинная религия не есть только частное разрешение неприятных в жизни пророка событий; она даётся для просвещения и научения людей, а при способе сообщения религии Мухаммеду возможно ли полное и надлежащее её раскрытие?

При описании способов откровений Мухаммеду мы замечали, что как первое явление ангела Мухаммеду на горе Хара, так и все почти последующие явления его с откровениями, сопровождались для Мухаммеда ужасными страданиями; минуты общения его с ангелом были тяжёлыми и мучительными минутами, так что Мухаммед нередко опасался за свою жизнь. Чем объяснить такое действие ангела на Мухаммеда? Приписать ли его тому, что при необычайном явлении, каково явление ангела, очень естественно смущение? Но в таком случае нельзя будет согласить этого обстоятельства с тем приготовлением к пророчеству, какое было для Мухаммеда в продолжение целых 15 лет. И простое, обыкновенное смущение при виде даже необычайного явления не может сопровождаться для человека такими последствиями, какими сопровождалось для Мухаммеда принятие откровений. Притом это смущение, естественное при первом явлении ангела, с течением времени должно было мало-помалу уменьшаться; с повторением видений ангела Мухаммед мало-помалу должен был привыкнуть к его явлениям и след. под конец жизни, по крайней мере, они не должны были производить на него никакого особенного действия. Нельзя приписать этого ни самому ангелу, ни откровению; и ангел не мог быть так ужасающ, ни содержание откровений небесных не могло так действовать на Мухаммеда, чтобы он не мог оставаться в обыкновенном состоянии. Небесному, святому, божественному не свойственно быть причиною таких ужасных страданий, какие испытывал Мухаммед во время принятия откровений; несвойственно быть причиною тяжёлых и мучительных минут, каковые испытываются только под влиянием сил ада. Впечатления явлений бывают сообразны со свойствами самого предмета явления. Явление доброго ангела должно сопровождаться добрыми последствиями. Душа того, кто удостоился видеть доброго ангела, исполняется веселия и мирного спокойствия; внешний, душевный человек как бы бесчувствен бывает со всеми своими потребностями²²; в сердце остаётся мир, сладость и сильное желание пребывать в таком состоянии, наслаждаться таким видением. – Ангел Божий своим явлением производит иногда в человеке страх, но на короткое время²³ и вскоре возвращает душе мир и тишину. Явно после этого, что ангел, являвшийся Мухаммеду и производивший на него такие неблагоприятные действия, не от Бога! Состояние Мухаммеда в присутствии ангела не отличается от состояния людей, поражённых тяжёлыми болезнями; благий и всемогущий Бог изберёт ли такой мучительный способ, когда благоволит входить в особенное, ближайшее общение с человеком?

Этот способ сообщения Мухаммеду откровений заключает в себе, подобно первым двум, такие черты, которые прямо и ясно доказывают, невозможность его. Мы видели уже, что, со времени призвания Мухаммеда к пророческой должности до самого конца его жизни, с божественными откровениями являлся к нему ангел Гавриил; на 12 году его 23-летнего пророческого служения Господу Богу угодно было употребить иной способ для сообщения Мухаммеду откровений именно непосредственную беседу с Собою. Для чего Господь Бог вдруг изменил способ сообщения Мухаммеду откровений, для кого и для чего нужна была эта непосредственная беседа с Богом? Нельзя найти ни одного предположения, которое бы сколько-нибудь оправдывало и объясняло такую внезапную перемену в способе сообщения откровений. Имел ли Господь Бог сообщить Мухаммеду такие тайны, которых нельзя было доверять Гавриилу, или, быть может, тайны, которые Господь имел сообщить Мухаммеду в непосредственной беседе с Собою были так высоки, что ангел не мог вполне усвоить их и потому не мог надлежащим образом передать Мухаммеду? Но это предположение недостойно Бога и унизительно для ангела. Ужели ангелы, – высшие духовные существа, не заслуживают доверия таких тайн, которые беспрекословно поручаются людям, и ужели эти существа не могут понимать таких тайн, которые вполне усвояются людьми? Правда, мухаммедане говорят, что Господь Бог чрез ночное путешествие хотел показать Мухаммеду Своё могущество и славу, показать величие своего Небесного Царства. Но то могущество и слава, то величие царства, какое видел Мухаммед во время своего путешествия по небесам, несовместны с самым понятием о Боге, какое имеют о Нём сами мусульмане. Притом, почему, для чего Господу Богу угодно было показать Мухаммеду величие Своего царства? Для того ли, чтобы сильнее подействовать на Мухаммеда и больше убедить его в истине его небесного посланничества и в важности его служения? Но для этого были прежде другие способы. Мухаммед прежде сего, вероятно, не знал или неверно понимал величие и могущество Творца, Которого он проповедовал? И к чему служило торжественное призвание Мухаммеда к пророческой должности, как он отправлял эту должность, если в продолжение 11 лет своего служения не был вполне уверен в истинности своего посольства?

Но, положим, что Господу Богу благоугодна была эта непосредственная беседа с Мухаммедом, как же она должна была совершиться, где она должна произойти? Ужели для того, чтобы сообщить человеку какие-нибудь тайны, Господу Богу нужно поднимать его в какие-нибудь превыспренние страны, заставлять путешествовать к Себе по небесам? Мир духовный, как неподлежащий пространству, существует везде, а посему требуется только, чтобы в духе человека раскрылась способность к сообщению с сим миром духовным, и человек без всякой перемены места, без всяких путешествий, может быть на небе в обществе ангелов и Самого Бога. Мухаммед Самого Бога представляет клянущимся звездою, что он (Мухаммед) не рассказывает ничего такого, чего не видал, что он видел все чудеса Господа²⁴. И мухаммедане действительно верят, что это путешествие происходило именно так, как оно представлено было нами выше, не соглашаясь между собою только в том, как путешествовал Мухаммед, – в теле, или без тела – одним духом; иначе – было ли это путешествие совершено по физическим законам, или это было только духовным видением. Из собственных слов Мухаммеда видно, что он сам не имел об этом определённого, ясного понятия, он выдавал его то за видение, то за действительное путешествие, совершившееся по физическим законам. Но в том и другом случае, при том и другом воззрении выходят очевидные нелепости, которые не дозволяют принять это путешествие за то, за что выдают его мусульмане.

Является Ангел Гавриил, вызывает Мухаммеда из спальни; Мухаммед садится на эль-борака, едет в Иерусалим, привязывает животное к кольцу, молится во храме с праведниками и проч.; – всё это такие события, которые совершаются естественным образом, по физическим законам. В доказательство этого рассказывается, что Мухаммед, возвращаясь в Мекку из ночного путешествия, встретился на дороге с купцами Коразинскими, пил из их сосуда воду, а остальное вылил, и по прибытии в Мекку рассказал жителям её, что эти купцы при восходе солнца придут в их город. Всё это показывает, что путешествие совершилось естественным образом, по физическим законам и сдед. требовало для совершения много времени; между тем, те же самые мухаммедане, которые считают это путешествие за действительное, совершавшееся по физическим законам, уверены вполне в необыкновенной скорости совершения его; они определяют скорость совершения его несколькими минутами времени, так что вода, пролитая им при отъезде, не успела вылиться из сосуда до его возвращения. Утверждать вместе и неестественную быстроту, и естественную последовательность явлений, – значит говорить вопреки человеческому смыслу – говорить нелепость! Другие из мухаммедан, как бы понимая невозможность совершения такого путешествия в теле, верят и утверждают, что оно было только духовным видением или, по их выражению, совершено было одним духом, хотя в то же время соглашаются, что Мухаммед действительно видел всё то, о чём рассказывал. Последнее верование бесспорно разумнее первого; однакож и оно не чуждо противоречий и нелепостей. Правда, человек своею духовною частью может беспрепятственно входить в общение с миром духовным, может созерцать тайны Божества. Согласимся, что такое состояние могло быть и у Мухаммеда во время его ночного путешествия; но того, что можно видеть и слышать в этом состоянии, нельзя пересказать другим. Раскрытие такой способности созерцать мир духовный по необходимости сопряжено с ослаблением обыкновенного союза души с телом, с некоторого рода бездействием низшей природы; ибо тело тленное, замечает Премудрый (Прем.9:15–17), отягчает душу, земное жилище обременяет ум и не попускает ему возноситься в свойственную область духов. По-видимому, если можно было слышать, то можно и пересказать, но человек, когда созерцает мир духовный, находится в сверхъестественном состоянии. Посему, когда он нисходит из этого сверхъестественного состояния, тогда деятельность души принимает другое направление и потому естественно не может представить всего виденного и слышанного в полной ясности и определённости и для выражения даже тех представлений, какие ещё остаются о предметах сверхъестественных, уже не находит слов на языке человеческом. Пример св. Ап. Павла вполне подтверждает это. Вем челове́ка... я́ко восхище́н бысть в рай и слы́ша неизрече́нны глаго́лы, и́хже не леть есть челове́ку глаго́лати (2Kop.12:3–4.). Следовательно, Мухаммед тем самым, что подробно и ясно пересказал всё, что будто он видел и слышал на небесах или вообще всё, что касается ночного путешествия, доказывает, что такого путешествия не могло быть.

Вся обстановка ночного путешествия и самой беседы Мухаммеда с Богом решительно заставляет считать это путешествие за фантастический вымысел, не имеющий в себе ничего истинного и даже вероятного. Что это за чудное явление – эль-борак? Что за чудовищные ангелы наполняют небеса? По каким это причинам патриархи размещены по семи небесам и в таком именно порядке? Что за странное обхождение их с ангелом и Мухаммедом? Подобная обстановка уничтожает всякое значение ночного путешествия, – ночное путешествие таковое и так, как описывает его Мухаммед, не могло быть.

Таким образом всё, сказанное нами во второй части рассуждения, показывает, что способы, коими, по словам мухаммедан, сообщались свыше откровения их пророку, ни коим образом не могут быть приняты за действительные.

Итак способы, коими будто сообщались свыше Мухаммеду откровения – произведение самого Мухаммеда. Теперь естественно рождается вопрос: что же такое были эти Мухаммедовы рассказы о способах – чистый ли обман со стороны Мухаммеда, или обман ненамеренный, происшедший из самообольщения? Решение этого вопроса необходимо для надлежащего взгляда на предмет. Доселе мы рассматривали эти, так называемые у мухаммедан, способы сообщения откровений их пророку с отрицательной стороны, показали, что такими способами не могло быть сообщено небесное откровение; но отрицание известных качеств в предмете не даёт надлежащего понятия о предмете. Следовательно, необходимо выказать положительные свойства этих мнимых способов сообщения Мухаммеду откровений, – показать надлежащее, подлинное их значение. – Это и составит предмет следующей части нашего рассуждения.

Итак, что же такое были Мухаммедовы рассказы о способах, коими будто сообщались ему свыше откровения? Чистый ли обман со стороны Мухаммеда или обман не намеренный, произошедший из самообольщения? Христианские писатели в своих сочинениях о мухаммеданстве часто резко и решительно утверждают, что Мухаммед лжец и обманщик, – эпитеты, бесспорно, верные и удобоприложимые к Мухаммеду; но в каком смысле? Обманщиком можно быть намеренным и ненамеренным, – по самообольщению, когда человек, будучи сам в чём-нибудь обманут, обманывает и других, но ненамеренно, потому что сам в себе бывает глубоко убеждён в действительности того, что он передаёт другим.

Бо́льшая часть христианских писателей прямо и решительно называет Мухаммеда обманщиком в первом смысле, – утверждают, что он из своих корыстных расчётов, злонамеренно выдавал своё учение за Богооткровенное; а чтобы подействовать на соотечественников, чтобы скорее привлечь их на свою сторону, выдумывал и способы, коими будто сообщались ему небесные откровения, как фактические доказательства того, что ему были небесные откровения. Но приписывать всё это злонамеренной выдумке Мухаммеда, – значит обличать в себе незнание истории жизни Мухаммедовой, не знать души человеческой и её действий на других. Религиозные преобразователи у языческих народов были несомненно и твёрдо убеждены в правоте своего дела, в истинности своих убеждений, в благонамеренности предположенных целей и чистоте средств к достижению этих целей. Этим почти исключительно обусловливались и их быстрые успехи в достижении своих целей. Если человек говорит что-нибудь не очень искреннего убеждения, то его слова не скоро подействуют на слушателей или, лучше, он никогда не убедит слушателей надлежащим образом в справедливости своих слов, никогда не увлечёт их на свою сторону так решительно, как это может сделать человек, говорящий от искреннего убеждения. Когда человек передаёт что-либо другим от полного убеждений, от чистого сердца, то в этом самом убеждении его заключается сила, которая невольно покоряет ему сердца и умы людей; в его речи есть что-то живое, одушевлённое, что прямо входит в душу слушателей, невольно заставляет сочувствовать говорящему; в душе слушателей как-то бессознательно возникает сочувствие к говорящему, полная доверенность к его словам; в этом случае и без различных риторических фигур, без особенных умозаключений цель достигается скоро. Слушатель невольно и вполне соглашается с тем, что ему говорят, хотя и не может дать полного отчёта в том, почему он этому вполне доверяет. Это глубокое убеждение всегда одушевляло преобразователей и доставляло им торжество над слушателями, это же глубокое убеждение в правоте своего учения, если не исключительно, то преимущественно пред всем прочим доставило успех и Мухаммеду; да, он действовал по крайней мере в начале своего лжепророческого служения с глубоким, искренним убеждением в правоте своего дела; всё что он ни говорил, что ни выдавал за божественное,– всё это проистекало из его самообольщения. Слова и действия его в первое время его лжепророческого служения вполне подтверждают это. Главы, открытые в Мекке, обличают в авторе смиренного грешника, кротко увещевающего соотечественников оставить идолопоклонство, принять новую, проповедуемую им религию. В Мухаммеде в это время преобладал поэтический элемент; в его учении проглядывает глубокое сознание истины, внутренние порывы истинного воодушевления; ясно видно, что все его мысли проистекали из глубокого, чистосердечного убеждения. Целую половину длинного периода своего служения Мухаммед обнаруживал в себе смиренного учителя, которого Бог послал для того, чтобы возвести Иудейство и Христианство к вере Авраама; в его речи, при истинном одушевлении, видно естественное течение мыслей, чуждое всякой предварительной обдуманности и рассчитанности, которые бы обличали в нём человека, действующего по самолюбию и низким корыстным расчётам. Всё это прямо и несомненно доказывает, что Мухаммед, по крайней мере в это время, действовал с полным сознанием правоты своего дела. Да и мог ли иначе действовать человек с такими природными качествами, какими наделён был Мухаммед? Если и преувеличены похвалы, какие воздают его душевным качествам последователи его, называя их ни с чем несравненными и неподражаемыми, во всяком случае в основании всего этого есть много истинного. «Мухаммед, – говорит Абульфеда, – показывал себя превосходнейшим из людей и по благородству своих чувств и по своей мудрости; его ответы были удивительны, его разговоры всегда чистосердечны, и его благочестие было столь твёрдо, а отвращение от всего бесчестного столь велико, что в семействе прозвали его верным (амин), свидетельствуя этим о тех драгоценных качествах, которые Богу угодно было соединить в нём»²⁵. Действительно, рождённый от благородных родителей, воспитанный благородными родственниками, Мухаммед отличался пред всеми своими соотечественниками благородством и честностью; полученное им от природы ментально-религиозное направление ещё более располагало его к искренности и благородной деятельности. Мог ли такой человек действовать злонамеренно, бессовестно лгать и обманывать других? Нет. Мухаммед в первое время своего воображаемого пророческого служения действовал по искреннему, глубокому убеждению в правоте своего дела. Слова, высказанные им на пиршестве у Абу-Талеба, подтверждают это. Когда на семейном собрании, в доме дяди Мухаммедова Абу-Талеба, сей последний начал убеждать Мухаммеда отстать от намерения распространять свою веру, то Мухаммед воскликнул: «о, мой дядя! Поставьте против меня с одной стороны солнце, а с другой – луну, я и тогда не откажусь от своих предприятий»²⁶. Это слова не обманщика, со злым намерением решившегося разыгрывать чужую роль, но слова человека, твёрдо и искренно убеждённого в правоте своих действий. Вообще, говорить и действовать так, как говорил и действовал Мухаммед в первую половину своего поприща, мог только человек глубоко, искренно сознающий правоту своего дела. Что Мухаммед действовал по самообольщению, это видно и из того, что мнимые способы сообщения Мухаммеду откровений, как его собственное произведение, заключают в себе много противоречий, много других сторон и черт, которые обличают их земное, человеческое происхождение; но если бы они были чистым произведением холодного рассудка Мухаммедова, если бы они были выдуманы им самим с преступным намерением – беспрепятственнее и скорее достичь известных целей; то он, без сомнения, выдал бы их такими, чтобы в действительности и подлинности их никто не имел повода сомневаться. И сами мухаммедане, если беспрекословно верят всему, чему учил и что говорил Мухаммед, то вовсе не потому, чтобы они сознательно, разумно были убеждены в этом, а только потому, что связанные заповедью Мухаммеда – «не исследовать ничего своим умом, а доверять всему беспрекословно», – они никогда не исследуют оснований своих верований, не дерзают, отрешившись от своих предубеждений в пользу известных верований, разбирать их относительного достоинства. Итак несомненно, что Мухаммед в первое время своего мнимо-пророческого служения находился в самообольщении; следовательно, и рассказы о способах, коими будто сообщалось ему свыше откровение, произошли из того-же самообольщения. Каким же образом Мухаммед дошёл до обольщения, до мечты, что ему известными способами сообщалось небесное откровение? Состояние отечества Мухаммеда, его собственный характер, события в его жизни вполне раскрывают нам, каким образом в нём родилось, возросло и во всю его жизнь господствовало над ним обольщение, что он находится в общении с миром небесным, с ангелами, Богом.

Исторические обстоятельства места и времени, среди которых жил и действовал Мухаммед, и которые вследствие неизбежного влияния должны были дать известное направление его мыслям, как нельзя более благоприятствовали мечтательности Мухаммеда. Эти исторические обстоятельства были такого рода, что одни из них возбуждали сильнейшую потребность в религиозной реформе, а другие в высшей степени благоприятствовали её совершению.

