Победа над последним врагом – случаи воскресения из мертвых

А. Соро­ко­ви­ков

По бла­го­сло­ве­нию Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и всея Руси Алек­сия II

Оглав­ле­ние:



Пре­ди­сло­вие

Смерть – один из самых пора­зи­тель­ных фактов чело­ве­че­ского бытия. Нет никого, кому уда­лось бы ее мино­вать, она общий удел, неиз­беж­ное завер­ше­ние нашего пути. И вряд ли кто-то мог бы это оспо­рить: в том, что смерть есть, уверен, навер­ное, каждый. Но что такое смерть – ответ на этот вопрос для чело­века веру­ю­щего и для ате­и­ста будет совер­шенно раз­лич­ным.

Для неве­ру­ю­щего смерть – зако­но­мер­ная, обу­слов­лен­ная необ­хо­ди­мо­стью тра­ге­дия, конец вся­кого бытия, пере­ход в небы­тие.

Но не так для пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина, испо­ве­ду­ю­щего, что Бог не есть Бог мерт­вых, но живых (Лк. 20:38). Вера во Все­об­щее Вос­кре­се­ние, в пра­вед­ное воз­да­я­ние, в буду­щую вечную жизнь – одна из глав­ней­ших основ истинно хри­сти­ан­ского миро­со­зер­ца­ния.

Однако как часто, осо­бенно в наш век, можно слы­шать эти уди­ви­тельно бес­печ­ные и в то же время такие страш­ные слова: «О чем вы! Кто вам сказал, что все это будет, разве же оттуда кто-нибудь воз­вра­щался?» Что ска­зать на это? Вспом­нить о вос­кре­се­нии Гос­по­дом чет­ве­ро­днев­ного Лазаря, сына наин­ской вдовы, дочери Иаира? Но для неве­ру­ю­щего собе­сед­ника еван­гель­ское сви­де­тель­ство – не аргу­мент. Аргу­мент лишь то, что можно уви­деть, в чем можно удо­сто­ве­риться самому.

И, навер­ное, поэтому именно в наши вре­мена, вре­мена неве­рия и какого-то страш­ного рав­но­ду­шия ко всему, что отно­сится к обла­сти духа, Гос­подь столь часто достав­ляет нам такие неопро­вер­жи­мые удо­сто­ве­ре­ния в суще­ство­ва­нии мира загроб­ного, как воз­вра­ще­ние к жизни людей, уже пере­нес­ших фак­ти­че­скую смерть. Людей, полу­чив­ших опыт бытия иного и спо­соб­ных этот опыт пере­дать другим.

Вос­кре­се­ние из мерт­вых – чудо, кото­рое потря­сает как самого вер­нув­ше­гося в этот мир, так и непо­сред­ствен­ных сви­де­те­лей и оче­вид­цев. Чело­век был мертв, его тело, уже без­жиз­нен­ное, осты­ва­ю­щее, вот-вот должно было упо­ко­иться в недрах земли… И этот чело­век снова с нами! В жизни многих людей сопри­кос­но­ве­ние с такой оче­вид­ной реаль­но­стью поту­сто­рон­него бытия про­из­во­дило корен­ной пере­во­рот: ате­и­стов пре­вра­щало в людей глу­боко цер­ков­ных; веру­ю­щих про­буж­дало от сна нера­де­ния, от той духов­ной спячки, в кото­рую, увы, погру­жены многие из нас, застав­ляло со всей серьез­но­стью отне­стись к под­го­товке к пере­ходу из вре­мени в веч­ность. К той под­го­товке, в кото­рой и заклю­ча­ется, по сути, смысл нашего зем­ного суще­ство­ва­ния.

«Обыч­ный» же совре­мен­ный чело­век о веч­но­сти думает редко: вре­мен­ное и земное ближе и вожде­лен­ней. И когда уже неза­ви­симо от воли его при­хо­дит необ­хо­ди­мость под­ве­сти итог прой­ден­ного пути, то, ока­зы­ва­ется, он к этому не готов. Ведь, не имея памя­то­ва­ния о веч­но­сти, как и под­го­то­виться к ней? А между тем эта него­тов­ность – самая страш­ная ошибка, кото­рую может допу­стить чело­век в своей жизни. Самая страш­ная потому, что попра­вить ее невоз­можно. После смерти уже нет пока­я­ния, уже нет спо­соба изме­нить что-либо в своей – вечной – участи, каждый вос­при­и­мет лишь то, что уго­то­вал себе сам: своей жизнью, своими делами. И потому, хотя Вос­кре­се­ние и будет Все­об­щим, но для кого-то оно станет вос­кре­се­нием в жизнь вечную, а для кого-то – страш­ным вос­кре­се­нием осуж­де­ния (см.: Ин. 5:29).

Часа своего не знает никто из нас, смерть не счи­та­ется ни с чем, она уносит старых и моло­дых, немощ­ных и полных сил, тех, кто уже устал от этой жизни, и тех, кто еще жаждет насла­диться ею. И потому так важно то, что назы­вали Святые Отцы памя­тью смерт­ной, – памя­то­ва­ние о своем исходе из этой жизни. Так важно, что, по слову пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника, «как хлеб необ­хо­ди­мее всякой другой пищи, так мысль о смерти нужнее вся­кого дру­гого дела­ния».

Но крайне важно также пони­мать, что именно ожи­дает чело­века после смерти и как сле­дует гото­виться к ней. Ведь часто люди, если и заду­мы­ва­ются все же о смерти, то при­об­ре­тают о ней и после­ду­ю­щем за ней пред­став­ле­ния самые ложные, совер­шенно рас­хо­дя­щи­еся с уче­нием Церкви Пра­во­слав­ной и потому тем скорее губя­щие чело­века.

На Западе, в част­но­сти, в США, фено­мен смерти при­вле­кает к себе вни­ма­ние не только людей веру­ю­щих и духов­ных, но и людей науки. В послед­ние деся­ти­ле­тия там появи­лось боль­шое число так назы­ва­е­мых «тана­то­ло­гов», про­во­дя­щих иссле­до­ва­ние в этой ранее неве­до­мой для науки сфере. Наи­бо­лее извест­ные из них – Рай­монд Моуди, Эли­за­бет Кублер-Росс, Михаил Сабом и ряд других. Резуль­таты их иссле­до­ва­ний сняли свое­об­раз­ное «табу» с темы загроб­ного суще­ство­ва­ния, поста­вив мир перед лицом непре­ре­ка­е­мой истины: дей­стви­тельно, со смер­тью тела лич­ность чело­века про­дол­жает свое суще­ство­ва­ние.

Но каковы плоды при­зна­ния этого факта на Западе, в среде, дале­кой от Пра­во­сла­вия? Иными сло­вами, каково отно­ше­ние запад­ного чело­века к вопросу жизни и смерти после воз­вра­ще­ния из мира ино­бы­тия? В каче­стве ответа на этот вопрос при­ве­дем несколько очень харак­тер­ных отрыв­ков из извест­ной книги Рай­монда Моуди «Жизнь после жизни»:

«Я пола­гаю, что этот опыт (кли­ни­че­ской смерти – Сост.) что-то опре­де­лил в моей жизни. Я был еще ребе­нок, мне было всего десять лет, когда это про­изо­шло, но и сейчас я сохра­нил абсо­лют­ное убеж­де­ние в том, что есть жизнь после смерти; у меня нет ни тени сомне­ний в этом. Я не боюсь уме­реть».

«Когда я был малень­ким маль­чи­ком, то, бывало, боялся смерти. Я, бывало, про­сы­пался ночью, плакал и устра­и­вал исте­рики… Но после этого опыта я не боюсь смерти. Это ощу­ще­ние исчезло. Я больше не чув­ствую себя ужасно на похо­ро­нах».

«Теперь я не боюсь уме­реть. Это не значит, что смерть для меня желанна или что я хочу уме­реть прямо сейчас. Я не хочу жить там сейчас, потому что пола­гаю, что должен жить здесь. Но я не боюсь смерти, потому что знаю, куда пойду после того, как оставлю этот мир».

«Жизнь подобна тюрем­ному заклю­че­нию. Но в этом состо­я­нии мы просто не пони­маем, какой тюрь­мой явля­ется для нас наше тело. Смерть подобна осво­бож­де­нию, выходу из тюрьмы».

А вот для срав­не­ния совсем другой пример – из Лествицы пре­по­доб­ного Иоанна.

«Не пре­мину сооб­щить тебе повесть и об Исихии, иноке горы Хорива. Он вел прежде самую нера­ди­вую жизнь и нисколько не забо­тился о душе своей; нако­нец, впадши в смер­тель­ную болезнь, с час вре­мени казался совер­шенно умер­шим. При­шедши в себя, он умолял всех нас, чтобы тотчас от него уда­ли­лись, и, заклю­чив дверь своей келлии, прожил в ней лет две­на­дцать, никому нико­гда не сказав ни малого, ни вели­кого слова и ничего не вкушая, кроме хлеба и воды; но, сидя в затворе, как перед лицом Гос­под­ним, ужа­сался и сето­вал о том, что видел во время исступ­ле­ния, и нико­гда не изме­нял образа жизни своей, но посто­янно был как бы вне себя и не пере­ста­вал тихо про­ли­вать теплые слезы. Когда же он при­бли­зился к смерти, мы, отбив дверь, вошли в его келлию и, по многом про­ше­нии, услы­шали только сии слова: «Про­стите, – сказал он, – кто стяжал память смерти, тот нико­гда не может согре­шить». Мы изу­ми­лись, видя, что в том, кото­рый был прежде столько нера­див, вне­запно про­изо­шло такое бла­жен­ное изме­не­ние и пре­об­ра­же­ние”…

Тот образ отно­ше­ния к смерти, это уди­ви­тель­ное бес­стра­шие и бес­печ­ность, кото­рые так хорошо видим в отрыв­ках из книги Моуди, – след­ствие ужас­ного обо­льще­ния, вполне зако­но­мер­ного для людей, живу­щих в среде совер­шенно забыв­шего Бога мира или же име­ю­щих о Боге пре­врат­ное, иска­жен­ное поня­тие. Ведь чело­век отхо­дит от этой жизни не просто пере­ме­ща­ясь в некое «иное изме­ре­ние». Нет, он отхо­дит для того, чтобы пред­стать на суд создав­шего его Бога. И потому лишь для чело­века, жив­шего по запо­ве­дям еван­гель­ским, еще в этой жизни совер­шенно поко­рив­шего волю свою воле Боже­ствен­ной, смерть может быть желанна, как отдох­но­ве­ние после трудов, как обре­те­ние ожи­да­е­мого воз­да­я­ния. Только тот, кто отхо­дит из этой жизни в пока­я­нии, с сове­стью, при­ми­рен­ной с Богом и ближ­ними, может не стра­шиться смерти. А для чело­века, про­жив­шего жизнь без Бога и вне Церкви, чело­века-греш­ника, смерть поис­тине люта (см.: Пс. 33:22).

Именно таково пред­став­ле­ние о смерти и посмерт­ной участи чело­века Церкви Пра­во­слав­ной и именно такой харак­тер носят те сви­де­тель­ства, кото­рые пред­став­лены в насто­я­щем сбор­нике. Он состоит из двух частей. В первую вошли случаи, свя­зан­ные с чудес­ным воз­вра­ще­нием людей, уже умер­ших, к жизни. Во вторую – случаи, в кото­рых самого факта смерти, как тако­вого не содер­жится, но зато очень ярко пред­став­лен опыт поту­сто­рон­него бытия как пора­зи­тель­ное и неопро­вер­жи­мое сви­де­тель­ство реаль­но­сти иного, нежели зем­ного, суще­ство­ва­ния.

Случаи и собы­тия эти, без­условно, уди­ви­тельны, сверхъ­есте­ственны, заслу­жи­вают вся­че­ского вни­ма­ния уже сами по себе. Однако цель этого изда­ния мы видим не в том лишь, чтобы еще раз рас­ска­зать о них, а в том, чтобы про­бу­дить в чита­те­лях памя­то­ва­ние о брен­но­сти и ско­ро­теч­но­сти этой жизни, о необ­хо­ди­мо­сти гото­виться к пере­ходу в жизнь вечную, и если для кого-то оно послу­жит пово­дом для ожив­ле­ния в себе такого памя­то­ва­ния, то, навер­ное, этот неболь­шой соста­ви­тель­ский труд не был напра­сен.

Пере­жив­шие смерть

Неве­ро­ят­ное для многих, но истин­ное про­ис­ше­ствие

…Я увидел, что стою один посреди ком­наты; справа от меня, обсту­пив что-то полу­кру­гом, стол­пился весь меди­цин­ский пер­со­нал. Меня уди­вила эта группа: на том месте, где она стояла, была койка. Что же теперь там при­вле­кало вни­ма­ние этих людей, на что они смот­рели, когда меня там уже не было, когда я стоял посреди ком­наты?

Я подви­нулся и глянул, куда гля­дели все они. Там, на койке, лежал я! Не помню, чтобы я испы­ты­вал что-нибудь похо­жее на страх при виде своего двой­ника, меня охва­тило только недо­уме­ние: как же это? Я чув­ство­вал себя здесь, между тем и там тоже я…

Я захо­тел ося­зать, взяться правой рукой за левую – моя рука прошла насквозь, попро­бо­вал схва­тить себя за талию – рука вновь прошла через корпус, как по пустому про­стран­ству… Я позвал док­тора, но атмо­сфера, в кото­рой я нахо­дился, ока­за­лась совсем непри­год­ной для меня: она не вос­при­ни­мала и не пере­да­вала звуков моего голоса, и я понял свою полную раз­об­щен­ность со всеми окру­жа­ю­щими, свое стран­ное оди­но­че­ство, и пани­че­ский страх охва­тил меня. Было дей­стви­тельно что-то ужас­ное в том невы­ра­зи­мом оди­но­че­стве.

Я глянул, и только тут передо мной впер­вые яви­лась мысль: да не слу­чи­лось ли со мной того, что на нашем языке, языке живых людей, опре­де­ля­ется словом «смерть»? Это пришло мне в голову потому, что мое лежа­щее на койке тело имело совер­шенно вид мерт­веца.

Раз­об­ще­ние со всем окру­жа­ю­щим, раз­дво­е­ние моей лич­но­сти скорее могло бы дать мне понять о слу­чив­шимся, если бы я верил в суще­ство­ва­ние души, был чело­ве­ком рели­ги­оз­ным, но этого не было, и я руко­вод­ство­вался лишь тем, что чув­ство­вал, а ощу­ще­ние жизни было настолько ясным, что я только недо­уме­вал над стран­ным явле­нием, будучи совер­шенно не в состо­я­нии свя­зы­вать мои ощу­ще­ния с тра­ди­ци­он­ными поня­ти­ями о смерти, то есть, чув­ствуя и созна­вая себя, думать, что я не суще­ствую.

Вспо­ми­ная и про­ду­мы­вая впо­след­ствии свое тогдаш­нее состо­я­ние, я заме­тил только, что мои умствен­ные спо­соб­но­сти дей­ство­вали и тогда с такой уди­ви­тель­ной энер­гией и быст­ро­той…

Я увидел, как ста­рушка-няня пере­кре­сти­лась: «Ну, Цар­ство ему Небес­ное», и вдруг увидел двух Анге­лов. В одном я почему-то узнал Ангела-хра­ни­теля, а дру­гого я не знал. Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо через стену из палаты на улицу. Смер­ка­лось уже, шел боль­шой, тихий снег. Я видел его, но холода и вообще пере­мены между ком­нат­ной тем­пе­ра­ту­рой и надвор­ной не ощущал. Оче­видно, подоб­ные вещи утра­тили для моего изме­нен­ного «тела» свое зна­че­ние. Мы стали быстро под­ни­маться вверх. И, по мере того как под­ни­ма­лись мы, взору моему откры­ва­лось все боль­шее и боль­шее про­стран­ство, и нако­нец оно при­няло такие ужа­са­ю­щие раз­меры, что меня охва­тил страх от созна­ния моего ничто­же­ства перед этой бес­ко­неч­ной пусты­ней… Идея вре­мени погасла в моем уме, и я не знаю, сколько мы еще под­ни­ма­лись вверх, как вдруг послы­шался сна­чала какой-то неяс­ный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гого­том стала при­бли­жаться толпа каких-то без­об­раз­ных существ.

- Бесы! – с необы­чай­ной быст­ро­той сооб­ра­зил я и оце­пе­нел от какого-то осо­бен­ного, неве­до­мого дотоле мне ужаса. – Бесы! – О, сколько иронии, сколько самого искрен­него смеха вызвало бы во мне всего несколько дней назад чье-нибудь сооб­ще­ние не только о том, что он видел соб­ствен­ными гла­зами бесов, но что он допус­кает суще­ство­ва­ние их как тварей извест­ного рода! Как и подо­бало обра­зо­ван­ному чело­веку конца XIX века, я под назва­нием этим разу­мел дурные склон­но­сти, стра­сти в чело­веке, почему и само это слово имело у меня зна­че­ние не имени, а тер­мина, опре­де­ля­ю­щего извест­ное поня­тие. И вдруг это «извест­ное поня­тие» пред­стало мне живым оли­це­тво­ре­нием!

Окру­жив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом тре­бо­вали, чтобы меня отдали им, они ста­ра­лись как-нибудь схва­тить меня и вырвать из рук Анге­лов, но, оче­видно, не смели этого сде­лать. Среди их нево­об­ра­зи­мого и столь же отвра­ти­тель­ного для слуха, как сами они были для зрения, воя и гама я улав­ли­вал иногда слова и целые фразы.

- Он наш, он от Бога отрекся, – вдруг чуть не в один голос заво­пили они и при этом уже с такой наг­ло­стью кину­лись на нас, что от страха у меня на мгно­ве­ние застыла всякая мысль.

- Это ложь! Это неправда! – опом­нив­шись, хотел крик­нуть я, но услуж­ли­вая память свя­зала мне язык. Каким-то непо­нят­ным обра­зом мне вдруг вспом­ни­лось такое малень­кое, ничтож­ное собы­тие, к тому же отно­сив­ше­еся еще к давно минув­шей эпохе моей юности, о кото­ром, кажется, я и вспом­нить нико­гда не мог. (Здесь рас­сказ­чику вспом­нился случай, когда во время раз­го­во­ров на отвле­чен­ные темы один из сту­ден­тов-това­ри­щей сказал: «Но почему я должен веро­вать, когда я оди­на­ково могу веро­вать и тому, что Бога нет? И, может быть, Его и нет?». На что он отве­тил: «Может быть, и нет»).

Обви­не­ние это, по-види­мому, явля­лось самым силь­ным аргу­мен­том моей поги­бели для бесов, они как бы почерп­нули в нем новую силу для сме­ло­сти напа­де­ний на меня и уже с неисто­вым ревом завер­те­лись вокруг нас, пре­граж­дая нам даль­ней­ший путь.

Я вспом­нил о молитве и стал молиться, при­зы­вая на помощь всех святых, кото­рых знал и чьи имена мне пришли на ум. Но это не устра­шило моих врагов. Жалкий невежда, хри­сти­а­нин лишь по имени, я чуть не впер­вые вспом­нил о Той, Кото­рая име­ну­ется Заступ­ни­цей рода хри­сти­ан­ского.

Но, веро­ятно, горяч был мой порыв к Ней, веро­ятно, так пре­ис­пол­нена была ужаса моя душа, что я, едва вспом­нив, про­из­нес Ее имя, как вдруг на нас появился какой-то белый туман, кото­рый стал быстро заво­ла­ки­вать без­об­раз­ное сон­мище бесов. Он скрыл его от моих глаз, прежде чем оно успело отде­литься от нас. Рев и гогот их слы­шался еще долго, но по тому, как он посте­пенно осла­бе­вал и ста­но­вился глуше, я мог понять, что страш­ная погоня оста­вила нас…

Затем мы вошли в область света. Свет исхо­дил ото­всюду. Он был так ярок, ярче сол­неч­ного. Всюду свет, и нет теней. Свет был так ярок, что я ничего не мог видеть; как во тьме. Я про­бо­вал закрыть глаза рукой, но свет сво­бодно прошел и сквозь руку. И вдруг сверху, властно, но без гнева, раз­да­лись слова: «Не готов», и нача­лось мое стре­ми­тель­ное дви­же­ние вниз. Я вновь был воз­вра­щен к телу. И под конец Ангел-хра­ни­тель сказал: «Ты слышал Божие опре­де­ле­ние. Войди и готовься».

Оба Ангела стали неви­димы. Появи­лись чув­ства стес­не­ния и холода и глу­бо­кая грусть об утра­чен­ном. Я поте­рял созна­ние и очнулся в палате на койке.

…Врачи, наблю­дав­шие за К. Икску­лем, сооб­щили, что все кли­ни­че­ские при­знаки смерти были налицо и состо­я­ние смерти про­дол­жа­лось 36 часов.

Воз­вра­ще­ние из мерт­вых в совре­мен­ной Греции

(Рас­ска­зано архи­манд­ри­том Кипри­а­ном, игу­ме­ном мона­стыря свв. Кипри­ана и Иустины. Фили, Греция)

Около четы­рех лет тому назад нам позво­нили с прось­бой при­об­щить Святых Таин одну пожи­лую жен­щину, вдову, живу­щую в при­го­роде Афин. Она была ста­ро­стиль­ница и, будучи почти совсем при­ко­вана к постели, не могла бывать в церкви. Хотя обычно мы не совер­шаем таких треб вне мона­стыря и направ­ляем людей к при­ход­скому свя­щен­нику, тем не менее в этом случае у меня было какое-то чув­ство, что я должен идти, и, при­го­то­вив Святые Дары, я отпра­вился из мона­стыря.

Я обна­ру­жил боль­ную, лежа­щую в бедной ком­натке: не имея своих средств, она зави­села от сосе­дей, кото­рые при­но­сили ей еду и другие необ­хо­ди­мые вещи. Я поста­вил Святые Дары и спро­сил ее, хочет ли она в чем-нибудь испо­ве­даться. Она отве­тила: «Нет, за послед­ние три года на моей сове­сти ничего нет, что уже не было бы испо­ве­дано, но есть один старый грех, о кото­ром я хотела бы рас­ска­зать вам, хотя и испо­ве­до­вала его многим свя­щен­ни­кам». Я отве­тил, что, если она уже испо­ве­до­вала его, ей не сле­дует делать этого снова. Но она наста­и­вала, и вот что она мне рас­ска­зала.

Когда она была молода и только что вышла замуж, лет 35 тому, она забе­ре­ме­нела в тот момент, когда ее семья была в очень тяже­лом поло­же­нии. Осталь­ные члены семьи наста­и­вали на аборте, но она отка­за­лась наот­рез. Всё же в конце концов она под­да­лась на угрозы све­крови, и опе­ра­ция была сде­лана. Меди­цин­ский кон­троль под­поль­ных опе­ра­ций был очень при­ми­тив­ным, в резуль­тате чего она полу­чила серьез­ную инфек­цию и через несколько дней умерла, не имея воз­мож­но­сти испо­ве­дать свой грех.

В момент смерти (а это было вече­ром) она почув­ство­вала, что душа ее отде­ля­ется от тела так, как обычно это опи­сы­вают: душа ее оста­ва­лась побли­зо­сти и смот­рела, как тело обмы­вают, оде­вают и укла­ды­вают в гроб. Утром она после­до­вала за про­цес­сией в цер­ковь, наблю­дала за отпе­ва­нием и видела, как гроб поста­вили в ката­фалк, чтобы отвезти его на клад­бище. Душа как бы летала над телом на неболь­шой высоте.

Вдруг на дороге появи­лись два, как она опи­сы­вала, «диа­кона» в бли­ста­ю­щих сти­ха­рях и орарях. Один из них читал свиток. Когда авто­мо­биль при­бли­зился, один из них поднял руку, и авто­мо­биль замер. Шофер выбрался, чтобы посмот­реть, что слу­чи­лось с мото­ром, а тем вре­ме­нем Ангелы начали бесе­до­вать между собой. Тот, кото­рый держал свиток, содер­жав­ший, несо­мненно, список ее грехов, ото­рвался от чтения и сказал: «Жаль, в ее списке есть очень тяже­лый грех, и она пред­на­зна­ча­ется аду, потому что не испо­ве­дала его». «Да, – сказал второй, – но жаль, что она должна быть нака­зана, потому что она не хотела этого делать, а ее заста­вила семья». «Очень хорошо, – отве­тил первый, – един­ствен­ное, что можно сде­лать, – это ото­слать ее обратно, чтобы она могла испо­ве­дать свой грех и пока­яться в нем».

При этих словах она почув­ство­вала, что ее тащат обратно в тело, к кото­рому она в этот момент чув­ство­вала неопи­су­е­мое отвра­ще­ние и омер­зе­ние. Спустя мгно­ве­ние она очну­лась и начала сту­чать изнутри гроба, кото­рый уже был закрыт. Можно вооб­ра­зить после­до­вав­шую за этим сцену. Выслу­шав ее исто­рию, кото­рую я изло­жил здесь вкратце, я пре­по­дал ей Святое При­ча­стие и ушел, славя Бога, даро­вав­шего мне услы­шать это…

иеро­мо­нах Сера­фим (Роуз). “Душа после смерти». СПб., 1994 г.

Ожив­шие покой­ницы

В городе Рос­лавле Смо­лен­ской губер­нии жила бедная дво­рянка Окнова, кото­рая имела тут соб­ствен­ный дом. После долгой болезни она умерла; по обык­но­ве­нию, обмыли и поло­жили ее в гроб, а на третий день собрав­ши­еся свя­щен­ники гото­ви­лись уже выно­сить тело ее из дома в цер­ковь, как, к все­об­щему изум­ле­нию, она под­ня­лась из гроба и села: все пришли в ужас и, когда удо­сто­ве­ри­лись, что она жива, извлекли ее из гроба и поло­жили опять в постель. Болезнь ее после ожив­ле­ния не прошла. Ожив­шая жила еще несколько лет.

Об этом собы­тии (про­ис­шед­шем в начале 30‑х годов XIX сто­ле­тия) она рас­ска­зы­вала сле­ду­ю­щее: «Когда я уми­рала, то видела себя воз­не­сен­ной вверх по воз­духу и была пред­став­лена на какое-то страш­ное суди­лище (должно пола­гать, мытар­ство), где стояла пред какими-то мужами весьма гроз­ного вида, пред кото­рыми была раз­вер­нута боль­шая книга; судили они меня очень долго: в это время нахо­ди­лась я в неска­зан­ном ужасе, так что, когда теперь я об этом вспо­ми­наю, при­хожу в трепет; тут пред­став­ляли многие дела мои, от юности сде­лан­ные, даже те, о кото­рых я совер­шенно забыла и в грех не ста­вила. По мило­сти Божией, однако, каза­лось мне, я про­щена была во многом и уже наде­я­лась быть оправ­дан­ной, как один гроз­ный муж строго начал тре­бо­вать от меня ответа, почему я слабо вос­пи­тала сына своего, так что он впал в раз­врат и гибнет от своего пове­де­ния. Я со сле­зами и тре­пе­том оправ­ды­ва­лась, объ­яс­няя ослу­ша­ния сына и что он раз­вра­тился, будучи уже в совер­шен­но­ле­тии. Долго очень длился суд за сына, тогда не вни­мали ни прось­бам, ни воплям моим; нако­нец гроз­ный оный муж, обра­тясь к дру­гому, сказал: отпу­стите ее, чтобы она при­несла пока­я­ние и опла­кала как сле­дует грехи. Тогда один из Анге­лов взял, толк­нул меня, и я почув­ство­вала, как будто опус­ка­юсь вниз, и, ожив, уви­дела себя лежа­щей во гробе; около меня зажжен­ные свечи горят и свя­щен­ники в обла­че­нии поют».

– Не столько строго я за прочие грехи суди­лась, – гово­рила она, – как за сына, и это истя­за­ние невы­ра­зимо было.

Рас­ска­зы­вала также Окнова, что сын ее совер­шенно раз­вра­тился, не живет с нею и нет воз­мож­но­сти и надежды испра­вить его.

* * *

Одна бла­го­че­сти­вая жен­щина, про­водя всегда дни свои в молитве и посте, имела боль­шую веру к Пре­свя­той Вла­ды­чице нашей Бого­ро­дице и всегда умо­ляла Ее о покро­ви­тель­стве. Эта жен­щина всегда тер­за­лась сове­стью о каком-то соде­ян­ном ею в моло­до­сти грехе, кото­рый по ложной стыд­ли­во­сти не хотела откры­вать духов­нику своему, но, объ­яв­ляя о нем, туманно выра­жа­лась такими сло­вами: «Рас­ка­и­ва­юсь и в тех грехах, кото­рые или не объ­явила, или не запом­нила». Наедине же, в тайной молитве своей, еже­дневно кая­лась в оном грехе Бого­ма­тери, всегда умо­ляла Вла­ды­чицу, чтобы Она на суде Хри­сто­вом хода­тай­ство­вала за нее о про­ще­нии греха. Таким обра­зом дожив до глу­бо­кой ста­ро­сти, уми­рает она; когда на третий день гото­ви­лись пре­дать тело ее земле, вдруг вос­кресла умер­шая и гово­рит испу­гав­шейся и изум­лен­ной дочери своей: «Подойди ко мне поближе, не бойся; позови духов­ника моего».

Когда пришел свя­щен­ник, то она при всем собра­нии народа ска­зала: «Не ужа­сай­тесь меня. Мило­сер­дием Божиим и хода­тай­ством Пре­чи­стой Его Матери воз­вра­щена душа моя для пока­я­ния. Едва раз­лу­чи­лась душа моя с телом, как в ту же минуту темные духи окру­жили ее и гото­ви­лись совлечь в ад, говоря, что она достойна этого за то, что по ложной стыд­ли­во­сти не откры­вала тай­ного греха своего, в юности ею соде­лан­ного. В столь лютую минуту пред­стала скорая Помощ­ница Пре­свя­тая Вла­ды­чица наша и, как утрен­няя звезда или как молния, мгно­венно разо­гнала тьму злых духов и, при­ка­зав мне испо­ве­дать грех мой пред духов­ным отцом, пове­лела душе моей воз­вра­титься в тело. Итак, теперь как пред тобою, отец святой, так и перед всеми испо­ве­дую грех мой: хотя я в про­дол­же­ние жизни и была бла­го­че­стива, но грех, кото­рый лежал на сове­сти моей и кото­рый я от мало­ду­шия сты­ди­лась испо­ве­до­вать духов­ным отцам, низвел бы меня во ад, если бы не засту­пи­лась за меня Матерь Божия».

Сказав это, она испо­ве­дала грех свой и потом, при­к­ло­нив голову свою на плечо дочери, пере­нес­лась в вечную и бла­жен­ную жизнь.

(«Тайны загроб­ного мира». Сост. архи­манд­рит Пан­те­ле­и­мон. М., 1996 г.).

Обми­рав­шая (Рас­сказ свя­щен­ника)

Я рас­скажу об одной тру­же­нице, Пела­гии, жившей лет шесть­де­сят тому назад в деревне Шипи­ловка, Костром­ского уезда. Эта кре­стьянка жила в одном доме с двумя невест­ками, мужья кото­рых боль­шую часть года нахо­ди­лись в отлучке для зара­бот­ков. Домик у них был малень­кий и небо­га­тый: кроме одной тесной избы, в кото­рой они поме­ща­лись, на дворе имелся еще хлев для домаш­него скота. Пела­гия сна­чала жила с детьми в одной ком­нате; но потом, для тайных ночных подви­гов молитвы и бого­мыс­лия, стала ухо­дить в сени, где и про­во­дила целые ночи, ложась спать только перед рас­све­том. Нако­нец, чтобы скрыть свои подвиги от люд­ских взоров, она решила навсе­гда остаться в той душной избе, и только изредка ноче­вала с нею одна люби­мая ее невестка. Она не хотела, чтобы кто-нибудь, кроме этой невестки, видел ее молитву. И, между тем как послед­няя сидела в этой избе и зани­ма­лась руко­де­лием, Пела­гия ухо­дила в сени и моли­лась.

Пища ее была самая грубая; она даже при­ду­мала для себя осо­бен­ную пищу: густо раз­бал­ты­вала ржаную муку и это сырое тесто упо­треб­ляла вместо хлеба, да и то крайне мало, другую же пищу при­ни­мала очень редко. Днем она по обык­но­ве­нию пряла лен и зара­бо­тан­ные деньги раз­де­ляла на две части: одну часть отда­вала в цер­ковь, а другую – бедным, притом так, что под­хо­дила ночью к дому бед­ного и тихо клала свое пода­я­ние на окно, немного открыв его, или бро­сала день­гами в нищего.

В одну ночь тру­же­ница, по своему обык­но­ве­нию, моли­лась в сенях, а сноха спала в избе. Перед утром сноха про­бу­ди­лась и уви­дела, что све­кровь ее стоит на коле­нях в молит­вен­ном поло­же­нии. Постояв несколько минут в страхе и сму­ще­нии, она ска­зала ей: «Матушка, а матушка!». Но ответа не было: матушка была уже холодна. Тут пришла для домаш­ней работы и другая сноха. Видя, что све­кровь их умерла, они одели усоп­шую и поло­жили ее на стол; а на третий день поло­жили в гроб и соби­ра­лись уже везти ее в цер­ковь, как вдруг лицо ее ожило, она открыла глаза, отки­нула руку и пере­кре­сти­лась. Семей­ство испу­га­лось и бро­си­лось в печной угол. Спустя несколько вре­мени ожив­шая ска­зала тихим голо­сом: «Дети!.. Не бой­тесь, я жива», а потом под­ня­лась, села и при помощи семей­ства встала из гроба. «Успо­кой­тесь, дети, – снова ска­зала она. – Вы испу­га­лись, почи­тая меня мерт­вой? Нет, мне назна­чено еще немного пожить. Бог по бла­го­сти Своей желает спа­се­ния вся­кому и, таин­ствен­ными судь­бами руко­водя нас к бла­жен­ству, так все устро­яет, чтобы и самая смерть, и воз­вра­ще­ние к жизни слу­жили многим на пользу!».

Что было с ней, когда счи­тали ее умер­шей, об этом она почти ничего не гово­рила, только со сле­зами уве­ще­вала своих детей жить бла­го­че­стиво и уда­ляться от вся­кого греха, утвер­ждая, что вели­кое бла­жен­ство ожи­дает пра­вед­ных на небе и страш­ные муче­ния – нече­сти­вых в аду! После этого она про­дол­жала еще тру­же­ни­че­скую жизнь свою шесть недель, уми­ленно устрем­ляя мыс­лен­ный взор свой в страну небес­ного оте­че­ства, и нако­нец пере­се­ли­лась в небес­ные кровы.

(Нов­го­род­ский П. «Рай­ские цветы с Рус­ской земли». М., 1891 г.; «Тайны загроб­ного мира». Сост. архи­манд­рит Пан­те­ле­и­мон. М., 1996 г.).

Чудеса свя­ти­теля Иоасафа

Ваше Высо­ко­пре­по­до­бие, отец архи­манд­рит Евге­ний!

Честь имею дове­сти до Вашего све­де­ния о чудес­ном вос­ста­нов­ле­нии здо­ро­вья моего сына по молит­вам свя­ти­теля Иоасафа, почи­ва­ю­щего мощами в Свято-Тро­иц­ком мона­стыре г. Бел­го­рода. Жела­тельно было бы, чтобы это вос­ста­нов­ле­ние здо­ро­вья при­знано было чудес­ным и со сто­роны Вашей, и со сто­роны других, чита­ю­щих это письмо; в про­тив­ном случае оно не может быть поме­щен­ным в ряду чудес, совер­шен­ных по молит­вам свя­ти­теля Иоасафа. Это было так: 1881 г. авгу­ста 29 дня родился у меня первый сын, кото­рый был назван во святом кре­ще­нии Алек­сан­дром; через месяц после рож­де­ния его наве­стил незва­ный гость – кашель, под назва­нием «коклюш». Я обра­тился к врачам, но они не дали помощи ему в его болезни; один из них даже сказал: «Отец Иоанн, скажу вам откро­венно: средств к изле­че­нию коклюша у нас нет, и поэтому вы больше не бес­по­кой­тесь; он может пройти сам собой или через 6 недель, или через 3 месяца, а если про­дол­жится до пол­года, то счи­тайте вашего сына за умер­шего».

И дей­стви­тельно выхо­дило так: 22 января 1881 года сын мой Алек­сандр, мла­де­нец пяти меся­цев, дошел до такого сла­бого физи­че­ского состо­я­ния, что не было ника­кой надежды на его даль­ней­шее земное суще­ство­ва­ние, а 23 января я, идя в цер­ковь для отправ­ле­ния бого­слу­же­ний, утрени и литур­гии, бла­го­сло­вил его и сказал матери, а своей жене: сего­дня, по всей веро­ят­но­сти, сынок наш кон­чится; сказав это, пошел в цер­ковь. По отправ­ле­нии бого­слу­же­ний поспешно воз­вра­тился домой и за первый долг спешил взгля­нуть на сына, но прежде его увидел мать всю в слезах, рыда­ю­щую и пла­чу­щую няньку, а затем уже увидел сына с полу­за­кры­тыми, туск­лыми и недвиж­ными гла­зами; взял его за руки, и они мне ска­зали, что в них жизнь пре­кра­ти­лась: они были холодны и неудобны для под­ня­тия от груди: исху­да­лость всего орга­низма была так пора­зи­тельна, что и выска­зать трудно. После этого я запла­кал и, нахо­дясь в слезах, мыс­ленно обра­тился за помо­щью к мест­ному угод­нику Божию – свя­ти­телю Иоасафу с сле­ду­ю­щими сло­вами: «Прео­свя­щен­ней­ший Иоасафе, за истин­ную пра­во­слав­ную веру твою и добрые дела про­сла­вил тебя Гос­подь нетле­нием твоих мощей, дай и нам иметь воз­мож­ность про­сла­вить тебя и вместе с тобой и Бога, див­ного во святых Своих, – сделай так, чтобы сын мой уми­ра­ю­щий ожил (при этом я дал обе­ща­ние съез­дить на покло­не­ние мощам с ним и его мате­рью и сест­рой),» – но не успел ска­зать так, окон­чить свои молитвы, как сын открыл глаза и в ту же минуту начал пока­зы­вать их дви­же­ния, а затем и улыбку; часа через два он стал нам казаться худень­ким, но не уми­ра­ю­щим, а кашель его с этого дня совер­шенно пре­кра­тился. В мае месяце теку­щего 1881 года обе­ща­ние свое я испол­нил. Отцу Вени­а­мину, каз­на­чею мона­стыря, заявил о чудес­ном вос­ста­нов­ле­нии здо­ро­вья своего сына и в то же время выска­зал свое жела­ние о том, чтобы это чудес­ное вос­ста­нов­ле­ние здо­ро­вья запи­сано было в книгу чудес, совер­шен­ных по молит­вам прео­свя­щен­ней­шего Иоасафа, но он посо­ве­то­вал мне сооб­щить об этом пись­менно, на что я и согла­сился.

Роди­тель мой покой­ный рас­ска­зы­вал о сред­нем моем брате, кото­рый ныне свя­щен­ствует в Грай­во­рон­ском уезде, селе Крю­ково, Иоасафе. Он родился, по словам покой­ного роди­теля, мерт­вым. Отцу жаль было видеть его тако­вым; он обра­тился к Богу с такими сло­вами: «Гос­поди, за что лишил Ты меня сча­стья видеть сына живым и чем я пре­гре­шил, что через меня он теперь не удо­сто­ится Цар­ствия Небес­ного?!». После этого стал читать ака­фи­сты: Сыну Божию и Его Матери, Царице Небес­ной – и во время чтения ака­фи­ста Божией Матери мыс­ленно обра­тился с прось­бой о даро­ва­нии жизни к пре­по­доб­ному Иоасафу и к своей просьбе при­ба­вил, что если он оживет, то назо­вет его Иоаса­фом, и тот тотчас же вскрик­нул; затем при­гла­шен был свя­щен­ник, совер­ши­лось Таин­ство Кре­ще­ния, и в нем мла­де­нец полу­чил имя Иоасаф.

О напи­сан­ном в этом письме сви­де­тель­ствую, что оно напи­сано так, как совер­ши­лось, по чистой хри­сти­ан­ской сове­сти, и утвер­ждаю под­пи­сью с при­ло­же­нием цер­ков­ной печати.

1881 года, декабря 17 дня. Кур­ской губер­нии Тим­ского уезда, села Суво­ло­жьего, свя­щен­ник Иоанн Фео­фи­лов.

(«Бел­го­род­ский чудо­тво­рец». Житие, тво­ре­ния, чудеса и про­слав­ле­ние свя­ти­теля Иоасафа, епи­скопа Бел­го­род­ского. М., 1997 г.).

Отец Иоанн Крон­штадт­ский вос­кре­шает умер­ших

Жена О‑ва, вполне здо­ро­вая и видная жен­щина, уже имев­шая троих или чет­ве­рых детей, была еще раз бере­менна и гото­ви­лась стать мате­рью сле­ду­ю­щего ребенка. И вдруг что-то слу­чи­лось.

Жен­щина почув­ство­вала себя скверно, тем­пе­ра­тура под­ня­лась до сорока, пол­ней­шее бес­си­лие и незна­ко­мые ей дотоле боли нестер­пимо мучили ее в тече­ние уже многих дней.

Были вызваны, разу­ме­ется, лучшие врачи и аку­шер­ские све­тила Москвы, в коих, как известно, нико­гда не было недо­статка в городе пиро­гов­ских клиник. Также послали в Крон­штадт теле­грамму отцу Иоанну…

Вече­ром того же дня из Крон­штадта пришла крат­кая депеша: «Выез­жаю курьер­ским, молюсь Гос­поду. Иоанн Сер­гиев».

Отец Иоанн Крон­штадт­ский уже и раньше хорошо знал семью О‑вых и бывал у них в доме во время своих про­ез­дов через Москву. И, вызван­ный теле­грам­мой, он уже на другой день, около полу­дня вошел в квар­тиру О‑вых на Мяс­ниц­кой, в кото­рой к этому вре­мени собра­лась целая толпа род­ствен­ни­ков и зна­ко­мых, покорно и бла­го­го­вейно ждав­ших в боль­шой гости­ной, смеж­ной с ком­на­той, где лежала боль­ная.

- Где Лиза? – спро­сил о. Иоанн, обыч­ной тороп­ли­вой поход­кой вхо­див­ший в гости­ную. – Про­во­дите меня к ней, а сами все оста­вай­тесь здесь и не шумите.

Отец Иоанн вошел в спальню уми­ра­ю­щей и плотно закрыл за собою тяже­лые двери. Потя­ну­лись минуты – долгие, тяжкие, сло­жив­ши­еся под конец в целые пол­часа. В гости­ной, где собра­лась толпа близ­ких, было тихо, как в могиль­ном склепе. И вдруг двери, веду­щие в спальню, с шумом рас­пах­ну­лись настежь. В дверях стоял седой старец в пас­тыр­ской рясе, с одетой поверх нее ста­рень­кой епи­тра­хи­лью, с редкой вскло­ко­чен­ной седень­кой бород­кой, с необыч­ным лицом, крас­ным от пере­жи­того молит­вен­ного напря­же­ния и круп­ными кап­лями пота.

И вдруг почти про­гре­мели слова, казав­ши­еся страш­ными, исхо­див­шими из дру­гого мира. «Гос­поду Богу было угодно сотво­рить чудо! – про­из­нес отец Иоанн. – Было угодно сотво­рить чудо и вос­кре­сить умер­ший плод! Лиза родит маль­чика…»

«Ничего нельзя понять! – сму­щенно сказал кто-то из про­фес­со­ров, при­е­хав­ших к боль­ной на пред­мет опе­ра­ции, спустя два часа после отъ­езда отца Иоанна в Крон­штадт. – Плод жив. Ребе­нок шеве­лится, тем­пе­ра­тура спала на 36,8. Я ничего, ничего не пони­маю… Я утвер­ждал и утвер­ждаю сейчас, что плод был мертв и что уже давно нача­лось зара­же­ние крови».

Ничего не могли понять и другие све­тила науки, кареты кото­рых то и дело под­ка­ты­вали к подъ­езду. Той же ночью г‑жа О‑ва бла­го­по­лучно и быстро раз­ре­ши­лась совер­шенно здо­ро­вым маль­чи­ком, кото­рого я много раз впо­след­ствии встре­чал у Т. на Каретно-Садо­вой улице в форме вос­пи­тан­ника Кат­ков­ского лицея.

Евге­ний Вади­мов.

* * *

Письмо князя Льва Алек­сан­дро­вича Бегиль­де­ева (София, Рус­ский Инва­лид­ный Дом):

«Бла­го­го­вея перед свет­лой памя­тью покой­ного о. Иоанна Крон­штадт­ского, считаю своим святым долгом, в удо­сто­ве­ре­ние вели­кой силы его молитвы, сооб­щить сле­ду­ю­щее.

Это было в 1900 году. Я был моло­дым офи­це­ром 19 артил­ле­рий­ской бри­гады, рас­по­ло­жен­ной в г. Вин­нице, Подоль­ской губер­нии, и жил там с мате­рью и сест­рой.

В январе или фев­рале этого года я забо­лел сперва брюш­ным тифом, а потом воз­врат­ным. Поло­же­ние мое было очень тяже­лое. Док­тора, исчер­пав все сред­ства, бывшие в их рас­по­ря­же­нии, теряли всякую надежду. Тогда мать, по моей просьбе, послала теле­грамму о. Иоанну, испра­ши­вая его молитв. После этого я поте­рял созна­ние; поло­же­ние мое было столь без­на­деж­ным, что мать, горячо меня любив­шая, не желая видеть меня уми­ра­ю­щим, ушла в другую ком­нату. Доктор, назна­чив впрыс­ки­ва­ние кам­фары для под­дер­жа­ния дея­тель­но­сти сердца, ушел на неко­то­рое время. При мне оста­ва­лись сестра, бывшая около моей кро­вати неот­лучно, и один из моих това­ри­щей по бри­гаде, дежу­рив­ших во время моей болезни по оче­реди. Сестра утвер­ждает, что вскоре я пере­стал дышать, пульс пре­кра­тился и я лежал как мерт­вый, но она настой­чиво про­дол­жала делать впрыс­ки­ва­ния, пред­пи­сан­ные док­то­ром. Через неко­то­рое время она заме­тила во мне при­знаки жизни: я начал дышать и появился пульс. Я стал ожи­вать. Этот момент, по нашим пред­по­ло­же­ниям, совпал с момен­том полу­че­ния о. Иоан­ном теле­граммы. После этого я мед­ленно стал поправ­ляться и выздо­ро­вел. Я, сестра и мать (теперь покой­ная) твердо верили, что силою молитвы о. Иоанна я был вос­кре­шен, другие же – что я был исце­лен».

Это письмо князя Л. А. Бегиль­де­ева я давал про­честь орди­нар­ному про­фес­сору Бел­град­ского уни­вер­си­тета по кафедре пато­ло­гии, док­тору меди­цины Дмит­рию Мит­ро­фа­но­вичу Тихо­ми­рову. При этом я задал ему вопрос: «Могли ли впрыс­ки­ва­ния кам­фары вер­нуть князя к жизни?».

На это про­фес­сор отве­тил мне: «После двух тифов, после пре­кра­ще­ния моз­го­вой дея­тель­но­сти, после пре­кра­ще­ния дыха­ния и пульса впрыс­ки­ва­ния кам­фары не могли вер­нуть князя к жизни. Тут, несо­мненно, было чудо о. Иоанна Крон­штадт­ского».

(Сур­ский И. К. «Отец Иоанн Крон­штадт­ский». М., 1994 г.).

Вос­кре­ше­ние умер­шей по молит­вам старца-миря­нина Фео­дора Соко­лова

Ниже при­во­дится отры­вок из жиз­не­опи­са­ния пра­вед­ника наших дней, состав­лен­ного из рас­ска­зов друзей и почи­та­те­лей старца-миря­нина Фео­дора († 821 июня 1973 г.) про­фес­со­ром Г. М. Про­хо­ро­вым.

Летом 1923 или 1924 года старец Феодор отпра­вился в Сибирь для закупки яиц и масла. Ехал он под вечер мимо одного села. И видит: возле дома собра­лась боль­шая толпа народа. Ему ска­зали: «Здесь умерла оди­но­кая жен­щина; а у нее много детей, и все малень­кие».

Старец попро­сился пере­но­че­вать в этом доме. Когда весь народ разо­шелся, он поло­жил покой­ной на грудь кре­стик, кото­рый пода­рил ему один бого­лю­бец, ходив­ший пешком в Иеру­са­лим и оттуда при­нес­ший этот крест.

Начал старец Феодор молиться о жен­щине, и Гос­подь ее вос­кре­сил. Старец помог ей под­няться и на рас­свете уехал из этого села.

Име­ются сотни пись­мен­ных сви­де­тельств исце­ле­ния по молит­вам старца. Гос­подь исце­лял через старца столь многих людей сразу, что все случаи исце­ле­ний запи­сать было просто невоз­можно. Кроме того, ком­му­ни­сти­че­ские власти чинили старцу и его почи­та­те­лям мно­го­чис­лен­ные при­тес­не­ния.

(«Пра­во­слав­ные чудеса в XX веке». М., 1993 г.).

О без­ро­пот­ном пере­не­се­нии скор­бей

В начале соро­ко­вых годов (XIX сто­ле­тия – Ред.) в одной из южных губер­ний России, Харь­ков­ской или Воро­неж­ской, не помню, слу­чи­лось сле­ду­ю­щее заме­ча­тель­ное собы­тие, о кото­ром тогда же одно досто­вер­ное лицо пись­менно сооб­щило покой­ному старцу Опти­ной Пустыни батюшке о. Мака­рию.