Аравия во времена Мухаммеда была пантеоном почти всех восточных религий. Этому стечению их в одном месте очень много способствовало географическое положение Аравии. Она была сколько открыта для народов всех частей света, столько же и замкнута сама по себе; открыта потому, что окружена с трёх сторон морем²⁷, а с четвёртой, северной стороны, прилегает к Сирии, чрез которую, равно как и нижний Египет, открывалась Европейцам дорога в Аравию; замкнута потому, что внутренность её составляют по большей части неизмеримые пустыни, которые по своей бесплодности и свирепствующим бурям, превращающим их в песчаное, взволнованное море, с одной стороны отбивали охоту у чужеземцев овладевать ими, а с другой – давали туземцам и странникам, искавшим у них гостеприимства, надежнейшее убежище в оазисах. Таким образом в Аравию, как в безопаснейшее и совершенно независимое место, издавна стекались отовсюду люди гонимые, которые не находили безопасности в своих отечественных странах. Населённая сперва потомками Измаила²⁸, Аравия в разные времена принимала на свою почву Персов, палестинских Иудеев, Абиссинцев, Сирийцев, и даже Европейцев-еретиков. С этими разнородными пришельцами в Аравию, естественно, должны были собраться и самые разнородные религии. И действительно, там была и языческая религия в различных формах Сабеизма и Магизма, и религия Иудейская и Христианская, распространённая здесь преимущественно несторианскими и якобитскими монахами. Эти главные религии, имевшие многочисленных приверженцев как между пришельцами, так и самими арабами, не препятствовали каждому арабскому племени и даже каждой семье исповедовать своих домашних богов и совершать свои особенные церемонии, потому что представлена полная свобода держаться верований, какие кому понравятся. Отсюда можно понять, что Аравия содержала разнородную смесь верований до появления Мухаммеда. Отсюда возбуждалась сильная потребность в религиозной реформе арабов и богатое содержание было подготовлено для неё. Ясно, что, когда одни из арабов в своей религиозной жизни переходили от грубого идолопоклонства к менее грубому – Сабеизму и Магизму, другие – к Иудейству, третьи – к Христианству, после этого им оставалось лишь перейти к такой религии, которая бы совмещала в себе, по возможности, все другие. Мухаммед постиг смысл будущей религиозной реформы. Такую же потребность реформы возбуждало и нравственное состояние арабов до Мухаммеда.

Так как религию арабы подчиняли своим страстям и даже обожали в ней свои страсти, то их нравственная жизнь решительно ничем не обуздывалась и арабы предавались всем наклонностям своей дикой природы. Племена, расселившиеся по неизмеримым пустыням и ничем не связываемые, кроме единства страны, языка и преданий, вечно враждовали друг против друга, вечно были снедаемы взаимною мстительностью, которая воспламеняла между ними почти беспрерывные войны, которых до Мухаммеда насчитывают до 1700²⁹. Эта дикая воинственность, обращаемая на другие страны, на чужеземные караваны, выражалась в разбойнических набегах, в грабежах, к которым побуждали арабов сколько необузданное удальство, столько же бедность страны. Нищенство бедуинов часто доходило до того, что отцы семейств заживо хоронили новорождённых детей, особенно женского пола, не имея возможности прокормить их.

Полудикая жизнь арабов, естественно, не могла способствовать и умственному их образованию. Из дошедших до нас памятников арабской словесности, относящихся ко временам невежества (так называют времена, предшествовавшие Мухаммеду), можно видеть, что арабы имели только формальное образование. Они не заботились обогащать себя знаниями, зато тщательно обрабатывали свой язык. При такой заботливости о чистоте и изяществе языка свободно развивались у арабов красноречие и поэзия. Оратор всегда приобретал у них великое уважение, а поэт, особенно импровизатор, составлял честь и славу не только племени, в недрах которого он родился и воспитался, но и целого народа. Оттого власть над арабами скорее можно было приобресть даром слова, чем другими талантами.

Политическое состояние арабов до Мухаммеда отличалось патриархальною простотою и полною независимостью. Бо́льшая часть арабов жили отдельными племенами и притом совершенно по своей воле. Старший, или достойнейший в известном роде или племени, естественно, считался главою этого племени, судьёй в его распрях и предводителем в битвах. Такой глава племени назывался шейхом или эмиром. Когда же какой-нибудь общий интерес соединял несколько племён и заставлял их образовать грозную армию, тогда избирался общий для всех предводитель – эмир над эмирами, которому все в нужное время подчинялись, впрочем, так, что вскоре оставляли его знамя, когда он злоупотреблял своею властью. В городах был тот же образ правления, какой и в шатрах бедуинов. Лишь Мекка и Медина представляли среди всей Аравии форму республики. Дед Мухаммеда и его прародители представляются в иностранных и отечественных переговорах как бы князьями своего отечества. Но они властвовали также, как Перикл в Афинах, или Медичи во Флоренции. Племя Корейшитов, глава которого управлял Меккою, в глазах арабов имело высокое значение особенно потому, что ему принадлежало право охранения каабы – национальной святыни.

При таком политическом состоянии аравитян, где каждый член лично свободен, и может поступать так, как ему угодно, стоило только явиться человеку, который бы глубоко и ясно сознал сильнейшую, настоятельную потребность своей нации в нравственно-религиозном преобразовании, который бы всеми силами своего существа проникся идеей этого преобразования и посвятил ей всю свою жизнь, и он имел полную возможность достигнуть своей цели. Таким человеком в Аравии и явился Мухаммед.

Мухаммеду даровано было судьбою всё, что только нужно было для великого арабского реформатора. Он родился от знатнейшего и благороднейшего в целой Аравии рода Корейшитов. Прадед Мухаммеда, дед и отец своими делами высоко поставили свой род пред глазами арабов. Мухаммед, рано сделавшись сиротою, отдан был на воспитание кормилице в семейство бедуина. Возвратившись под родственный кров своего дяди Аб-эль-Маталеба, а потом – дяди Абу-Талеба, Мухаммед скоро свыкся с превосходнейшим из всех арабских диалектов – корейшитским и имел все средства образовать свой необыкновенный дар слова до крайней степени совершенства. Наделённый прекрасною наружностью, осанкою привлекательною и в то же время внушавшею уважение, быстрым проницательным умом, обширною памятью, роскошнейшею фантазией, энергическою, непреклонною волею, в высшей степени впечатлительным сердцем, поэтическими талантом, и получив с детства мечтательное, религиозное направление, он рано обратил на себя внимание дальновидных. На 13 году жизни его, в Боцре, куда его брал с собою Абу-Талеб во время своего торгового путешествия, один несторианский монах по имени Богайра, или Сергий, поражённый чрезвычайно выразительной физиономией Мухаммеда, его умными ответами, резкими и вольными фразами, предсказал, что великая судьба ожидает его в будущем³⁰. Это предсказание, равно как и всеобщее внимание, которое он невольно обращал на себя своими редкими качествами, должны были рано пробудить в нём сознание своих сил и живое стремленное более и более развивать их. Достигши юношеского возраста, он имел случай выказать свою неустрашимость в войне, которая была предпринята родственным ему племенем и его союзниками против Шенанитов и Авозенитов, осквернивших священный округ Мекки. Но не одна воинская доблесть отличала молодого араба; он, как говорит Абульфеда, показывал себя превосходнейшим из людей и по благородству своих чувств, и по своей мудрости³¹. Всё это невольно утверждало Мухаммеда в той мысли, что он предназначен к чему-то великому.

Обитая в Мекке, средоточии не только политической и религиозной, но и промышленно-торговой жизни независимых арабов, Мухаммед всегда имел пред глазами самый живой источник разнообразных сведений в лице многочисленных пришельцев, стекавшихся в Мекку со всех сторон Аравии, сколько по торговым, столько же и по религиозным побуждениям. В свободном обращении с этими пришельцами он очень легко мог узнать как политический быт и характер племён Аравии, вечно соперничествовавших между собою и проливавших свою родную кровь, так и теорию и практику Иудеев, воздыхавших по обетованном Избавителе, и Христиан, разделявшихся друг с другом среди еретических разглагольствий. Очень естественно было, что и некоторые сведущие чужестранцы, имевшие нужду в гостеприимстве жителей Мекки, были распрашиваемы Мухаммедом о разных предметах, относящихся к религии и политике, особенно если мы примем в соображение его сильную наклонность к религиозным размышлениям и беседам. А когда он, надменный своим происхождением от Авраама – родоначальника его нации; привёл в ясное сознание с одной стороны, расстроенное, хаотическое состояние своего отечества, особенно в религиозно-нравственном отношении, а с другой – огромное богатство своих сил духовных, которых могущественного, неотразимого влияния на других он не мог не видеть и сознание которых тайно и вместе внятно говорило ему, что он призван к совершению чего-то необыкновенного, великого, – так, когда он всё это привёл в ясное сознание, то не мог не прийти к мысли, что он именно и предназначен к совершению преобразования своего отечества.

Когда эта мысль посетила Мухаммеда, то он мало-помалу предался ей всею душою. Ум его уже прежде обогатился многими религиозными сведениями, с которыми он мог бы явиться реформатором; но он очень хорошо понимал как великость подобного подвига, так и то, что лучшею школою гения служит уединение. К такой мысли он тем скорее мог прийти, что достоинство и превосходство уединённой, аскетической жизни он видел между Христианами и узнал всё её достоинство и превосходство пред жизнью обыкновенною, превосходство, которое так внятно и наглядно доказывало монашество тогдашнего времени. Сделавшись чрез женитьбу на Хадидже богатым человеком, Мухаммед всё время досуга проводил в посте, молитвах и размышлениях в уединённой пещере горы Хара. Здесь, на свободе от житейских дел, он размышлял о состоянии своего отечества во всех отношениях, о возможности преобразования его – и преобразования именно религиозного³² и о том, что он именно предназначен к совершению этого преобразования. 15 лет такой жизни³³ достаточны были для того, чтобы его гений образовал тот взгляд на религию, какой видим в его Коране. Мысль, что он предназначен к преобразованию отечества и прежде была в его голове; но она не была ещё решительною: Мухаммед находился в сомнении, точно ли он Самим Богом назначен к этому. В его положении естественно было желать какого-нибудь подтверждения с неба этой любимой его мечты. И тем больше, тем пламеннее он должен был желать этого, что план преобразования у него был уже, без сомнения, подготовлен к концу 15-летнего уединения: оставалось только привести его в дело. Проникнутый этою мыслью и руководимый господствующею страстью – религиозным энтузиазмом, Мухаммед принял свой собственный, внутренний голос за голос неба, а образы своей фантазии – за Ангела Божия, который торжественно объявил ему, что он избран в пророка³⁴. Есть люди от природы направления мистического, мечтательные, склонные к религиозным размышлениям, которые, увлёкшись своими созерцаниями, построенные ими фантастические образы и идеалы перестают отличать от действительности, к ним устремляют свою деятельность и в них исключительно сосредоточивают свою жизнь. Проводя такую жизнь, мистики доходят до того, что, сближаясь более и более со своим фантастическим миром, со своими задушевными мечтами и удаляясь таким образом более и более от опыта и действительности, начинают верить в истинность своих созерцаний и все явления своего идеального, ими самими построеваемого мира, начинают почитать действительными. К числу таких людей принадлежал и Мухаммед³⁵. После этого не удивительно, что он увидел ангела и в фантастической беседе с ним призван к пророческому служению. Пламенные образы фантазии, по временам возвышавшие Мухаммеда над всем земным, могли отражаться в его чувстве, как небесные внушения; чрезмерная напряжённость мысли могла разрешаться в видения и внутренний голос, очень легко, при содействия поэтического таланта, который по самой природе своей стремится придать всему отвлечённому конкретный, наглядный образ, мог принять на себя вид ангела Божия. Минута, когда этот образ ангела Божия, созданный поэтическою фантазией Мухаммеда, предстал ему во всём своём идеальном величии в сокровенном гроте, среди мистических созерцаний и, может быть, во время физической полудремоты отшельника (явление было ночью) и предстал затем, чтобы высказать ему призвание к посланничеству, – эта минута долженствовала быть торжественною и решительною для арабского лжепророка. «Читай! – сказал ему ангел, – во имя твоего Господа». «Я Гавриил, а ты посланник Божий...». Вот во что разрешилась мысль Мухаммеда о его посланничестве!

В нынешние времена разительный пример такого явления представляют сибирские шаманы: достоверные сведения показывают, что прежде решительного вступления в должность шамана, человек делается мрачным, задумчивым, тоскливым, не способным ни к каким житейским занятиям, удаляется в пустыню и там – вдали от людей, проводит жизнь свою дотоле, пока не придёт время вступить ему в должность шамана. Очевидно, мрачность и нелюдимость, предшествующие шаманскому служению, есть природная мечтательность, и шаманство есть плод мечтательного направления души. И в мире христианском есть примеры, показывающие, сколь важные действия производит иногда религиозная мечтательность. Каким образом Шведенборг уверял себя, что он имеет сношение с миром духовным? Кто внушил Иоанне д’Арк, что она призвана небом к спасению своего отечества? Очевидно, что, как исключительная наклонность первого к религиозным созерцаниям открыла для него мир духовный и закрыла мир внешний; так мечтательность последней, исключительно устремлённая к одному предмету, была причиною того, что Иоанна сочла себя посланницею неба.

Подобное Мухаммедову посвящение в пророка описано в Зендавесте, в сказании о Зороастре. Однажды он взошёл на высокую гору и там в уединении, в пламенной молитве, просил свет о своём просвещении; вдруг пред ним явился первый из добрых духов, по имени Баман, и вознёс его прямо к престолу Божества. Первый вопрос, сделанный Зороастром Ормузду, был: «какое творение тебе всех любезнее»? Ормузд отвечал: «то, чьё сердце правдиво, кто не ищет богатств, кто готов делать добро всем земнородным. Блажен человек, так поступающий!» Потом Ормузд открыл ему все таинства природы, миры духов, и наставил его, что до́лжно делать для учреждения порядка в обществе и в религии³⁶. Также о Миносе, первом царе и законодателе Критском, известно сказание древних, что он на горе Иде, по другим, на горе Диктее, беседовал с Юпитером и от него получил все мудрые постановления, после сообщённые им народу. Нума Помпилий, который считается основателем богопочитания у древних Римлян, по словам легенды, удостаиваем был в одном гроте дружеской беседы богини Эгерии, которая научила его как учредить иерархию и самые обряды богослужения. Кому также не известен рассказ о гении Сократа, сообщавшем будто бы ему философические идеи и по временам внушавшем ему одно делать, а другого не делать.

Все эти – аналогические с призванием Мухаммеда к пророческому служению факты, из которых в одних изображается, как люди мечтательные уверяются, что они имеют общение с миром духовным и считают себя посланниками небес, в других поэтически изображается и вступление гениальных людей на свойственное каждому из них поприще деятельности и внушения собственного их гения при самых их действиях, – все эти факты прямо ведут к тому заключению, что и Мухаммед принял образы своей фантазии за ангела, а внутренний голос – плод любимой своей мысли о посланничестве – за призвание к пророческому служению.

Но если Мухаммед раз мог принять, по самообольщению, образы своей фантазии за явления ангела, а внутренний свой голос за беседу с ним; то, что же такое были таинственные явления ему ангела с откровениями в продолжение всего его 23-летнего поприща? – Продолжение ли того же самообольщения, или уже намеренный обман? Если человек раз сделал какое-нибудь дурное дело не по злонамерению, но по самообольщению, считая его добрым и истинным, и если это ему вполне удалось; то в последующее время, когда обстоятельства раскроют пред ним настоящее, подлинное значение поступка, – в последующее время он уже сознательно может продолжать то же самое, выдавая его за то, чем сначала был признан им самим. Но возможность не предполагает ещё действительности, – тем более это до́лжно сказать об образе действий Мухаммеда. Признавши раз посланным себя свыше пророком и посланным так торжественно, – принявши раз образы своей фантазии за ангела Божия, а свой внутренний голос за беседу с ним, Мухаммед при своей мечтательной настроенности легко мог оставаться в том же самообольщении и относительно последующих своих действий и учения. Да и мог ли дозволить себе намеренный обман, человек прямодушный, каким является Мухаммед в первое время своего пророческого служения? Притом, призвание его к пророчеству было исполнением его любимой, задушевной мечты: какие обстоятельства сильны были разуверить его в этом? Содержание откровений, сообщённых будто в начале Мухаммеду, тон и язык их вполне подтверждают, что в это время Мухаммед действовал по самообольщению. – Кадим же образом поддерживалось в Мухаммеде самообольщение относительно явления к нему ангела с откровениями? Решить этот вопрос нетрудно.

Приняв за действительную свою мечту о явлении ангела, Мухаммед уже легко мог видеть повторение этого явления. Мы видели уже, что он, занятый мыслью о преобразовании и считая себя предназначенным к совершению этого преобразования, так живо и пламенно желал какого-нибудь подтверждения с неба этой мысли. Эта мысль исключительно занимала его душу, на неё постоянно устремлены были все силы его ума и воли; в продолжение 15 лет она составляла для него центр, около которого вращалась вся его душевная деятельность в продолжение такого длинного периода времени. Понято после этого, как горячо, как пламенно должен был принять Мухаммед исполнение так долго ожидаемого желания, как твёрдо и глубоко должна была запасть эта мысль в душе Мухаммеда, с каким чувством живого убеждения он должен был признать её действительное, по его мнению, осуществление. Исполнение его задушевного желания наполнило всю его душу, он весь был, так сказать, эта мысль, эта уверенность. Обрадованный уверенностью в действительности своего посланничества, он не мог допустить и мысли усомниться в этом, не мог дозволить себе ни малейшего поползновения исследовать это дело хладнокровно, если бы даже и представлялись к тому настоятельные побуждения, если бы даже кто стал опровергать эту его уверенность. Слова: «поставьте против меня с одной стороны солнце, с другой – луну, я и тогда не откажусь от своих предприятий» – вполне подтверждают наши мысли. После этого легко понять, как для него могли повторяться явления ангела с откровениями. При своей живой натуре, при своём мечтательном направлении и при своей уверенности в действительности первого явления ангела Мухаммед всякий образ разгорячённой своей фантазии легко мог принимать за того же ангела, которого он видел на горе Хара, всякую случайную мысль, мелькнувшую в его голове, – за внушения с неба³⁷. Нужно раз убедить себя в чём-нибудь, в другой раз – это будет гораздо легче; повторение тех же случаев, хотя и не при такой уже обстановке, может казаться для человека тем же, за что он считал их прежде. Человек уже от природы вообще любит всё объяснять по своему взгляду на известные вещи. Мухаммед получил давно ожидаемое: задушевная его мечта осуществилась, – и он верил этому от всей души; поэтому он легко и скоро мог принимать свои грёзы за видение ангела, хотя оно происходило в его воображении не при такой уже обстановке; всякая случайная мысль могла быть признаваема им за голос с неба, образы фантазии легко и скоро могли отражаться в его чувстве, как небесные внушения. Это убеждение тем легче могло поддерживаться в Мухаммеде, тем удобнее и тем чаще могло повторяться для него потому, что он действовал без сомнения всегда и во всём по увлечению, по страстям. Поэтому для него довольно было один раз убедиться в том, что он пророк, что ему ангелом сообщаются небесные откровения, чтобы после этого всякую мысль, хотя бы она была чистым расчётом с его стороны, плодом собственного его мышления³⁸, признавать небесным внушением; тем скорее и тем легче могли представиться Мухаммеду небесным внушением те идеи, которые возникали в его голове нечаянно, без всяких предварительных размышлений и соображений.