Жила там вдова, по про­ис­хож­де­нию своему при­над­ле­жа­щая к выс­шему сосло­вию, но вслед­ствие разных обсто­я­тельств дове­ден­ная до самого бед­ствен­ного и стес­нен­ного поло­же­ния, так что она с двумя моло­дыми доче­рями своими тер­пела вели­кую нужду и горе и, не видя ниот­куда помощи в своем без­вы­ход­ном поло­же­нии, стала роп­тать сперва на людей, потом и на Бога. В таком душев­ном настро­е­нии она забо­лела и умерла. По смерти матери поло­же­ние двух сирот стало еще невы­но­си­мее. Стар­шая из них также не удер­жа­лась от ропота и также забо­лела и умерла. Остав­ша­яся млад­шая до чрез­мер­но­сти скор­бела как о кон­чине матери и сестры и о своем оди­но­че­стве, так и о своем крайне бес­по­мощ­ном поло­же­нии; и нако­нец также тяжко забо­лела. Зна­ко­мые ее, при­ни­мав­шие в ней уча­стие, видя, что при­бли­жа­ется ее кон­чина, пред­ло­жили ей испо­ве­даться и при­ча­ститься Святых Таин, что она и испол­нила; а потом заве­щала и про­сила всех, чтобы, если она умрет, ее не хоро­нили до воз­вра­ще­ния люби­мого ею духов­ника, кото­рый в то время по случаю был в отсут­ствии. Вскоре после сего она и скон­ча­лась; но ради испол­не­ния ее просьбы не торо­пи­лись с похо­ро­нами, ожидая при­езда озна­чен­ного свя­щен­ника. Про­хо­дит день за днем – духов­ник умер­шей, задер­жан­ный какими-то делами, не воз­вра­ща­ется, а между тем, к общему удив­ле­нию всех, тело умер­шей нисколько не под­вер­га­лось тлению, и она, хотя охла­дев­шая и без­ды­хан­ная, более похо­дила на уснув­шую, чем мерт­вую. Нако­нец, только на вось­мой день после ее кон­чины, при­е­хал ее духов­ник и, при­го­то­вив­шись к слу­же­нию, хотел похо­ро­нить ее на другой день, по кон­чине ее уже девя­тый. Во время отпе­ва­ния неожи­данно при­е­хал, кажется из Петер­бурга, какой-то род­ствен­ник ее и, вни­ма­тельно всмот­рев­шись в лицо лежав­шей во гробе, реши­тельно сказал: «Если хотите, отпе­вайте ее, как вам угодно; хоро­нить же я ее ни за что не поз­волю, потому что в ней неза­метно ника­ких при­зна­ков смерти». Дей­стви­тельно, в этот же день лежав­шая во гробе очну­лась, и, когда ее стали спра­ши­вать, что же с ней было, она отве­чала, что она дей­стви­тельно уми­рала и видела испол­нен­ные неиз­ре­чен­ной кра­соты и радо­сти рай­ские селе­ния. Потом видела страш­ные места муче­ния и здесь в числе мучи­мых видела свою сестру и мать. Потом слы­шала голос: «Я посы­лал им скорби в земной их жизни для спа­се­ния их; если бы они все пере­но­сили с тер­пе­нием, сми­ре­нием и бла­го­да­ре­нием, то за пре­тер­пе­ние крат­ко­вре­мен­ной тес­ноты и нужды спо­до­би­лись бы они вечной отрады в виден­ных тобою бла­жен­ных селе­ниях. Но ропо­том своим они все испор­тили; за то теперь и мучатся. Если хочешь быть с ними, иди и ты и ропщи». С этими сло­вами умер­шая воз­вра­ти­лась к жизни.

(«Собра­ние писем Оптин­ского старца иерос­хи­мо­наха Амвро­сия». Часть I. Письма к миря­нам. М., 1995 г.).

Осво­бож­де­ние из цепких объ­я­тий уже насту­пив­шей смерти

Феодор Г. Гюне – рус­ский, люте­ран­ского веро­ис­по­ве­да­ния, житель города Эдмонта в Канаде – уже многие годы стра­дал острой язвой желудка, и ника­кие лече­ния не при­но­сили ему облег­че­ния. 19 июля 1952 года у него нача­лось внут­рен­нее кро­во­те­че­ние. Его повезли в гос­пи­таль, где он, в виду край­ней опас­но­сти для жизни, немед­ленно под­вергся опе­ра­ции. В тече­ние этой опе­ра­ции биение его сердца вдруг оста­но­ви­лось, и он «скон­чался». Однако после мас­сажа сердца, кото­рый про­дол­жался какое-то опре­де­лен­ное коли­че­ство минут, оно опять начало биться. Его жене и детям, ожи­дав­шим в гос­пи­тале резуль­тата опе­ра­ции, было сооб­щено, что дольше десяти минут сердце не может оста­ваться без биения: «Но мы ведь не знаем точно, сколько вре­мени сердце вашего мужа оста­ва­лось без биения, – сказал врач. – Оче­видно, период насту­пив­шей смерти был дольше, чем эти десять минут, так как доступ кис­ло­рода к мозгу был уже пре­кра­щен; в резуль­тате этого про­цесс раз­ло­же­ния мозга уже начался со всеми при­зна­ками смер­тель­ной агонии. Даже если бы он слу­чайно остался жив, его мозг был бы повре­жден до конца жизни». Его жена, кото­рая в то время была пра­во­слав­ной лишь по наиме­но­ва­нию, пишет:

«На сле­ду­ю­щий день у него нача­лись кон­вуль­сии; его при­вя­зали к постели; насту­пила страш­ная агония. Он оста­вался в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии больше недели. В тече­ние этого срока друг нашей семьи, г‑жа Вар­вара Гирил­ло­вич, посо­ве­то­вала нам отслу­жить пани­хиду по бла­жен­ной Ксении, говоря: «Вот уви­дите, через пол­часа ему будет лучше!». Она дала мне пузы­рек с ваткой внутри; этот пузы­рек когда-то содер­жал масло из лам­падки над моги­лой бла­жен­ной Ксении, и ватка когда-то была про­пи­тана этим маслом. Она мне ска­зала, чтобы я пере­кре­стила лоб и грудь моего мужа и затем поло­жила пузы­рек под его подушку. Никто из нас вовсе не знал, кто такая была эта Ксения, но я немед­ленно зака­зала пани­хиду в церкви и от себя уже попро­сила, чтобы также отслу­жили моле­бен перед Кур­ской иконой Божией Матери, так как я слы­хала, что многие полу­чили помощь по молит­вам перед этой иконой. Обе службы были сразу же отслу­жены. Пол­часа спустя мой муж в первый раз открыл глаза, про­из­нес мое имя и попро­сил «масла». Я поду­мала, что он голо­ден и просит поесть; но он едва слышно про­мол­вил: «Теперь я себя лучше чув­ствую». Я тогда поняла, чего он просил, и еще раз пома­зала его ваткой и пере­кре­стила его, после чего он очень скоро заснул. С этого дня нача­лось его выздо­ров­ле­ние.

Когда наша дочь впер­вые уви­дела его после того, как он окон­ча­тельно пришел в созна­ние, сия­ю­щий радо­стью отец сказал ей: «Я видел Анге­лов; теперь я буду жить» – и все просил, чтобы ему пока­зали «голу­бую икону». Спустя неко­то­рое время, когда он уже немного окреп, он рас­ска­зал сле­ду­ю­щее: он чув­ство­вал, что нахо­дится где-то посреди темных тун­не­лей, ста­ра­ясь изо всех сил пере­браться через трубы в глу­бо­ких кана­вах, где было ужасно холодно. В то мгно­ве­ние, когда он почти уже падал в какую-то темную яму, наверху, на поверх­но­сти земли, ему яви­лась старая жен­щина в муж­ском оде­я­нии, в корот­ком каф­тане и высо­ких сапо­гах. Она взяла его за руку и ста­ра­лась несколько раз его оттуда выта­щить. Каждый раз, когда он чув­ство­вал, что падает в какую-то топь, она его тянула вверх и нако­нец выта­щила из темной ямы на свет. Там он и увидел, во что эта жен­щина была одета, и также то, что она за собою тащила сани, на кото­рых лежала голу­бая икона Божией Матери. Жен­щина подо­шла к какой-то недо­стро­ен­ной церкви и начала под­во­зить на своих санях кир­пичи к ее лесам. «Я пред­ло­жил ей свою помощь в этом деле, но она отве­тила, что должна сама это выпол­нить», – в заклю­че­ние сказал г‑н Гюне, кото­рый реши­тельно ничего не знал о бла­жен­ной Ксении. И только после посе­ще­ния архи­манд­ри­том Анто­нием (тепе­реш­ним архи­епи­ско­пом Сан-Фран­цис­ским), при­вез­шим ему кни­жечку с опи­са­нием жизни бла­жен­ной Ксении и с ее изоб­ра­же­нием, он сооб­ра­зил, кто она была, и вос­клик­нул: «Это та самая жен­щина, кото­рую я видел!”».

Его здо­ро­вье вос­ста­нав­ли­ва­лось с уди­ви­тель­ной быст­ро­той. Г‑жа Гюне пишет: «Когда мы уез­жали из гос­пи­таля, стар­шая сестра мило­сер­дия была тро­нута до слез: ведь никто в гос­пи­тале не верил, что мой муж оста­нется живым! Когда я побла­го­да­рила док­тора, он сказал мне: «Не бла­го­да­рите меня; это был Кто-то, сто­я­щий выше меня». А 26 авгу­ста, в день памяти свя­ти­теля Тихона Задон­ского и отда­ния празд­ника Пре­об­ра­же­ния, мой муж был принят в лоно Святой Пра­во­слав­ной Церкви и с тех пор дея­тельно участ­вует в ее жизни, испол­няя обя­зан­но­сти помощ­ника цер­ков­ного ста­ро­сты».

Срав­ни­тельно недавно г‑ну Гюне пред­ста­ви­лась воз­мож­ность в первый раз уви­деть ори­ги­нал Кур­ской иконы Божией Матери, когда он посе­тил Эдмонт­скую епар­хию. С бла­го­го­вей­ным тре­пе­том он смот­рел на нее и сразу узнал эту вели­ко­леп­ную, поис­тине чудо­твор­ную икону, укра­шен­ную бле­стя­щей ярко-голу­бой ризой, точно такой, какой он ее увидел в поту­сто­рон­нем мире, везо­мой бла­жен­ной Ксе­нией, кото­рая, будучи своим юрод­ством во Христе пре­выше мира сего, отво­рила ему врата к веч­ному спа­се­нию, нам же даруя воз­мож­ность лице­зреть Божию неиз­ме­ри­мую милость к чело­ве­че­ству.

(«Пра­во­слав­ные чудеса в XX веке». М., 1993 г.).

С бла­го­дар­но­стью к бла­жен­ной Ксении (Рас­сказ слу­жа­щей часовни)

Недавно нас посе­тил палом­ник из Гер­ма­нии. Несколько лет тому назад у него уми­рала дочь. Час девочка про­ле­жала без­ды­хан­ной. Врачи вынесли свой при­го­вор: без­на­дежна… А он в это время горячо молился Ксении. Не успела спро­сить, откуда он узнал про нашу заступ­ницу… Но, глав­ное, – девочка ожила, а потом и выздо­ро­вела. Отец же дал обет посту­пить в семи­на­рию. К нам он при­е­хал уже диа­ко­ном – бла­го­да­рить бла­жен­ную Ксению.

(«Пра­во­слав­ные чудеса в XX веке». М., 1993 г.).

«Они изму­чили Меня гре­хами своими гре­хами»

В трид­ца­тых годах отошел ко Гос­поду пра­во­слав­ный отрок. Во время отпе­ва­ния он вне­запно при­под­нялся в гробу и без­утешно запла­кал. Успо­ко­ив­шись, маль­чик пове­дал, что ему была пока­зана пре­ис­под­няя. Ужас этого места невы­ра­зим чело­ве­че­скими сло­вами. Потом он увидел Пре­чи­стую Матерь Божию, моля­щу­юся за оби­та­те­лей геенны и за мир, во зле лежа­щий. Лицо Ее, бли­став­шее дивной кра­со­той, было изму­чен­ное, слезы градом кати­лись по нему. Увидев меня, Она ска­зала: «Ты не оста­нешься здесь, ты вер­нешься на землю к людям. Скажи им, что они изму­чили Меня гре­хами своими: Я не в силах больше молиться за них, Я изне­мо­гаю… Пускай они пожа­леют Меня!».

(«Пра­во­слав­ные чудеса. Век XX». Одесса, 1996 г.).

«Как мне хорошо…»

…При­е­хали две жен­щины из Фин­лян­дии. Одна из них, родом из Сарова, девять лет назад вышла замуж за финна. Год назад при­вела его к Пра­во­сла­вию. Теперь соби­ра­ются обвен­чаться. Вторая – родом из Петер­бурга, а живет в Хель­синки. Сын у нее два­дца­ти­лет­ний 18 часов был без дыха­ния. Вдруг, рас­ска­зы­вает она, откры­вает глаза и просит, чтобы при­гла­сили батюшку из рус­ской церкви и окре­стили его. Окре­стили. Он просит посо­бо­ро­вать. Мать при­гла­сила мона­хиню, та маслом его пома­зала, а когда до ног дошла, он заулы­бался и гово­рит: «Как мне хорошо». С этим и отошел.

(Из беседы с каз­на­чеем Санак­сар­ского мона­стыря Самар­ской епар­хии о. Вар­фо­ло­меем. «Бла­го­вест». Самара, № 11, 1998 г.).

Сила молитвы старца

Одна жен­щина ехала в Москву, к старцу Ари­сто­клию на Афон­ское подво­рье, со своей доче­рью. По дороге дочь умерла. Иерос­хи­мо­нах Ари­сто­клий сжа­лился над этой жен­щи­ной и вос­кре­сил ее дочь молит­вами своими. Такова была сила молитвы старца. Было это неза­долго до его смерти в 1918 году.

(Из про­по­веди архи­манд­рита Дани­ила (Сары­чева), насель­ника Дон­ского мона­стыря в Москве. Радио­стан­ция «Радо­неж», 10 июля 1998 г.).

«Значит, и мне при­дется отве­чать…»

В пред­пас­халь­ной пере­даче 1998 года по теле­ка­налу «Мос­ко­вия» был пока­зан сюжет о вос­кре­се­нии Вален­тины Рома­но­вой, погиб­шей в авто­ка­та­строфе. Об этой же исто­рии по радио­стан­ции «Радо­неж» от 1 мая 1998 года (прямой эфир), рас­ска­зы­вали ино­киня Марина (Смир­нова) и архи­манд­рит Амвро­сий (Юрасов).

В 1982 году Вален­тина Рома­нова попала в авто­мо­биль­ную ката­строфу; в то время она была чело­ве­ком неве­ру­ю­щим, не цер­ков­ным. В резуль­тате ката­строфы душа ее вышла из тела, и она видела все, что впо­след­ствии про­ис­хо­дило с ней. Как увезли ее в реани­ма­цию, как врачи без­успешно пыта­лись вер­нуть ее к жизни, а затем кон­ста­ти­ро­вали смерть. Сна­чала Вален­тина не поняла, что она умерла, ибо чув­ства и созна­ние в ней оста­лись: она все видела, слы­шала, все пони­мала и пыта­лась гово­рить врачам, что она жива. Но врачи не слы­шали ее голоса. Тогда она попы­та­лась под­толк­нуть их под руку, но ничего не полу­чи­лось. Вален­тина уви­дела лежа­щие на столе бумагу и ручку и хотела напи­сать врачам записку, но и это также не уда­лось. Такое состо­я­ние пока­за­лось ей очень стран­ным, и в этот момент ее потя­нуло в некую воронку, и она вышла в «другое изме­ре­ние». Сна­чала Вален­тина была одна, но вскоре уви­дела слева от себя муж­чину высо­кого роста. Она очень обра­до­ва­лась, что кто-то есть в столь незна­ко­мом для нее месте, и спро­сила: «Муж­чина, ска­жите, где я нахо­жусь?». Но когда он повер­нулся к ней и она уви­дела его глаза, то поняла, что ничего хоро­шего ждать от этого муж­чины не при­хо­дится. В страхе она побе­жала от него, но через неко­то­рое время поняла, что не так все ужасно, потому что она уви­дела све­то­нос­ного Юношу, кото­рый взял ее под защиту. Вместе с ним они добе­жали до стек­лян­ной пре­грады, скрыв­шись за кото­рую, изба­ви­лись от пре­сле­до­ва­ний пер­вого, страш­ного муж­чины.

И тут она уви­дела перед собой очень глу­бо­кий обрыв, под кото­рым нахо­ди­лось мно­же­ство мужчин и женщин, разных воз­рас­тов и разных наци­о­наль­но­стей. Снизу под­ни­ма­лось невы­но­си­мое зло­во­ние, сами же люди посто­янно испраж­ня­лись и сади­лись на свои испраж­не­ния. Она спро­сила мыс­ленно: «Что это такое?». И некий голос объ­яс­нил ей, что это те люди, кото­рые совер­шали содом­ские грехи.

В другом месте Вален­тина уви­дела мно­же­ство детей и двух женщин, сидя­щих к ней спиной не обо­ра­чи­ва­ясь. Она поду­мала: «Что это за дети?». И опять некий голос объ­яс­нил, что это дети не-рож­ден­ные, убитые во чреве, и что ее дети тоже здесь. Тогда Вален­тине пришла мысль: «Значит, и мне при­дется отве­чать за свой грех». Потом ей пока­зали другие места муче­ний, где было напи­сано слово: ПОРОКИ. Она не знала, что это значит, но когда ей пооче­редно пока­зали, какие муче­ния соот­вет­ствуют каж­дому пороку, Вален­тина стала пони­мать, что такое грех и воз­да­я­ние за него.

В сле­ду­ю­щем месте она уви­дела огнен­ную лаву, и в этой лаве было мно­же­ство голов, кото­рые то погру­жа­лись в огнен­ную реку, то выны­ри­вали из нее. И тот же голос вновь объ­яс­нил, что это люди, зани­мав­ши­еся прежде магией, кол­дов­ством, при­во­ра­жи­ва­нием, экс­тра­сен­со­ри­кой. Вален­тина поду­мала: «Как бы и мне не ока­заться в этой реке». Хотя грехов кол­дов­ских у нее не было, но она пони­мала, что в любом из этих мест может быть остав­лена навсе­гда.

Потом она уви­дела лест­ницу, веду­щую на Небо. По этой лест­нице под­ни­ма­лось мно­же­ство народа; стала под­ни­маться и она. Впе­реди нее взби­ра­лась одна жен­щина, кото­рая стала изне­мо­гать и спол­зать на нее. Вален­тина поняла, что если она ото­дви­нется немножко в сто­рону, то жен­щина упадет вниз. В ее сердце про­бу­ди­лось мило­сер­дие к пада­ю­щей жен­щине и жела­ние ей помочь. И как только жела­ние это появи­лось в ней, ее груд­ная клетка стала уве­ли­чи­ваться в раз­ме­рах, так что жен­щина смогла обло­ко­титься и отдох­нуть и затем уже про­дол­жить вос­хож­де­ние.

Следом за ней стала под­ни­маться и Вален­тина. И вдруг она ока­за­лась в таком месте, где все было залито светом; ото­всюду исхо­дило бла­го­уха­ние и бла­го­дать. И когда она обрела новое знание, когда поняла, что такое бла­го­дать, ее душа была воз­вра­щена в тело, нахо­дя­ще­еся в боль­нице. Прямо перед ней, лежа­щей на кушетке, стоял на коле­нях чело­век. Увидев, что Вален­тина ожила, он сразу сказал: «Больше не умирай, я воз­мещу все убытки за твою постра­дав­шую машину, только больше не умирай».

Как потом ока­за­лось, Вален­тина была мертва 3,5 часа. Каза­лось бы, срок неболь­шой, но тем не менее огром­ный для позна­ния участи души в поту­сто­рон­нем мире. Впо­след­ствии Вален­тина встре­ча­лась с про­то­и­е­реем Андреем Устю­жа­ни­ным и бесе­до­вала с ним, что также было пока­зано по теле­ка­налу «Мос­ко­вия». Неко­гда мать отца Андрея, Клав­дия, так же была мертва – трое суток и так же по вос­кре­се­нии своем рас­ска­зы­вала о виден­ном ею в загроб­ном мире. Случай этот в совет­ское время ходил в спис­ках, а теперь стал обще­из­ве­стен.

(Радио­стан­ция «Радо­неж»; прямой эфир. 1 мая 1998 г.;
Воро­бьев­ский Ю. «Точка Омега». М., 1999 г.).

Сви­де­тель­ства об ином бытии

Рас­сказ сестры Евфро­си­нии

Доку­мент этот взят из днев­ника отца Мит­ро­фана Сереб­рян­ского, духов­ника Мос­ков­ской Марфо-Мари­ин­ской оби­тели, и пред­ва­ря­ется над­пи­сью в углу первой стра­ницы: «Сви­де­тель­ствую своей свя­щен­ни­че­ской сове­стью, что все запи­сан­ное мною со слов сестры Евфро­си­нии верно».

Эти слова напо­ми­нают молитву свя­щен­ника во время чино­по­сле­до­ва­ния испо­веди перед Кре­стом и Еван­ге­лием: «Аз же точию сви­де­тель есмь». В данном случае свя­щен­ник о. Мит­ро­фан сви­де­тель­ствует перед Богом не просто о под­лин­но­сти рас­сказа сестры Евфро­си­нии, но об истин­но­сти его по духу и смыслу любви и правды Хри­сто­вой, того, что откры­ва­ется Кре­стом и Еван­ге­лием.

Пре­по­доб­ный Онуф­рий Вели­кий, кото­рого Евфро­си­ния уви­дела, – зна­ме­ни­тый подвиж­ник IV века (память его празд­ну­ется 12 июня по ст. ст./25 июня по н. ст., в день с бла­го­вер­ной кня­ги­ней Анной Кашин­ской). В тече­ние шести­де­сяти лет совер­шал он в полном оди­но­че­стве подвиг молитвы в Фива­ид­ской пустыне. «Чело­век Божий, – гово­рит о нем пре­по­доб­ный Паф­ну­тий, – встре­тил меня там, с головы до ног покры­тый белыми воло­сами и пре­по­я­сан­ный по бедрам лист­вой».

Какая может быть связь между Фива­ид­ской еги­пет­ской пусты­ней IV века и про­вин­ци­аль­ным город­ком Харь­ков­ской губер­нии 1912 года? Как могут они пере­се­каться в тихой оби­тели на Боль­шой Ордынке в Москве, где под­ви­за­лась родная сестра послед­ней Рус­ской Импе­ра­трицы?

Еще ничто как будто не пред­ве­щает страш­ной рево­лю­ци­он­ной бури, но у Гос­пода Вели­кая Кня­гиня Ели­за­вета и ее духов­ник о. Мит­ро­фан уже отме­чены сия­нием стра­да­ния за Христа.

Воис­тину тысяча лет гря­ду­щих у Гос­пода как день вче­раш­ний, и святые Его участ­вуют в Божием совете, пред­ва­ряя на помощь ищущим спа­се­ния. Там, где вечная жизнь, чело­веку уда­ется, как вос­крес­шему Христу, вхо­дить две­рями затво­рен­ными; вре­мени и про­стран­ства не суще­ствует.

В виде­нии сестры Евфро­си­нии Вели­кая Кня­гиня Ели­за­вета и отец Мит­ро­фан стоят рядом с Пре­по­доб­ным Сер­гием Радо­неж­ским. Их духов­ное род­ство сокро­венно и в то же время оче­видно. Не слу­чайно отец Мит­ро­фан в постриге полу­чил имя Сергий, а Вели­кая Кня­гиня при­няла муче­ни­че­скую кон­чину 18 июля, в день Пре­по­доб­ного Сергия.

Итак, из днев­ника о. Мит­ро­фана Сереб­рян­ского, духов­ника Марфо-Мари­ин­ской оби­тели мило­сер­дия: «Сви­де­тель­ствую своей свя­щен­ни­че­ской сове­стью, что все запи­сан­ное мною со слов сестры Евфро­си­нии верно» (про­то­и­е­рей Мит­ро­фан Сереб­рян­ский).

«В 1912 году, июня 25, в пять часов вечера, мне очень захо­те­лось спать. Зазво­нили ко все­нощ­ной, а я, не будучи в силах про­ти­виться, легла и уснула. Просну­лась 26 июня в пять часов вечера. Родные думали, что я умерла, но вне­зап­ность смерти пону­дила их позвать врача, кото­рый сказал, что я жива, но сплю летар­ги­че­ским сном.

Во время этого сна душа моя видела много ужас­ного и хоро­шего, что я и рас­скажу по порядку. Вижу, что я нахо­жусь совер­шенно одна. Страх напал на меня. Небо тем­неет. Вдруг вдали что-то засве­ти­лось. Ока­за­лось, что свет исхо­дит от при­бли­жа­ю­ще­гося ко мне старца с длин­ными воло­сами и длин­ной боро­дой почти до земли, в длин­ной рубашке под­по­я­сан­ной. Лицо его так сияло, что я не могла смот­реть на него и упала ниц. Он поднял меня и спро­сил: «Куда идешь, раба Божия?». Я отве­чаю: «Не знаю». Тогда старец сказал мне: «Встань на колени» – и начал напо­ми­нать мне все мои грехи, кото­рые я по забве­нию не испо­ве­дала. Я была в ужасе и думала: «Кто же это, что и помыш­ле­ния мои знает?». А он гово­рит: «Я святой Онуф­рий, и ты меня не бойся». И пере­кре­стил меня боль­шим кре­стом. «Все тебе про­ща­ется. А теперь пойдем со мной, я тебя по всем мытар­ствам поведу». Берет меня за руку и гово­рит: «Что будет встре­чаться – не бойся, только непре­станно кре­стись и говори: спаси меня, Гос­поди. И думай о Гос­поде, все прой­дет». Пошли. Пре­по­доб­ный Онуф­рий и гово­рит: «Смотри на небо». Я смотрю и вижу, что небо как бы пере­вер­ну­лось и стало тем­неть. Я испу­га­лась, а пре­по­доб­ный Онуф­рий гово­рит: «Не думай дур­ного, кре­стись».

Стало совер­шенно темно, тьму раз­го­нял только свет, исхо­дя­щий от пре­по­доб­ного Онуф­рия. Вдруг мно­же­ство бесов пере­секли нам дорогу, соста­вивши цепь. Глаза их как огонь; вопят, шумят, наме­ре­ва­ются схва­тить меня. Но как только пре­по­доб­ный Онуф­рий под­ни­мал руку и творил крест­ное зна­ме­ние, так бесы мгно­венно раз­бе­га­лись, пока­зы­вая листы, испи­сан­ные моими гре­хами. Пре­по­доб­ный сказал им: «Она рас­ка­я­лась во всех своих грехах в начале пути». И бесы тотчас разо­рвали листы, стеня и крича: «Бездна наша! Она не прой­дет!».

От бесов исхо­дили огонь и дым, что среди окру­жа­ю­щего мрака про­из­во­дило страш­ное впе­чат­ле­ние. Я все время пла­кала и кре­сти­лась. Жара от огня я не чув­ство­вала.

Вдруг перед нами ока­за­лась огнен­ная гора, от кото­рой во все сто­роны нес­лись огнен­ные искры. Здесь я уви­дела мно­же­ство людей. На мой вопрос: за что они стра­дают? – пре­по­доб­ный Онуф­рий отве­тил: «За без­за­ко­ния свои. Они совсем не кая­лись и умерли без пока­я­ния, не при­зна­вая запо­ве­дей; теперь стра­дают до Суда».

Идем дальше. Вижу: перед нами два глу­бо­ких оврага. Таких глу­бо­ких, что их можно назвать без­дной. Я посмот­рела в овраг и уви­дела там мно­же­ство пол­за­ю­щих змей, живот­ных и бесов. Пре­по­доб­ный гово­рит: «Огонь мы пере­шли. Как нам эту бездну перейти?». В это время опу­сти­лась как бы боль­шая птица, рас­пу­стила крылья, и Пре­по­доб­ный гово­рит: «Садись на крылья, и я сяду. Не будь мало­вер­ной, не смотри вниз, а кре­стись». Сели мы и поле­тели. Долго летели, старец держал меня за руку.

Нако­нец опу­сти­лись и стали на ноги среди змей, холод­ных и мягких, кото­рые раз­бе­жа­лись от нас. От мно­же­ства змей дела­лись целые зме­и­ные горы. Под одной такой горой я уви­дела сидя­щую жен­щину. Голова ее была покрыта яще­ри­цами, из глаз падали искры, изо рта черви, змеи сосали грудь ее, а псы дер­жали во рту руки ее.

Я спра­ши­вала пре­по­доб­ного Онуф­рия: «Что это за жен­щина?». Он гово­рит: «Это блуд­ница. Она в жизни сде­лала много грехов и нико­гда не кая­лась: теперь стра­дает до Суда. Яще­рицы на голове – это за укра­ше­ние волос, бровей и вообще за укра­ше­ние лица. Искры из глаз – за то, что она смот­рела разные нечи­стоты. Черви – за то, что гово­рила непо­доб­ные слова. Змеи – это блуд. Псы – за сквер­ные ося­за­ния».

Идем дальше. Пре­по­доб­ный Онуф­рий гово­рит: «Сейчас мы придем к очень страш­ному, но ты не бойся, кре­стись». Дей­стви­тельно, дошли до места, от кото­рого шли дым и огонь. Там я уви­дела огром­ного как бы чело­века, све­тя­ще­гося огнем. Возле него лежит шар боль­шой, огнен­ный, а в нем много спиц. И когда чело­век этот пово­ра­чи­вает шар, то из спиц выхо­дят огнен­ные спицы, а между спи­цами бесы, так что пройти через них нельзя. Я спра­ши­ваю: «Кто это?». Пре­по­доб­ный Онуф­рий отве­тил: «Это сын диа­вола, раз­жи­га­тель и обо­льсти­тель хри­стиан. Кто ему пови­ну­ется и не соблю­дает запо­веди Хри­стовы, тот идет в муку вечную. А ты кре­стись, не бойся».

Шли мы через эти про­во­локи сво­бодно, но со всех сторон нес­лись шум и крик, исхо­дя­щие от мно­же­ства бесов, сто­я­щих цепями. С ними было и мно­же­ство людей. Пре­по­доб­ный Онуф­рий объ­яс­нил мне, что люди потому вместе с бесами, что им при жизни слу­жили и не кая­лись; здесь ожи­дают Страш­ного Суда.

Затем мы подо­шли к огром­ной огнен­ной реке, в кото­рой много людей, и оттуда несутся крики и стоны. Я сму­ти­лась при виде реки, но старец стал на колени, велел стать и мне и смот­реть на небо. Я так и сде­лала и уви­дела Архан­гела Миха­ила, кото­рый про­тя­нул нам жер­дочку. Пре­по­доб­ный Онуф­рий взял за конец, и она пере­ки­ну­лась через реку, аршина на три от огня. Я хотя сильно боя­лась, но кре­сти­лась и при помощи Пре­по­доб­ного пере­шла на ту сто­рону, очу­тив­шись перед стеной.

Мы прошли через узкую дверь с трудом и вышли на огром­ные сне­го­вые ледя­ные горы, на кото­рых было мно­же­ство людей, и они все дро­жали. Осо­бенно пора­зил меня один, кото­рый по шею сидел в снегу и кричал: «Спа­сите, спа­сите!». Я хотела помочь ему, но пре­по­доб­ный Онуф­рий сказал: «Оставь его, он зимой не впу­стил к себе в дом отца своего, и тот замерз; пусть даст сам свой ответ за себя. Вообще здесь нахо­дятся люди за то, что с холод­ным серд­цем отно­си­лись к Богу и людям».

После этого мы подо­шли к пре­крас­ной широ­кой реке, где пре­по­доб­ный старец поста­вил меня на доску и сам пошел по воде. На другой сто­роне ока­за­лось пре­крас­ное поле, покры­тое зеле­нью, травой и лесом. Когда мы про­хо­дили через него, то уви­дели мно­же­ство зверей, кото­рые лас­ка­лись к пре­по­доб­ному Онуф­рию.

Прошли поле и подо­шли к пре­крас­ной высо­кой горе, у кото­рой были три лест­ницы, как бы из жела­тина, и бежали с горы две­на­дцать ручей­ков чистей­шей воды. Около горы мы оста­но­ви­лись. Пре­по­доб­ный Онуф­рий гово­рит: «Ты видела все страш­ное, за что люди стра­дают. Живи же по запо­ве­дям Гос­под­ним. Ты все это пере­шла за два добрых дела». Но не сказал за какие. «Теперь я тебя одену в другую одежду, и ты должна лезть, но не по этой лест­нице».

Пре­по­доб­ный Онуф­рий всю меня облил водой из ручья, омыл, и, мое голу­бень­кое платье, не знаю, куда делось. Старец одел на меня рубашку белую, сделал из травы пояс и опо­я­сал меня. Из листьев сделал шапочку и велел лезть на гору.

Очень трудно мне было, но старец под­став­лял свои руки, и посте­пенно я долезла до поло­вины горы, но так изне­могла, что старец раз­ре­шил про­дол­жать путь по лест­нице, причем вел меня за руку и три раза пере­кре­стил. Затем старец ввел меня в цер­ковь, поста­вил на сере­дину и сказал: «Будь душой вся в Боге, здесь рай­ское житель­ство». Боже мой, какая кра­сота! – я уви­дела там много чудных оби­те­лей неопи­су­е­мой кра­соты; дере­вья, цветы, бла­го­уха­ние, свет необык­но­вен­ный. Старец под­во­дит меня к одной оби­тели и гово­рит: «Это оби­тель святых жен Марфы и Марии». Оби­тель сде­лана не из камней, а вся покрыта зеле­нью и цве­тами. Окна све­тятся насквозь. Возле дверей, по обе сто­роны, совне, стоят Марфа и Мария с горя­щими све­чами в руках.

Мы с Пре­по­доб­ным стали под дере­вом. Я вижу: несут Ангелы шесть рас­слаб­лен­ных людей в эту оби­тель, а за ними пошло туда много народа: боль­ных, слепых, хромых, в одежде рваной и много детей. Я спра­ши­ваю: «Неужели эта оби­тель так велика, что может вме­стить так много людей?». Старец отве­чает: «Может вме­стить весь мир хри­стиан. Вот и ты неболь­шая, и в тебе весь мир. Воз­люби всех чисто, а себя поза­будь, и воз­не­на­видь тело, кото­рое служит всем стра­стям. Поста­райся умерт­вить тело, а душу укрась доб­рыми делами. Посмотри, несут рас­слаб­лен­ного чело­века». «Кого это несут?» – спро­сила я. «Брата во Христе, – отве­тил Пре­по­доб­ный, – его несут мно­го­стра­даль­ный пас­тырь Мит­ро­фан и мно­го­стра­даль­ная Вели­кая Кня­гиня Ели­за­вета».

Я уви­дела Вели­кую Кня­гиню Ели­за­вету Федо­ровну в белой форме, на голове покры­вало, на груди белый крест. Отец Мит­ро­фан тоже был в белой одежде, на груди такой же белый крест. Я совер­шенно не знала до этого вре­мени о суще­ство­ва­нии Марфо-Мари­ин­ской оби­тели мило­сер­дия. Ели­за­вету Федо­ровну и отца Мит­ро­фана не знала и не видела.

Когда они порав­ня­лись со свя­тыми Марфой и Марией, то оба, Ели­за­вета Федо­ровна и отец Мит­ро­фан, покло­ни­лись им. А затем святые Марфа и Мария тоже вошли в оби­тель, а за ними и мы. Оби­тель внутри была пре­красна. Отец Мит­ро­фан и Ели­за­вета Федо­ровна снова вышли из оби­тели, уже одни, и тоже с горя­щими све­чами. Подо­шли к нам и покло­ни­лись пре­по­доб­ному Онуф­рию, кото­рый обра­тился к ним и гово­рит им: «Вручаю вам эту стран­ницу и при­ше­лицу и бла­го­слов­ляю под ваш покров».

Старец при этом велел мне сде­лать земной поклон отцу Мит­ро­фану и Ели­за­вете Федо­ровне. Оба они меня бла­го­сло­вили боль­шим кре­стом. Я говорю: «Оста­нусь с ними». Но старец отве­тил: «Пой­дешь еще, а потом при­дешь к ним». Мы пошли. Куда ни посмотрю, везде славят Гос­пода. Кра­соту рая опи­сать не могу. Какой-то другой свет: сады, птицы, бла­го­уха­ние; земли не видно, все покрыто, как бар­ха­том, цве­тами. Куда ни посмот­ришь, везде Ангелы: их вели­кое мно­же­ство.

Смотрю: Сам Хри­стос Спа­си­тель стоит, видны язвы на руках и ногах; лицо и одежды сияют, так что смот­реть невоз­можно. Я упала ниц. Рядом с Гос­по­дом стояла Пре­свя­тая Бого­ро­дица с рас­про­стер­тыми руками. Херу­вимы и Сера­фимы непре­станно пели: «Радуйся, Царице!».

Здесь же было мно­же­ство муче­ни­ков и муче­ниц. Одни были одеты в архи­ерей­ские одежды, другие в иерей­ские, третьи в диа­кон­ские. Иные же в пре­крас­ных раз­но­цвет­ных одеж­дах; у всех венцы на голо­вах. Пре­по­доб­ный Онуф­рий гово­рит: «Это те святые, кото­рые постра­дали за Христа, всё пере­но­сили сми­ренно, с тер­пе­нием, шли по стопам Его. Здесь нет печали и стра­да­ний, а всегда радость».

Видела я там много зна­ко­мых умер­ших. Видела там неко­то­рых, сейчас еще живых. Святой Онуф­рий строго сказал: «Не говори тем, кото­рые еще живы, где ты их видела. Когда тело умрет, то души их Гос­по­дом воз­не­сутся сюда, хотя они и греш­ные, но доб­рыми делами и пока­я­нием души их всегда пре­бы­вают на небе».

Святой Онуф­рий поса­дил меня и гово­рит: «Здесь твоя надежда». Начало про­хо­дить мно­же­ство святых в разных одеж­дах: и в чудных, и в бедных; кто с кре­стом в руках. Пре­по­доб­ный Онуф­рий берет меня за руку и водит по раю. Везде такое сла­во­сло­вие Бога и непре­стан­ная песнь: «Свят, Свят, Свят…» Текут струи сереб­ри­стой воды. Пре­по­доб­ный Онуф­рий воз­гла­сил: «Всякое дыха­ние да хвалит Гос­пода!».

Вошли мы с пре­по­доб­ным Онуф­рием в одно чудное место, где Ангелы непре­станно поют: Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф… Слава в вышних Богу… и: Алли­луиа.

Перед нами откры­лось дивное зре­лище: вдали, во свете непри­ступ­ном, вос­се­дал Гос­подь наш Иисус Хри­стос. По одну сто­рону Его стояла Божия Матерь, а по другую – святой Иоанн Пред­теча. Сонмы Архан­ге­лов, Анге­лов, Херу­ви­мов и Сера­фи­мов окру­жали Пре­стол; мно­же­ство святых кра­соты неопи­су­е­мой стояло около пре­стола. Тела их лег­ко­движны, про­зрачны; одежда бле­стя­щая, разных цветов. Вокруг головы каж­дого осле­пи­тель­ное сияние. На голо­вах у неко­то­рых венцы из какого-то осо­бого металла, лучше золота и брил­ли­ан­тов, а на других – венцы из рай­ских цветов. Неко­то­рые дер­жали в руках цветы или паль­мо­вые ветви.

Ука­зы­вая на одну из них, сто­я­щую в правом ряду, пре­по­доб­ный Онуф­рий сказал: «Это святая Ели­за­вета, кото­рой я тебя вручил». Я дей­стви­тельно уви­дела ту, к кото­рой меня уже под­во­дил пре­по­доб­ный Онуф­рий, в виде­нии дел чело­ве­че­ских. Там она была среди калек, нищих, боль­ных – вообще среди страж­ду­щих, кото­рым она слу­жила на земле. А здесь я уви­дела ее же, но уже во свя­то­сти, в лике святых.

«Да, я вижу ее, – отве­тила я пре­по­доб­ному Онуф­рию, – но ведь я недо­стойна жизни с ней. Ведь она свет­лая, а я очень греш­ная». Пре­по­доб­ный Онуф­рий сказал: «Она теперь еще живет на земле, под­ра­жая житию святых жен Марфы и Марии, соблю­дая душу и тело в чистоте, творит добрые дела; молитвы ее и крест скор­бей, кото­рые она без­ро­потно несет, воз­но­сят душу ее на небо. У нее тоже были грехи, но через пока­я­ние, исправ­ле­ние жизни она идет на небо».

От уми­ле­ния я поверг­лась на землю. Под ногами было нечто вроде хру­сталь­ного зеле­но­ва­того неба. Вижу: все святые попарно под­хо­дят ко Христу и покло­ня­ются Ему. Пошли и Ели­за­вета Федо­ровна с отцом Мит­ро­фа­ном и снова вер­ну­лись на свои места. Кня­гиня Ели­за­вета была одета в бле­стя­щую одежду, вокруг головы сияние и над­пись из све­то­зар­ных букв: «Святая мно­го­стра­даль­ная кня­гиня Ели­за­вета». Руки у нее сло­жены на груди; в одной руке золо­тое Рас­пя­тие. Пре­крас­ный лик святой сияет незем­ной радо­стью и бла­жен­ством; чудные глаза ее под­няты вверх, в них – святые молитвы чистой души, узрев­шей Бога лицом к лицу.

Возле святой Ели­за­веты по левую сто­рону стоял Пре­по­доб­ный Сергий Радо­неж­ский, а по правую руку – отец Мит­ро­фан, в архи­ерей­ском обла­че­нии. Пре­по­доб­ный Онуф­рий сказал: «Ты не думай, что ты достойна была все это видеть и оста­нешься теперь здесь. Нет, твое мерт­вое тело ждет тебя, это только твоя душа со мной. Когда же душа твоя войдет в тело и ты вер­нешься опять на греш­ную мно­го­стра­даль­ную землю, кото­рая вся обли­ва­ется кровью, то я бла­го­словлю тебя в ту оби­тель, где тебя встре­тили кня­гиня Ели­за­вета и отец Мит­ро­фан».

Я спро­сила: «Разве есть на земле такая пре­крас­ная оби­тель?». Святой отве­чал: «Да, есть, про­цве­тает и воз­но­сится на небо, через добрые дела и молитвы. Смотри же, ты видела все хоро­шее и плохое; и знай, что без Креста и стра­да­ний сюда не вой­дешь, а пока­я­ние всех греш­ных сюда при­во­дит. Смотри: вот твое тело». – Дей­стви­тельно, я уви­дела свое тело, и мне сде­ла­лось страшно. Пре­по­доб­ный Онуф­рий пере­кре­стил меня, и я просну­лась.

Пол­тора часа я не могла гово­рить, а когда заго­во­рила, то начала заи­каться. Кроме того, ноги мои отня­лись до колен, и я не могла ходить, меня носили. Док­тора не могли изле­чить меня. Нако­нец, 25 сен­тября 1912 года меня при­несли в жен­ский мона­стырь г. Бого­ду­хово Харь­ков­ской губер­нии, где нахо­ди­лась чудо­твор­ная Кап­лу­нов­ская икона Божией Матери. 26 сен­тября я при­об­щи­лась Святых Хри­сто­вых Таин, отслу­жили моле­бен перед этой иконой, и когда меня под­несли к ней и я при­ло­жи­лась, то мгно­венно исце­ли­лась.

Тут я вспом­нила, что сказал мне пре­по­доб­ный Онуф­рий, когда я была близ Бого­ма­тери: «Здесь твоя надежда».

Еще прямо после сна я решила уда­литься из мира, а после исце­ле­ния я уже не могла дождаться воз­мож­но­сти уйти в оби­тель. Меня звали посту­пить в Бого­ду­хов­ский мона­стырь, где я исце­ли­лась. Но я ска­зала мона­хи­ням, что мне хоте­лось бы уйти подальше от зна­ко­мых. Спра­ши­вала я о святых Марфе и Марии, но никто не знал об оби­тели, назван­ной их именем. Одна­жды я пришла в свой Бого­ду­хов­ский мона­стырь, и мона­хини ска­зали мне: «Евфро­си­ния, ты хочешь подальше уехать от зна­ко­мых. При­е­хала сестра из оби­тели Марфы и Марии; туда же посту­пила наша послуш­ница Васи­лисса».

Услы­шав это, я была в ужасе и вос­торге. Скоро мне пришел ответ от Васи­лиссы, что можно мне поехать в Москву. 23 января 1913 года я поехала и посту­пила в оби­тель.

Пере­дать не могу, что я испы­тала, войдя в храм оби­тели и услы­шав пение тро­паря святым пра­вед­ным женам Марфе и Марии».

Запи­сано отцом Мит­ро­фа­ном 31 октября 1917 года.

(«Подвиж­ники Марфо-Мари­ин­ской оби­тели мило­сер­дия». М., 2000 г.).

Виде­ние послуш­ницы Ольги

Виде­ние послуш­ницы Ольги было запи­сано в Киев­ском Покров­ском мона­стыре забо­тами игу­ме­нии Софии (Гри­не­вой) в апреле 1917 года. Юная Ольга была послуш­ни­цей Ржи­щева мона­стыря. Если я не оши­ба­юсь, этот мона­стырь был под­чи­нен Покров­скому.

21 фев­раля 1917 года, во втор­ник Недели второй Вели­кого поста, в 5 часов утра, Ольга вбе­жала в псал­тирню и, поло­живши три земных поклона, ска­зала мона­хине-чтице, кото­рую пришла сме­нить: «Прошу про­ще­ния, матушка, и бла­го­сло­вите: я пришла уми­рать». Не то в шутку, не то все­рьез мона­хиня отве­тила: «Бог бла­го­сло­вит, час добрый. Счаст­лива бы ты была, если бы в эти годы умерла». Ольге в то время было около 14 лет.

Ольга легла на кро­вать в псал­тирне и уснула, а мона­хиня про­дол­жала читать. В пол­седь­мого утра сестра стала будить Ольгу, но та не шеве­ли­лась и не отзы­ва­лась. Пришли другие сестры, тоже про­бо­вали будить, но без­успешно. Дыха­ние у Ольги пре­кра­ти­лось и лицо при­няло мерт­вец­кий вид. Прошло два часа в бес­по­кой­стве сестер и в хло­по­тах возле обмер­шей. Ольга стала дышать и с закры­тыми гла­зами, в забы­тьи про­го­во­рила: «Гос­поди, как я уснула!».

Ольга спала трое суток, не про­сы­па­ясь. Во время сна много гово­рила такого, что на слова ее обра­тили вни­ма­ние и стали запи­сы­вать. Запи­сано было с ее слов сле­ду­ю­щее.

«За неделю до втор­ника 2‑й недели я уви­дела, – гово­рила Ольга, – во сне Ангела, и он мне велел во втор­ник идти в псал­тирню, чтобы там уме­реть, но чтобы я о том зара­нее никому не гово­рила. Когда я во втор­ник шла утром в псал­тирню, то, огля­нув­шись назад, уви­дела стра­ши­лище во образе пса, бежав­шего на задних лапах следом за мною. В испуге я бро­си­лась бежать, и когда вбе­жала в псал­тирню, то в углу, где иконы, я уви­дела свя­того Архи­стра­тига Миха­ила и в сто­роне – смерть с косой. Я испу­га­лась, пере­кре­сти­лась и легла на кро­вать, думая уми­рать. Смерть подо­шла ко мне, и я лиши­лась чувств.

Потом созна­ние ко мне вер­ну­лось, и я уви­дела Ангела: он подо­шел ко мне, взял меня за руку и повел по какому-то тем­ному и неров­ному месту. Мы дошли до рва. Ангел пошел вперед по узкой доске, а я оста­но­ви­лась и уви­дела «врага» (беса), кото­рый манил меня к себе, но я кину­лась бежать от него к Ангелу, кото­рый был уже по ту сто­рону рва и звал меня тоже к себе. Доска, пере­ки­ну­тая через ров, была так узка, что я побо­я­лась было через нее пере­хо­дить, но Ангел пере­вел меня, подав мне руку, и мы с ним пошли по какой-то узкой дорожке. Вдруг Ангел скрылся из виду, и тотчас же появи­лось мно­же­ство бесов. Я стала при­зы­вать Матерь Божию на помощь; бесы мгно­венно исчезли, и вновь появился Ангел, и мы про­дол­жали путь. Дойдя до какой-то горы, мы опять встре­тили бесов с хар­ти­ями в руках. Ангел взял их из рук бесов­ских, пере­дал их мне и велел порвать. На пути нашем бесы появ­ля­лись еще не раз, и один из них, когда я отстала от своего небес­ного путе­во­ди­теля, пытался меня устра­шить, но явился Ангел, а на горе я уви­дела сто­я­щую во весь рост Божию Матерь и вос­клик­нула: «Матерь Божия! Тебе угодно спасти меня: спаси меня!».

Пала я на землю, и когда под­ня­лась, то Матерь Божия стала неви­дима. Стало све­тать. По дороге уви­дели цер­ковь, а под горою – сад. В этом саду одни дере­вья цвели, а другие уже были с пло­дами. Под дере­вьями были раз­биты кра­си­вые дорожки. В саду я уви­дела дом. Я спро­сила Ангела: «Чей это дом?». – «Здесь живет мона­хиня Апол­ли­на­рия». Это была наша мона­хиня, недавно скон­чав­ша­яся.