Убеждение, что к нему является ангел с небесными откровениями, ещё легче могло укорениться в голове Мухаммеда и ещё чаще возобновляться, и долее поддерживаться от того, что он был эпилептик. Что Мухаммед был эпилептик, об этом мы знаем из Феофана и следовавших за ним христианских писателей, которых новейшая критика обвиняла в клевете, и не только из отдельных, намекающих на эту болезнь, мест Корана, которые в случае нужды могли толковать иначе, но и из древнейших, достовернейших мусульманских биографов Мухаммеда. Вот некоторые, относящиеся сюда места из «Инсан-Уйюна» и «Хамиса». В первом говорится: «Ибн-Исаак расковывает, что он слышал от своего учителя: Мухаммед подвержен был припадкам обморока, когда он был в Мекке, прежде, нежели ему был открыт Коран. Когда Коран нисшёл к нему, он имел те же самые припадки, какие с ним были прежде, именно: уже прежде он впадал в некоторый род расслабления, после сильного дрожания глаза его закрывались, его лицо покрывалось пеною и он мычал, как молодой верблюд. Тогда говорила ему Хадиджа (Боже, будь милостив к ней!): я приведу к тебе кого-нибудь (заклинателя демонов), чтобы он полечил тебя. Мухаммед (да будет над ним мир) отвечал: «нет мне не нужно никого». Шериф-эддин-Абуссири, передавая предание о том, что предпринимала Хадиджа, чтобы увериться, что злой дух (джинн) обольщает Мухаммеда, говорит: «Гавриил пришёл в дом Хадиджи: тогда она отбросила своё покрывало, чтобы узнать, истинное ли это откровение, или обморок³⁹ (игмау)".

Если бы Мухаммед дошёл до уверенности в призвании себя к совершению преобразования отечества только путём размышления, то и в таком случае его живая фантазия не долго оставалась бы в бездействии и он скоро должен бы был, будь это во сне или в напряженном состоянии духа, увидеть с божественным откровением ангела, который бы утвердил то, что он сам признавал истинным. Но это самообольщение тем понятнее в Мухаммеде, тем больше могло в нём поддерживаться, что он подвержен был припадкам эпилепсии; теперь это бессознательное состояние, которое вероятно очень часто повторялось после больших напряжений ума над каким-нибудь важным вопросом, легко могло быть приписываемо Мухаммедом сверхъестественному общению с ангелами, и на то, что после пробуждения прояснилось в его уме, он мог смотреть как на небесное откровение, которое, естественно, утверждало то, что он сам признавал истинным. Таким образом частые припадки эпилепсии, которым Мухаммед был подвержен, помогли ему утвердить и поддерживать уверенность, будто он находится в общении с небом. Время своих припадков он выдавал за такое время, которое Всевышним Существом назначалось для его пророческих восхищений и небесных наставлений, а судороги свои объяснял не иным чем, как живым ощущением близкого присутствия божественного посланника, ангела⁴⁰.

Пришедши совершенно естественным путём к убеждению, что он избран Самим Богом в пророка и что к нему являлся Ангел Гавриил с откровением, Мухаммед не мог скоро расстаться с ним, тем более что оно как нельзя лучше гармонировало с его направлением. Мухаммед был араб, житель Востока. Восток в своё время составлял первую ступень в развитии человечества, а ныне, равно как и во времена Мухаммеда, – самую низшую: он никогда не выходил из состояния младенчества. Поэтому и представления его чисто детские, – представления, общий характер которых – олицетворение существ неодушевлённых и образов воображения, олицетворение пожеланий и страстей⁴¹. Дитя легко принимает вещи не за то, чем они бывают на самом деле. Оно твёрдо напр. бывает уверено, что палка, на которую оно садится верхом, есть настоящая лошадь, что куклы действительно одушевлены, и потому давая вопросы им и само отвечая на них, думает, что куклы отвечают на его вопросы. Мухаммед был дитя Востока и общевосточные представления не были ему чужды. При таком образе воззрения на мир внешний и внутренний – Мухаммед легко и скоро мог олицетворять образы своей фантазии и признавать их за явление ангела Божия, а свои задушевные мысли – за сообщённые им откровения. Если бы Мухаммед не имел на своей стороне других обстоятельств, поддерживавших в нём эту уверенность, если бы он от природы не был таким мечтательным, если бы не развил этой мечтательности пятнадцатилетним уединением, если бы он и не был подвержен припадкам эпилептической болезни, если б, говорим, Мухаммед не имел всего этого, то и одного того, что у него был восточный образ представления, одного этого, при его уверенности в своём посланничестве от Бога, достаточно было к тому, чтобы он образы своей фантазии признавал за явление Ангела Божия, а свои собственные мысли – за сообщённые им откровения.

После всего этого понятно, каким образом Мухаммед свои собственные мысли и соображения принимал за небесные внушения, образы своей фантазии – за явление ангела Божия. В самом деле, каков был этот ангел, который невидимо и вместе непосредственно внушал Мухаммеду небесные откровения? Ежели о нём судить по самым этим откровениям, то мы невольно и ещё придём к тому заключению, что он был вымысел фантазии Мухаммеда, его собственный гений. Пусть речи ангела иногда возвышенны и благородны, предписания мудры и назидательны, но этот ангел представляется забывающим то, что он прежде Мухаммеда благовествовал некоторым Новозаветным лицам, напр.: пред лицом Пресвятой Девы Марии Гавриил предсказывал, что от неё родится Сын Божий (Лк.1:35); по истечении же VΙ веков он представляет это благовествование в откровении Мухаммеду совершенно в другом виде (Коран. гл. 3, ст. 37–43); и главное, всячески старается опровергнуть мысль, что Иисус Христос есть Сын Божий, – и таким образом разрушить главное основание прежнего откровения. Этот ангел искажает многие исторические факты (Коран. гл. 11, ст. 58, 63–69 и др.): так, известное обстоятельство из жизни Гедеона, когда он отделил воинов мужественных от ненадёжных, воспользовавшись, как средством к узнанию их качеств, теми приёмами, которые они употребляли, когда пили воду, – это обстоятельство в откровениях Гавриила отнесено к жизни Саула⁴². Этот ангел передаёт иногда понятия о Боге унизительные для высочайшего существа: Бог в некоторых его откровениях имеет характер деспотический (Коран. гл. 7, ст. 154., гл. 3, ст. 172), представляется виновником грехов и заблуждений человеческих (Коран. гл. 6, ст. 107–112, гл. 14, ст. 4, гл. 27, ст. 4, гл. 59, ст. 19 и др.), попрекающим человеку тем, что Он призывает его к истинной вере (Коран. гл. 49, ст. 17), перехитряющим людей (Коран. гл. 4, ст. 156) и т. п. Этот ангел разделяет с Мухаммедом многие заблуждения и суеверия его века и обличает в себе плохого физика и историка. Так, по словам Корана, Абрага – владетель счастливой Аравии, потерял всю свою армию во время похода против Мекки будто бы от нападения птиц – ababils, которые смертельно поражали камнями нападавших воинов и смяли их в кучу, как зёрна, поедаемые животными. (Коран. гл. 105). Но учёными, несомненно, доказано, что эти мнимые птицы – ababils столь гибельные для войска Абрага, были ничто другое, как мелкие нарывы оспы⁴³. По откровению ангела, горы утверждены на земле как pilotis (сваи), для того чтобы она не потряслась и не сдвинулась с места (Коран. гл. 21, ст. 32, гл. 31, ст. 9), и на беду этому откровению, всему миру известно, что земля и трясётся очень часто, и движется беспрестанно. Падучие звёзды, потому же откровению, суть ничто иное, как дротики, бросаемые ангелами, – стражами неба на демонов, когда эти отваживаются простирать своё неумеренное любопытство до пределов и тайн неба. Кратко: этот ангел до того связан с личностью Мухаммеда, что всегда действует в его интересах, является с своими откровениями всякий раз, как только представляется нужда⁴⁴ Мухаммеду, даже является по его прихотям, сочувствует и потворствует его страстям⁴⁵, вмешивается в его домашние интриги⁴⁶, бывает изменчив в своих определениях до такой степени, что иногда в новых откровениях противоречит прежним. Вообще этот ангел так тесно связан с личностью Мухаммеда, что оба они составляют одного, у которого выгоды, страсти, мысли, чувства, желания и действия нераздельны; сам Мухаммед, при одних собственных силах, под влиянием собственных побуждений и целей, мог только действовать так, как действует этот ангел. На основании всего этого мы заключаем, что ангел Гавриил, внушавший Мухаммеду откровения, вовсе не обитатель небес, а собственный природный гений Мухаммеда, только опоэтизированный им, как существо конкретное. Пусть сам Мухаммед от всей души верил в небесное происхождение своего таинственного наставника; ясно, что он был в самообольщении подобном тому, в каком бывают галлюцинеры, или подверженные экстазам⁴⁷, и, обманывая самого себя, он естественно должен был обманывать и других. Гений Сократа представляет разительный пример того, как иногда самый мудрый и добрый человек может обманывать и самого себя и других, и как совесть в смешанных состояниях – средних между самообольщением и произвольным обманом – может оставаться безгласною.

Но здесь сам собою рождается вопрос: всегда ли, до самого конца своей жизни, Мухаммед находился в самообольщении относительно своего пророческого служения, – всегда ли он был на самом деле уверен в небесном происхождении своего таинственного наставника, как он всегда уверял в этом других?

Мухаммед находился в этом самообольщении дотоле, пока был истинным поэтом, каковым он действительно был в первое время своего лжепророческого служения: ибо истинное воодушевление поэта есть уже самообольщение, а это воодушевление было свойственно Мухаммеду, часто посещало его. При том о действиях великих людей нельзя судить по действиям людей обыкновенных, в особенности это до́лжно сказать о религиозных преобразователях. Обыкновенные люди действуют рассчитанно, без особенного увлечения; они обсуживают каждый поступок свой, предварительно обдумывают планы и средства к достижению своих целей, предусматривают все вероятные следствия известного дела и никогда ни на что не решаются без предварительного рассуждения. Не таковы в своих действиях люди великие! Они не отделяют, так сказать, себя от своих действий, чтобы, став от них, как бы на стороне, хладнокровно оценивать их и обсуживать; – нет, они всегда и во всём действуют по увлечению, они всегда и во всём находчивы, решительны, смело стремятся к достижению предположенных целей, скоро находят средства, которые верно приводят к цели. У таких людей трудно найти границы, прямо указать, – где они действуют по искреннему убеждению, где – по самолюбию; так всё это тесно у них связано, что, собственно говоря, одно от другого неотделимо. Мухаммед, бесспорно, великий человек и притом самого мечтательного направления. Поэтому его действий и слов нельзя различать так, чтобы прямо можно было указать, что такие-то принадлежат к разряду слов и действий, происходивших от искреннего, чистосердечного убеждения, а такие-то – к разряду тех, которые были следствием самолюбивых, корыстных расчётов. Впрочем, нельзя отрицать того, что и великие люди не всегда действуют по увлечению; бывает время, когда они действуют по расчётам холодного рассудка; притом надобно сознаться, что Мухаммед не был настолько велик, чтобы мог всегда и во всём действовать по увлечению, что подтверждает характер его действий. Правда, в начале своего лжепророческого служения он действительно является таким; но время столь очевидно изменяет нравственные, равно как и физические черты человека, что невозможно нарисовать портрета, по которому можно было бы узнать какого-нибудь человека во все периоды его жизни. По роду обстоятельств различные страсти овладевают человеком и нелепо было бы заключать по известному ряду действий, что в душе человека во всю его жизнь существовала одна только страсть. Хотя господствующею страстью в Мухаммеда был религиозный энтузиазм, который проявлялся во всех его действиях, обнаруживался в известной мере почти в каждом явлении его жизни; но он был вместе и честолюбив; как бы ни была сильна первая страсть, но и последняя необходимо должна была развиться и усилиться от обстоятельств. Всё это показывает, что Мухаммед не мог оставаться в самообольщении относительно явления к нему ангела с откровениями в продолжение всей его жизни. Его отношения к миру, медленное, но верное и сильное влияние времени и, наконец, внушения разума, естественно должны были умерить его религиозный энтузиазм; его отношения к противникам, различные препятствия и неудачи, должны были образумить его, должны были уяснить ему значение его таинственного ангела. Действительно, факты подтверждают, что, по крайней мере, во вторую половину своего лжепророческого служения он действовал уже не по самообольщению.

В Мекке в Мухаммеде сначала преобладал поэтический элемент; в Медине напротив, где он был уже не нововводителем, но главою политической и религиозной партии, выступает ораторский элемент. Здесь уже не заметно в нём истинного одушевления, здесь, когда недоставало у него собственного убеждения, он заменял внутренние порывы искусственным воодушевлением, глубокое чувство истины – натянутыми софизмами; из учения объявленного им в Медине ясно видно, что все его мысли проистекали из холодного рассудка, а не из тёплого сердца, как это было в Мекке. Вести полемику против полуиудеев и совершенных иудеев Мединских, равно как и против христиан аравийских, было не так легко, как против язычников меккских. В Медине он не был уже смиренным грешником, которого Сам Бог должен был увещевать – не оставлять начатого пути, ни пророком, который послан для того, чтобы возвести иудейство и христианство к вере Авраама, каким он являлся в Мекке; нет, здесь Мухаммед является уже новым политическим и религиозным законодателем. В его речи не было уже того безыскусственного течения мыслей, какое заметно в прежних его словах; теперь он предварительно обдумывает, рассчитывает; ясно, что он действовал не по внушению Ангела Божия, но по своему собственному измышлению; он и сам уже сознавал это вполне. Чтобы доказать это, мы не имеем нужды в тех стихах Корана, которые он возвещал во имя неба, чтобы жениться на отпущенной жене своего усыновлённого сына, чтобы увеличить свой гарем возлюбленными или, чтобы иметь участие в добыче. Первая капля крови, пролитая во имя его во время святого месяца, показала, что в нём земной расчёт преобладал над вдохновением пророческим⁴⁸. Он теперь проповедует войну на уничтожение неверующих во имя Божие, по обычаю своей страны производит частные убийства против своих врагов, которые были вместе и врагами исламизма; нужда заставила его, чрез расхищение и убийство, дозволить осквернение священных месяцев, которые впоследствии. всячески старался восстановить. Но это откровенное объяснение, даже по сознанию мухаммеданствующего его биографа, он издал только после похода Абдаллах-ибн-Джама, который был совершён по его приказанию. Особенное, таинственное послание с запечатанным и только чрез несколько дней распечатанным, двусмысленным письмом, кратко: все ближайшие обстоятельства этого похода доказывают, что он сам вполне сознавал свою несправедливость, сознавал, что он действует уже не по воле Божией, но по своей⁴⁹. Также и в главе Корана «Иосиф» мы узнаём в Мухаммеде человека, который разными неправдами старается сделать себя уполномоченным пророком. Историю Иосифа, как он её рассказывает, он мог узнать или из еврейских книг, или же от еврейских учёных, и, однакож, он утверждает, что получил её не только чрез Божественное откровение, но точное знание этой истории, «которой он не был современником» представляет как одно из доказательств своего небесного посланничества. Здесь нет никакого самообольщения ни чрез сон, ни чрез видение, ни чрез истинное воодушевление; для беспристрастного человека здесь очевиден обман. В критические минуты своей частной и общественной жизни Мухаммед вместо того, чтобы сказать решительное слово, ищет совета других, которому иногда и следует против собственного убеждения, как напр. при осаде Медины, куда он выступил против своей воли и где он желал заключить особенный мир, и при Таифе, где он, по некоторым известиям, приказал начать штурм, хотя в тоже время желал, чтобы не было никакого успеха от этого⁵⁰. Вообще много было обстоятельств в жизни Мухаммеда трудных и критических, в которых внятно для него помогал ему его хитрый и оборотливый ум, а не откровения свыше, – обстоятельств, которые необходимо должны были довести его до ясного самосознания, уверить его, что посланник небесный есть только мечта его воображения.

Из всего сказанного нами о значении таинственных явлений Мухаммеду ангела с откровениями следует, что в начале своего лжепророческого служения Мухаммед по самообольщению собственные свои мысли признавал за внушения небесные, а под конец жизни он пришёл к ясному самосознанию, вполне уверился, что посланник с неба, являвшийся к нему, есть мечта его воображения, и уже сознательно обманывал других, когда не переставал уверять их, что он говорит им не своё, а небесное.

Трудно и даже невозможно с точностью определить того момента, с которого Мухаммед сознательно на место слова Божия поставил себя самого. Конечно, для Мухаммеда тяжело было разубедиться в собственном посланничестве, грустно было расстаться с своими приятными заблуждениями, так много льстившими его самолюбию, – заблуждениями, взлелеянными им самим в продолжение многих лет: мучительно было для Мухаммеда, человека добросовестного и прямодушного, каким он являлся в начале своего поприща, – бесчестно, злонамеренно выдавать себя за пророка. Некоторым, может быть, такой поступок Мухаммеда представляется неестественным, но он стал между двумя крайностями, – или отказаться от всего, сделанного им для преобразования своего отечества, потерять плоды многолетних забот и трудов, или же недобросовестно продолжать начатое и обманом достигать предположенных целей. Нужно было избрать одно из двух, – и он решился на последнее. В нём непреоборимо было желание совершить религиозный переворот в своём отечестве. Если идти к этой отдалённой цели путём обыкновенным, то никак нельзя было рассчитывать на верный успех. Таким образом пламенное желание преобразовать отечество и уверенность в успехе выполнения этого желания побудили Мухаммеда решиться на средство крайнее – до конца жизни твёрдо, настойчиво уверять своих клевретов, что всеми его словами и поступками распоряжается Ангел Божий.

Мы показали настоящее, подлинное значение явления ангела Мухаммеду на горе Хара в первый раз; показали значение таинственных явлений ангела к Мухаммеду в продолжение всей его последующей жизни; теперь остаётся рассмотреть химерический рассказ о ночном путешествии Мухаммеда по небесам для беседы с Богом, показать подлинное значение этого путешествия.

Мы в своём месте рассматривали ночное путешествие только с той стороны, что оно, за что бы ни было принимаемо, за видение ли только или за действительное путешествие, не может быть признано за действительный способ сообщения небесных откровений. Здесь, след., прежде всего представляется для решения вопрос: что такое на самом деле было ночное путешествие, выдумка ли чистая со стороны Мухаммеда, выданная им для своих честолюбивых видов, или бред его пылкого воображения, по самообольщению принятый им за действительное видение, – и сам он, передавая другим этот рассказ, от души верил в действительность его?

Некоторые, обращая внимание только на обстоятельства жизни Мухаммедовой пред тем временем, когда он пустил в ход этот сказочный рассказ о ночном путешествии, утверждают, что Мухаммед выдавал его для того только, чтобы доказать действительность своего небесного посланничества. Мнение с первого раза очень вероятное. Действительно, в это время положение Мухаммеда было такое: он находился в опасности потерять все свои прежние заслуги отечеству, находился в опасности потерять всех своих последователей и отказаться совершенно от дела, так успешно им начатого. В Мекке, в начале своей проповеди, он мало имел последователей; одноплемённые с ним корейшиты преследовали его по своему праву – охранять и поддерживать народную религию, – преследовали за проповедание новой веры. Если он несколько дет проповедовал своё учение без опасности лишиться жизни, то этим он обязан был единственно значению в народе жены своей Хадиджи и защите благородного и всеми уважаемого дяди своего Абу-Талеба. Но пред тем временем, как Мухаммед выдал эту сказку, почти в одно время умерли и Абу-Талеб, и Хадиджа. Покровителей и защитников теперь у Мухаммеда не стало; если и были ещё у него последователи, то они не были так значительны по своему положению, чтобы могли служить защитою для Мухаммеда. Теперь он один должен был противостоять злобе врагов, но он ещё не имел ни столько силы, ни значения, чтобы с успехом поддерживать эту борьбу. Враги теперь устремили на него всю свою злобу; преследованиям и насмешкам не было конца; от него настоятельно требовали или сотворить какое-либо чудо для доказательства своего Божественного посольства, или отказаться совершенно от проповедания новой веры. В это то время, при таких обстоятельствах, Мухаммед выдал сказку о своём ночном путешествии, дабы этим доказать, что он по воле Всевышнего проповедует новую веру. Такое объяснение значения ночного путешествия, действительно, вероятно. Напрасно некоторые и, между прочим, Вейль⁵¹, опровергают такое объяснение ночного путешествия тем, именно, что оно, как совершенное без всяких свидетелей, не могло надлежащим образом помочь Мухаммеду, и если он чрез чудо хотел выпутаться из тесных своих обстоятельств, то без сомнения произвёл бы такое чудо, которое могло бы убедить других, но такое чудо, очевидно, ни для кого не могло быть убедительно. Но такое возражение, как само собою понятно, имело бы смысл и значение в том только случае, если б Мухаммед действительно обладал даром творить чудеса; а так как он, по собственному сознанию, не владел таким даром, и никто не признает в нём его, то это возражение не имеет никакой силы, ни мало не опровергает того, что ночное путешествие могло быть чистою выдумкою со стороны Мухаммеда. Ему нужно было чём-нибудь доказать своё мнимое божественное посланничество, и он, за невозможностью сотворить действительное чудо, должен был прибегнуть, по крайней мере, к мнимому, лишь бы в некоторой мере достигнуть желаемой цеди, должен был выдумать что-нибудь чрезвычайное, сверхъестественное, невозможное для обыкновенного смертного; для этого-то он и мог выдумать и утверждать своё ночное путешествие. Таким образом, если брать во внимание только обстоятельства жизни Мухаммедовой пред тем временем, как он выдал сказку о ночном путешествии, то её можно почесть за чистую выдумку со стороны Мухаммеда. Но возможность не предполагает ещё действительности. Обстоятельства внешние ещё не дают права так или иначе судить о поступках человека. Человек к такому или другому роду и характеру деятельности определяется не одними внешними обстоятельствами, но и внутренним своим настроением, и нравственным характером, и последним – более и преимущественнее, чем первыми; гораздо более от личности человека зависит так или иначе поступать при известных обстоятельствах, такое или другое направление дать известному действию, чем от внешних обстоятельств. Лучшее и верное понимание поступка есть психическое, когда берутся в расчёт внутренние побуждения и цели для деятельности. Разные люди, при одних и тех же условиях, обладая одними и теми же средствами, преследуя одни и те же цели, поступают различно, смотря по характеру и личным качествам каждого. Следовательно, основание для такого или другого рода деятельности главным образом лежит в нравственном характере человека. Поэтому, чтобы понять надлежащим образом ночное путешествие Мухаммеда на небеса, знать действительное, подлинное его значение, нужно обратить внимание на характер деятельности Мухаммеда вообще и особенно в то время, когда он выдал эту сказку. Мы замечали прежде, что слова и действия Мухаммеда со времени его мнимого призвания к пророческому служению носят на себе два резкие и совершенно различные характера: в Мекке он является смиренным провозвестником учения, в самообольщении действующим от лица Божия; в Медине, где успехи учения и оружие придали ему значение и силу – в Медине он является обманщиком, преследующим только свои честолюбивые виды. Нельзя с точностью определить того момента, когда он сознал своё самообольщение; во всяком случае несомненно, что это произошло уже в Медине, потому что в Мекке он действовал бескорыстно, по чистым побуждениям к преобразованию отечества, в полной, искренней уверенности, что он божественный посланник. История и содержание учения, открытого в Мекке, вполне подтверждают это. Следовательно, чтобы определить настоящее значение ночного путешествия, нужно определить время, когда он выдал эту сказку. Хотя достоверно не известно время, год, месяц и день, когда это было, по крайней мере несомненно известно, что ещё в Мекке Мухаммед пустил эту сказку в ход; бо́льшая часть историков допускает, что это было за год до гиджры – бегства Мухаммеда из Мекки в Медину. На этом основании мы имеем право рассказ о ночном путешествии отнести к тем действиям Мухаммеда, которые проистекали из самообольщения, к которым не примешивалось ещё никаких корыстных расчётов. Это мнение, очевидно, естественнее и вероятнее прежнего, по которому ночное путешествие считают выдумкою со стороны Мухаммеда. Эта вероятность превратится в полную достоверность, если возьмём во внимание обстоятельства, последующие за появлением рассказа о ночном путешествии. Когда Мухаммед торжественно объявил всем своим последователям и противникам о ночном путешествии, то он мало имел успеха для своих выгод; возражения ещё более усилились, жители Мекки явно издевались над ним, самые приверженцы и последователи его не одинаково приняли; этот рассказ: одни восхищались, другие, недовольные таким, по их мнению, обманом и как бы насмешкою над их благоразумием, оставили недавно принятую веру и Мухаммед находился в опасности потерять свою славу и лишиться всех своих последователей⁵². Несмотря на такое, неблагоприятное для Мухаммеда, действие рассказа о ночном путешествии, он не только не перестаёт утверждать и проповедовать его, не только не изменяет и не переиначивает своего рассказа, чтобы иметь больше успеха, но ещё с большею настойчивостью продолжает доказывать его действительность. Напрасно тётка его Ум-Гани умоляла его не распространять этого рассказа, чтобы не подвергаться насмешкам и не лишиться последних немногих приверженцев; он с большею смелостью продолжает распространять рассказ о чудесном своём ночном путешествии по небесам. Ясное дело, что он верил в действительность этого видения и заботился не о своих личных интересах, но о распространении и поддержании, по его мнению, истины. Если б Мухаммед злонамеренно, для своих выгод выдумал рассказ о ночном путешествии, то, как человек умный и сметливый, он выдумал бы что-нибудь получше, повероятнее для своих соотечественников, а это ему, знавшему хорошо своих сограждан, конечно не трудно было сделать. Он очень хорошо должен был знать, что это секретное, с ним одним случившееся, чудо не могло быть убедительно для корейшитов; и если, по его мнению, необходимо было выдать какое-нибудь чудо для поддержания своего пророческого авторитета, то он мог бы какому-нибудь естественному явлению дать обстановку чуда, что и не трудно было сделать пред арабами, склонными вообще верить всему чудесному, сверхъестественному. Но Мухаммед продолжал торжественно объявлять о своём ночном путешествии со всеми его странными подробностями, без всяких изменений, сокращений, переиначиваний. Что другое могло побудить его распространять эту басню, когда он ясно видел, что этим не только не привлекает никого на свою сторону, но ещё отталкивает и тех, кто прежде следовал ему – что другое, говорим, могло побудить его к этому, кроме глубокого убеждения в истинности видения? Не рассчитывал ли в этом случае Мухаммед на то, что со временем примирятся с этим странным рассказом и примут его в том виде, в каком он его передавал, а в этом виде рассказ придаст больше силы и значения ему самому, больше важности его пророческому служению? Но Мухаммед не мог рассчитывать подобным образом, и в то время он был ещё слишком слаб и потому не мог так далеко простирать свои виды на будущее. И такому взгляду на ночное путешествие нимало не противоречит его обстановка, которая, по-видимому, обличает расчёт, соображения холодного рассудка. Правда, судя по обыкновенному порядку вещей, мы не можем допустить, чтобы образы фантазии были так связны, ясны, отчётливы, как мы это видим в рассказе о ночном путешествии, если признавать его действительным видением: сны всегда бывают более или менее бессвязны. Но связность, определённость и ясность представлений в видениях обусловливаются природными способностями человека с одной стороны, а с другой – большею или меньшею силою тех мыслей и впечатлений, какие занимали человека в бодрственном состоянии. Великих, гениальных людей нельзя сравнивать с людьми обыкновенными: обладая душевными способностями в высшей степени и силе, чем последние, первые и деятельность обнаруживают исключительную, свойственную только им одним, – деятельность, которой не могут вполне понять и уяснить себе люди обыкновенные. Поэтому нет ничего странного в том, что видение ночного путешествия как в основании, так и в подробностях было у Мухаммеда так ясно, наглядно, определённо; и у людей обыкновенных иногда сны бывают ясны, отчётливы, определённы. Эта ясность и определённость представлений в ночном путешествии будет понятнее, если обратим внимание на положение Мухаммеда пред тем временем, когда ему было это видение. Глубоко, искренно убеждённый в своём небесном посланничестве, в правоте и истине своего учения, Мухаммед со всем жаром, со всею силою могучей души стремился к достижению предположенных им целей; но чем более он приобретал себе последователей, тем более враги его вооружались против него; требования от него чудес были настойчивы; изворотливость Мухаммеда истощалась и жизнь находилась в опасности. Душа Мухаммеда при таких обстоятельствах должна была возмутиться до невероятности. Другой на месте Мухаммеда, менее сильный и могучий, уничтожился бы, пал бы пред такими непреодолимыми препятствиями. Но Мухаммед не мог так скоро отказаться от начатого им дела, потому что искренно убеждён был в правоте его. С другой стороны, не имея средств преодолеть этих препятствий, он, естественно, всеми силами души должен был предаться молитвенным размышлениям, должен был от одного Бога ждать себе в этом случае помощи и заступничества; мысли его, чувства и желания, – всё должно было быть устремлённым к Богу. В таком напряженном состоянии ему, естественно, должны были приходить в голову мысли, что вот-вот Сам Бог примет в нём участие и выведет его из затруднительного положения, доказав убедительнейшим образом его пророческое достоинство. Что же удивительного после этого, если при таком направлении мыслей и при живом пламенном воображении в его голове могло сформироваться такое чудовищное видение, каково ночное путешествие? Находясь в затруднительном положении, обладая живою, пламенною фантазией, Мухаммед живо и наглядно должен был представлять себе Бога, его жилище, его величественное царство. Семь небес, которым прежде того Мухаммед верил, сами собою должны были представляться ему населёнными ангелами, и по общему верованию арабов, – ангелами с лицами человеческими, звериными, птичьими и проч. Патриархи и пророки также, естественно, должны были занимать мысли Мухаммеда, который считал себя поставленным к ним в близком отношении; и так-как по его мнению он послан был восстановить истинную религию, которую прежде проповедовали эти пророки, то ему легко могло представиться, что эти пророки принимают в нём участие, радуются, что он восстановляет ту религию, которая была насаждена ими и помрачена людьми. Сторонние подробности и малейшие оттенки этой величественно-странной картины сами собою могли образоваться в пламенном, живом воображении Мухаммеда. Всё это ведёт к тому опять заключению, что ночное путешествие имеет основание в самообольщении Мухаммеда, а не есть злонамеренная выдумка с его стороны; нет, Мухаммед в то время не мог решиться прибегать к таким бессовестным выдумкам для поддержания своего пророческого авторитета; не мог прибегать к таким средствам, которые, как он заранее мог предвидеть, не могли никак содействовать достижению цели!

Составленному нами взгляду на ночное путешествие нимало не противоречит то, что рассказ о ночном путешествии как в общем своём составе, так и в частностях, как нельзя более приспособлен, по-видимому, к понятиям и склонностям арабов, приспособлен с тем конечно намерением, чтобы он в таком виде был и казался вероятнее и, следовательно, чтобы скорее и вернее приводил к цели. Мухаммед, чистейший араб телом и душою, без сомнения, очень хорошо знал свойства, дух и потребности своих соотечественников, – очень хорошо, если не сознательно понимал, то инстинктивно чувствовал их склонность к чудесному, склонность, обыкновенную в человеке, стоящем на первой ступени умственного и нравственного развития, когда он преимущественно живёт воображением, сам для себя создаёт воображаемый мир, образам которого верит, как действительности. Во время Мухаммеда арабы были именно таковы. Мухаммед вполне понимал, что чем чудеснее рассказ, тем он большее и сильнейшее произведёт впечатление на слушателей. Но чудеснее рассказа о ночном путешествии, кажется, ничего и не может быть; а потому не обличает ли эта чудесность, это приспособление к духу и потребностям арабов этого рассказа, – не обличает ли в Мухаммеде намеренного обманщика, думавшего найти в этом средство к достижению своих честолюбивых целей? Все эти и подобные возражения против нашего взгляда на ночное путешествие нимало не опровергают его. Мухаммед сам был араб в полном и истинном смысле этого слова, – араб со всеми склонностями и слабостями, свойственными арабу. Посему нет ничего странного и непонятного в том, что у него бессознательно, сам собою в голове образовался такой чудесный рассказ. Притом те мысли и впечатления, какие преимущественно занимают человека в бодрственном состоянии, отражаются в сновидениях, независимо от произвола этого человека. Мухаммед, рассуждая о своём бедственном положении, в каком он находился пред временем выхода в свет сказки о ночном путешествии, естественно, должен был желать какого-нибудь чуда для поддержания своего пророческого авторитета, – чуда, которое бы гармонировало с понятиями арабов, было для них и вероятно и разительно. Эти желания его и мечты, естественно, отразились в его видении, хотя уже совершенно бессознательно для него самого, независимо от его воли; и сам Мухаммед после мог смотреть на видение ночного путешествия, как ни в чём независимое от его собственного произвола.

Из всего сказанного рассуждения следует, что те способы, коими будто сообщались свыше Мухаммеду откровения и на которые сам он ссылался, и теперь мухаммедане ссылаются как на фактические доказательства того, что Мухаммеду были сообщены небесные откровения, – эти способы суть не более как призраки его собственного воображения, бред его мечтательной души.

Сочинение студента Казанской Духовной Академии IX учебн. курса (1858–1862 г.). Ефима Малова.

«Да будет проставлен тот, который переносил своего раба ночью от священного храма (в Мекке) к храму отдалённому⁵³ (в Иерусалиме), коего окрестности мы благословляем, чтобы показать ему наши чудеса. Действительно Он (Бог) слышит и видит всё». (Коран. гл. 17 ст. 1).

Это единственное в Коране место, которым Мухаммед указал на своё ночное путешествие в храм Иерусалимский и которое доселе приводится в подтверждение того же мусульманскими учёными, как неоспоримое доказательство. Но удивительно, что в подтверждение небесного путешествия Мухаммеда, которое имеет важное значение в глазах всех почти мусульман, нет у мухаммедан ни одного слова из небесного Корана, начертанного на «предвечных таблицах».

Несмотря на различные неприятности, которые потерпел Мухаммед, а с ним вместе и друзья его от большей части народа, отвергнувшего это небесное путешествие, лжепророк Мухаммед нигде не сказал того, что Архангел Гавриил принёс ему какой-либо откровенный стих для убеждения неверующих этому знаменательному путешествию. Поэтому путешествие Мухаммеда на небо основывается единственно на предании.

Прежде нежели мы начнём разбирать оба эти путешествия, которые имеют важное значение во всех биографиях Мухаммеда, припомним обстоятельства, предшествующие этому чудесному путешествию, чтоб видеть, не имели ли они какой-либо внутренней связи с этим событием и не заключали ли в себе возможности этого явления в жизни Мухаммеда. Потом рассмотрим самое путешествие и, по возможности, укажем на его следствия, на суждения о нём учёных мусульман и наконец раскроем противоречия исторические и несообразности этого путешествия с началами и требованиями здравого разума.