Тут я опять поте­ряла Ангела из виду и очу­ти­лась у огнен­ной реки. Эту реку мне нужно было перейти. Пере­ход был очень узкий, и по нему пере­хо­дить можно было не иначе, как пере­сту­пая нога за ногу. Со стра­хом стала я пере­хо­дить и не успела дойти до сере­дины реки, как уви­дела в ней страш­ную голову с выпу­чен­ными огром­ными гла­зами, рас­кры­той пастью и высу­ну­тым длин­ней­шим языком. Мне нужно было пере­шаг­нуть через язык этого стра­ши­лища, и мне стало так страшно, что я не знала, что делать. И тут вне­запно, по ту сто­рону реки, я уви­дела святую вели­ко­му­че­ницу Вар­вару. Я взмо­ли­лась ей о помощи, и она мне про­тя­нула руку и пере­вела на другой берег. И уже когда я пере­шла огнен­ную реку, то, огля­нув­шись, уви­дела в ней еще и другое стра­ши­лище – огром­ного змия с высоко под­ня­той голо­вой и рази­ну­той пастью. Святая вели­ко­му­че­ница объ­яс­нила мне, что эту реку необ­хо­димо пере­хо­дить каж­дому и что многие падают в пасть одного из этих чудо­вищ.

Даль­ней­ший путь я про­дол­жала идти с Анге­лом и вскоре уви­дела длин­ней­шую лест­ницу, кото­рой, каза­лось, и конца не будет. Под­няв­шись по ней, мы дошли до какого-то тем­ного места, где за огром­ной про­па­стью я уви­дела мно­же­ство людей, кото­рые примут печать анти­хри­ста, – участь их в этой страш­ной и смрад­ной про­па­сти… Там же я уви­дела очень кра­си­вого чело­века без усов и бороды. Одет он был во все крас­ное. На вид он мне пока­зался лет 28. Он прошел мимо меня очень быстро, вернее про­бе­жал. И когда он при­бли­жался ко мне, то казался чрез­вы­чайно кра­си­вым, а когда прошел и я на него посмот­рела, то он пред­ста­вился мне диа­во­лом. Я спро­сила Ангела: «Кто это такой?». «Это, – отве­тил мне Ангел, – анти­христ, тот самый, что будет мучить всех хри­стиан за святую веру, за святую Цер­ковь и за имя Божие».

В том же темном месте я видела недавно скон­чав­шу­юся мона­хиню нашего мона­стыря. На ней была чугун­ная мантия, кото­рой она была вся покрыта. Мона­хиня ста­ра­лась из-под нее высво­бо­диться и сильно мучи­лась. Я потро­гала рукой мантию: она дей­стви­тельно была чугун­ная. Мона­хиня эта умо­ляла меня, чтобы я попро­сила сестер молиться за нее.

В том же темном месте видела я огром­ней­ший котел. Под котлом был раз­ве­ден огонь. В котле этом кипело мно­же­ство людей; неко­то­рые из них кри­чали. Там были муж­чины и жен­щины. Из котла выска­ки­вали бесы и под­кла­ды­вали под него дрова. Других людей я там видела сто­я­щими во льду. Были они в одних рубаш­ках и дро­жали от холода; все были босы – и муж­чины, и жен­щины.

Еще я видела там обшир­ней­шее здание, и в нем тоже мно­же­ство людей. Сквозь уши их были про­дер­нуты желез­ные цепи, при­ве­шен­ные к потолку. К рукам и ногам их при­вя­заны были огром­ные камни. Ангел мне объ­яс­нил, что это все те, кото­рые во храмах Божиих дер­жали себя соблаз­ни­тельно-непри­стойно, сами раз­го­ва­ри­вали и других слу­шали; за то и про­тя­нуты им цепи в уши. Камни же к ногам при­вя­заны тем, кто в церкви ходил с места на место: сам не стоял и другим спо­койно стоять не давал. К рукам же камни были при­вя­заны тем, кто непра­вильно и небрежно нала­гал на себя крест­ное зна­ме­ние в храме Божием.

Из этого тем­ного и ужас­ного места мы с Анге­лом стали под­ни­маться вверх и подо­шли к боль­шому бле­стя­щему белому дому. Когда мы вошли в этот дом, я уви­дела в нем необык­но­вен­ный свет. В свете этом стоял боль­шой хру­сталь­ный стол, и на нем постав­лены были какие-то неви­дан­ные рай­ские плоды. За столом сидели святые Про­роки, муче­ники и другие святые. Все они были в раз­но­цвет­ных оде­я­ниях, бли­ста­ю­щих чудным светом. Над всем этим сонмом святых Божиих Угод­ни­ков, в свете неизоб­ра­зи­мом, сидел на пре­столе дивной кра­соты Спа­си­тель, а по правую руку Его сидел наш Госу­дарь Нико­лай Алек­сан­дро­вич, окру­жен­ный Анге­лами. Госу­дарь был в полном цар­ском оде­я­нии, в бле­стя­щей белой пор­фире и короне и держал в правой руке ски­петр. Он был окру­жен Анге­лами, а Спа­си­тель – выс­шими Небес­ными Силами. Из-за яркого света я на Спа­си­теля смот­реть могла с трудом, а на зем­ного царя смот­рела сво­бодно.

Святые муче­ники вели между собою беседу и радо­ва­лись, что насту­пило послед­нее время и что их число умно­жится, так как хри­стиан вскоре будут мучить за Христа и за непри­я­тие печати. Я слы­шала, как муче­ники гово­рили, что церкви и мона­стыри будут уни­что­жены, а раньше из мона­сты­рей будут изго­нять живу­щих в них. Мучить же и при­тес­нять будут не только мона­хов и духо­вен­ство, но и всех пра­во­слав­ных хри­стиан, кото­рые не примут печати и будут стоять за имя Хри­стово, за веру и за Цер­ковь. Еще я слы­шала, как они гово­рили, что нашего Госу­даря уже не будет и что время всего зем­ного при­бли­жа­ется к концу. Там же я слы­шала, что при анти­хри­сте Святая Лавра под­ни­мется на небо; все святые угод­ники уйдут со своими телами тоже на небо, и все, живу­щие на земле, избран­ные Божии будут тоже вос­хи­щены на небо.

С этой тра­пезы Ангел повел меня на другую вечерю. Стол стоял напо­до­бие пер­вого, но несколько меньше. В вели­ком совете сидели за столом святые пат­ри­архи, мит­ро­по­литы, архи­епи­скопы, епи­скопы, архи­манд­риты, свя­щен­ники, монахи и мир­ские в каких-то осо­бен­ных оде­я­ниях. Все эти святые были в радост­ном настро­е­нии. Глядя на них, и сама я пришла в необык­но­вен­ную радость.

Вскоре в спут­ницы мне яви­лась святая Фео­до­сия, а Ангел скрылся. С нею мы пошли в даль­ней­ший путь и под­ня­лись на какую-то пре­крас­ную воз­вы­шен­ность. Там был сад с цве­тами и пло­дами, а в саду много маль­чи­ков и дево­чек в белых одеж­дах. Мы покло­ни­лись друг другу, и они чудно про­пели «Достойно есть». В отда­ле­нии я уви­дела неболь­шую гору; на ней стояла Матерь Божия. Глядя на Нее, я неопи­су­емо радо­ва­лась. Святая муче­ница Фео­до­сия повела меня затем в другие рай­ские оби­тели. Первой на вер­шине горы мы уви­дели неопи­су­е­мой кра­соты оби­тель, обне­сен­ную огра­дой из бле­стя­щих про­зрач­ных белых камней. Врата этой оби­тели изда­вали особый яркий блеск. При виде ее я чув­ство­вала какую-то особую радость. Святая муче­ница открыла мне врата, и я уви­дела дивную цер­ковь из таких же камней, как и ограда, но еще свет­лее. Цер­ковь та была необы­чай­ной вели­чины и кра­соты. С правой ее сто­роны был пре­крас­ный сад. И тут, в этом саду, как в прежде виден­ном, одни дере­вья были с пло­дами, в то время как другие только цвели. Врата в цер­ковь были открыты. Мы вошли в нее, и я была пора­жена ее чудной кра­со­той и бес­чис­лен­ным мно­же­ством Анге­лов, кото­рые ее напол­няли. Ангелы были в белых бле­стя­щих одеж­дах. Мы пере­кре­сти­лись и покло­ни­лись Анге­лам, певшим в то время «Достойно есть» и «Тебе, Бога, хвалим».

Прямая дорога из этой оби­тели повела нас к другой, во всем подоб­ной первой, но несколько менее ее обшир­ной, кра­си­вой и свет­лой. И эта цер­ковь напол­нена была Анге­лами, кото­рые пели «Достойно есть». Святая муче­ница Фео­до­сия объ­яс­нила мне, что первая оби­тель была высших Ангель­ских чинов, а вторая – низших.

Третья оби­тель, кото­рую я уви­дела, была цер­ко­вью без ограды. Цер­ковь в ней была так же пре­красна, но несколько менее свет­лая. Эта была, по словам моей спут­ницы, оби­тель свя­ти­те­лей, пат­ри­ар­хов, мит­ро­по­ли­тов и епи­ско­пов.

Не заходя в цер­ковь, пошли далее и по пути уви­дели еще несколько церк­вей. В одной из них – монахи в белых одеж­дах и кло­бу­ках; среди них я уви­дела и Анге­лов. В другой церкви были монахи вместе с мир­скими муж­чи­нами. Монахи были в белых кло­бу­ках, а мир­ские в бле­стя­щих венцах. В сле­ду­ю­щей оби­тели – церкви – были мона­хини во всем белом. Святая муче­ница Фео­до­сия ска­зала мне, что это схи­мо­на­хини. Схи­мо­на­хини в белых ман­тиях и кло­бу­ках, с ними были мир­ские жен­щины в бле­стя­щих венцах. Среди мона­хинь я узнала неко­то­рых мона­хинь и послуш­ниц наших, еще живых, и среди них – умер­шую мать Агнию. Я спро­сила святую муче­ницу, почему неко­то­рые мона­хини в ман­тиях, а другие без мантий, неко­то­рые же наши послуш­ницы в ман­тиях. Она отве­тила, что неко­то­рые, не удо­сто­ив­шись мантии при жизни на земле, будут удо­сто­ены ее в буду­щей жизни, и, наобо­рот, полу­чив­шие мантию при жизни лишены будут ее здесь.

Идя дальше, мы уви­дели фрук­то­вый сад. Мы вошли в него. В этом саду, как и в прежде виден­ных, одни дере­вья были в цвету, а другие со спе­лыми пло­дами. Вер­хушки дере­вьев спле­та­лись между собою. Сад этот был пре­крас­нее всех преж­них. Там были неболь­шие домики, точно литые из хру­сталя. В саду этом мы уви­дели Архи­стра­тига Миха­ила, ска­зав­шего мне, что сад этот – жилище пустын­но­жи­те­лей. В саду этом я уви­дела сперва женщин, а идя дальше, мужчин. Все они были в белых одеж­дах, мона­ше­ских и не мона­ше­ских.

Выйдя из сада, я уви­дела вдали на хру­сталь­ных бле­стя­щих колон­нах хру­сталь­ную крышу. Под этой крышей было много людей: мона­хов и мир­ских, мужчин и женщин. Тут Архи­стра­тиг Михаил стал неви­дим. Далее нам пред­ста­вился дом: был он без крыши, четыре же его стены были из чистого хру­сталя. Его осенял воз­двиг­ну­тый как бы на воз­духе крест, осле­пи­тель­ного блеска и кра­соты. В этом доме нахо­ди­лось мно­же­ство мона­хинь и послуш­ниц в белых одеж­дах. И здесь я между ними уви­дела неко­то­рых из нашего мона­стыря, еще живых. Еще дальше стояли две хру­сталь­ные стены, как бы две стены нача­того построй­кой дома. Двух других стен и крыши не было. Внутри, вдоль стен, стояли скамьи: на них сидели муж­чины и жен­щины в белых одеж­дах.

Затем мы вошли в другой сад. В этом саду стояло пять доми­ков. Святая муче­ница Фео­до­сия ска­зала мне, что эти домики при­над­ле­жат двум мона­хи­ням и трем послуш­ни­цам нашего мона­стыря. Она их назвала, но велела имена их хра­нить в тайне. Около доми­ков росли фрук­то­вые деревца: у пер­вого – лимон­ное, а у вто­рого – абри­ко­со­вое; у тре­тьего – лимон­ное, абри­ко­со­вое и яблоня, у чет­вер­того – лимон­ное и абри­ко­со­вое. Плоды у всех были спелые. У пятого дере­вьев не было, но места для посадки были уже выко­паны.

Когда мы вышли из этого сада, то нам при­шлось спу­ститься вниз. Там мы уви­дели море; через него пере­прав­ля­лись люди: одни были в воде по шею, у других из воды были видны только одни руки; неко­то­рые пере­ез­жали на лодках. Меня святая муче­ница пере­вела пешком.

Еще мы видели гору. На горе в белых одеж­дах стояли две сестры нашей оби­тели. Выше их стояла Матерь Божия и, ука­зы­вая мне на одну из них, ска­зала: «Се даю тебе в земные матери». От осле­пи­тель­ного света, исхо­дя­щего от Царицы Небес­ной, я закрыла глаза. Потом все стало неви­ди­мым.

После этого виде­ния мы стали под­ни­маться в гору. Вся эта гора была усеяна дивно пах­нув­шими цве­тами. Между цве­тами было мно­же­ство доро­жек, рас­хо­див­шихся в разных направ­ле­ниях. Я радо­ва­лась, что так тут хорошо, и вместе с тем пла­кала, что при­дется рас­статься со всеми этими чуд­ными местами, и с Анге­лами, и со святой муче­ни­цей.

Я спро­сила Ангела: «Скажи мне, где мне при­дется жить?». – И Ангел, и святая муче­ница отве­тили: «Мы всегда с тобою. А где бы ни при­шлось жить, тер­петь всюду надо».

Тут я опять уви­дела Архи­стра­тига Миха­ила. У сопро­вож­дав­шего меня Ангела в руках ока­за­лась Святая Чаша, и он при­ча­стил меня, сказав, что иначе «враги» вос­пре­пят­ство­вали бы моему воз­вра­ще­нию. Я покло­ни­лась своим святым путе­во­ди­те­лям, и они стали неви­димы, а я с вели­кой скор­бью вновь очу­ти­лась в этом мире».

Все это со слов Ольги мною было запи­сано в Киеве 9 апреля 1917 года.

Далее повест­во­ва­ние о виде­ниях Ольги пове­дется уже со слов ее ста­рицы м. Анны.

«В первые дни своего сна, – так рас­ска­зы­вала мне м. Анна, – Ольга все искала во сне шейный крест. По дви­же­ниям ее было видно, что она его кому-то пока­зы­вала, кому-то им гро­зила, кре­стила им и сама кре­сти­лась. Когда первый раз просну­лась, гово­рила сест­рам: «Этого враг боится. Я им гро­зила и кре­стила, и он уходил».

Тогда решили дать ей в руку крест. Она крепко зажала его в правой руке и не выпус­кала его 20 дней так, что силой нельзя было его у нее вынуть. При про­буж­де­нии она его выпус­кала из руки, а перед тем как заснуть, снова брала его в руку, говоря, что он ей нужен, что с ним ей легко.

После 20 дня она его уже не брала, объ­яс­нив, что ее пере­стали водить по опас­ным местам, где встре­ча­лись «враги», а стали водить по оби­те­лям рай­ским, где некого было бояться.

Одна­жды во время своего чудес­ного сна Ольга, держа в одной руке крест, другой рас­пу­стила свои волосы, покрыла их бывшей у нее на шее косын­кой. Когда просну­лась, то объ­яс­нила, что видела пре­крас­ных юношей в венцах. Юноши эти подали ей тоже венец, кото­рый она надела себе на голову. В это-то время она, должно быть, и наде­вала косынку.

1 марта, в среду вече­ром, Ольга, проснув­шись, ска­зала: «Вы услы­шите, что будет в две­на­дца­тый день». Бывшие тут сестры поду­мали, что это число месяца и что в это число с Ольгой может про­изойти какая-нибудь пере­мена. На эти мысли Ольга отве­тила: «В суб­боту». Ока­за­лось, что это был 12 день ее сна. В этот день у нас в оби­тели узнали об отре­че­нии Госу­даря от пре­стола. Первой узнала об этом по теле­фону из Киева я. Когда вече­ром Ольга просну­лась, я в страш­ном вол­не­нии ска­зала ей: «Оля! Оля! Что слу­чи­лось-то: Госу­дарь оста­вил пре­стол!».

Ольга спо­койно отве­тила: «Вы только сего­дня об этом услы­шали, а у нас там давно об этом гово­рили. Царь уже там давно сидит с Небес­ным Царем». Я спро­сила Ольгу: «Какая же тому при­чина?». «Какая была при­чина Небес­ному Царю, что с Ним так посту­пили: изгнали, поно­сили и рас­пяли? Такая же при­чина и этому Царю. Он – муче­ник». «Что же, – спра­ши­ваю я, – будет?». Ольга вздох­нула и отве­тила: «Царя не будет, теперь будет анти­христ, а пока новое прав­ле­ние». – «А что, это к луч­шему будет?». «Нет, – гово­рит, – новое прав­ле­ние спра­вится со своими делами, тогда возь­мется за мона­стыри. Готовь­тесь, готовь­тесь все в стран­ствие». «Какое стран­ствие?» – «Потом уви­дите». «А что же брать с собою?» – спра­ши­ваю. «Одни сумочки». – «А что в сумоч­ках поне­сем?». Тут Ольга ска­зала одну стар­че­скую тайну и при­ба­вила, что и все то же поне­сут.

«А что будет с мона­сты­рями? – про­дол­жаю допы­ты­ваться. – Что будут делать с кельями?». Ольга с живо­стью отве­тила: «Вы спро­сите, что с церк­вями делать будут? Разве одни мона­стыри будут тес­нить? Будут гнать всех, кто будет стоять за имя Хри­стово и кто будет про­ти­виться новому прав­ле­нию и жидам. Будут не только тес­нить и гнать, но будут по суста­вам резать. Только не бой­тесь: боли не будет, как бы сухое дерево резать будут, зная, за Кого стра­дают».

«Но мы, – говорю, – и в мона­стыре одни других гоним». «То, – отве­чает, – не вме­нится, а вот это гоне­ние вме­нится».

При этом раз­го­воре сестры пожа­лели Госу­даря: «Бедный, бедный, – гово­рили они, – несчаст­ный стра­да­лец! Какое он терпит поно­ше­ние!». На это Ольга весело улыб­ну­лась и ска­зала: «Наобо­рот, из счаст­ли­вых счаст­ли­вей­ший. Он – муче­ник. Тут постра­дает, а там вечно с Небес­ным Царем будет».

На 19 день своего сна, в суб­боту 11 марта, Ольга, проснув­шись, ска­зала мне: «Услы­шите, что будет в 20 день». Я думала, что это число месяца, а Ольга пояс­нила: «В вос­кре­се­нье». В вос­кре­се­нье 12 марта был 20 день ее сна… (Далее виде­ния не каса­ются загроб­ного опыта и лич­но­сти Госу­даря)».

…После того она долго была в боль­шой задум­чи­во­сти и тоске и пла­кала. На рас­спросы сестер отве­чала: «Как мне не пла­кать, когда я уже не увижу ничего из того, что видела, а все здеш­нее, даже и то, что прежде было мне при­ятно, все мне теперь про­тивно, а тут еще эти рас­спросы… Гос­поди, скорее бы опять туда!».

Когда потом запи­сы­ва­лось в Киеве бывшее с Ольгой, то она ска­зала: «Пишите – не пишите: все одно – не пове­рите. Не то теперь время настало. Разве только тогда пове­рят, когда начнет испол­няться что из моих слов».

Таковы виде­ния и чудес­ный сон Ольги. Эту Ольгу и ста­рицу ее я видел, с ними раз­го­ва­ри­вал. На вид Ольга самая обык­но­вен­ная кре­стьян­ская девочка-под­ро­сток, мало­гра­мот­ная, ничем по виду не выда­ю­ща­яся. Глаза только у нее хороши были – лучи­стые, чистые, и не было в них ни лжи, ни лести. Да как было и лгать, и при­тво­ряться пред целым мона­сты­рем, да еще в такой обста­новке – почти 40 дней без пищи и питья?!!.. Я пове­рил и верю: Аминь гла­голю вам: иже аще не при­и­мет Цар­ствия Божия, яко отроча, не имать внити в не (Лк. 18:17).

(Нилус С. «На берегу Божией реки». СПб., 1996 г.; «Россия перед Вторым при­ше­ствием». М., 1993 г.).

Мытар­ства (Из вос­по­ми­на­ний мона­хини Сергии (Кли­менко)

Зимой 192324 года я забо­лела вос­па­ле­нием легких.

В тече­ние восьми дней тем­пе­ра­тура дер­жа­лась на 40,8 гра­ду­сах. При­бли­зи­тельно на девя­тый день болезни я видела зна­ме­на­тель­ный сон.

Еще в самом начале, в полу­за­бы­тьи, когда я сили­лась тво­рить Иису­сову молитву, меня отвле­кали виде­ния – пре­крас­ные кар­тины при­роды, над кото­рыми я словно плыла. Когда я вслу­ши­ва­лась в музыку или засмат­ри­ва­лась на чудес­ные пей­зажи, остав­ляя молитву, меня потря­сала с ног до головы злая сила, и я скоро при­ни­ма­лась за молитву. По вре­ме­нам при­хо­дила в себя и видела отчет­ливо всю окру­жа­ю­щую меня обста­новку.

Вдруг около моей кро­вати появился мой духов­ник, иеро­мо­нах Стефан. Он, взгля­нув на меня, сказал: «Пойдем». Памя­туя всем серд­цем учение Церкви отно­си­тельно опас­но­сти дове­рия к виде­ниям, я стала читать молитву «Да вос­крес­нет Бог…» Про­слу­шав ее с тихой улыб­кой, он сказал: «Аминь» – и словно взял меня с собой куда-то.

Мы очу­ти­лись как будто в недрах земли, в глу­бо­ком под­зе­ме­лье. Посреди про­те­кал бурный поток с черной водой. Я поду­мала о том, что бы это озна­чало. И в ответ на мою мысль отец Стефан без слов, мыс­ленно мне отве­тил: «Это мытар­ство за осуж­де­ние. Осуж­де­ние нико­гда не про­ща­ется».

В глу­бо­ком потоке я уви­дела мою зна­ко­мую, еще в то время живую. С ужасом взмо­ли­лась я о ней, и она как бы вышла сухая. Смысл виден­ного был такой: если бы она умерла в том состо­я­нии, в каком была в то время, она бы погибла за грех осуж­де­ния, не покры­тый пока­я­нием. (Она, бывало, гово­рила, что детей в целях отвра­ще­ния от греха надо при­учать осуж­дать дурно посту­па­ю­щих людей). Но так как час смерт­ный ее не настал, то она сможет вели­ким скор­бями очи­ститься.

Мы пошли к истоку ручья вверх и уви­дели, что он выте­кает из-под огром­ных, мрач­ных, тяже­лых дверей. Чув­ство­ва­лось, что за этими вра­тами – мрак и ужас… «Что же это?» – поду­мала я. «Там мытар­ства за смерт­ные грехи», – поду­мал мне в ответ веду­щий. Слов между нами не было. Мысль отве­чала на мысль непо­сред­ственно.

От этих ужас­ных, закры­тых наглухо врат мы повер­нули обратно и словно под­ня­лись выше. (К сожа­ле­нию, я не помню всей после­до­ва­тель­но­сти виден­ного, хотя все виде­ния пере­даю совер­шенно точно).

Мы ока­за­лись словно в мага­зине гото­вого платья. На вешал­ках кругом висело много одежды. Было нестер­пимо душно и пыльно. И тут я поняла, что эти платья – мои мыс­лен­ные поже­ла­ния хоро­шей одежды в тече­ние всей жизни. Здесь же я видела свою душу, словно рас­пя­тую, пове­шен­ную на вешалке, как костюм. Душа моя точно пре­тво­ри­лась в платье и пре­бы­вала, зады­ха­ясь в скуке и том­ле­нии. Другой образ стра­да­ю­щей души был здесь в виде мане­кена, поса­жен­ного в клетку и тща­тельно модно оде­того. И эта душа зады­ха­лась от пустоты и скуки тех сует­ных тще­слав­ных жела­ний, кото­рыми теши­лась в жизни мыс­ленно.

Мне стало понятно, что в случае моей смерти здесь бы мучи­лась, томясь, в пыли моя душа.

Но отец Стефан провел меня дальше. Я уви­дела как бы при­ла­вок с чистым бельем. Две мои род­ствен­ницы (в то время еще живые) без конца пере­кла­ды­вали с места на место чистое белье. Ничего осо­бенно ужас­ного как будто эта кар­тина не пред­став­ляла, но на меня пове­яло опять неве­ро­ят­ной скукой, том­ле­нием духа. Я поняла, что такой бы была загроб­ная участь моих род­ствен­ниц, если бы они к этому вре­мени умерли; они не совер­шали смерт­ных грехов, были девицы, но не забо­ти­лись о спа­се­нии, жили без смысла, и эта бес­цель­ность пере­шла бы вместе с их душами в веч­ность.