Известно какие были обстоятельства у Мухаммеда прежде нежели он выдал в свет своё путешествие. В 10 год⁵⁴ своего посольства он лишился дяди Абу-Талеба, лучшего своего патрона. Спустя немного⁵⁵ после этой утраты, Мухаммед оплакал смерть своей жены Хадиджи. Первый, при жизни своей, защищал Мухаммеда от всех его противников, хотя сам не принял Ислама⁵⁶. Последняя – сильно полюбила его и предалась ему ещё с того времени, когда он, обиженный судьбою, был сиротою. Она первая с клятвою поверила ему на слово, когда он назвал себя посланником Божиим, как свидетельствует об этом арабский историк Абуль-Феда⁵⁷. И Абу-Талеб, и Хадиджа были, следовательно, всего более необходимы в жизни Мухаммеда и только влиянию этих лиц Мухаммед обязан счастливым ходом большей части своей жизни. Таким образом с потерею этих личностей неминуемо должна была произойти перемена как во внутренней жизни Мухаммеда, так и в обстановке его, или в жизни противной ему партии. Действительно, мы видим из историй, что Мухаммед должен был теперь бороться с корейшитами, которые ещё более озлобились против Мухаммеда, не видя близь него прежнего его покровителя; эта борьба была для Мухаммеда более внутренняя, чем внешняя. Занятый постоянно мыслью об избавлении от своих врагов и перебирая в голове своей средства к своей обороне, Мухаммед, и без того уже болезненный – эпилептик⁵⁸, совершенно терялся, запутанный трудными обстоятельствами. Он не видел выхода из этого положения. Теперь вопрос: как выйти из этого положения – постоянно преследовал его. Психологические наблюдения над душою показывают нам, что человек и в сонном состояний, большею частью, бывает занят тем же, чем занимался и в бодрственном и, замечено, что человек всегда решает во сне в свою пользу то, чего не мог решить в состоянии бодрственном. Говоря это, мы хотим отнести ночное путешествие Мухаммеда в Иерусалим и на небо к сновидениям. Что касается до религиозной обстановки этого сновидения, то она легко объясняется деятельностью Мухаммеда во время бодрствования и предзанятыми его мыслями о божественном, будто бы, призвании. Посольство, на которое Мухаммед претендует, без всякого сомнения, должно было иметь в сновидении ещё более важности и значения в его собственных глазах. И вот он видит себя среди ангельского мира семи небес высшим⁵⁹ или первым лицом, пред которым все прочие личности ничего не значат и все отдают ему должные почести. Тем легче будет принять это путешествие за сновидение, когда мы, хотя кратко, рассмотрим всю обстановку его, потому что даже от поверхностного взгляда не скроется отсутствие логики, знания истории, знания природы, особенно обнаружится недостаточность ясного и полного сознания в лице, разыгрывающем главную роль в этом путешествии. Мы с твёрдым убеждением признаем за сновидение это путешествие, когда увидим всю странность в описании различной обстановки и личностей, составляющих предмет этого путешествия. Мы убедимся, что всё, что рассказывает Мухаммед о своём путешествии, могло быть только произведением сонного воображения и производительной фантазии. При помощи этих-то способностей Мухаммед так быстро переносится от одного неба на другое и видит такие предметы, коих никогда не представлял и не представит мир действительный. Итак, перейдём к краткому⁶⁰ обзору самого путешествия.

Начнём описание путешествия с того пункта, с которого отправился некогда в страну небожителей лжепророк Мухаммед. – При этом описании мы не намерены останавливаться на подробностях этого путешествия, а коснёмся только тех предметов, которые особенно поразят наше внимание и потребуют для себя некоторого объяснения. В одну ночь, самую тихую и ничем невозмутимую, Мухаммед был пробуждён Архангелом Гавриилом, который явился в человеческом виде, в одеждах, унизанных перлами и вышитых золотом. Для того, чтобы взять Мухаммеда с собою, Гавриил привёл откуда-то белую, крылатую кобылицу, престранную по своей форме. Фигура лица этого животного была человеческая, тело лошадиное, хвост павлиний. По причине блеска и быстроты это животное называлось «Эль-борак» или – молния,

На этой-то молниеносной кобылице Эль-борак, Мухаммед отправился сначала в храм Иерусалимский. На этом пути Мухаммед и Гавриил сделали только две станции: они спускались на гору Синай и в Вифлеем, почтить молитвою с двумя поклонами эти священные места. Когда дорога была кончена, Мухаммед слез с лошади и привязал её около храма Иерусалимского к какому-то кольцу⁶¹. В самом храме Мухаммед встретил Авраама, Моисея и Иисуса Христа и молился с ними. После довольно продолжительной молитвы Мухаммед и Гавриил возносятся на первое небо по лестнице, которая образовалась из света и была спущена на основный камень (шакра) святилища – на камень Иакова⁶².

После того как Архангел Гавриил постучался в двери серебряного неба и доложил с кем он идёт, – их впустили и здесь Адам приветствует Мухаммеда, как величайшего из своих сынов и первейшего из пророков. Особенно заинтересовал Мухаммеда на этом первом небе белый петух необыкновенной вышины, так что гребень его касался второго неба, которое было на 500 лет пути от первого⁶³. Этот петух и другие птицы этой породы пели «аллилуия!»

На втором, стальном небе, приветствует Мухаммеда, подобно Адаму, Ной.

На третьем небе, из драгоценных камней, Мухаммед видел ангела, у которого расстояние между глазами было на 70000 дней пути.

На четвёртом небе, из чистейшего серебра, был ангел величиною на 500 дней пути.

На пятом, золотом небе, приветствовал Мухаммеда Аарон. Здесь же видел Мухаммед ангела мстителя. Лице этого ангела казалось медным, в руке держал он огненное копьё, из глаз его сверкала молния. Он сидел на троне, окружённом пламенем, пред ним лежала куча раскалённых докрасна цепей.

На шестом небе, из прозрачных камней, находился великий ангел, составленный из огня и снега так, что ни огонь не гаснул, ни снег не таял. Здесь же Моисей, увидя Мухаммеда, огорчился при мысли, что этот последний больше введёт на небо мусульман, чем сколько Моисей сам ввёл из Евреев.

На седьмом небе встретил и приветствовал Мухаммеда Авраам. Достаточно сказать об одном из обитателей этого седьмого неба, чтобы иметь понятие и о прочих обитателях его. Здесь был ангел, превосходивший величиною целую землю, он имел 70000 голов, каждая голова – 70000 ртов, каждый рот – 70000 языков, каждый язык говорил на 70000 наречиях. Ангел этот, снабжённый таким обильным количеством голов, гремел хвалу Высочайшему на всех наречиях. После того как Мухаммед осмотрел это дивное создание, он увидел дерево Sidrat – Лотос. Ветви этого дерева были более, чем расстояние между небом и землёю. Ангелы в таком числе, как песок морской, пели под тению этого дерева. Листья древа были подобны ушам слона. На ветвях порхали тысячи птиц и пели избранные стихи из Корана. Каждое семенное зёрнышко этого дерева заключало в себе хурию или небесную молодую деву, которая предназначена для блаженства мусульманина. Из-под этого дерева текут четыре потока, из коих два – Нил и Евфрат.

На этом же небе Мухаммед видел дом молитвы, подобный Каабе. Этот молитвенный дом находился на 7 небе, прямо над меккскою Каабою; 70000 ангелов ежедневно посещают его, и в то самое время, когда прибыл к этому молитвенному дому Мухаммед, случился обход ангелов вокруг него; Мухаммед присоединился к ангелам и обошёл с ними небесный молитвенный дом 7 раз.

Наконец Мухаммед возносился ещё выше 7 неба и приближался уже один, без Архангела Гавриила, к трону самого Бога. Лице Божие было закрыто 70 покрывалами. Бог положил одну свою руку на плечо Мухаммеда, а другую ему на грудь и говорил с Мухаммедом долго и дружески; в продолжении своей беседы Бог сказал Мухаммеду 99000 слов⁶⁴; сделал ему некоторые наставления, предоставил некоторые привилегии, преподал правила для ежедневной молитвы. После всего этого Мухаммед спустился опять на 7 небо, встретил здесь оставленного Архангела Гавриила и вместе с ним спустился в храм Иерусалимский, сел на Эль-борака и в мгновение ока был уже опять на том месте, с которого поехал в путь по семи небесам.

Вот краткое содержание того рассказа о ночном путешествии, которое передано было Мухаммедом и в последствии записано⁶⁵ в преданиях мусульманских.

Посмотрим, какие следствия на современников произвёл этот рассказ Мухаммеда.

Следствия, непосредственно происшедшие от рассказа Мухаммеда об этом путешествии, были не совсем благоприятны для самого Мухаммеда. Первые из его друзей нашли этот рассказ столь невероятным, что даже убеждали Мухаммеда вовсе не обнародовать его⁶⁶. Мухаммед отверг этот совет своих приверженцев; он как бы забылся и не знал, что с ним происходило. Видение и действительность мешались в голове его. Он снова повторяет подробности своего путешествия и своего вознесения на небеса пред мусульманами и корейшитами. Но это нисколько ему не помогает. Странное его похождение естественно породило глубокое сомнение и недоверчивость. Он видит поднявшуюся бурю насмешек над собою. Многие из его учеников оставляют Ислам и его проповедника... После такого недоверия к обстоятельству, которое должно было, может быть, по расчётам самого Мухаммеда, так много обезопасить его в будущем, Мухаммед расстроил бы, как замечает один учёный⁶⁷, и дальнейшие свои планы, если бы Абу-Бекр не был порукою истинности рассказа. Мухаммед наградил Абу-Бекра за это легковерное доверие к нему тем, что назвал его «siddik», что означает человека прямой (искренней) веры. Пример Абу-Бекра не остался без последователей: многие переменили свои убеждения. Рассказ Мухаммеда о его путешествии возбуждал различные мнения. Мнения учёных мусульман особенно различны относительно вознесения на небо, как различны были убеждения и самих современников этих событий, Бо́льшая часть мухаммеданских толковников утвердительно говорят, что путешествие из храма Меккского в храм Иерусалимский было действительное и в доказательство действительности ссылаются на первый стих 17 главы Корана, считая кяфиром, т. е. неверным того, кто стал бы отвергать действительность этого путешествия. Что же касается до вознесения Мухаммеда на небо, то большинство толкователей является на противоположной стороне, именно большая часть учёных мухаммедан утверждают, что этого вознесения вовсе не было, и если допускают его, то не более как видение. Надобно, впрочем, заметить, что мусульманские учёные, не находя в Коране ясного свидетельства о путешествии Мухаммеда на небо, не клеймят отвергающего оное поносным именем «кяфира» т. е. неверующего. Вот что читаем мы на это в книге «Рисаляи-Азиза»: кто отвергает миграчь – ночное путешествие Мухаммеда в храм Иерусалимский, тот да будет «кяфир» – неверный; потому что сказано: если кто отвергнет путешествие от святилища (в Мекке) до святилища отдалённого (в Иерусалиме), тот есть неверный, но если кто отвергнет путешествие наверх (на небо), тот, как говорят учёные, не будет неверующим. Другие же, напротив, более ревностные и слепо преданные Мухаммеду, утверждают, что это вознесение Мухаммеда действительно совершилось вместе с его телом и что следовательно это было вовсе не видение, а действительность.

Присоединим к этим суждениям учёных мухаммедан мнение историка XVI в. Абульфеды об этих путешествиях. Этот историк, который в отношении к чудесам является более умеренным, говорит: «путешествие пророка Божия от Мекки до Иерусалима в одну ночь и его вознесение на седьмое небо относятся различными авторами к различным эпохам. Не соглашаются также и в том, действительно ли пророк совершил это путешествие, или это было одно только видение.»

Несмотря на все эти воззрения, некоторые из мусульман придают вообще этому путешествию Мухаммеда такую важность, что считают оное самым сильным доказательством, ручающимся за божественность посольства их лжепророка, – признают это путешествие одним из самых разительнейших чудес, совершённых для Мухаммеда всемогуществом Божиим. Но очевидно, что все эти мнения должны иметь какие-либо основания. Самое разногласие или различие в воззрениях предполагает уже и самое различие оснований. Поэтому рассмотрим основания, вследствие которых происходят те или другие мнения об этих обстоятельствах в жизни Мухаммеда. В подтверждение путешествия Мухаммеда в храм Иерусалимский приводят, как уже было сказано, первый стих 17 главы Корана и это свидетельство Корана, казалось бы, должно обезоружить всех противников; но эти последние не замедлили явиться и заподозрить действительность и этого путешествия, по известным причинам, коих мы коснёмся в последствии. Затем указывают на возлюбленную супругу Мухаммеда Айшу, которая, будто бы, не видала его на своей постели в ту ночь, в которую долженствовало совершиться путешествие. В то же время и другие ссылаются на туже Айшу, утверждая, что этого путешествия не было, и что Айша объявила, что в показанную ночь тело Мухаммеда оставалось совершенно спокойным и что ночное путешествие, следовательно, совершалось только в духе, было просто видением. Другие утверждают подлинность, а вместе и чудесную кратковременность этого путешествия тем, что Мухаммед так скоро возвратился из этого путешествия, что успел предотвратить совершенное пролитие воды из кружки, которую едва не опрокинул крылом своим Архангел Гавриил, отправляясь с Мухаммедом в далёкий путь и что постель Мухаммеда не успела остынуть во время путешествия. Наконец указывают на то, будто патриарх Иерусалимский подтвердил посещение Мухаммедом храма Иерусалимского, подтвердил в то время, когда находился в Константинополе у императора Ираклия, когда к этому последнему явились послы от Мухаммеда с приглашением принять Ислам.

Постараемся теперь показать, в какой степени достоверны свидетельства эти и согласны ли они с историей.

Начнём опять с исходного пункта путешествия, именно с постели Мухаммеда. В доказательство действительности путешествия указывают на Айшу, которая, будто бы, утверждала, что тела Мухаммеда не было на постели в ту ночь. Но действительно ли это правда? Одно уже то, что и противная партия приводит в свидетельство ту же самую Айшу, заставляет нас обратить особенное внимание на это свидетельство.

Что касается до указаний на Айшу, то здесь прежде всего заметим, что одного лица недостаточно для засвидетельствования такого важного события; скорее можно согласиться с партией противной, потому что на их стороне выступает в свидетели ещё другое лицо, именно Моавия, неразлучный компаньон Мухаммеда. Следовательно, Айша и Моавиа отвергли этот факт. Свидетельство двух лиц, искренно преданных Мухаммеду, очень важно; их голос, как голос людей ближайших к Мухаммеду, должен иметь значительный авторитет. Вероятно, в указаниях на Айшу заключается какое-либо историческое неведение, а потому при решении мы должны обратиться к истории и в частности к хронологии. Но и здесь трудно определить время с точностью; потому что самые предания разногласят между собою в определении времени этих событий. Мы будем следовать летосчислению более общепринятому. Так все принимают, что Мухаммед, будучи 25 лет, женился на Хадидже, которой тогда было 40 л.⁶⁸ Проживши с нею 25 л., он лишился её на 50 г. своей жизни. Хадиджа умерла на 65 году от роду. Полагают, что её смерть случилась в месяц Рамазан; самый год смерти легко определится, если мы знаем, по крайней мере, год рождения Мухаммеда⁶⁹. Таким образом, если Мухаммед родился в 571 году по P. X., то значит вступил в супружество с Хадиджею в 596, лишился её в 621 году. Теперь очевидно, что год смерти Хадиджи упадает почти на самый год рассказа Мухаммеда о своих путешествиях. Но в год смерти Хадиджи Мухаммед только ещё сосватал Айшу и не был ещё женат на ней. Лишившись Абу-Талеба и в след за ним любимой Хадиджи, Мухаммед, спустя не много дней после понесённых⁷⁰ несчастий, обручился с Айшею, которой тогда было 9 лет. На это последнее обстоятельство мы приведём слова самой Айши, помещённые в «Инсан Алийюн"и «Хамис». «Когда мы пришли в Медину, – говорила она, – мы остановились у Хазрадита Гарита, я была тогда больна лихорадкою и лишилась своих волос. Однажды, когда я лежала в постели и некоторые из подруг находились при мне, подошла ко мне моя мать и велела мне встать. Я следовала за ней до дверей дома, не зная, чего она хочет от меня; потом она взяла несколько воды и вымыла мне лицо и голову. Затем она повела меня в комнату, где находилось много женщин. Они приветствовали меня миром и благословением. Женщины эти немного принарядили меня и представили меня пред посланника Божия. Я была тогда девяти лет»⁷¹.

Другие историки ещё менее говорят в пользу тех, которые опираются на Айшу при доказательстве действительности путешествия Мухаммеда, полагая, что он сосватал Айшу в 7 или 8 лет⁷². Принимая всё это в соображение, необходимо допустить, что между обручением и самым браком Мухаммеда с Айшею ещё прошло сколько-нибудь времени; потому что этого промежуточного времени требовали и самые обстоятельства, в коих находился тогда Мухаммед, только что лишившийся любимой жены, требовал того самый обычай и особенно – болезнь Айши. Нужно было подождать браком, по крайней мере, когда Айша более иди менее оправится от своей болезни. К тому же, если допустить, что Айша была тогда 7 или 8 лет, то необходимо предполагать, что брак Мухаммеда с Айшею был гораздо спустя после обручения: потому что Айша была ещё слишком молода для супружеской жизни, была ещё, можно сказать, ребёнком. Шпренгер, в самом деле, говорит, что Айше, дочери Абу-Бакра, было шесть лет, когда пятидесятилетний Мухаммед влюбился в неё⁷³.

Справедливо по этому утверждают, что окончательный брак Мухаммеда с Айшею, последовал довольно уже после обручения, именно на 54 году⁷⁴ жизни Мухаммеда, следов. в 625 году по P. X. Таким образом допустивши, что, Айша, сделалась супругою Мухаммеда на 54 году его жизни и следовательно спустя целые два года после того как происходило путешествие Мухаммеда, мы очевидно приходим к тому заключению, что Айша в 11-й год посольства Мухаммеда, в год его баснословного путешествия, не могла ещё быть женою Мухаммеда, не могла видеть, когда ночует Мухаммед у себя на постели и когда нет, и следовательно ничего подобного не могла и рассказывать. Учёные мусульманские, указывая на Айшу, заподозривают себя и самое событие, поставляя его в очевидное противоречие с историей.

Пойдём далее за Мухаммедом. Он рассказывает, что Эль-борак был привязан около храма Иерусалимского к какому-то кольцу, к коему привязывали его и прежние пророки. Но что это за кольцо и где оно было, история ничего не говорит нам об этом; тогда как по замечательности этого кольца ни один историк не преминул бы записать о нём на страницах своей истории в память и поучение потомства⁷⁵. Равным образом история не говорит также и о том, точно ли ездили на этом Эль-бораке и другие пророки. Вместе с этим возникает ещё вопрос: в какой храм путешествовал Мухаммед? Указать на храм Воскресения мы не имеем права; близь него никакого кольца не было, а особенно не имеем права указывать на храм Воскресения потому, что в 1 стихе 17 главы Корана употреблено в этом случае слово, которое вовсе не означает храма Воскресения. В Коране читаем «мечеть акса», под каковым выражением мухаммедане понимают тот храм Иерусалимский, который построен был Соломоном. Но можем ли мы допустить существование храма Соломонова во времена Мухаммеда? Из истории мы знаем, что первый храм, построенный за 1012 лет до Р. X., был сожжён (4Цар.25:9.) после 423-летнего существования, посланным от Навуходоносора Навузарданом в 589 году до Р. Х.⁷⁶. После плена Вавилонского (536–515) храм был восстановлен, хотя не в таких размерах, как первый. Но и этот второй храм сожжён был Титом⁷⁷, сыном Веспасиана в 70 году по Р. X. От этого храма не осталось камня на камне. Но путешествие Мухаммеда было уже в 622 году по Р. X. и следовательно рассказ Мухаммеда в прямом противоречии с историей.

Надобно заметить, что и самые современники предлагали Мухаммеду подобный вопрос, желая знать, точно ли Мухаммед посещал какой бы то ни было храм Иерусалимский. Мухаммед поставлен был вопросом современников в сильное затруднение. Как бы то ни было, путешествие происходило ночью... и Мухаммед вероятно, ничего не сказал бы на требование своих современников, если бы не поспешил вывести его из этого трудного положения Архангел Гавриил. Он тотчас же представил пред взоры Мухаммеда верное изображение храма Иерусалимского, так что Мухаммед, смотря на этот невидимый для других рисунок, заставляет убедиться сомневающихся. Признать эту услугу со стороны Архангела Гавриила для Мухаммеда, мы не имеем ни нужды, ни основания. Не имеем нужды потому, что и сам Мухаммед мог бы заметить более или менее вид храма: около него он привязывал Эль-борака, в самом храме он молился довольно продолжительное время. Мог заметить хотя некоторые предметы в храме, потому что это было возможно при том ярком свете, который наполнил храм от световой лестницы, спущенной в него с первого неба. Не имеем основания, – потому что Мухаммед находился в своём путешествии «с телом», как говорят мусульмане, следовательно, имел физическую возможность рассмотреть храм, так как все органы, необходимые для наблюдения над предметами внешнего мира были при нём и в естественном состоянии. Мухаммед и сам подтвердил это своим рассказом о других обстоятельствах, случившихся с ним ещё на пути к Иерусалиму. Так, Мухаммед слышал на пути с правой и левой стороны голоса, взывающие к нему о кратковременной остановке, и не останавливался только потому, что это было не в его воле. Видел также девицу удивительной красоты, украшенную всею роскошью земли; заметил даже, как она кивала ему своею головою и приятно ему улыбалась. Таким образом, если принять эти факты, то услуга Архангела Гавриила для Мухаммеда вовсе излишня и, следовательно, сказав об этих подробностях, Мухаммед противоречил сам себе; потому что в одно время, на всей быстроте молниеносного полёта, он замечает даже улыбку на лице девицы, в другое время, даже гораздо продолжительное, он не в состоянии был заметить даже общего очертания храма Иерусалимского. Такая наблюдательность Мухаммеда живо напоминает нам известную басню нашего баснописца Ив. А. Крылова «Любопытный»

………………………………………..

А видел ли слона? Каков собой на взгляд?

Я чай, подумал ты, что гору встретил?

«Да разве там он?» Там. «Ну, братец, виноват.

Слона-то я и не приметил!»

Но в предании не сохранилось того, как именно описывал Мухаммед храм Иерусалимский по модели, представленной Архангелом Гавриилом, что также очень подозрительно. Вероятно, Мухаммед опасался и здесь грубых ошибок и благоразумно умолчал о подробностях Иерусалимского храма. Очевидцы храма могли обличить его в обмане.

Остаётся рассмотреть ещё свидетельство Ахмет-ибн-Юсуфа, указывающего на Патриарха Иерусалимского, который, будто бы, подтверждает действительность посещения Мухаммедом храма Иерусалимского. Ахмет рассказывает, что когда послы Мухаммеда пришли в Константинополь к Императору Ираклию и приглашали его принять Ислам Мухаммеда, то в это самое время, будто бы, находился у Ираклия Патриарх Иерусалимский. Этот Патриарх подтвердил, говорит Ахмет, когда речь была о путешествии Мухаммеда, что в то время, на которое упадает путешествие, не могли затворить на ночь дверей храма Иерусалимского, несмотря на все усилия сторожей. Дверь была не затворена. Наутро, когда Патриарх пришёл освидетельствовать храм, заметил в одном углу храма отверстие... а вне храма – следы Эль-борака и сказал: «действительно, дверь не осталась бы неподвижною, если бы пророк не был на молитве».

Чтобы сказать что-нибудь в защиту или опровержение такого свидетельства Ахмета, которое считается очень сильным между мусульманами, необходимо обратиться к истории.

В седьмом году геджиры, т. е. в 629 г. по P. X. Мухаммед отправил посольство к Императору Ираклию⁷⁸.

Некоторые из историков говорят, что в 629 году Ираклий отправился из Константинополя с древом Креста Господня и в том же году был во Иерусалиме⁷⁹. Это было по следующему случаю.

В начале VΙΙ столетия по P. X. Персы, а вместе с ними покровительствуемые ими Иудеи, назначили 615 год временем совершенного истребления христиан во всей Палестине. Действительно в указанном году, в исходе мая месяца, персидские полчища устремились на Галилею под предводительством кровожадного Румизана, этого царского вепря. Христиан, скованных отводили в рабство, ими населяли болотистые места около рек Тигра и Ефрата. Евреи скупали Христиан у Персов и умерщвляли их собственными руками. История утверждает, что под ножом злостных фанатиков погибло 90,000 христиан. Иерусалим был взят, церкви поруганы и ограблены, орудия страданий Христовых пленены. Персидский полководец силою овладел церковью Воскресения Христова, построенною Константином великим на Голгофе; в сем храме хранилось драгоценнейшее для христиан сокровище – Крест, на котором распят был Господь. По сказанию истории Крест Христов сберегаем был в ковчеге из чеканного серебра, под замком; ключ от замка находился всегда у патриарха; самый ковчег для большей предосторожности знаменован был патриаршею печатью. Из желания ли представить персидскому царю это сокровище без всякого повреждения, или по чувству страха – предводитель персов не посмел коснуться свящ. ковчега, не разломал печати и не потребовал даже ключей от ковчега. Животворящий Крест представлен был Хозрою в том виде, в каком был пленён; сначала ковчег был в Армении, в замке, в соседстве с городом Гандзаком (нынешний Тавриз, иначе Тебриз), наконец он был отнесён в самую глубину Персии.

Император Ираклий, обезопасив спокойствие своей Империи договорами с соседними королями, вознамерился возвратить Животворящий Крест Христа Спасителя из плена. Праздник св. Пасхи 622 г. был назначен сроком отбытия экспедиции в персидские владения. К предпринимаемому делу император Ираклий приготовлялся как к торжественному и глубоко религиозному подвигу: пребыванием в уединении, молитве и посте. Зиму 621 и 622 гг. Ираклий провёл в одной обители...

Надлежало заняться устроением управления империи на время отсутствия. Старший сын Императора Ираклия – Константин назначен был главным правителем государства при содействии сановников; во вновь учреждённом совете заседали: патриций Бонус, главный начальник оставшихся войск и патриарх Сергий...

Наконец армия и флот были готовы. Выступление было отложено до апреля. Приобщившись Св. Таин в Софийской церкви, Император отправился в гавань с чудотворною иконою Христа Спасителя... Император сел на корабль, и флот направился в Чёрное море к устьям реки Фазиса, в Мингрелии. – Рядом побед Ираклиевы войска проложили путь к столице персидских царей – Ктезифонту. Хозрой боялся показаться в столице и с толпою жён своих переходил из дворца во дворец, искал убежища в хижинах поселян. В довершение бедствий старший сын его Сирой возмутился против отца, и Хозрой умер в темнице от руки убийц, нанятых родным сыном. Ираклий утвердил на престоле персидском Сироя, пощадил Ктезифонт, заключивши с персами мир...

Итак, Персия побеждена; Животворящий Крест возвращён. Обратное шествие Императора чрез Армению и Малую Азию в Константинополь было не иное что, как ряд торжеств, окончившихся в церкви св. Софии. Духовенство, Сенат и весь народ поспешили на встречу на другой берег Босфора, в Хризопуль (Скутари). Император вступил на берег европейский в предместья Константинополя – Сиках в 14 день сентября 628 г. Ираклий восседал на колеснице... впереди несён был Животворящий Крест в ковчеге... После торжества в столице Ираклий пожелал лично вручить Иерусалиму возвращённую святыню, с первыми днями весны следующего года, Император предпринял путешествие в Палестину; в Иерусалиме, среди бесчисленного стечения христиан из Сирии и Египта, он вступил на Голгофу, неся на раменах своих Крест Христа Спасителя... Прежде нежели ковчег с Крестом положен был во храме Воскресения, патриарх засвидетельствовал, что святыня осталась неприкосновенною⁸⁰.

Но у других летописцев мы находим, напротив, другое. Именно, что Ираклий прямо из Персии путешествовал во Св. град в 628 ещё году, как это утверждают Зонар, Феофан и другие⁸¹. Которому же мнению следовать – тому ли, что Император путешествовал в Иерусалим в 629 году, или мнению тех, которые указывают на 628 год?

Время отбытия Императора Ираклия из Константинополя не трудно определить, если мы возьмём во внимание некоторые обстоятельства из этого путешествия. Так, Никифор, изображая торжество Воздвижения Честного Креста, присовокупляет: «δευτέρα δὲ ἧν ἰνδικτιῶν, ἡνίκα ταῦτα ἐπράττετο», а второй индиктион начинался с 1 Сентября 628 года. Следовательно, заключает Вейль, Ираклий путешествовал в Иерусалим, но только не весною 629 г., а осенью 628года⁸². Что путешествие Ираклия из Константинополя было действительно в 628, а не в 629 году, на это мы находим прямое указание в летописях Барония в том месте, где описываются эти события. Вот что читаем мы в этих летописях: «По смерти Хозроя, Сироес, сын его, вся, якоже обещася Ираклию, исполни. Пленников Римских всех отпусти и с ними Захарию Патриарха Иерусалимскаго. Древо Креста Святаго с великою честию отдаде, его же из ковчега не токмо изъяти, но и воззрети на него Персы не смеяху. Итак заключено, якоже бе, цело отдано, никогда же отверсто, и отнюдь не вредимо: еже в Константинополь Ираклий посла, а Сергий Патриарх во влахернах положи ѐ. Потом же сам той же кесарь во Иерусалим проводи»⁸³. Из этих слов видно, что Св. древо Креста было в Константинополе, где был свой Патриарх Сергий, и ни слова не упоминается о Патриархе Иерусалимском Захарии, именно, не говорится, был ли он в Константинополе. Сказано, что и Захария получил свободу; но находился по освобождении из плена в Иерусалиме, как покажут нам последствия. Видим также, что в летописях Барония выставлен 627 год. Вероятно, этот год уже оканчивался: потому что, продолжая описание тех же самых событий, он говорит, что «кесарь Ираклий из Константинополя пойде в Иерусалим, хотя тамо древо Креста Святаго поставити, откуду оное Персы взяли было и за победы великия, яже прия от руки Божия, благодарение воздати. Егда же во Иерусалим прииде с великим множеством, в кесарской порфире, златом и бисерами украшенной, сам неся же древо оное святое на гору Голгофскую в Церковь, но не возможе с ним, чудесе ради Божия, поступити, яки бы его кто на месте держал. Тому егда вси удивляхуся: Захария Епископ рече: царю...» (Бар. 750 л. год 628. Царствов. Ираклия 19-й).

Таким образом мы видим, что выставлен в летописях Барония 628 г. – Значит Император Ираклии совершал путешествие в 628 году и в этом же году был в Иерусалиме, где встретил его и Патриарх Захария.

Можно привести ещё одно обстоятельство в подтверждение того, что Ираклий совершил своё путешествие в Иерусалим действительно в 628 году. Именно, в тех же летописях Барония и под тем же самым годом мы читаем: «исполнив-же Ираклий обеты своя, яже Господу Богу отдаде, прохождаше страны восточныя. А егда бе в Сирии в Едесе, изгна оттуду несториян, иже церквы православные похитиша. Сущу-же ему в Иераполе во Фригии., прииде к нему весть, яко Сирой оный царь Перский, иже отца уби, убиен бысть от Сарвара, иже такожде по 7 месяцех убиен бысть. А по нем Барразас такожде в 7 месяцев от Персов погибе...»

Из истории известно, что Сирой взошёл на престол 25 Февраля 628 года и царствовал только 7 или 8 месяцев. Ираклий получил известие о его смерти в Иераполе и получил так скоро, как только мог, а потому путешествие Ираклия также до́лжно полагать в том же 628 году. Кроме того из официальной⁸⁴ депеши самого Ираклия, адресованной в Константинополь и помещённой в Пасхальной хронике (стр. 398–402) известно, что Хозрой был свергнут с престола и предан смерти Сироем в последний день Февраля 628 г. Следовательно в этот год Ираклия не было в Константинополе, где читали эту депешу 15 Мая 628 года⁸⁵.

Вообще из всех исторических свидетельств видно, что, по крайней мере, кесарь Ираклий в седьмой год геджиры был на Востоке в Палестине. Теперь спрашивается: на какого же Патриарха указывает Ахмет-бен-Юсуф, когда мы видели, что Захария не был в Константинополе? Самое посольство Мухаммеда, где́ принимал Ираклий, когда в седьмой год геджиры его не было в Константинополе? Всё это кладёт большое подозрение на самое даже посольство. Подозрение это ещё более усиливается, когда мы примем во внимание то мнение большей части толковников мусульманских, по коему стих, составляющий содержание письма Мухаммеда к Ираклию, взятый из 3 глав. 57 ст. Корана, явился уже в 9-м году геджиры. Стих этот явился по случаю обращения к Мухаммеду одного христианского каравана из Наджрана в 9-м году геджиры, след. два года спустя после посольства к Ираклию, поэтому этот 57 стих 3 главы Корана не мог быть содержанием письма Мухаммеда к Ираклию, так как стиха этого в 7 год геджиры вовсе и не существовало⁸⁶.

Ничего не встречаем мы о посольстве Мухаммеда к Ираклию и у Византийских Историков. Зонар, Кедрин, Феофан и Никифор ничего не говорят о нём. В летописях Барония ничего не упоминается об этом посольстве Мухаммеда, хотя мы видим там указания на посольства к Ираклию царя индийского и короля Франкского и следовательно летописец на ряду с этими посольствами мог бы упомянуть и о посольстве Мухаммеда⁸⁷.

Если даже предположить, что посольство Мухаммеда встретило Ираклия где-нибудь в Палестине, то и тогда Патриарх Иерусалимский, положим, что он был у Ираклия в бытность у него послов Мухаммеда, – не мог ничего говорить в пользу посещения Мухаммедом храма Иерусалимского; потому что Патриарх Захария находился с 614 года в плену у Персов и следовательно в год чудесных путешествий Мухаммеда – 622 г., не был в Иерусалиме, поэтому ничего не мог сказать из того, что навязывает ему Ахмет-бен-Юсуф.

Мы не можем принять ни одного свидетельства за истинное, если оно находится в прямом противоречии с Историей. Поэтому свидетельство Ахмета, как не имеющее исторической достоверности, не имеет никакого авторитета. Оно при внимательном разборе, и без сличения с историей, легко может быть отвергнуто и здравым разумом. Так Ахмет-бен-Юсуф, рассказывая, что двери храма Иерусалимского остались не затворёнными, говорит, что каменное здание так надавило на двери, что не было никакой возможности притворить их, что́ подтвердили также и стражи церковные. Далее из рассказа Ахмета видно, что когда Патриарх Иерусалимский пришёл освидетельствовать храм, то заметил в одном углу храма отверстие, – вне храма – следы Эль-борака и заключил, «что, вероятно, у нас пророк творил молитву». Но может ли здравый разум ограничиться такими заключениями? Отверстие и следы – что за несомненные признаки пророческого посещения? Если по отверстию и следам Патриарх узнал о посещении храма пророком, то разум необходимо должен допустить, что следы эти, как следы животного, на котором разъезжают Патриархи и Пророки, имели всеобщую известность, имели какие-нибудь признаки, по коим узнавали, что именно это следы Эль-борака, а не другого животного. Если же так, то прежде всего и естественнее всего заметить эти следы стражам церковным; они и в продолжение этой ночи должны бы были, если не видеть, то по крайней мере, чувствовать что-либо особенное. Но стражи, обязанные наблюдать за целостью храма, и особенно при растворенных дверях, ничего не видят – ни отверстия, ни следов. Всё это никак не могло успокоить пытливый ум человеческий. Если же следы имели в себе какую-либо особенность, то здравый разум опять необходимо требует дознания и спрашивает: кто и когда подметил эту особенность в следах Эль-борака и кому указал на них, как на истинные следы этого животного? На все подобные вопросы мы напрасно бы стали искать ответа в истории. Таким образом указания Ахмет-бен-Юсуфа на Патриарха Иерусалимского, как указания адвоката, вовсе недобросовестны, явно вымышлены и поэтому унизительны для самого пророка. Ахмет-бен-Юсуф, желая по своей ревности, услужить Мухаммеду, ещё более только обнаружил недействительность самого путешествия Мухаммеда. Так всегда оправдывается то положение, что истина всегда сама себя защищает, так же как ложь обнаруживает и обличает себя.

Всё повествование о Патриархе Иерусалимском и его мнимом свидетельстве оказывается чистою сказкою, ни на чём действительном не основанною.