Затем я уви­дела словно класс, напол­нен­ный сол­да­тами, с укором гля­дев­шими на меня. И тут я вспом­нила о своей недо­кон­чен­ной работе: одно время мне при­шлось зани­маться с увеч­ными вои­нами. Но потом я уехала, не отве­чала на их письма и запросы, оста­вив их на про­из­вол судьбы в труд­ное пере­ход­ное время первых годов рево­лю­ции…

Затем меня окру­жила толпа нищих. Они про­тя­ги­вали ко мне руки и гово­рили умом, без слов: «Дай, дай!» Я поняла, что этим бедным людям я могла бы помочь при жизни, но почему-то не сде­лала этого. Непе­ре­да­ва­е­мое чув­ство глу­бо­кой винов­но­сти и полной невоз­мож­но­сти оправ­дать себя напол­нило мое сердце.

Мы пошли дальше. (Еще я видела свой грех, о кото­ром нико­гда не думала, – небла­го­дар­ность по отно­ше­нию к при­слуге, именно то, что труд ее при­ни­мала как нечто долж­ное. Но образ виден­ного забылся, остался в памяти только смысл).

Должна ска­зать, что пере­да­вать виден­ные образы мне очень трудно: они не улав­ли­ва­ются сло­вами, грубея, туск­нея.

Вот путь нам заго­ро­дили весы. На одну чашу сыпа­лись непре­стан­ным пото­ком мои добрые дела, а на другую падали с шумом и раз­ле­та­лись вокруг с сухим трес­ком пустые орешки: это был символ моего тще­сла­вия, само­це­не­ния. По-види­мому, эти чув­ства вполне обес­це­нили все поло­жи­тель­ное, так как чаша с пустыми ореш­ками пере­ве­сила. Добрых дел без при­меси греха не ока­за­лось. Ужас и тоска охва­тили меня. Но вдруг откуда-то упал на чашу пирог или кусок торта, и правая сто­рона пере­ве­сила. (Мне пока­за­лось, что кто-то мне дал «взаймы» свое доброе дело).

Вот оста­но­ви­лись мы перед горою, горою пустых буты­лок, и я с ужасом осо­знала, что это образ моей гор­до­сти, пустой, напы­щен­ной, глупой. Веду­щий поду­мал мне в ответ, что если бы я умерла, то на этом мытар­стве мне при­шлось бы как бы откры­вать каждую бутылку, что соста­вило бы непо­силь­ный труд и бес­плод­ный.

Но тут отец Стефан взмах­нул словно каким-то гигант­ским што­по­ром, изоб­ра­жав­шим собою бла­го­дать, и все бутылки разом откры­лись. Я, осво­бож­ден­ная, пошла дальше.

Надо при­ба­вить, что я шла в ино­че­ской одежде, хотя в то время только гото­ви­лась к постригу.

Ста­ра­лась я сту­пать по следам духов­ника, и если же сту­пала мимо, то выле­зали змеи и ста­ра­лись ужа­лить меня.

Духов­ник вна­чале был в обыч­ном мона­ше­ском оде­я­нии, пре­вра­тив­шемся потом в цар­ствен­ную пур­пур­ную мантию.

Вот подо­шли мы к бушу­ю­щей реке. В ней стояли какие-то злые чело­ве­ко­об­раз­ные суще­ства, бро­сав­шие друг в друга с неисто­вой злобой тол­стые бревна. Увидев меня, она заво­пили с какой-то нена­сыт­ной злобой, пожи­рая меня гла­зами и стре­мясь набро­ситься на меня. Это было мытар­ство гнева, про­яв­лен­ного, несдер­жан­ного. Огля­нув­шись, я заме­тила, что за мной ползет слюна, вели­чи­ной с чело­ве­че­ское тело, но без форм, с лицом жен­щины. Ника­кими сло­вами не могу я пере­дать нена­висть, свер­кав­шую в ее неот­ступно смот­рев­ших на меня глазах. Это была моя страсть раз­дра­жи­тель­но­сти, словно тож­де­ствен­ная бесу раз­дра­жи­тель­но­сти. Надо ска­зать, что я ощу­щала там свои стра­сти, кото­рые раз­вила и рас­кор­мила в жизни, как нечто единое с бесами, их воз­буж­да­ю­щими.

Эта слюна все время хотела обвить и заду­шить меня, но духов­ник откло­нял ее, мыс­ленно говоря: «Еще она не умерла, может пока­яться». Неот­ступно, с нече­ло­ве­че­ской злобой глядя на меня, она ползла за мной почти до конца мытарств.

Затем мы подо­шли к запруде, или пло­тине, в виде как бы вала со слож­ной систе­мой тру­бо­чек, через кото­рые про­са­чи­ва­лась вода. Это был образ моего гнева сдер­жан­ного, внут­рен­него, символ мно­го­раз­лич­ных мыс­лен­ных злоб­ных постро­е­ний, имев­ших место только в вооб­ра­же­нии. Если бы я умерла, то мне бы при­шлось словно через все эти тру­бочки про­тис­ки­ваться, про­це­жи­ваться с неве­ро­ят­ными муками. Опять чув­ство страш­ной без­от­вет­ной винов­но­сти охва­тило меня. «Еще не умерла», – поду­мал отец Стефан и увел меня дальше. Долго еще вслед мне нес­лись вопли и беше­ный плеск из реки – гнева.

После этого мы опять словно под­ня­лись выше и попали в какое-то поме­ще­ние. В углу, как бы отго­ро­жен­ном, стояли какие-то чудо­вища, без!образные, поте­ряв­шие образ чело­ве­че­ский, покры­тые и насквозь про­пи­тан­ные каким-то отвра­ти­тель­ным срамом. Я поняла, что это мытар­ства за непри­стой­ность, похаб­ные анек­доты, непри­лич­ные слова. Я с облег­че­нием поду­мала, что в этом-то я не грешна, и вдруг услы­шала, как эти чудо­вища ужас­ными голо­сами заго­во­рили: «Наша, наша!» И мне с пора­зи­тель­ной отчет­ли­во­стью вспом­ни­лось, как я, будучи деся­ти­лет­ней гим­на­зист­кой, писала в классе с подру­гой какие-то глу­по­сти на бумаж­ках. И опять та же без­от­вет­ность, свя­зан­ная с глу­бо­чай­шим созна­нием винов­но­сти, охва­тила меня. Но веду­щий с теми же мыс­ленно про­из­не­сен­ными сло­вами: «Еще не умерла» – отвел меня. Побли­зо­сти, словно при выходе из этого отго­ро­жен­ного зако­улка, я уви­дела свою душу в виде фигурки, заклю­чен­ной в стек­лян­ную баночку. Это было мытар­ство за гада­ние. Я почув­ство­вала тут, как уни­жает, ума­ляет бес­смерт­ную душу гада­ние, пре­вра­щая ее словно в без­жиз­нен­ный лабо­ра­тор­ный пре­па­рат.

Далее в про­ти­во­по­лож­ном углу, как бы сквозь окна, веду­щие в сосед­нее нижнее поме­ще­ние, я уви­дела бес­чис­лен­ное мно­же­ство кон­ди­тер­ских изде­лий, рас­став­лен­ных рядами: это были съе­ден­ные мною сласти. Хотя бесов я здесь не видела, но от этих забот­ливо собран­ных в тече­ние моей жизни про­яв­ле­ний чере­во­уго­дия веяло бесов­ским ехид­ством. Я должна была бы снова все это погло­щать, уже без насла­жде­ния, но как бы под пыткой.

Потом мы прошли мимо бас­сейна, напол­нен­ного бес­пре­станно вра­ща­ю­щейся рас­ка­лен­ной, словно рас­плав­лен­ной, золо­ти­стой жид­ко­стью. Это было мытар­ство за мыс­ленно-извра­щен­ное сла­до­стра­стие. Лютой мукой веяло от этой рас­плав­лен­ной дви­га­ю­щейся жид­ко­сти.

Затем я уви­дела душу моего зна­ко­мого (еще не умер­шего) в виде чудес­ного по цвету и неле­пого по форме цветка. Он состоял из дивных розо­вых лепест­ков, сло­жен­ных в длин­ную тру­бочку: ни стебля, ни корня не было. Духов­ник подо­шел, обре­зал лепестки и, глу­боко всадив их в землю, сказал: «Теперь при­не­сет плод».

Непо­да­леку стояла душа моего дво­ю­род­ного брата, вся насквозь зало­жен­ная воен­ной аму­ни­цией, словно души-то, соб­ственно, и не было. Брат этот очень любил воен­ное дело ради него самого, не при­зна­вал ника­ких других заня­тий для себя.

После этого мы пере­шли в другое, мень­шее поме­ще­ние, в кото­ром стояли уроды: гиганты с кро­шеч­ными голов­ками, кар­лики с огром­ными голо­вами. Тут же стояла я в виде огром­ной мерт­вой мона­хини, словно дере­вян­ной. Все это были сим­волы людей, про­во­див­ших само­чинно-подвиж­ни­че­скую жизнь, без послу­ша­ния и руко­вод­ства: у одних пре­об­ла­дал телес­ный подвиг, у других была слиш­ком раз­вита рас­су­доч­ность. В отно­ше­нии себя я поняла, что будет время, когда я оставлю послу­ша­ние духов­нику и умру духовно. (Так и слу­чи­лось, когда в 1929 году я, нару­шив советы отца Сте­фана, ушла в раскол, не желая при­зна­вать мит­ро­по­лита Сергия, буду­щего Пат­ри­арха. Отло­мив­шись от древа жизни, я дей­стви­тельно внут­ренне высохла, омерт­вела и только по заступ­ни­че­ству Пре­свя­той Пре­чи­стой Вла­ды­чицы нашей Бого­ро­дицы вер­ну­лась в лоно Церкви). Ноги мои словно при­стыли к полу, но после горя­чей молитвы Божией Матери снова полу­чила воз­мож­ность идти дальше за отцом Сте­фа­ном. Это было не мытар­ство, а как бы образ буду­щих моих укло­не­ний от пра­виль­ного пути ко спа­се­нию.

Потом потя­нулся ряд огром­ных пустых храмов, по кото­рым мы уто­ми­тельно долго шли. Я еле пере­дви­гала ноги и мыс­ленно спро­сила отца Сте­фана о том, когда же кон­чится этот путь. Он сейчас же поду­мал мне в ответ: «Ведь это твои мечты, зачем столько меч­тала?» Храмы, через кото­рые мы про­хо­дили, были очень высо­кие и кра­си­вые, но чуждые Богу, храмы без Бога.

По вре­ме­нам стали встре­чаться аналои, перед кото­рыми я, ста­но­вясь на колени, испо­ве­до­ва­лась, в то время как веду­щий, ожидая, стоял рядом. Первый свя­щен­ник, кото­рому я испо­ве­до­ва­лась, был отец Петр (наш собор­ный про­то­и­е­рей, у кото­рого я дей­стви­тельно и испо­ве­до­ва­лась первый раз после этого сно­ви­де­ния). Далее я не видела во время испо­веди духов­ника, но испо­ве­до­ва­лась часто у ана­лоев. Все это мне гово­рило о моей пред­сто­я­щей жизни, о спа­се­нии через частое Таин­ство Испо­веди.

Вдруг мы услы­шали как бы бара­бан­ный бой и, огля­нув­шись, уви­дели в стене справа икону свя­ти­теля Фео­до­сия Чер­ни­гов­ского, кото­рый мне словно напо­ми­нал о себе. Свя­ти­тель стоял в кивоте во весь рост, живой. Я вспом­нила, что в послед­нее время пере­стала ему молиться.

Затем, когда мы пошли дальше, навстречу нам вышел свя­ти­тель Нико­лай Мир­ли­кий­ский. Он был весь розо­вый и золо­той, как лепе­сток розы, про­ни­зан­ный золо­ти­стыми лучами солнца. Моя душа содрог­ну­лась от сопри­кос­но­ве­ния со свя­ты­ней, и я в ужасе бро­си­лась ниц. Заныли мучи­тельно все язвы душев­ные, словно обна­жен­ные и осве­щен­ные изнутри этой потря­са­ю­щей бли­зо­стью со свя­то­стью. Лежа ниц, я между тем видела, как свя­ти­тель Нико­лай поце­ло­вал духов­ника в щеку… Мы пошли дальше.

Вскоре я почув­ство­вала, что Матерь Божия может спу­ститься к нам. Но моя немощ­ная гре­хо­лю­би­вая душа заме­та­лась отча­янно от невоз­мож­но­сти непо­сред­ствен­ного обще­ния со свя­ты­ней.

Мы пошли и почув­ство­вали, что близко выход. Почти у самого выхода я уви­дела мытар­ство одного моего зна­ко­мого, а по выходе – одну мона­хиню, кото­рую словно под­бра­сы­вали на доске вверх. Но здесь чужие грехи не при­вле­кали совер­шенно моего вни­ма­ния.

Потом мы вошли в храм. При­твор был в тени, а глав­ная часть храма – залита светом.

Высоко в воз­духе около ико­но­стаса стояла строй­ная фигура девушки необы­чай­ной кра­соты и бла­го­род­ства, обле­чен­ная в пур­пур­ную мантию. Оваль­ным коль­цом в воз­духе окру­жали ее святые. Эта дивная девушка пока­за­лась мне необы­чайно зна­ко­мой, родной, но я тщетно сили­лась вспом­нить, кто она: «Кто ты, милая, родная, бес­ко­нечно близ­кая?» И вдруг что-то внутри меня ска­зало, что это моя душа, данная мне Богом, душа в том дев­ствен­ном состо­я­нии, в каком она была из купели кре­ще­ния: образ Божий в ней не был еще иска­жен. Окру­жали ее святые заступ­ники, не помню, кто именно, – один, пом­нится, был словно в древ­них свя­ти­тель­ских одеж­дах. Из окна храма лился чудный свет, озаряя все крот­ким сия­нием. Я стояла и смот­рела, зами­рая.

Но тут из суме­реч­ной тени при­твора ко мне подо­шло ужас­ное суще­ство на свиных ногах, раз­врат­ная баба, без­об­раз­ная, низкая, с огром­ным ртом, с чер­ными зубами попе­рек живота. О, ужас! Это чудо­вище была моя душа в насто­я­щем ее состо­я­нии, душа, иска­зив­шая образ Божий, без!образная.

В смерт­ной безыс­ход­ной тоске затре­пе­тала я. Чудо­вище как бы хотело при­льнуть ко мне со зло­рад­ством, но веду­щий отстра­нил меня со сло­вами: «Еще не умерла», – и я в ужасе устре­ми­лась за ним к выходу. В тени, вокруг колонны, сидели и другие подоб­ные уроды – чужие души, но не до чужих грехов мне было.

Уходя, я огля­ну­лась и опять с тоской уви­дела в воз­духе, на высоте ико­но­стаса, ту родную, близ­кую и давно забы­тую, уте­рян­ную…

Мы вышли и пошли по дороге. И тут как бы стала изоб­ра­жаться моя пред­сто­я­щая земная жизнь: я уви­дела себя среди ста­рин­ных, зане­сен­ных снегом мона­стыр­ских построек. Меня окру­жили мона­хини, словно говоря: «Да, да, хорошо, что пришла». Под­вели меня к игу­мену, тоже при­вет­ство­вав­шему мое при­бы­тие. Но я почему-то страшно не хотела оста­ваться там, сама себе удив­ля­ясь во сне, так как в этот период жизни (перед болез­нью) уже стре­ми­лась к мона­ше­ству.

Потом как-то мы вышли оттуда и очу­ти­лись на пустын­ной дороге. Около нее сбоку сидел вели­че­ствен­ный старец с боль­шой книгой в руках. Мы с духов­ни­ком стали перед ним на колени, и старец, вырвав лист из книги, подал его отцу Сте­фану. Тот взял его и – исчез. Я поняла – умер. Исчез и старец. Я оста­лась одна. В недо­уме­нии, со стра­хом, я пошла вперед, дальше по пустын­ной пес­ча­ной дороге. Она при­вела меня к озеру. Был закат. Откуда-то доно­сился тихий цер­ков­ный звон. На берегу озера стеной стоял бор. Я оста­но­ви­лась в полном недо­уме­нии: дороги не было. И вдруг, скользя над землей, в воз­духе передо мной яви­лась фигура духов­ника. В руках у него было кадило, и он строго смот­рел на меня. Дви­га­ясь в сто­рону леса лицом ко мне, он кадил и словно звал меня. Я после­до­вала за ним, не спус­кая с него глаз, и вошла в чащу леса. Он скольз­нул сквозь стволы дере­вьев, как при­зрак, и все время кадил, неот­ступно глядя на меня. Мы оста­но­ви­лись на полянке. Я опу­сти­лась на колени и стала молиться. Он, бес­шумно скользя вокруг полянки и не спус­кая с меня стро­гих глаз, пока­дил ее всю и исчез – я просну­лась.

Несколько раз во время этого сна я при­хо­дила в себя, видела ком­нату, слы­шала дыха­ние спящей род­ствен­ницы. Созна­тельно не желая про­дол­же­ния сно­ви­де­ния, я читала молитву, но снова против воли словно ухо­дила из себя.

Когда я теперь окон­ча­тельно просну­лась, то ясно поняла, что умираю, и тут всю свою жизнь ощу­тила как бес­цель­ную, не при­го­то­вив­шую меня к веч­но­сти.

«Даром, даром про­жита жизнь», – твер­дила я и с горя­чей молит­вой при­никла к Царице Небес­ной, дабы Она испро­сила мне время на пока­я­ние. «Обещаю жить для Сына Твоего», – выли­лось из глу­бины моего сердца. И в тот же момент словно бла­го­дат­ной росой обдало меня. Жара как не бывало. Я почув­ство­вала лег­кость, воз­вра­ще­ние к жизни.

Сквозь ставни, в щели, я уви­дела звезды, зову­щие меня к новой, обнов­лен­ной жизни…

Наутро врач кон­ста­ти­ро­вал мое выздо­ров­ле­ние.

(Мона­хиня Сергия (Кли­менко). «Минув­шее раз­вер­ты­вает свиток…». М., 1998 г.).

Встреча с Гос­по­дом

Раньше, когда я только пришла к пра­во­слав­ной вере, мне каза­лось, что Гос­подь, видя нашу гре­хов­ность, не являет нам больше Свои чудеса. Но то, что слу­чи­лось со мной вскоре, заста­вило меня думать по-дру­гому. И я готова пове­дать обо всем. Но для этого, пожа­луй, начну по порядку.

Мой путь к Пра­во­сла­вию ока­зался нелег­ким и томи­тельно долгим. Я роди­лась во вре­мена актив­ного стро­и­тель­ства «рая на земле», когда упорно вну­ша­лось, что Бога нет, а сама «рели­гия – это опиум для народа». Более всего очер­ня­лось Пра­во­сла­вие. И в моей душе прочно уко­ре­ни­лось отно­ше­ние к вере пред­ков как к чему-то отста­лому и при­ми­тив­ному.

Но вопрос, в чем смысл зем­ного бытия, стал вол­но­вать меня довольно рано. И с дет­ских лет я пыта­лась постичь тайны при­роды, изучая ее. Потра­тив на это не один год, я не полу­чила вра­зу­ми­тель­ного ответа. Инту­и­тивно я ощу­щала, что за мате­ри­аль­ным про­яв­ле­нием жизни стоит жизнь неве­до­мая и, воз­можно, более раз­но­об­раз­ная и слож­ная. Я дога­ды­ва­лась, что внут­рен­няя при­рода чело­века, его душа каким-то обра­зом свя­заны с неви­ди­мой жизнью. Одно время я увле­ка­лась пси­хо­ло­гией и фило­со­фией. Но раз­но­об­раз­ные теории не вну­шили мне дове­рия, и я пере­стала ими инте­ре­со­ваться.

На тот момент в моем созна­нии уже витало поня­тие «Творец», «Созда­тель». Но я упорно избе­гала поня­тия «Бог», кото­рое ассо­ци­и­ро­ва­лось для меня с фана­тиз­мом. И в резуль­тате со всей без­огляд­но­стью оку­ну­лась в бес­край­нее мно­же­ство восточ­ных веро­ва­ний, столь заман­чиво обе­ща­ю­щих открыть Истину. Вдруг я стала дога­ды­ваться, что меня упорно «водят за нос», ста­ра­ясь и вовсе увести от Истины.

Не пола­га­ясь больше на свои силы, осо­знав лишь полное свое ничто­же­ство перед Непо­сти­жи­мым, я взмо­ли­лась тогда ко Творцу со всей искрен­но­стью и отча­я­нием, пере­пол­няв­шим меня: «Гос­поди, при­веди меня к Себе! Укажи путь, веду­щий к Тебе, Истине!..». С этого момента я только жила и дышала этой внут­рен­ней молит­вой-моль­бой.

И Гос­подь услы­хал меня. И открыл путь к Себе. Я при­няла святое кре­ще­ние. Вскоре Пра­во­слав­ное веро­ис­по­ве­да­ние, глу­боко тронув меня, стало един­ствен­ным смыс­лом жизни. Я была потря­сена тем, что всю жизнь ходила рядом с Исти­ной, совсем не подо­зре­вая об этом. Воз­можно, чтобы тре­пет­нее доро­жить верой пред­ков, Гос­подь и привел меня к ней столь тер­ни­стым путем.

На этом милость и щед­рость Все­выш­него ко мне не окон­чи­лась. Вдруг я обрела необык­но­вен­ное состо­я­ние внут­рен­него покоя и уми­ро­тво­рен­но­сти, неве­до­мое мне ранее. Вместе с этим мое давно нездо­ро­вое тело чудес­ным обра­зом вдруг осво­бо­ди­лась от плена мно­го­чис­лен­ных боля­чек. Тело ожи­ви­лось, ощутив давно поза­бы­тую юно­ше­скую све­жесть. И мне каза­лось тогда, что все эти необык­но­вен­ные дары я полу­чила навечно.

Так про­дол­жа­лось не один месяц, пока я с усер­дием пости­гала цер­ков­ную жизнь с ее уди­ви­тель­ными Таин­ствами. Пона­чалу я совсем не осо­зна­вала, для чего даются мне эти новые силы. И вместо того чтобы при­умно­жать их и доро­жить ими, я при­ня­лась тра­тить их нера­зумно и без­оглядно. Посте­пенно все более пре­да­ва­ясь брен­ной сует­но­сти, я стала пре­не­бре­гать служ­бами, забы­вая о Таин­ствах, так пита­ю­щих и очи­ща­ю­щих душу. И что же было резуль­та­том? Все дары, данные мне мило­стью свыше, я так же неожи­данно утра­тила. Вот тогда-то все мои преж­ние болезни и вер­ну­лись ко мне, но с еще боль­шей силой. А внут­рен­ний покой сме­нило изну­ря­ю­щее душу омра­че­ние. Будто меня и вовсе не каса­лась бла­го­дать Божия.

К тому вре­мени мне было уже сорок лет. А на руках позд­ний ребе­нок, кото­рому всего пять с поло­ви­ной лет. Нужно было забо­титься о нем, кор­мить, оде­вать его. И поза­быв о самом глав­ном – о спа­се­нии души, я цели­ком оку­ну­лась в быто­вую кру­го­верть. Мое суще­ство­ва­ние без Бога вновь стало похо­дить на бес­смыс­лен­ный, сума­тош­ный бег, от кото­рого я посто­янно ощу­щала лишь неимо­вер­ную уста­лость.

На мое сча­стье, Гос­подь вновь при­з­рел на меня и услы­хал мой слабый, но отча­ян­ный призыв. И на этот раз Он явил Свою без­гра­нич­ную милость. Еще за день до этого, совсем не подо­зре­вая ни о чем, я все так же пре­да­ва­лась мир­ской суете. Я рабо­тала худож­ни­ком и ста­ра­лась испол­нить в срок боль­шой заказ. Резко ухуд­ша­ю­ще­еся здо­ро­вье заста­вило меня по окон­ча­нии работы сразу пойти к врачу. Я давно не обра­ща­лась за меди­цин­ской помо­щью. И сухие слова хирурга: «Завтра срочно на опе­ра­цию…» – яви­лись для меня шоком. Внутри у меня все тут же похо­ло­дело. Вдруг вся моя жизнь, жизнь, в кото­рой уже не было вре­мени на то, чтобы оста­но­виться и заду­маться, неожи­данно и резко оста­но­ви­лась, застыв перед ужа­са­ю­щей неиз­вест­но­стью. «Как же я?.. Что же будет со мной? Что будет с моими близ­кими, с моим малень­ким ребен­ком? – думала я.- Ведь опе­ра­ция пред­стоит под общим нар­ко­зом. А это озна­чает нема­лую веро­ят­ность моей греш­ной душе навеки поки­нуть тело! С чем пред­ста­нет она пред Гос­по­дом?..»