Перейдём к критическому разбору небесного путешествия Мухаммеда. Предварительно надобно заметить, что мусульмане предупреждают всякую недоверчивость пытливого ума, который бы потребовал свидетеля на это важное событие в жизни Мухаммеда, говоря, что здесь не может быть свидетелей между Богом, открывающим свои тайны Мухаммеду и этим последним, как приемлющим оные. Такое положение относительно вознесения Мухаммеда на небо, мусульманские учёные подкрепляют ещё тем, что ставят это вознесение в параллель с чудесным по истине восхищением Апостола Павла на третье небо, где также не могло быть свидетелей.

Как Христиане смотрят на восхищение Апостола Павла, как на Божественное чудо, уверившее всех в Апостольском достоинстве, которое подрывали у Апостола Павла некоторые противники, так и Мухаммедане приводят путешествие Мухаммеда на небо в доказательство божественного посланничества своего лжепророка, как одно из самых разительнейших чудес, совершённых для него Всемогущим Богом.

Из сопоставления мусульманами этих двух событий параллель действительно выходит; но она исчезнет, когда мы разберём восхищение Апостола Павла и вознесение Мухаммеда: мы убедимся, что эти два соимённые, можно сказать, события диаметрально противоположны. Прежде нежели начнём рассматривать эти события в жизни св. Ап. Павла и лжепророка Мухаммеда, сделаем некоторые замечания, именно: Бог, как Всемогущее Существо может, конечно, сообщать свои тайны кому-либо из смертных или удостаивать их чудес, но не надобно забывать с одной стороны того, что должны же быть какие-нибудь начала, на основании которых можно было бы без всякого недоумения, признать что-либо за действительное чудесное действие Божие, никак не смешивая оное с дивными в своём роде вымыслами фантазии или произведениями сонного и болезненного воображения. С другой стороны, при рассматривании действия, выдаваемого за чудесное, не надо забывать и того, что не всякого человека Всемогущий Бог удостаивает своего общения. Поэтому мы должны допустить какие-либо данные и в самом человеке, которые бы привлекали к человеку особенное расположение Божие или близость Его к нему и содействовали бы самой восприемлимости человека к Божественному. Словом, разум наш, на основании своих законов, очевидно требует, чтобы на стороне чуда и самого лица, выдающего оное, было какое-либо ручательство за его чудесность или сверхъестественность, – требует, чтобы это ручательство было для него, хотя в некоторой степени, понятно и очевидно, иначе он не признает и отвергнет самое чудо. Или же, если мы будем слепо верить каждому рассказу, то никогда не отличим истинного события от ложного, вымышленного, не отличим истинного Пророка дли любимца Божия от друга сатаны.

Признаками истинного чуда до́лжно признать высоту его или невозможность для простой силы, не укреплённой всемогущею рукою Божией, от которой только и могут совершаться чудеса; святость характера того дли другого чуда; сообразность чуда с законами и требованиями разума и природы, или высоту чуда над этими законами, но отнюдь не противоречие им. Ручательством же за достоинство лица всего естественнее признать чистоту жизни человека; возвышенность его характера и те или другие действия, совершаемые лицом, удостоившимся вдохновения; – действия, несомненно удостоверяющие в особенной близости виновника этих действий с Богом. Словом, признаками, уверяющими нас в божественном посольстве кого-либо, признают дела или плоды этого посланника: от плод их познаете их...

Итак, что же чудесного, в восхищении Апостола Павла на третье небо, и можно ли найти здесь какое-либо ручательство за чудесность этого восхищения? Из краткого рассказа самого Апостола Павла (2Kop.12:1–5) о восхищении, мы видим, что всё в этом восхищении необыкновенно, возвышенно, согласно с требованиями разума и вполне гармонирует с величием Божиим. Мы замечаем, что св. Апостол Павел, проникнутый совершенно силою Божиею, не мог дать сам себе ясного понятия о своём собственном состоянии. «Вем человека о Христе, – говорит св. Апостол, – прежде лет четыренадесяти: аще в теле, не вем: аще ли кроме тела, не вем: Бог весть: восхищена бывша таковаго до третияго небесе». Бог так приблизил к себе Апостола Павла, что этот последний, окрылённый силою Божиею и одухотворённый Его Духом, не чувствовал на себе уз плоти и, восхищенный в рай, слышал там неизреченны глаголы, ихже не леть есть человеку глаголати (которых человек пересказать не может). Но что разумел св. Ап. Павел под третьим небом? Это объяснил нам сам же он, назвав это третье небо раем. Никаких частностей он не передаёт нам ни о первом, ни о втором небе. Но под именем рая все разумеют блаженное жилище, которое Всеблагой и любвеобильный Господь уготовал для любящих Его и творящих святую волю Его. Если же Апостол Павел разумел под третьим небом такую высоту духовного блаженства небожителей, о которой ничего нельзя передать обыкновенным языком, то очень естественно заключить, что и под двумя первыми небесами он разумел также известные степени блаженства. Из слов его нельзя заключать, будто Апостол разумел под небесами действительное существование материальных небес, что противоречит, как мы увидим после, и разуму и науке. Но из того, что прямо и естественно вытекает из рассказа Апостола Павла о восхищении, разум ничего не находит несогласного со своими требованиями, ничего унизительного и недостойного Всемогущества Божия и таким образом признаёт это восхищение за действительно-истинное чудо.

Был ли св. Апостол Павел достоин этого чудесного восхищения?

Св. Апостол Павел имел душу истинно великую. Во всех случаях его жизни в нём виден всемирный проповедник небесных высот, учитель язы́ков, совершеннейший образец нравственной чистоты, великий подвижник и страдалец. Великую душу этого посланника Божия св. Иоанн Златоуст прекрасно сравнивает с небом и морем. «Не погрешит, – говорит он, – кто назовёт душу Павлову морем и небом: небом – по чистоте, морем – по глубине»⁸⁸. Желает ли кто знать ближе жизнь и дела Апостола Павла, тот пусть прочтёт его Послания. В них читатель может проследить всю доблестную жизнь Апостола, узнать и подивиться всем делам, совершённым им при помощи благодати Божией, коей он был чистейшим сосудом. Читатель Посланий Апостола Павла может пройти всё поприще апостольского его служения, видеть его узы и святую кончину. Узнавши жизнь и дела Апостола, каждый может убедиться, до какой степени достойны внимания слова его: «молю же вас, подобни мне бывайте, якоже аз Христу» (1Кор.4:16) – убедится наконец каждый и в том, как истинно Апостол был достоин чудесного восхищения прежде самого восхищения и как оправдал всею своею жизнью избрание Божие и показал, что был того достоин.

Обратимся к лжепророку Мухаммеду и рассмотрим его путешествие на семь небес. Мы уже описывали кратко это путешествие, а потому здесь обратим внимание на то, есть ли в нём что-либо действительно чудесное? Сами мусульмане признают здесь чудесным именно то, что Мухаммед сам возносился на семь небес; а не как Моисей, который получил закон на горе Синайской. Велик Мухаммед пророк наш, заключают они, что сам путешествовал пред лице Божие. Мы со своей стороны скажем, что в путешествии Мухаммеда на небо скорее можно видеть странность, нежели чудесность, скорее фантастичность, чем действительность. Постараемся доказать это.

Прежде всего надобно сказать, что чудесность нисколько не ограничивается местом или временем. Предубеждение мусульман во взгляде на чудесность легко объясняется их недоразумением. Понятно, что Божественное осенение вовсе не требует того, чтобы человек для восприятия этого Божественного озарения или для вдохновения возносился на седьмое небо или путешествовал за несколько тысяч вёрст. Для Божественного осенения, как для Самого Бога, нет никакого пространства и временя; оно равно может осенять везде и всегда: на горе или в долине, при громе ли и молнии или в тихом веянии ветра. Иногда так же почти рассуждают и мухаммеданские учёные. «Всевышний Бог, говорится в книге Рисаляи-Газизя при объяснении свойств Божиих, отрешён и чист от вещей всего мира; поэтому сердца твоего не посылай ни вверх, ни вниз, т. е. Всевышний Бог не имеет нужды в определённом месте; также не говори, что Всевышний Бог на небе и на земле и не посылай сердца твоего; всё это неверие»⁸⁹.

Рассмотрим теперь, что это за семь небес, куда возносился Мухаммед и можно ли допустить их существование? Собственно говоря, никакого счисления небес допустить нельзя. Астрономия доказала, что небо есть не более как пространство, окружающее все планеты, а следовательно и нашу землю. И куда бы ни возносились мы, к звёздам ли, к луне ли, – мы никогда не достигнем неба⁹⁰: оно будет над нами и под нами, но мы сами никогда не будем на небе. Но Мухаммед насчитывает семь небес; он видит, что каждое из семи небес устроено из того или другого металла или драгоценного камня. Особенно ясно высказал своё незнание Мухаммед при описании первого неба и видимых даже простыми глазами звёзд. Астрономия ясно показала нам, что те или другие звёзды отнюдь не металлические, равно как и небо, окружающее их, что звёзды висят не на цепях золотых или серебряных, но премудро держатся каждая на своём месте при посредстве того великого закона природы, который известен под именем тяготения. Этим законом, открытым Ньютоном, объясняется движение всех светил небесных весьма просто – из начал механики⁹¹.

Что же касается до семи небес Мухаммеда, то не заимствование ли это от Иудеев, у которых действительно было мнение о семи небесах⁹². Если так, то Мухаммед отличил свои семь небес от иудейских только тем, что выдал их в более невероятной форме.

Мухаммед встречает на своих небесах различных, огромных по росту и странных по составу и форме, ангелов. Он рассказывает о неимоверном пространстве между глазами одного ангела и необыкновенной величине того или другого из них. Английские учёные, удивляясь обитающему на третьем небе Мухаммеда ангелу с расстоянием на 70,000 дневного пути между глазами, остроумно замечают, что Мухаммед забыл при этом свою арифметику. Расстояние между глазами человека всегда относится ко всему росту человека, как 1:72; следовательно высота этого ангела должна быть гораздо выше расстояния всех семи небес в совокупности и следовательно этот ангел не мог поместиться ни на одном из этих небес⁹³. Мы не будем далее разбирать критически подробностей этих семи небес Мухаммеда. Странность и неестественность в рассказе очень понятна. Мы видим из рассказа, что Мухаммед освятил путешествием на небо всё то, что до него утверждал на земле. Но нельзя пропустить без внимания фамильярного собеседования Мухаммеда с Богом. Представленное Мухаммедом описание таинственной беседы с Богом и описание Самого Бога, кроме противоречий разуму, противоречит ещё догматическому учению самих мусульман. Из догматических книг мусульман нигде не видно, чтобы лице Божие действительно было закрыто 70 покрывалами; Богословие их не допускает в Боге ни малейшей тени человекообразности. Самый Коран говорит о Божестве только едином, вечном, неизобразимом духе, чуждом всех условий материи. «Нет Его (Бога), – говорится в их вероучительной книге, – на небе и нет Его на земле; Он отрешён от места и от времени... и Он да будет превознесён... Его нельзя изобразить и описать краскою черною и белою; у Него нет членов; у Него нет головы, нет ушей, глаз, языка, вкуса, носа, рук, ног и Он изъят от всего подобного». Такое же точно учение о Боге мы встречаем и у других арабских писателей, которые представляют единого и вечного Бога не имеющим ни формы, ни фигуры, ни границ, ни пределов, ни членов, ни частей; потому что Он ни тело, ни материя⁹⁴.

Мухаммед рассказывал, как было замечено, что он во время беседы с Богом выслушал от последнего 99 тысяч слов. Какие это слова, Мухаммед не благоволил открыть прочим смертным этого; потому ли, что слова эти не относились к другим, или потому, что в памяти Мухаммеда не остался их смысл и утратилось их значение, а удержалось только бесполезное для каждого из мусульман количество их, – неизвестно. Но разум человеческий, желающий во всём видеть цель и причину, не хочет оставить без особенных соображений, изысканий и приложений, и этого обстоятельства в столь многосложной обстановке путешествия Мухаммеда на небо. Разум спрашивает, что если Мухаммед возносился, как признают сами мусульмане, на такое короткое время, что вода не успела пролиться из сосуда задетого и едва не опрокинутого крылом Архангела Гавриила, то мог ли Мухаммед, как бы ни был быстр его полёт, совершить так скоро своё небесное путешествие, на каждом из семи небес получать приветствия, рассматривать удивительных ангелов, принимать от Бога заповедь о ежедневной молитве, пять раз испрашивать отмены числа молитв от 50 до 5 и наконец выслушать 99 тысяч слов? Неговоря о всём прочем, на одно последнее требуется времени, по крайней мере, 27½ часов, полагая на каждое слово, выслушанное Мухаммедом от Бога по секунде. Таким образом на одно последнее обстоятельство требуется более суток времени и после этого говорить, что Мухаммед действительно физически возносился на небо и так скоро возвратился оттуда, – значит допускать, что в одно и гоже время Мухаммед находился в физических отношениях и в то же время отрешался от них, что невозможно. Это арабские философы называют: собранием или соединением невозможных противоположностей. Так разум человеческий убеждается в физической невозможности чудесного Мухаммедова путешествия, коего все факты находятся в прямом противоречии или с законами разума, или с законами природы. Но отвергать в чудесах физическую возможность мы не только не имеем права, но должны признаться, что это должно быть едва ли не первым требованием при определении того или другого чуда. Разум наш необходимо требует, чтобы и самые тайны Божии, низведённые в область человеческую, могли быть доступны человеческому знанию и были бы сообразны со здравым общечеловеческим смыслом, в противном случае, мы припишем всемогуществу Божию много такого, что вовсе недостойно этого всемогущества: потому что и Бог не всё совершает, что может, а только сообразное с законами Его премудрости и благости. Только с допущением физической возможности мы можем определять действительность чуда и при помощи других условий ясно отличать оное от вымыслов фантазии. Сделаем общий взгляд на рассказ Мухаммеда о семи небесах. Все предметы этих семи небес Мухаммед представляет в чудовищных формах и гигантских размерах. Мухаммед как будто доказывает, что превосходство неба и духовного ангельского мира пред землёю и людьми должно состоять только в драгоценности материала, в особенной силе, величине и какой-то уродливости. В рассказе Мухаммеда виден какой-то грубый материализм, совершенно поглощающий духовную природу всех описанных им семи небес; в то же время заметна какая-то детская наивность: Мухаммед старался передать всё, что должно представляться каждому высоким и величественным, в огромных размерах и от того рассказ его носит на себе печать дикой несообразности.

Человеческий разум, этот высший деятель души нашей, никак не может допустить существования таких материальных небес. Он не может стремиться к такому небу; он создан не для такого неба... Его небо – высочайшая, абсолютная истина, бесконечно-совершеннейшее добро и невыразимо-чарующая красота или, что то же, – Существо, создавшее его. Вот небо человека, к которому он всегда должен стремиться, и стремление к которому вполне согласно с его природой и с его естественными требованиями. Никаких золотых и серебряных небес разум человеческий и наука, как результат разумных изысканий, допустить не могут и не имеют никакого основания признать за действительность путешествия Мухаммеда на небывалые небеса, тем менее могут признать это путешествие чудом.

Да и мог ли Мухаммед быть достойным какого-либо чуда? Имел ли он какие-либо особенные качества, уважая которые, другие могли бы верить как его словам, так и особенно могли бы считать его действительно достойным особенного благоволения Божия, могли бы предположить действительно истинное общение между ним и Богом? Словом, был ли Мухаммед достоин того, чтобы Бог открывал ему свои тайны чрез Своего служителя – Ангела и наконец, в довершение своей расположенности к своему любимцу, приблизил бы его чудесным образом пред трон Свой?

Чтобы отвечать на эти вопросы, очевидно, мы должны рассмотреть особенно главные факты из жизни Мухаммеда, в коих всего яснее выражался его характер.

Первоначальная жизнь Мухаммеда может составлять светлую сторону его характеристики. Честность в поступках к другим и в отношении к своему собственному поведению составляла главную и единственную, можно сказать, черту молодого его характера. Эта честность снискала Мухаммеду расположенность и уважение современников, которые прославили его за это в своих сочинениях⁹⁵. Заметить надобно, что характер Мухаммеда слагался более от влияния внешних обстоятельств, чем развивался внутренне. Так, положение чёрного камня и решение спора, возникшего по этому случаю между корейшитами, развивает в нём честолюбие. Жизнь у Хадиджи, торговые путешествия, доставившие Мухаммеду случай ознакомиться с различными религиями, брак с Хадиджею – все эти обстоятельства можно признать уже такими, в которых положено было начало другому направлению в характере Мухаммеда. Далее, ознакомившись чрез иудеев с понятием единства Божия и с нравственно-религиозным состоянием своего отечества, Мухаммед начинает религиозно-государственную реформу. В Мухаммеде, как реформаторе, мы не долго видим прежний характер честности. Со смертью Хадиджи нравственная жизнь Мухаммеда совершенно изменилась. Наконец, когда различные беглецы Меккские и жители пустынь сделали его способным выступить против Абу-Софиана, начальника врагов его корейшитов, тогда изменился характер и самой его веры⁹⁶. Наряду с этими обстоятельствами, всё более и более изменявшими характер Мухаммеда, нельзя не припомнить, какое важное значение имел для Мухаммеда благосклонный приём его последователей царём Абиссинским, а также обращение к Мухаммеду шестерых иудеев⁹⁷, фанатизм которых, вместе с фанатизмом самого Мухаммеда, положил начало временному могуществу Мухаммеда, решил жребий Аравии и дал ей иное направление. В чём же и как выразилось новое направление в жизни Мухаммеда? Нечаянное участие многочисленной толпы в судьбе Мухаммеда прежде всего возбудило в нём человеческие страсти. Мирские интересы вместе с страстями скоро приобрели полное господство над тою религиозною ревностью, которая первоначально воодушевляла Мухаммеда. Место честности в жизни и прямодушия в поступках заступают следующие непохвальные черты, унизительные не только для пророка, но даже простого смертного: обман, вероломство, жестокость, несправедливость и особенно – распутство. Не разбирая всех этих качеств, которые имеют основание в тех или других фактах из жизни Мухаммеда, обратим внимание на последнее, чтобы видеть нравственную чистоту Мухаммеда и по ней судить о достоинстве общения его с Богом.