Раз­ре­шая финан­со­вые труд­но­сти семьи, я рабо­тала день и ночь, совсем забы­вая о Боге. Уже более месяца я не посе­щала храм, не испо­ве­до­ва­лась и не при­ча­ща­лась Святых Тайн. Нако­пив­ши­еся нерас­ка­ян­ные грехи тяго­тили душу. Но столь дли­тель­ное непо­се­ще­ние храма я оправ­ды­вала перед своей ноющей сове­стью и перед Богом вре­мен­ными обсто­я­тель­ствами, силь­ной уста­ло­стью и недо­стат­ком вре­мени. Со вне­зап­ным изве­стием о пред­сто­я­щем вся моя жизнь и ее цен­но­сти мгно­венно пере­ме­ни­лись. И в эту длин­ную и мучи­тель­ную ночь перед опе­ра­цией я совсем не спала, думая о том, что наи­бо­лее важным и един­ствен­ным для меня теперь оста­лось лишь спа­се­ние души. Созна­ние своей гре­хов­но­сти при­во­дило в жгучее отча­я­ние. И внутри меня все горело мучи­тельно сжи­га­ю­щим огнем. С трудом дождав­шись утра и оста­вив при­го­тов­ле­ния к боль­нице, я опро­ме­тью бро­си­лась в зна­ко­мый мона­стырь к свя­щен­нику, у кото­рого раньше всегда испо­ве­до­ва­лась, наде­ясь, что он не отка­жет мне в помощи. К моему вели­кому сча­стью, батюшка был в мона­стыре. Более часа я про­вела в сер­деч­ном рас­ка­я­нии и плаче по своим грехам. Гос­подь был так мило­стив, что не отка­зал мне и в При­ча­стии Святых Таин. Мне сразу стало легче. Таин­ства сняли с моей омра­чен­ной души тяжкий груз. А настав­ле­ния свя­щен­ника, кото­рый не утаил правды, настра­и­вал меня на самое худшее, очень помогли мне спра­виться с живот­ным стра­хом и пра­вильно под­го­то­вить себя к опе­ра­ции. Нако­нец-то успо­ко­ив­шись, я пре­дала себя воле Все­выш­него.

Все остав­ше­еся время до опе­ра­ции я лишь твер­дила Иису­сову молитву. Ста­ра­ясь не терять ее, я легла на опе­ра­ци­он­ный стол. Когда «пошел» наркоз и во рту ощу­тился холо­док, мысли стали рас­плы­ваться, словно таять. И я успела про­из­не­сти мыс­ленно лишь: «Гос­поди, в руце Твои…» Но потом, собрав­шись с силами, ощущая всю важ­ность этой молитвы в столь ответ­ствен­ный момент своей жизни, я все же дого­во­рила: «…предаю душу свою».

До этого случая я не раз пере­но­сила опе­ра­ции под общим нар­ко­зом. И каждый раз, когда при­хо­дила в себя, было лишь ощу­ще­ние глу­бо­кого сна без сно­ви­де­ний. А на этот раз… Когда я дого­во­рила молитву, я словно выле­тела куда-то. При этом созна­ние не поки­дало меня ни на долю секунды. Я будто выныр­нула в другом изме­ре­нии. При­зна­юсь сразу, что то, что начало про­ис­хо­дить со мной с этого момента, было вне земных ощу­ще­ний и поня­тий. И при всей ску­до­сти чело­ве­че­ского языка не под­ле­жит пол­ному опи­са­нию. Но я все же дерз­нула сде­лать это, ведо­мая волей свыше.

…Ничто во мне и вне меня и отда­ленно не напо­ми­нало земное. Все чело­ве­че­ские ощу­ще­ния исчезли тут же. Все земное ушло, исчезло без следа. Но я точно знала, что это я и что все это про­ис­хо­дит со мной. Ощу­ще­ния себя были столь не по зем­ному яркими и цель­ными, что чело­ве­че­скому уму не пред­став­ля­ется воз­мож­ным оце­нить это. На земле же, отя­го­щен­ные плотью, ощу­ще­ния себя весьма огра­ни­чены и замкнуты на своем «я». К тому же чело­ве­че­ское созна­ние, посто­янно раз­ди­ра­е­мое пото­ком мыслей и шква­лом эмоций, не имеет цель­но­сти, как я поняла спустя время, оценив свое состо­я­ние ТАМ.

Итак, мое созна­ние было скон­цен­три­ро­вано воедино четко и ясно. В сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние мне вдруг захо­те­лось опре­де­лить себя, осо­знать: что я есть, чем я явля­юсь? И мое созна­ние неожи­данно и незримо вдруг отде­ли­лось от меня самой. И я уви­дела себя со сто­роны. И смогла рас­смот­реть себя саму очень подробно. По зем­ному это звучит, по край­ней мере, странно и неправ­до­по­добно. Но ТАМ своя реаль­ность и свои законы бытия, абсо­лютно не под­чи­нен­ные нашему пони­ма­нию…

Если гово­рить о вре­мени, то весь этот эпизод про­ис­хо­дил очень быстро. Но и временн!ые поня­тия ТАМ так же свое­об­разны: время ТАМ как бы суще­ствует во вре­мени. И момент, когда я рас­смат­ри­вала себя со сто­роны, был само­сто­я­тель­ным и емким куском вре­мени в общем ходе мгно­вен­ных собы­тий, ни на миг не оста­нав­ли­ва­ю­щихся.

В сле­ду­ю­щий момент я уви­дела перед собой огром­ное свет­лое про­стран­ство, вызы­ва­ю­щее покой­ную, свет­лую радость. Это необъ­ят­ное свет­лое про­стран­ство про­сти­ра­лось до гори­зонта, кото­рый был отчет­ливо виден. А за мной, я чув­ство­вала, была грань, отде­ля­ю­щая меня от про­па­сти (так я ощу­щала то место, откуда только что «пришла»). Я как бы нахо­ди­лась на плос­ко­сти, под кото­рой была темная и глухая бездна. Эта незри­мая и неве­до­мая плос­кость отде­ляла ту гне­ту­щую, мрач­ную бездну от бес­край­него свет­лого про­стран­ства, в кото­ром теперь ока­за­лась я.

Еще на земле, перед опе­ра­цией, я отча­янно моли­лась о том, чтобы Гос­подь дал мне еще хотя бы немного вре­мени, хоть самую малость его, чтобы раз­дать долги ближ­ним. Я мучи­тельно молила Его о том, чтобы Он дал мне эту воз­мож­ность. И когда ока­за­лась ТАМ, во мне была един­ствен­ная цель. Все во мне было под­чи­нено ей и скон­цен­три­ро­вано на этой цели. Это было непре­одо­ли­мое жела­ние и непре­менно попасть к НЕМУ. Кто был над всем и во всем, Кому под­чи­нено все сущее. Слово «Бог» в моем созна­нии на тот момент отсут­ство­вало. Но я четко знала, что это Послед­няя Инстан­ция, Вер­ши­тель всего, Судия. Мне было необ­хо­димо попасть к НЕМУ с ПРОСЬ­БОЙ. С ПРОСЬ­БОЙ, кото­рую я при­несла с собой оттуда, откуда только что пришла, и важнее кото­рой во мне и для меня ничего не было. Это было един­ственно важное для меня. Я даже и не осо­зна­вала, не заду­мы­ва­лась над тем, в чем состоит эта просьба. Но именно эта ПРОСЬБА и была един­ствен­ным дви­жу­щим фак­то­ром, застав­ляв­шим меня с непре­одо­ли­мой жаждой всем своим суще­ством стре­миться к НЕМУ, – вот что запол­няло и пере­пол­няло всю меня.

На какое-то мгно­ве­ние я почув­ство­вала себя совсем оди­но­кой. Но это было лишь только мгно­ве­ние. Потому что в сле­ду­ю­щий миг (неза­ви­симо от меня и моего побуж­де­ния) вдруг нача­лось дви­же­ние, в кото­ром я была уже не одна. И я сразу почув­ство­вала это чье-то при­сут­ствие, хотя еще и не уви­дела никого. Но кто-то или что-то очень теплое, боль­шое, надеж­ное вдруг воз­никло откуда-то рядом со мной, опекая и сопро­вож­дая меня в начав­шемся вне­запно дви­же­нии. Было чув­ство, что столь неожи­дан­ное воз­ник­но­ве­ние кого-то дано с выс­шего соиз­во­ле­ния, из сочув­ствия ко мне, попав­шей в непри­выч­ные усло­вия, в под­держку и направ­ле­ние меня. И я сразу ощу­тила в себе уве­рен­ность и дове­рие к неве­до­мому про­во­жа­тому и попы­та­лась пере­дать своему спут­нику свои наме­ре­ния. Но это ока­за­лось совер­шенно излиш­ним, так как он и без моего уве­дом­ле­ния знал все о моем наме­ре­нии здесь. И, бес­пре­ко­словно под­чи­ня­ясь моему глав­ному жела­нию-цели, он увлек меня за собой.

Сделаю неболь­шое отступ­ле­ние, чтобы допол­нить свой рас­сказ. Спустя пару дней после опе­ра­ции меня наве­стила соседка. Я пове­дала ей без каких-либо подроб­но­стей о том, что во время опе­ра­ции «путе­ше­ство­вала». Тут она вспом­нила, что более семи лет назад, так же нахо­дясь под общим нар­ко­зом во время опе­ра­ции, тоже «путе­ше­ство­вала». Она при­ня­лась очень подробно опи­сы­вать все, и я пора­зи­лась уди­ви­тель­ному сход­ству (даже в мело­чах) с моими впе­чат­ле­ни­ями. Впе­чат­ле­ния ее путе­ше­ствия были настолько силь­ными, что она пом­нила все с не туск­не­ю­щей от вре­мени ясно­стью вот уже более семи лет. Но была в наших с ней «путе­ше­ствиях» одна, и очень зна­чи­тель­ная раз­ница. А именно: мою зна­ко­мую ТАМ никто не сопро­вож­дал, и она испы­ты­вала ТАМ чув­ство без­мер­ного оди­но­че­ства. Могу еще допол­нить, что она веру­ю­щий в Бога чело­век, но не пра­во­слав­ная и некре­щен­ная, отри­ца­ю­щая Христа как Спа­си­теля.

Теперь снова про­должу о своем путе­ше­ствии. Спут­ник, кото­рый направ­лял наше с ним дви­же­ние, ощу­щался мною все яснее и яснее. Я все более осо­зна­вала, что он обязан с Чьего-то выс­шего соиз­во­ле­ния пока­зы­вать мне все это и я должна пройти весь этот марш­рут, опре­де­лен­ный мне свыше. Но мною все же более всего вла­дела лишь одна цель – как можно скорее попасть к НЕМУ. Мой спут­ник, каза­лось, тут же улав­ли­вал все то, что про­ис­хо­дило во мне. Любое дви­же­ние во мне сразу, как мысль, пере­да­ва­лось ему, словно при раз­го­воре двух хорошо пони­ма­ю­щих друг друга людей. Но язык нашего с ним обще­ния был совсем не чело­ве­че­ский. Уловив мое нетер­пе­ли­вое жела­ние, мой про­во­жа­тый бес­пре­ко­словно под­чи­нился мне. Мы вскоре очу­ти­лись в огра­ни­чен­ном про­стран­стве, в центре кото­рого была некая воронка. Эта воронка под накло­ном ухо­дила в какое-то неве­до­мое про­стран­ство под нашим, будто внутрь его. Я в нере­ши­тель­но­сти оста­но­ви­лась совсем близко с этой ворон­кой. Оста­но­вился и мой про­во­жа­тый. Мы как бы что-то выжи­дали, почув­ство­вав, что нужно оста­но­виться.

Теперь мне пред­ста­ви­лась воз­мож­ность со всеми подроб­но­стями раз­гля­деть своего спут­ника. Он не был ни муж­чи­ной, ни жен­щи­ной. Длин­ные вол­ни­стые волосы спа­дали с головы на рас­про­стер­тые крылья и сли­ва­лись с ними воедино. На нем было оде­я­ние, кото­рое скры­вало конеч­но­сти. Весь мой спут­ник – его голова, лик, длин­ные рас­пу­щен­ные волосы, крылья и одежда – мер­цали, пере­ли­ва­ясь цве­то­выми вол­нами, что очень похо­дило на пере­ли­ва­ние света по пер­ла­мут­ро­вой поверх­но­сти мор­ской рако­вины. Его тело по каче­ству не похо­дило на грубую чело­ве­че­скую плоть, а как бы состо­яло из непро­зрач­ного плот­ного эфира. Аромат, кото­рый исхо­дил от моего спут­ника, был не просто запа­хом. Это был необык­но­венно чудный духов­ный аромат, подоб­ный кото­рому в земных усло­виях я ни разу не ощу­щала. Лицо его, излу­чая незем­ной покой, было мягким и невоз­му­ти­мым. На лице были и глаза, и нос, и уста. Но все это было единым, без резких границ и очер­та­ний, еще более выра­жая этим мяг­кость и пре­крас­ность лика.

Позже, на земле, я пыта­лась понять, почему мой спут­ник был так пора­зи­тельно знаком мне, будто напо­ми­нал кого-то. Спустя время я вспом­нила. Да, да, несо­мненно, – «Троица» Андрея Руб­лева! Уди­ви­тель­ные лики иконы отра­жают ту же невоз­му­ти­мость и спо­кой­ствие, ту же мяг­кость и пре­крас­ность незем­ной уми­ро­тво­рен­но­сти. И даже внеш­нее сход­ство, про­пор­ции лица и тела очень близки к внеш­но­сти моего спут­ника, кото­рая очень напо­ми­нала, тем же, образы с древ­не­рус­ских икон. И мне поду­ма­лось, что в молит­вен­ном подвиге святым ико­но­пис­цам откры­ва­лось истин­ное в!идение мира неви­ди­мого, сокры­того от греш­ных, плот­ских глаз.

Пока я раз­гля­ды­вала своего спут­ника, он дал утвер­ди­тельно понять мне, что мы у моей желан­ной цели. Все время нашего обще­ния я ясно ощу­щала еще и то, что, под­чи­ня­ясь мне, он более этого был управ­ляем и все­цело под­чи­няем воле свыше, кото­рая незримо, но неотъ­ем­лемо руко­во­дила и управ­ляла им все время. Еще я так же ясно чув­ство­вала, что мой спут­ник знал то, во что я не была посвя­щена. Но у меня почему-то не воз­ни­кало и малей­шего жела­ния узнать более того, что мне было попу­щено свыше.

В сле­ду­ю­щий момент я уви­дела, как такие же, как я, со своими про­во­жа­тыми, вдруг воз­ни­кая откуда-то, мол­ние­носно устрем­ля­ются в воронку и исче­зают там, как будто втя­ги­ва­ясь, заса­сы­ва­ясь в нее. Они, как бес­цвет­ные про­зрач­ные тени, мель­кали один за другим. Спут­ники дер­жали своих под­опеч­ных между кры­льями, забот­ливо при­кры­вая ими свою бес­цен­ную ношу. То про­стран­ство, где я со своим про­во­жа­тым задер­жа­лась по неяс­ной пока мне при­чине, было для них лишь крат­ким мигом на пути сле­до­ва­ния к их цели. Мой спут­ник, про­во­жая взгля­дом мель­ка­ю­щие тени, плавно повер­нул голову, и я уви­дела его столь же пре­крас­ный про­филь. Какое-то время он невоз­му­тимо наблю­дал за про­ис­хо­дя­щим, как будто выжи­дая что-то. Вдруг во мне воз­никла непре­одо­ли­мая тяга – стрем­ле­ние сле­до­вать вместе со всеми в эту воронку. Но мой спут­ник мгно­венно уловил про­ис­хо­дя­щее во мне и тут же дал мне понять, чтобы я при­со­еди­ни­лась к нему. Не раз­ду­мы­вая, я сразу, в одно мгно­ве­ние очу­ти­лась под его рас­про­стер­тым правым крылом. И уже оттуда, как из надеж­ного убе­жища, наблю­дала про­ис­хо­дя­щее. Мое нетер­пе­ние нарас­тало все более и более, и я недо­уме­вала: чего мы ждем? Мне так не тер­пе­лось под­чи­ниться общему дви­же­нию и после­до­вать в маня­щую воронку. Но мой спут­ник, каза­лось, выжи­дал момент сооб­щить мне то, о чем я сама должна была дога­даться и не наста­и­вать на своем. В конце концов он сказал мне: «Еще не время».

Он сказал мне это очень убе­ди­тельно и твердо. И я тут же, не раз­ду­мы­вая, согла­си­лась с ним, как будто мгно­венно поняла все, что мне ТУДА не время. С этого момента я вдруг почув­ство­вала, как начала дви­гаться вниз, уже совсем в другом про­стран­стве. Я как будто выпала из того изме­ре­ния и спус­ка­лась вниз, летела уже одна, без своего про­во­жа­того. Но его вне­зап­ное исчез­но­ве­ние ничуть не встре­во­жило и не испу­гало меня.

Я падала сквозь белый туман, скорее, это был белый свет, и мне было без­мя­тежно, хорошо и покойно. Все мои жела­ния, кото­рые до этого зани­мали все мое суще­ство и были самыми зна­чи­мыми и важ­ными для меня, неожи­данно исчезли, рас­тво­ри­лись, не оста­вив следа. Бла­жен­ство, кото­рое я ощу­тила взамен, невоз­можно выра­зить, так как ничего хоть сколько-то похо­жего в моей жизни я не испы­ты­вала (да и вовсе не подо­зре­вала о подоб­ном). Все вокруг напол­няло состо­я­ние бес­ко­неч­ной и без­гра­нич­ной ЛЮБВИ ко мне и к окру­жа­ю­щему меня.

Это была все­объ­ем­лю­щая ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ, исхо­дя­щая от НЕГО, ЛЮБОВЬ, кото­рая про­ни­зы­вала и охва­ты­вала все мое суще­ство, отзы­ва­ясь во мне дет­ской пре­дан­но­стью и столь же бес­ко­рыст­ной любо­вью к своему Созда­телю. Бла­жен­ный трепет, без­гра­нич­ное сча­стье напол­няло меня. Вся я словно суще­ство­вала только ради этой тре­пет­ной любви к НЕМУ, одно­вре­менно всей собой впи­ты­вая ЛЮБОВЬ, излу­ча­е­мую Все­выш­ним. И не было ни границ, ни пре­дела глу­бины этой все­объ­ем­лю­щей и все­про­ни­зы­ва­ю­щей ЛЮБВИ. Каза­лось, что все, что суще­ствует вообще, – это только ЛЮБОВЬ и более ничего.

Какое-то время я опус­ка­лась так, насла­жда­ясь незем­ным без­мя­теж­ным сча­стьем и сла­дост­ным бла­жен­ством. Но когда я спу­сти­лась ниже и была уже вне белого света, ощу­ще­ния бла­жен­ства исчезли тут же и бес­следно. И мною мгно­венно овла­дел нече­ло­ве­че­ский крик-плач. Я как бы опом­ни­лась: ведь я не смогла пере­дать ЕМУ самого глав­ного, того, ради чего про­де­лала весь этот путь. И осо­зна­ние этого повергло меня в непе­ре­да­ва­е­мый ужас.

Устре­мив «взор» ввысь, я стала взы­вать к Богу. В моем созна­нии уже появи­лось поня­тие-слово «Бог». Я взы­вала к Нему с отча­я­нием и плачем, непре­станно повто­ряя: «Гос­поди, прости меня! Гос­поди, спаси моего ребенка!» – но еще не сло­вами, а как бы всем своим суще­ством. Ощу­ще­ние невы­но­си­мой скорби было во мне без­мерно глу­боко. Я словно лиши­лась чего-то, что было един­ствен­ным смыс­лом моего бытия, и состо­яла теперь лишь из нече­ло­ве­че­ской боли, без­утеш­ного вопля и непре­ры­ва­ю­ще­гося сте­на­ния по Богу. Да, ведь я лиши­лась той без­гра­нич­ной ЛЮБВИ, и это было мучи­тельно, скорбно и невы­но­симо для меня. Я будто каждую секунду уми­рала вновь и вновь, сгорая непре­станно от мучи­тель­ной боли, объ­яв­шей меня.

Позже, на земле, я то и дело мыс­ленно воз­вра­ща­лась к вос­по­ми­на­ниям о той без­гра­нич­ной боже­ствен­ной ЛЮБВИ и к вос­по­ми­на­ниям о нестер­пи­мой скорби, срав­ни­вая их. Навер­ное, не слу­чайно мне была пока­зана столь огром­ная раз­ница этих состо­я­ний. Теперь они, эти состо­я­ния, как две точки между Богом и тьмой, посто­янно напо­ми­нают мне о смысле моего зем­ного суще­ство­ва­ния и о том, к чему я должна стре­миться в этой жизни всеми силами. Память о той боли и скорби, кото­рые я испы­тала по ото­рван­но­сти от Бога, навела меня на мысль, что даже испы­тав это, я могу лишь смутно дога­ды­ваться о той безыс­ход­но­сти и стра­да­ниях, в кото­рых томятся греш­ники в аду, без­утешно взывая к Богу. И страш­ная боль их велика не только оттого, что они горят в адском огне, а и оттого, что они ото­рваны от Бога, от Его без­гра­нич­ной ЛЮБВИ. И эта ото­рван­ность от Бога не есть ли горе­ние в аду, а изощ­рен­ные бесов­ские муки и лютые истя­за­ния не след­ствие ли полной ото­рван­но­сти и абсо­лют­ной неза­щи­щен­но­сти Боже­ствен­ной ЛЮБО­ВЬЮ? Теперь я поняла, что чело­ве­че­ское есте­ство, все­цело оза­бо­чен­ное погло­ща­ю­щими мир­скими забо­тами, не в состо­я­нии понять всего ужаса и безыс­ход­но­сти греш­ника, изны­ва­ю­щего в аду. Мы живем на земле так, как будто смерть с ее неиз­беж­ными пере­ме­нами в бытии не кос­нется нас лично.

Мой безыс­ходно сокру­шен­ный плач не пре­кра­щался и все более раз­ди­рал душу. Так про­дол­жа­лось еще какое-то время… Но вдруг в какой-то момент я отчет­ливо ощу­тила, что вижу Его. И Его при­сут­ствие тут же запол­нило все белым светом. Это было чем-то могу­ще­ствен­ным и все­объ­ем­лю­щим, не име­ю­щим кон­крет­ных форм, запол­ня­ю­щим собой все сущее и излу­ча­ю­щее осле­пи­тельно белый свет, свет немерк­ну­щего Веч­ного Солнца. Осле­пи­тель­ное вели­чие Созда­теля вызвало во мне еще боль­ший трепет и рыда­ния. Я была потря­сена и погло­щена всем, что откры­лось мне. Потом я заме­тила, что рядом с Ним нахо­дится еще кто-то, но много меньше, и его очер­та­ния общим силу­этом напо­ми­нали чело­ве­че­ские: голова и будто верх­няя часть сло­жен­ных кры­льев и плечи, все осталь­ное было погру­жено в белый туман-свет. Лика я также не видела, так как он тоже рас­тво­рялся в белом свете. Я чув­ство­вала любовь и теп­лоту, исхо­дя­щую от него по отно­ше­нию ко мне, и еще то, что он мне знаком этим теплом и уча­стием ко мне. Этот кто-то, так ощу­тимо мне зна­ко­мый, гово­рил с НИМ (Богом), и я отчет­ливо пони­мала, что этот раз­го­вор прямо каса­ется меня. Он будто хода­тай­ство­вал за меня перед Богом. И в мой не пре­ры­ва­ю­щийся ни на мгно­ве­нье отча­ян­ный плач вдруг невольно ворва­лось неимо­вер­ной силы сокру­ше­ние по своей гре­хов­но­сти, кото­рое все более раз­рас­та­лось.

И Гос­подь, каза­лось, внимал моему плачу. И то, что я нако­нец-то была услы­шана Им, начало дей­ство­вать на меня успо­ка­и­ва­юще, как будто ко мне снова стала воз­вра­щаться Его утра­чен­ная мною ЛЮБОВЬ. Но, как ни странно, мой сокру­шен­ный плач по-преж­нему не пре­кра­щался, он ста­но­вился все глубже и силь­нее.

В какой-то момент белый свет и все, что он содер­жал, стали исче­зать, как будто рас­тво­ря­ясь. И я почув­ство­вала, что спус­ка­юсь в более плот­ные слои. От сопри­кос­но­ве­ния с этой плот­но­стью ощу­ще­ния посте­пенно стали меняться на менее при­ят­ные. Плач-молитва во мне по-преж­нему не пре­кра­щался, а более того, уси­ли­вался, но выра­жал уже, вместе с рас­ка­я­нием, и глу­бо­кую бла­го­дар­ность Все­выш­нему.