Мусульмане уверяют, что Мухаммед их вполне достоин пророческого титула, так как он представляет своею жизнью совершеннейший образец для мухаммедан. Он не был, говорят они, слишком жестоким к другим: он дозволил каждому брать по 4 жены, и если кто захочет, то может брать для себя столько же наложниц. Ещё менее он был жестоким к самому себе: он имел до пятнадцати жён законных и множество наложниц. Говоря таким образом, не противоречат ли мусульмане самим себе? Они превозносили прежде Мухаммеда за его невинность, которую сохранял Мухаммед до смерти Хадиджи, или до 50-летнего своего возраста. Теперь превозносят его и за распутство, которому Мухаммед предался сам и которое дозволяет другим и собственным примером и своими откровениями. Напрасно стали бы мусульмане после этого извинять своего Мухаммеда в распутстве тем, что он имел слишком неестественную способность к совокуплению⁹⁸; вся прежняя жизнь Мухаммеда составляет явное противоречие извинению такого рода. Лучше сказать надобно то, что Мухаммед потому теперь предался страсти распутства, что не видел около себя никакой подпоры, никакой задержки, внутри себя не находил никаких твёрдых убеждений относительно нравственности и отвергнул всякое обязательство закона положительного. Напрасно бы также стали указывать мусульмане на многожёнство, как на обычай, существовавший во время Мухаммеда; сам Мухаммед не следовал этому обычаю прежде. Он стоял выше обычая, а может быть и очень хорошо знал, что и Сам Бог даровал первому человеку Адаму только одну жену, а не десяток, и тем указал всем на закон самой природы. Неуместны будут такие извинения, делаемые Мухаммеду со стороны историков, которые оправдывают его страсть климатическими условиями. Жаркий климат, говорят они, легко возбуждает пыл страстей, разгорячая кровь араба⁹⁹. Положение очень правдоподобное; но оно не может быть приложимо в оправдание Мухаммеду: до 25 лет он жил девственно, до 50 лет честно и невинно с одной только супругой. Следовательно, Мухаммед выдержал победоносно и с человеческим достоинством вредное для нравственности влияние климата и, замечательно, выдержал со славою в самые лучшие годы своей кипучей молодости, в пору увлечения и в период зрелого мужества. Можно ли после этого допустить, что климатическое влияние имело на него такое непреодолимое действие под конец его жизни, в виду могилы?!

Самое сильное извинение в своей безнравственной жизни Мухаммед оставил своим последователям в своей привилегированной личности, которой самим небом, будто бы, дозволено было всякое нарушение тех законов, исполнение которых было обязательно для его нации. Распутство и при полигамии считалось безнравственным. Поэтому Мухаммед был, вынужден успокоить общественное о себе мнение особенным откровением¹⁰⁰. Бог, предоставил, будто бы, ему бо́льшую свободу в числе и выборе жён, нежели прочим людям (Коран, гл. 33, ст. 49). Вот почему, главным образом, и видим мы неотрадную и даже мрачную перспективу в жизни Мухаммеда в последние годы его. Уважительно ли такое извинение? Может ли, в самом деле, Бог даровать такую привилегию, которая бы заключалась в нарушении закона Божия или, что то же, – в нарушении воли Божией? Не заблуждались ли те, которые такое извинение Мухаммеда считали уважительным? Это будет понятно, когда мы глубже вникнем в эту привилегию. Мы не можем никак согласить с премудрым правосудием Божиим и святостью Бога такую привилегию, какую присвоил, себе. Мухаммед. В лице пророка всякий желал бы видеть образец жизни духовно-нравственной; и всякий желал бы, и на самом деле должен, подражать пророку. А если этот Пророк есть вместе и законодатель, то в нём мы должны видеть передовую личность, которая со всею строгостью исполняет закон и нимало не нарушает границ, положенных для других. Такой пример строгого исполнения закона Пророком имел бы неоспоримое влияние на других. Это требование самое естественное. Сын должен непременно исполнять благую волю отца; ученик должен слушаться своего учителя. Отец и учитель должен не только указать своему питомцу что сделать, но показать именно и то, как сделать или изучить что-либо. Равным образом и Пророк должен пролагать дорогу тому народу, к которому он послан. Все истинные Пророки были строгими исполнителями законов, которые они предписывали другим. История не представляет нам ни одной привилегированной личности, подобно Мухаммеду. Привилегия всех других Пророков состояла в особенной любви Божией к ним, а не в нарушении законов, на которое бы Сам Бог давал своё соизволение. Тягость привилегии Мухаммеда для других не раз сознавалась, как увидим мы после. Особенно Мухаммед пользовался своим преимуществом там, где дело касалось его любимой страсти – прекрасного пола. Здесь оно имело самое обширное приложение. Это мы подтвердим примерами.

Кровосмесительные связи по законам гражданским и по предписаниям Корана почитались достойными проклятия. Прелюбодейство осуждалось, как одно из главных оскорблений, и виновные в этом преступлении наказывались сотнею ударов. Мухаммед предавался страстям чисто по-человечески, чтобы не сказать по-скотски; права пророка ещё более только способствовали ему в достижении той или другой преступной цели. Мы уже знаем, что законодатель арабов не ограничился тем числом жён, которое его закон, или вернее – его произвол, предписал другим. Но сам лжепророк, Мухаммед, не удовлетворился этою безграничностью, он посягнул даже на кровосмешение... Он берёт для себя жену усыновлённого Зейда, ещё живого. Какой муж способен был бы вынести это? Но Зейд не может ничего сделать сильному лжепророку и ропот народа, возникший по этому случаю, ничего не значил пред законодателем... Мухаммед низводит с неба стихи Корана и этими стихами не только извиняет себя, но даже совершенно оправдывает.

«О пророк! тебе позволено жениться на жёнах, которых ты одаришь, на пленницах, которым Бог дал попасть в твои руки, на дочерях твоих дядей и тёток с материной и отцовой стороны, которые бежали с тобою, и на всякой верующей женщине, которая отдаёт свою душу (сама себя) пророку, если пророк хочет на ней жениться. Это преимущество, которое мы (т. е. Бог) даём тебе пред прочими верующими. Мы знаем, что предписали вам насчёт ваших супруг и рабов, чтоб в этом с твоей стороны не было никакого греха. Бог терпелив и милосерд. Ты можешь дать надежду той, которой хочешь и взять на твою постель которую хочешь, и которую желаешь вновь, после пренебрежения ею. Поступая в этом так, ты не будешь виноват. Так будет легче освежать их взгляды. Да не будут они никогда опечалены, да будут все довольны тем, что ты им доставишь. Бог знает, что есть в сердцах ваших, Он знающ и человеколюбив (Коран, гл. 33, ст. 49–51).

После таких откровений, ка́к смотреть на Мухаммеда? Если никакая страсть не извиняет человека пред Богом, то нельзя извинять и Мухаммеда в страсти к распутству. Но пусть распутство ещё в человеческой природе и особенно возможно в человеке, пред которым нет закона; но чтобы это распутство, это кровосмешение оправдывать соизволением свыше, как это делает Мухаммед, низведши вышеприведённые слова Корана, – то это решительно не понятно для человека, хотя сколько-нибудь размышляющего о себе и о своём Творце, как виновнике только одних благ и споспешествователе в одном же только добре. Это можно только объяснить страстью, которая ослепила рассудок Мухаммеда, и честолюбием, которое не дозволяло малейшей насмешки над собою, тем менее могло дозволить хотя бы и заслуженное наказание за кровосмешение. «Бог и ангелы милостивы к пророку; верующие! произносите имя его с благословением». (Коран. гл. 33, ст. 54).

При таких событиях из жизни Мухаммеда, где он низводит от Бога соизволение на преступные свои действия и таким образом делает самого Бога виновником зла, мы невольно припоминаем другое очень важное событие в истории Мухаммеда. Именно, приходят на мысль обстоятельства Огодской битвы¹⁰¹. И как там, при ропоте народа по случаю кровосмесительных связей с женою Зейда, Мухаммед приписал всё воле Бога, так и здесь, при ропоте разочарованного в победах фанатического войска, Мухаммед всё относит к Богу и выдаёт от лица Его своё учение о неминуемой какой-то судьбе. Здесь Мухаммед всё – добро и зло производит от Бога. Сам Мухаммед никогда ни в чём не виноват. Вообще Коран богат такими стихами, которыми небо прикрывало все неудачи Мухаммеда и все его нравственные безобразия. Такие стихи всегда содержат в себе мысль о милосердии или милости Бога и ангелов к лжепророку – Мухаммеду. Мухаммед забывал в подобных случаях о других свойствах Единого Бога. Вообще Мухаммед редко говорит о правосудии и нелицеприятии Божием. Приведём стих из Корана, в коем выражена мысль о милости или снисходительности Бога к безнравственным действиям лжепророка.

«О пророк! зачем ты не позволяешь себе того, что тебе дозволено Богом? Ты желаешь удовлетвориться женщинами; Бог милостив и милосерд; Бог дозволил тебе быть свободным от клятв; Он твой покровитель, Он премудр и всеведущ.» (Коран. гл. 66, ст. 1–2.)

Известно по какому случаю произнесены Мухаммедом такие стихи. Но согласно ли будет с достоинством и величием Божиим допустить, что Бог в самом деле может покровительствовать нашим слабостям вообще и в частности слабостям величайшего, по мнению мухаммедан, из пророков, с нарушением верности в клятвах, данных нами? Допустить это – значило бы подтверждать несправедливость несправедливостью, значило бы вмешивать Бога в дурные проделки, ставить Его участником в них. Разбирая эти и подобные им события в жизни Мухаммеда, мы приходим к заключению, что он не только не имел никакой высоты в нравственной жизни, но даже и закон свой наполнил такими же почти безнравственными требованиями, какие только возникали в душе его. В Коране очень много стихов, низведённых по семейным интригам самого Мухаммеда.

Итак, вот одна сторона нравственной жизни Мухаммеда! Между другими свойствами, особенно характеризующими его нравственность, нельзя пройти молчанием жестокости и удивительной подозрительности, которая неоднократно была причиною кровопролития. В первые годы своей жизни Мухаммед не был жестоким, как показывает нам история, потому-ли, что не был таковым от природы, а приобрёл наклонность и даже страсть эту тогда, когда произвол его не находил для себя никакой преграды, или же потому, что не имел ещё возможности проявлять своей жестокости, – вопрос довольно затруднительный. Но, как бы то ни было, нельзя однакож извинять Мухаммеда в этой жестокости тем, что, будто бы, было выше сил человеческих терпеть врагов Божиих¹⁰². С одной стороны, нельзя извинять таким образом Мухаммеда потому, что жестокость могла только устрашить неверного, а не убедить его в истинах, проповедуемых пророком; с другой стороны – потому, что опыт прежних истинных Пророков, и особенно Апостолов Христовых, показал, что истина находит себе доступ в сердце каждого человека и без насильственных мер. Лучше всего, кажется, его можно оправдать тем, что он сознавал слабость своих убеждений, видел, что без меча он ничего не сделает и особенно, если сознавал¹⁰³ внутренне, что он вовсе не имеет пророческого дара и силы Св. Духа, при озарении Коего истинные посланники находили в себе способность убеждать людей неверных или врагов Божиих, чувствовали в груди своей сильную любовь к несчастным, блуждающим во тьме неведения единого истинного Бога и по этой-то любви не проливали их крови, не резали их мечами, подобно Мухаммеду, но с нежностью матери обращали их на путь правды – к познанию Триипостасного Бога. Если же Мухаммед послан Богом для обращения людей неверных, то разве он обратил всех тех, в крови которых обагрил варварский меч свой? Если он послан от Бога проповедовать истину, то разве меч мог быть органом живого слова? Меч его пролагал только кровавую дорогу его честолюбию, но заблуждение остаётся и доныне в его последователях. К тому же, если Мухаммед послан пронести меч свой с проповедью из конца в конец, то почему он не объявлял такой цели посольства в самом начале, а открыл уже тогда, когда видел, что у него уже довольно фанатических приверженцев, при грубой и необузданной силе которых он может и на земле поставить выше всех трон свой?.. И надобно ли говорить, помимо различных и многочисленных кровавых побоищ, об убийствах частных лиц, в которых Мухаммед подозревал личных своих врагов? Так он отсёк головы двоим пленным после поражения Бедрскго; велел убить Мединского поэта Каабу за то, что не хватил Мухаммеда в стихах, и многих других лиц. 20 человек корейшитов и 700 чел. иудеев¹⁰⁴ живыми закопали в ров, по его приказанию, пред его глазами... Заметим здесь, что ни одного из своих врагов он не узнавал по духу пророческому, а удачно лишь пользовался молвою, также как и от различных бедствий его спасали друзья и тайные приверженцы. Но, распоряжаясь так беспощадно жизнью других, Мухаммед не поступал ли в подобных случаях гораздо ниже и безнравственнее самих идолопоклонников – арабов, когда платил смертью за одни личные оскорбления? У арабов кровь проливалась только за кровь: смерть – за смерть¹⁰⁵. Но Мухаммед и этого закона нисколько не уважал. Он убивает мужа одной жены только лишь для того, чтобы овладеть женою убитого... Можно видеть, что жестокость Мухаммеда была следствием сладострастия, которое ослепило его рассудок так, что Мухаммед не видел никакого зла в своих действиях, – заглушило в его сердце все человеческие чувства и управляло его необузданною волей. В своих поступках Мухаммед очень ясно обнаружил характер фанатика. «Фанатик над известно, порабощённый властью чувств, в эгоистическом стремлении своём оказывается неприязненным ко всему тому, что противоречит его положениям; жадуется беспрестанно на свет и на испорченность нравов, хотя в минуты. забывчивости сам предаётся этой испорченности; всякому навязывает своё мнение, и если б от него зависело, он бы истребил всё, что не покоряется его мнению. Где фанатику вручена власть, там кровь и пепел свидетельствуют о его царствовании...»¹⁰⁶.

Теперь, когда нам известен уже характер Мухаммеда, мы имеем полное право сказать, что Мухаммед, не представляя никаких высоких качеств в нравственном отношении, вовсе не заслуживает особенной любви Божией и потому же самому не мог быть достойным чуда. Здесь же, кажется, всего уместнее заметить, что и сам Мухаммед отказывается от чудес во многих местах Корана. Так в 29 главе он говорит, что чудеса зависят от Бога, а он послан только проповедовать истину. Вот слова 29 гл. 49 ст.: «они говорят: если бы ему даны были чудеса от Господа его... (подразумевается: то мы бы поверили ему); отвечай: чудеса во власти Бога, а я только явный увещеватель.»

Во 2, 16 и 25 гл., и многих других высказывается ясно мысль о проповеди Мухаммеда. На требование своих современников, относительно чудес и свидетельства чудесности, Мухаммед довольствовался только указанием на Бога, Которого поставлял свидетелем между собой и народом. Так точно он поступил и после приведённого нами 49 стиха 29 главы Корана: в 51 стихе 29 гл. он говорит: «...довольно, что Бог есть свидетель между мной и вами.»

Не мог быть достойным чудотворений Мухаммед и по ограниченности своего учения. Коран Мухаммеда вовсе не имеет признаков высоты, светлости и Божественности истин, что характеризует произведение ума Божественного. Читая Коран, человек не может исполниться того святого помазания, которое освежает, возвышает, радует и живит человека. В Коране читатель может только теряться при его несвязности, сбивчивости и исторической неверности. Напрасно стал бы читатель искать в Коране учения о любви человека к Богу, как общему Отцу; Мухаммед ни разу и не назвал даже Бога – Отцом. Не входя подробно в недостаточность Коранического учения, надобно вообще сказать, что Коран Мухаммеда, будучи лишён тех признаков, которые клали бы на него несомненную печать божественности, с изобилием отражает в себе весь характер своего виновника – Мухаммеда¹⁰⁷. Из Корана и опровергаемого здесь путешествия на небо видно, что Мухаммед не небо низводил на землю, а всё земное перенёс на небо. Таким образом и учением своим Мухаммед скорее отвлекал от себя возможность близости божественной и удалял от себя возможность чуда, которое совершил бы Бог всемогущий ради заслуг его.

Итак, Мухаммед не был достоин чуда ни по нравственной чистоте, ни по высоте своего учения. Следовательно ночное путешествие его нельзя считать чудом, совершённым для него. Что же сказать об этом ночном путешествии мухаммеданину? Остаётся повторить то, что было выказано нами в начале этого сочинения, именно, что рассказ Мухаммеда о ночном путешествии вовсе нельзя считать рассказом о путешествии действительно совершённом им; что это было только сновидение, непосредственно вытекающее из обстоятельств жизни Мухаммеда, – сновидение, в котором Мухаммед находился ещё под влиянием духа обольстителя, который представлял его воображению различные предметы своего царства. Подобными сонными бреднями Мухаммед старался воспользоваться для того, чтобы увеличить свой собственный авторитет! Что же касается до обширности, разнообразия и других качеств этого рассказа, при которых такое сновидение представляется невозможным, то на это надобно сказать мухаммеданину, что рассказ этот вовсе и не существовал первоначально в такой форме¹⁰⁸, в какой существует он ныне. Первоначально сам Мухаммед мог многое прибавить к своему сновидению, смотря по своим целям, а потом такие же дополнения и различные украшения постоянно вносили в этот рассказ более ревностные из его последователей. Это объясняется очень легко и естественно. Вспомним, как и доныне молва народная разносит то или другое событие иногда вовсе небывалое. Была бы только материя для народной молвы; она не замедлит обработать эту материю и прикрасить в ней то, что кажется ей не так-то красивым; она возведёт на степень чудесного и необыкновенного то, что подаёт к тому хотя малейший повод. Эта народная молва иногда выступает уже стишком далеко за пределы своего творчества. и тогда её произведения являются уже смешными, невероятными и невозможными. Но здравый разум человеческий хорошо различает фантастические басни и вымыслы от действительных событий. Этот здравый разум никак не может принять и согласиться с упоминаемым ночным путешествием, видя в нём явное противоречие своим законам, различные анахронизмы, исторические и догматические противоречия и невозможности физические.

Понятно почему корейшиты, современники Мухаммеда, заклеймили его прозванием «сумасшедшего».

Заключим разбор рассказа о ночном путешествии Мухаммеда словами, которыми любят подтверждать истину сказанного самодовольные мухаммедане: «Бог лучше знает истину», но и человеку Бог же дал разум, чтобы человек мог ясно отличать истину от грубой лжи и заблуждения.