Я спус­ка­лась все ниже и ниже, пока вне­запно не услы­шала голоса, зву­ча­щие уже по зем­ному, и обрывки фразы: «… Она про­сы­па­ется…». Хотя телес­ных ощу­ще­ний еще не было, но каким-то обра­зом я ощу­тила, что меня куда-то пере­кла­ды­вают. Я уви­дела перед собой белый туман и поду­мала, что, быть может, воз­вра­ща­юсь обратно, туда, откуда только что спу­сти­лась. Позже я поняла, что это была боль­нич­ная стена, покры­тая белой кафель­ной плит­кой. Но до этого я долго не могла понять, где я нахо­жусь. С какого-то момента я осо­знала, что взываю к Гос­поду уже вслух, чело­ве­че­ским языком. Иногда я пре­ры­вала свою исто­вую молитву к Гос­поду, чтобы задать вопросы, обра­щен­ные к услы­шан­ным ранее голо­сам: «Где я?.. Я на земле?.. Я чело­век?..».

В ответ я услы­шала мягкий голос сестры, успо­ка­и­ва­ю­щей меня утвер­ди­тель­ными отве­тами. Посте­пенно я мед­ленно стала осо­зна­вать, что это дей­стви­тельно я, что я на земле и что уже закон­чи­лось все то, что должно было со мною про­изойти, но что именно, – я еще не осо­зна­вала.

Перед опе­ра­цией я очень боя­лась, что могу не проснуться и что мои близ­кие будут потря­сены этой поте­рей, что им будет очень тяжело без меня. И мое про­ше­ние к НЕМУ (к Богу) состо­яло из просьбы оста­вить меня пока еще на земле, чтобы «раз­дать долги ближ­ним». А глав­ное, на меня очень сильно дей­ство­вала моя гре­хов­ность. И я хорошо осо­зна­вала, что не могу «ухо­дить» при таком плохом поло­же­нии своих дел…

Мой отча­ян­ный крик-плач все про­дол­жался, и я ощу­щала, что меня будто жгут рас­ка­лен­ным желе­зом. Позже я поняла, что жгло меня так нестер­пимо. Это были слезы. Они пото­ком стру­и­лись из моих глаз, так что вся одежда у шеи была мокрая. Посте­пенно всю меня стала напол­нять ноющая телес­ная боль. И я ощу­тила, как мед­ленно воз­вра­ща­юсь в свое тело.

Мое воз­вра­ще­ние в тело было дли­тель­ным и непри­ят­ным. Осо­бенно в первый момент осо­зна­ния про­ис­хо­дя­щего. Я почув­ство­вала непри­ят­ную земную тяжесть, кото­рая, как рас­плав­лен­ный свинец, вли­ва­лась в меня, силь­ное огор­че­ние и глу­бо­кое разо­ча­ро­ва­ние от воз­вра­ще­ния на землю.

Но, несмотря на столь отри­ца­тель­ные и непри­ят­ные ощу­ще­ния, в мой плач-крик, вместе с бла­го­дар­но­стью, вошло еще и осо­зна­ние того, что моя просьба все-таки услы­шана Им…

По словам мед­сестры, я более полу­тора часов взы­вала к Богу, отча­янно и слезно. Меня с трудом убе­дили не шуметь, ведь в палате были еще боль­ные, после чего я пере­стала молиться вслух, но про­дол­жала делать это в мыслях еще долго, пока не впала в сонное забы­тье.

Меня начали опе­ри­ро­вать в шесть часов вечера. В два часа ночи я очну­лась, вспо­ми­ная все очень ярко. Мною все силь­нее и силь­нее стало овла­де­вать неот­ступ­ное жела­ние встать и запи­сать все то, что со мной про­изо­шло. Все более нарас­тала уве­рен­ность в том, что это я должна сде­лать не для себя, а для кого-то. Как будто кто-то вынуж­дал меня сде­лать это. У меня в тот момент было впе­чат­ле­ние, что то, что про­изо­шло со мной ТАМ, так есте­ственно и в этом ничего осо­бен­ного нет. Мне каза­лось тогда, что любой чело­ве­че­ской душе близки все те пере­жи­ва­ния, кото­рые были у меня ТАМ, что это доступно всем… Но нарас­та­ю­щее откуда-то свыше тре­бо­ва­ние по-преж­нему застав­ляло меня как бы запе­чат­леть, зафик­си­ро­вать на бумаге то, что оста­лось в моей памяти. И, все так же недо­уме­вая по поводу неяс­ных мне тре­бо­ва­ний извне, я в конце концов все же встала с постели, под­чи­ня­ясь при­зы­вам свыше, и с трудом управ­ляя рас­слаб­лен­ным после нар­коза телом, запи­сала все.

До этого мне не при­хо­ди­лось зани­маться писа­тель­ским трудом. И меня очень пора­зило ощу­ще­ние того, что моею рукой как бы что-то вла­деет. В созна­ние откуда-то легко вли­ва­лось то, что я должна запи­сать. И мне не соста­вило боль­шого труда сде­лать это. В какой-то момент мне вдруг поду­ма­лось: «Быть может, это кому-то необ­хо­димо; быть может, этот рас­сказ о вне­зем­ном путе­ше­ствии помо­жет обре­сти кому-нибудь веру в то, что наша жизнь – это не просто крат­кий и бес­смыс­лен­ный миг на земле и смысл этого крат­кого мига так важен для буду­щей, нетлен­ной жизни. А глав­ное, на моем при­мере кто-то сможет обре­сти веру в истин­ного Бога». Ранее, до слу­чив­ше­гося со мной, меня часто мучили мало­ве­рие и сомне­ния. Я пришла в Пра­во­сла­вие каких-то девять меся­цев назад. А теперь я точно знаю: Бог есть!

* * *

Спустя время я решила допол­нить свои записи тем, что, наде­юсь, может пред­ста­вить некую цен­ность для веру­ю­щего чело­века.

Опе­ра­ция эта была 14 марта 1996 года, во время Вели­кого поста. И то, что слу­чи­лось со мной во время нее, я уве­рена, не было сном. Несо­мненно, это была реаль­ность. Впе­чат­ле­ния сна, как пра­вило, туск­неют и сти­ра­ются из памяти. Даже самые яркие собы­тия днев­ной жизни посте­пенно туск­неют и забы­ва­ются. А это!.. Я помню все, до мель­чай­ших подроб­но­стей, так ярко!..

И то, что было со мной первое время после опе­ра­ции, также можно отне­сти к уди­ви­тель­ному. Поис­тине щед­рость Гос­пода не имеет границ. Он нака­зует греш­ника с вели­кой любо­вью. Удо­стоив меня серьез­ным испы­та­нием, Он щедро награ­дил меня, при­от­крыв завесу таин­ствен­ного и недо­ступ­ного многим смерт­ным. И то, что я при­об­рела за корот­кий миг испы­та­ний, глу­боко вошло в мою душу.

После воз­вра­ще­ния на землю еще около трех меся­цев было чув­ство, что я не совсем вер­ну­лась в тело. Было ощу­ще­ние, что я словно ново­рож­ден­ный мла­де­нец. И весь мир вос­при­ни­мался мною совсем по ‑иному. Это было необык­но­вен­ное чув­ство един­ства со всеми живу­щими на земле, словно я была единым телом со всеми людьми, чув­ство равен­ства перед Все­выш­ним с любым чело­ве­ком, пусть самым убогим и греш­ным. Я очень остро ощу­щала то, что мы для Бога одно целое, и потому у меня появи­лось глу­бо­кое осо­зна­ние ответ­ствен­но­сти за всех. Я ощу­щала, что мы не вправе оби­жать ближ­них своих и нам необ­хо­димо жить только любо­вью друг к другу. Было уди­ви­тельно глу­бо­кое чув­ство любви ко всему зем­ному – при­роде, рас­те­ниям – и уди­ви­тель­ное чув­ство насла­жде­ния каждым мигом зем­ного бытия. Во мне словно роди­лось чув­ство искрен­ней бла­го­дар­но­сти за все Все­выш­нему. За все, что со мной про­ис­хо­дило, про­ис­хо­дит и может про­изойти еще. Было искрен­нее жела­ние больше не гре­шить и не оби­жать ближ­них.

После опе­ра­ции совер­шенно исчез страх за участь ребенка. Я поняла, как Гос­подь без­гра­нично любит всех нас и забо­тится о всех нас, только мы не всегда пони­маем это и часто про­ти­вимся Его благой воле. И много глубже я поняла, что каждая наша просьба к Богу, несо­мненно, обя­за­тельно будет услы­шана.

Одним из наи­бо­лее ценных при­об­ре­те­ний, полу­чен­ных мною ТАМ, было полное отсут­ствие страха перед смер­тью. Раньше, до веры в Бога, я часто про­сы­па­лась по ночам, испы­ты­вая леде­ня­щий, могиль­ный ужас перед смер­тью. Жизнь со столь ужа­са­ю­щим концом каза­лась мне тогда бес­смыс­лен­ной и ник­чем­ной. Я видела, что мы, люди, как при­ми­тив­ные насе­ко­мые, копо­шимся в земных забо­тах-стра­стях, созда­вая хруп­кие и недол­го­веч­ные соору­же­ния – соору­же­ния мура­вьев. И все более пони­мала, что чело­век упорно ищет в этом про­цессе смысл жизни, при­ду­мы­вая в оправ­да­ние своему копо­ше­нию мно­го­чис­лен­ные и слож­ней­шие теории бытия. И невоз­можно уже было скрыть от себя то, что все это мгно­венно рас­сы­па­ется при таком неиз­беж­ном и неот­вра­ти­мом факте, как смерть. Рас­про­стра­нен­ная теория бытия, что мы живем для про­дол­же­ния рода, также не успо­ка­и­вала меня. И, оче­видно не желая сми­риться с пуга­ю­щей неиз­беж­но­стью, я неот­ступно ста­ра­лась найти более надеж­ное оправ­да­ние чело­ве­че­скому суще­ство­ва­нию. Инту­и­тивно я чув­ство­вала, что все же есть более глу­бо­кое и неоспо­ри­мое оправ­да­ние для каждой чело­ве­че­ской жизни. И вот, бла­го­даря Пра­во­сла­вию, мне уда­лось корен­ным обра­зом изме­нить свое отно­ше­ние к земной жизни и смерти. Я поняла, что жизнь, за кото­рую мы так отча­янно и судо­рожно цеп­ля­емся, пре­вра­ща­ется лишь в пыль и прах у ног Гос­пода. А данный мне свыше опыт реально пока­зал, что смерти (в пони­ма­нии неве­ру­ю­щего чело­века) нет. А есть лишь избав­ле­ние от всего лиш­него и меша­ю­щего и при­об­ре­те­ние цель­но­сти истин­ного «я» в нераз­рыв­ной связи с Богом. В меня прочно вошло созна­ние того, что истин­ная реаль­ность ТАМ, а наша земная так назы­ва­е­мая реаль­ность – лишь мнимая реаль­ность, не более чем при­ни­ма­е­мая за дей­стви­тель­ность иллю­зия. И если мое «путе­ше­ствие» можно назвать лишь первым шагом к смерти, то сама смерть – избав­ле­ние от зем­ного суще­ство­ва­ния в нескон­ча­е­мых мучи­тель­ных стра­стях.

Теперь смерть для меня – уже не пуга­ю­щая неиз­беж­ность, омра­ча­ю­щая рас­су­док, вызы­ва­ю­щая живот­ный страх перед неиз­вест­но­стью. Смерть для меня теперь есть осво­бож­де­ние, дар Божий. Земное пре­бы­ва­ние, по срав­не­нию с небес­ным, ока­за­лось таким без­мерно тягост­ным и гне­ту­щим, а неза­бы­ва­е­мые вос­по­ми­на­ния о «белом свете» столь сла­достно реаль­ными, что сме­нить земное про­зя­ба­ние на небес­ную оби­тель было бы для меня теперь лишь сча­стьем и мечтой. Но… Еще тогда, когда я была на пути ОТТУДА, мною, вместо ужаса перед смер­тью, завла­дел все­по­гло­ща­ю­щий ужас за свою гре­хов­ность. А когда мое созна­ние вер­ну­лось в тело, страх перед грехом пол­но­стью вытес­нил живот­ный страх перед смер­тью. И ужас того, что я не иску­пила перед Богом свои грехи, столь велик, что застав­ляет больше думать не о рай­ском бла­жен­стве, а о вечном горе­нии. Теперь я пони­маю, что лишь смерть пра­вед­ника – избав­ле­ние, а смерть греш­ника ужасна своей безыс­ход­но­стью. Я все больше стала пони­мать, что Гос­поду нужна лишь душа, омытая сле­зами пока­я­ния.

Да, боль – это тяжкое испы­та­ние. Но, навер­ное, это един­ствен­ное, что может глу­боко потря­сти чело­века, заста­вив изме­нить его взгляд на само земное суще­ство­ва­ние и воз­ро­дить его к новой жизни. Мы так не ценим этот дар – жизнь, забы­вая о крат­ком миге, даро­ван­ном Гос­по­дом. Я отчет­ливо помню, что ТАМ у меня сохра­ни­лись наи­бо­лее выра­жен­ные черты моего харак­тера, кото­рые руко­во­дили мною и ТАМ. Это напо­ри­стость и бес­по­кой­ство, неуме­ние ждать. Теперь могу лишь сде­лать вывод, что вос­пи­ты­вать свой харак­тер нужно здесь, на земле. ТАМ это будет уже поздно. ТАМ мы будем лишь постав­лены перед свер­шив­шимся фактом…

Необыч­ным в первое время после опе­ра­ции было отно­ше­ние к еде. Не скрою, что всю жизнь одним из моих грехов было чре­во­уго­дие, с кото­рым я то успешно боро­лась, то снова впа­дала в него. Первое время после опе­ра­ции мне совсем не хоте­лось есть. Не то чтобы не было физи­че­ского жела­ния, а просто этот про­цесс еды вдруг поте­рял для меня свое зна­че­ние, став просто непо­нят­ным. ТАМ душа моя насы­ти­лась в!идением Гос­пода, и более ей ничего не тре­бо­ва­лось. И ника­кой другой замены для пищи духов­ной она не ожи­дала, живя незем­ной бла­го­да­тью. Так мне было открыто совер­шенно уди­ви­тель­ное состо­я­ние, когда ни плоть, ни душа не отя­го­щены грубой физи­че­ской пищей (к кото­рой вовсе не хоте­лось при­тра­ги­ваться). Но душа моя все же вер­ну­лась на землю, обратно в тело. От этого было не уйти, это при­шлось при­нять, как волю свыше. И тело в конце концов потре­бо­вало своей пищи. Сна­чала я очень скор­бела оттого, что душа все более при­хо­дит в сонное состо­я­ние, состо­я­ние оту­пе­ния и невос­при­им­чи­во­сти. Моя связь с тем, что было ТАМ, из могу­чего потока пре­вра­ти­лась посте­пенно в тон­чай­шую нить. Нить, кото­рая все же свя­зы­вает меня с тем миром. И связью этой мне уда­ется выжи­вать теперь в этом жест­ком и рав­но­душ­ном мире. Да, таким холод­ным и черст­вым видится мир земной по срав­не­нию с Небес­ным…

Долгое время, по воз­вра­ще­нии ОТТУДА, я умал­чи­вала еще об одном потря­са­ю­щем созна­ние факте. Я пони­мала, что он может вызвать у боль­шин­ства людей тягост­ное уныние. Но теперь, по про­ше­ствии вре­мени, посте­пенно вер­нув­шись к при­выч­ному мир­скому суще­ство­ва­нию, я поняла: то, что я скры­вала, сможет рас­крыть глаза многим людям на наше истин­ное земное суще­ство­ва­ние.

Первые три дня по воз­вра­ще­нию на землю были для меня осо­бенно мучи­тельно тяж­кими. То, что я, спус­ка­ясь, уви­дела и ощу­тила от сопри­кос­но­ве­ния с землей, повергло мою обно­вив­шу­юся душу в гне­ту­щее состо­я­ние. Земля пред­ста­ви­лась мне как огром­ная смер­дя­щая помойка, зава­лен­ная горами киша­щих на ней живых чело­ве­че­ских трупов. Их копо­ше­ние и созда­вало мнимую види­мость жизни на земле. От этих живых чело­ве­че­ских трупов исхо­дило страш­ное незем­ное зло­во­ние, от кото­рого зады­ха­лась и неимо­верно стра­дала моя душа. От этого зем­ного кош­мара, кото­рый я ранее, живя здесь, не заме­чала и о кото­ром не подо­зре­вала, моя душа рва­лась обратно в небо. Мне каза­лось, что моя истин­ная родина ТАМ, на небе­сах, а здесь я ока­за­лась снова по какой-то неле­пой слу­чай­но­сти, по стран­ной ошибке. Я вер­ну­лась ОТТУДА словно ново­рож­ден­ный мла­де­нец. И у меня была полная бес­по­мощ­ность этого ново­рож­ден­ного, рани­мого мла­денца и неза­щи­щен­ность от сопри­кос­но­ве­ния со страш­ной земной реаль­но­стью, открыв­шейся мне.

Осо­бенно сильно трав­ми­ро­вало меня близ­кое сопри­кос­но­ве­ние с людьми. У многих из них были скры­тая силь­ная агрес­сия и гнев, и это виде­лось мне со всей откро­вен­но­стью. Каза­лось, что их гнев­ное содер­жи­мое вот-вот выплес­нется из них, и они лишь с трудом сдер­жи­вают этот внут­рен­ний натиск. Их нече­ло­ве­че­ские взгляды, горя­щие откуда-то изнутри, как крас­ные угли; глаза, полные гнева и злобы, достав­ляли мне неимо­вер­ную душев­ную боль. Мне было очень жалко этих людей, и я сна­чала искренне пла­кала по их грехам. Но посте­пенно мне ста­но­ви­лось все труд­нее сопри­ка­саться с ними. В какой-то момент я почув­ство­вала, что мой скорб­ный плач по ним пре­кра­тился, и появив­ше­еся вне­запно чув­ство обиды нарас­тало.

Это была обида за этих людей, за их столь бед­ствен­ное состо­я­ние, но это невы­но­симо больно стало тер­зать мою душу. Я опом­ни­лась и при­ня­лась молиться уже за себя. Но, оче­видно, опоз­дала… Земля дей­стви­тельно лежит во зле. Пре­бы­вая здесь, на земле, мы оста­емся лишь тлен­ными, немощ­ными людьми. И вместе с этой обидой в меня вошло что-то плохое, что-то гне­ту­щее и тяже­лое, властно обво­ла­ки­ва­ю­щее все внутри, вызы­ва­ю­щее состо­я­ние тягост­ного омра­че­ния после свет­лой, незем­ной радо­сти.

Впо­след­ствии темные силы без­жа­лостно набро­си­лись на меня, мстя мне, как я почув­ство­вала, за мое пере­рож­де­ние. Через близ­ких и доро­гих мне людей эти «нелюди» пыта­лись уни­что­жить меня и свет­лое во мне. С горе­чью я ощу­тила свою бес­по­мощ­ность. И только непре­рыв­ная связь с Богом – молитва и вера – спа­сает меня.

Как-то в мона­стырь, куда я хожу на службы, зашел еще далеко не старый чело­век. Он очень опу­стился от пьян­ства, и от него исхо­дил непри­ят­ный терп­кий запах, так как его одежда была про­пи­тана тем, чем он ходил под себя. Я не заме­тила, как он ока­зался рядом со мной, и от запаха, вне­запно уда­рив­шего в нос, невольно обер­ну­лась. И первое, что мне пришло в голову, было: как же мы со своими гре­хами смер­дим, не заме­чая этого? И что же при­хо­дится тер­петь нашим Анге­лам-хра­ни­те­лям от нас?.. Второе, что я поду­мала: навер­ное, Гос­подь привел этого несчаст­ного сюда, в храм, во время службы не зря. Это хоро­шее напо­ми­на­ние нам, греш­ным, о нашем пла­чев­ном состо­я­нии.

И Гос­подь часто напо­ми­нает о нашем истин­ном состо­я­нии, посы­лая нам скорби и болезни. Впо­след­ствии под­твер­ди­лось, что мое забо­ле­ва­ние отно­сится к онко­ло­гии и попро­сту назы­ва­ется раком. Что хирур­ги­че­ское вме­ша­тель­ство в мое тело было вообще про­ти­во­по­ка­зано ему, так как может усу­гу­бить поло­же­ние, вызвав быст­рый рост мета­стаз. Ока­за­лось, что, пото­ро­пив­шись, хирург допу­стил вра­чеб­ную ошибку. И вместо пред­по­ла­га­е­мого жиро­вика, быстро раз­рос­ше­гося за послед­ние пол­тора месяца и вызы­ва­ю­щего силь­ные голов­ные боли, он удалил онко­ло­ги­че­скую опу­холь.

До опе­ра­ции само слово «рак», как и подо­зре­ние этой болезни у себя, наво­дило на меня ужас. Но после слу­чив­ше­гося со мной ТАМ болезнь тела, вызвав­шая ранее нече­ло­ве­че­ское отча­я­ние, пере­стала для меня быть ужас­ной. Болезнь души – вот что при­об­рело для меня смысл и застав­ляло содро­гаться от мыслей о послед­ствиях ее. Осо­зна­ние того, что болезнь тела есть лишь отра­же­ние болезни души, изме­нило мое отно­ше­ние к жизни. В какой-то момент меня пора­зило тайное сход­ство в зву­ча­нии двух слов – «рак» и «грех». Грех – это рако­вая опу­холь души, поняла я. И если вовремя не избе­жать греха, то он может пол­но­стью овла­деть душой и при­ве­сти ее к поги­бели. Тогда гибель тела будет лишь след­ствием гибели души. Не знаю, что было бы со мной, если бы перед опе­ра­цией не очи­стила свою душу пока­я­нием. Мне даже страшно думать о веро­ят­ном исходе. Подо­зре­ваю, что, отя­го­щен­ная мно­гими гре­хами, моя душа не могла бы под­няться ввысь. Скорее, она была бы обре­чена на паде­ние в бездну…

Неко­то­рые зна­ко­мые смот­рят на меня теперь как на обре­чен­ную боль­ную, силясь скрыть свое сочув­ствие. Но сама я знаю, что именно с этой болезни и нача­лось мое истин­ное исце­ле­ние, исце­ле­ние моей боль­ной души, пора­жен­ной опу­хо­лью гре­хов­но­сти. И я поняла, что эта опе­ра­ция была более на душе, нежели на теле. Как будто устра­нили тяже­лую, гне­ту­щую заслонку, отде­ляв­шую меня от Бога. Хотя врач и допу­стил ошибку, но доса­до­вать по этому поводу или тем более ругать его не помыш­ляю, так как верю: все про­изо­шло с выс­шего на то соиз­во­ле­ния. И очень бла­го­дарна за все Все­выш­нему.

Порой я заду­мы­ва­лась о том, почему я удо­сто­и­лась подоб­ной мило­сти. За какие такие заслуги мне было даро­вано испы­тать все это? И не нахо­дила ответа на этот вопрос, вспо­ми­ная о том, что вся моя жизнь была лишь пре­ступ­ле­нием перед Богом. И я думаю, что только хода­тай­ство моих глу­боко веру­ю­щих пред­ков спасло меня от поги­бель­ной про­па­сти, у края кото­рой я так близко стояла всю нера­зум­ную жизнь. Да, только их силь­ная молитва перед Гос­по­дом за нера­зум­ное поги­ба­ю­щее чадо могла сотво­рить подоб­ные чудеса со мной, отча­яв­шейся греш­ни­цей. А молитва за меня, пола­гаю, была силь­ная, так как все мои предки и по линии мамы, и по линии папы ока­за­лись свя­щен­ни­ками. Стра­даль­че­ская кон­чина одного из них, про­то­и­е­рея Алек­сия Пор­фи­рьева, опи­сана в недавно вышед­шем двух­том­нике иеро­мо­наха Дамас­кина (Орлов­ского) «Муче­ники, испо­вед­ники и подвиж­ники бла­го­че­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви XX сто­ле­тия». Все это я узнала, еще когда пришла к вере и стала живо инте­ре­со­ваться, кем были мои род­ствен­ники, так как смутно пом­нила, что еще в дет­стве слу­чайно слы­шала из раз­го­вора взрос­лых о том, что мой прадед был свя­щен­ни­ком. Позже я узнала из архив­ных данных, что он был очень ува­жа­е­мым в Нижнем Нов­го­роде про­то­и­е­реем. Остав­ши­еся в живых род­ствен­ники, имея в роду извест­ных и за то попла­тив­шихся жизнью слу­жи­те­лей Пра­во­слав­ной Церкви, тща­тельно скры­вали от нас, детей, всю, порой очень страш­ную, правду, так как жили в неве­ро­ятно тяже­лых усло­виях гоне­ний.

За все Гос­поду нашему слава и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

(Рас­сказ житель­ницы Санкт-Петер­бурга Ната­льи Седо­вой,
«Лам­пада», при­ло­же­ние к пра­во­слав­ной газете «Бла­го­вест». Самара, № 1, 1998 г.).

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки