Условия допустимости веры в смысл жизни

А.И. Вве­ден­ский

Нередко при­хо­дится слы­шать речи о смысле жизни, о том, в чем должен он состо­ять и как мы должны рас­по­ло­жить свою жизнь, чтобы она не была бес­смыс­лен­ной. Среди моло­дежи это одна из самых излюб­лен­ных тем. Но, говоря о смысле жизни, в боль­шин­стве слу­чаев упус­кают из виду спро­сить себя: при каких усло­виях поз­во­ли­тельно допус­кать смысл жизни, упо­треб­ляя слово «смысл» не в про­из­воль­ном рас­плыв­ча­том зна­че­нии, при кото­ром с ним свя­зы­вают то одно, то другое поня­тие, но всегда упо­треб­ляя его в том обще­при­ня­том зна­че­нии, в кото­ром мы гово­рим о смысле любой вещи. Ука­за­нию этих усло­вий, вернее – важ­ней­шего из них, и посвя­ща­ется это рас­суж­де­ние.

Вот почему я и оза­гла­вил его «Усло­вия допу­сти­мо­сти веры в смысл жизни». [1]

Таким обра­зом я отнюдь не наме­ре­ва­юсь гово­рить о том, каков смысл жизни, в чем именно он состоит. Более того, я даже не стану дока­зы­вать, суще­ствует ли у жизни какой-нибудь смысл, или же она состав­ляет вполне бес­смыс­лен­ное явле­ние; я возьму мнение о суще­ство­ва­нии смысла у жизни просто как факт, как более или менее рас­про­стра­нен­ное убеж­де­ние, или как веру, и буду гово­рить только о том, при каких усло­виях логи­че­ски поз­во­ли­тельна эта вера.

И, ясное дело, что сооб­разно с этой зада­чей прежде всего надо выяс­нить обще­обя­за­тель­ное зна­че­ние тер­мина «смысл жизни»; а для этого в свою оче­редь надо выяс­нить обще­при­ня­тое зна­че­ние слова «смысл». Когда мы дадим себе отчет, что значит слово «смысл», если мы гово­рим о смысле любой вещи, то легко будет узнать, что сле­дует под­ра­зу­ме­вать под сло­вами «смысл жизни»; а выяс­нив это, можно будет выяс­нить и то, при каких усло­виях поз­во­ли­тельно верить в суще­ство­ва­ние смысла жизни.

Итак, прежде всего: что мы назы­ваем смыс­лом любой вещи? В чем состоит обще­при­ня­тое зна­че­ние этого тер­мина? При­бли­зи­тель­ный ответ очень прост: смыс­лом вещи назы­ва­ется ее истин­ное назна­че­ние, то есть, ее дей­стви­тель­ная, но не кажу­ща­яся при­год­ность слу­жить сред­ством для той цели, для дости­же­нии кото­рой назна­чена эта вещь. Дру­гими сло­вами: мы при­пи­сы­ваем данной вещи смысл только в том случае (хотя, может быть, еще не всегда, но пока оста­вим это в сто­роне), если она назна­чена для дости­же­ния какой-нибудь цели и если она дей­стви­тельно при­годна для этой цели. Если же эта вещь не имеет ника­кого назна­че­ния или же если даже она и назна­чена для дости­же­ния какой-нибудь цели, но в дей­стви­тель­но­сти непри­годна для этой цели, то мы счи­таем ее бес­смыс­лен­ною.

Так, напри­мер, рас­смот­рим самые пер­вич­ные случаи упо­треб­ле­ния слова «смысл». Прежде всего оно упо­треб­ля­ется в при­ме­не­нии к речи, то есть к словам, будут ли они взяты порознь или в связи друг с другом – это без­раз­лично [2]. Если отдельно взятое слово выра­жает какое-нибудь поня­тие, то есть, если оно назна­чено и в то же время ока­зы­ва­ется дей­стви­тельно при­год­ным для выра­же­ния мысли, для пере­дачи ее дру­гому лицу, то оно имеет смысл. Если же данное слово не назна­чено для этой цели или если бы оно почему-нибудь ока­за­лось непри­год­ным для дости­же­ния этой цели, то оно счи­та­ется нами бес­смыс­лен­ным. Точно так же всякое соче­та­ние слов имеет смысл только в том случае, если при помощи этого соче­та­ния мы можем выска­зать какую-нибудь мысль, то есть, если оно не только назна­ча­ется, но и дей­стви­тельно при­годно для ее выра­же­ния.

Если же слова про­из­но­си­мой мною речи так соче­та­ются и под­би­ра­ются друг к другу, что их соче­та­ние ока­зы­ва­ется непри­год­ным для выра­же­ния той мысли, для пере­дачи кото­рой назна­чена моя речь, то она назы­ва­ется бес­смыс­лен­ной. Бес­смыс­лен­ною она назы­ва­ется и в том случае, если ее состав не обна­ру­жи­вает в ней ровно ника­кого назна­че­ния. Подоб­ным же обра­зом и все другие знаки: не только речи, но и жесты, и ярлыки (напри­мер, биб­лио­теч­ные ярлыки на книгах) и раз­лич­ные пометки (напри­мер, пометки, выстав­ля­е­мые на оди­на­ко­вых вещах для обо­зна­че­ния тех мест, на кото­рых должны быть поме­щены эти вещи) и т.д., имеют смысл лишь в том случае, если эти знаки назна­чены и дей­стви­тельно при­годны для дости­же­ния какой-нибудь цели. Знаки же, не име­ю­щие ника­кого назна­че­ния, будут бес­смыс­лен­ными. Бес­смыс­ленны также и те знаки, кото­рые непри­годны для дости­же­ния назна­чен­ной цели. Напри­мер, вполне бес­смыс­ленны пометки, обо­зна­ча­ю­щие поря­док вещей, если при помощи этих поме­ток нельзя рас­пре­де­лять данные вещи в над­ле­жа­щем порядке. Бес­смыс­ленно упо­треб­ле­ние шиф­ро­ван­ного письма, если оно может быть дешиф­ри­ро­вано любым лицом.

Точно так же каждое меро­при­я­тие, каждая часть машины, дома, да и каждая машина, постройка и т.д. имеют смысл лишь в том случае, если они, во-первых, назна­чены и, во-вторых, дей­стви­тельно при­годны для дости­же­ния какой-нибудь цели. Отсут­ствие же одного из этих усло­вий делает данную вещь бес­смыс­лен­ной.

Итак, смысл любой вещи состоит в ее истин­ном назна­че­нии, то есть в том, чтобы она была назна­чена и дей­стви­тельно при­годна для дости­же­ния какой-нибудь цели. Таков пер­во­на­чаль­ный ответ на вопрос: в чем состоит обще­при­ня­тое зна­че­ние тер­мина «смысл любой вещи?» Но хотя этот ответ под­креп­ля­ется и под­креп­лен мною мно­же­ством при­ме­ров, тем не менее на нем еще нельзя оста­но­виться: он только близок к истине, но еще не вполне сов­па­дает с ней. Если же его нетрудно было под­твер­дить раз­но­об­раз­ными и мно­го­чис­лен­ными при­ме­рами, то это зави­сит от того, что при этом ответе мы под­ра­зу­ме­ваем еще кое-что невы­ска­зан­ное, что и помо­гает нам подо­брать пра­виль­ные при­меры. Но, чтобы дальше не было ника­ких недо­ра­зу­ме­ний, мы должны выска­зать все, что под­ра­зу­ме­ва­ется в поня­тии «смысла». Дело в том, что самые-то цели могут быть раз­лич­ными: и не всякая цель счи­та­ется нами спо­соб­ною при­дать смысл той вещи, кото­рая будет слу­жить сред­ством, при­во­дя­щим к этой цели. В самом деле, если цель, о кото­рой сейчас идет речь, будет тако­вой, что за ней не стоит гнаться, то есть, если ее можно пре­сле­до­вать только вслед­ствие оши­боч­ной оценки ее зна­че­ния, то из одного того, что данная вещь служит сред­ством для дости­же­ния подоб­ной цели, эта вещь еще не при­об­ре­тет ровно ника­кого смысла. Так, все наши умыш­лен­ные поступки всегда имеют в виду какую-нибудь цель. И допу­стим, что они нико­гда не оста­ются бес­плод­ными, а пусть, напро­тив, каждый при­во­дит к своей цели. Мы все-таки сплошь да рядом эти поступки будем счи­тать только целе­со­об­раз­ными, но еще далеко не всем им при­пи­шем смысл. Чтобы та цель, для дости­же­ния кото­рой назна­чена и при­годна или даже дей­стви­тельно служит данная вещь, была спо­собна осмыс­лить эту вещь, для этого надо, чтобы сама-то эта цель была более или менее ценной в наших глазах, чтобы за ней сле­до­вало гнаться.

И чем ценнее эта цель, то есть, чем обя­за­тель­ней гнаться за ней, тем больше смысла в назна­чен­ной и при­год­ной для ее дости­же­ния вещи. Напри­мер, каждый анек­дот рас­ска­зы­ва­ется на лек­циях всегда с какой-нибудь целью; и почти всегда этот рас­сказ ока­зы­ва­ется вполне при­год­ным для дости­же­ния наме­чен­ной цели. Но в сооб­ще­нии анек­дота, в его вне­се­нии в состав лекции будет больше или меньше смысла или даже в нем не будет ровно ника­кого смысла, глядя по тому, с какой целью лектор рас­ска­зы­вает свой анек­дот. В этом рас­сказе будет неоспо­ри­мый и наи­боль­ший смысл в том случае, если данный анек­дот служит наи­луч­шим сред­ством для разъ­яс­не­ния науч­ного содер­жа­ния лекции. В нем будет меньше смысла, но все-таки он будет, если лектор заме­тил, что ауди­то­рия уто­ми­лась сле­дить за его изло­же­нием и желает дать ей воз­мож­ность осве­жить свои силы при помощи анек­дота. И этот рас­сказ будет вполне бес­смыс­лен­ным, если лектор хотел им всего только посме­шить ауди­то­рию или вообще уго­дить ее дур­ному вкусу; ибо в этом случае цель, пре­сле­ду­е­мая лек­то­ром, счи­та­ется нами ничтож­ною, не заслу­жи­ва­ю­щею того, чтобы гнаться за ней.

Таким обра­зом, окон­ча­тель­ное опре­де­ле­ние поня­тие «смысла вещи» будет сле­ду­ю­щим: под смыс­лом данной [вещи] всегда под­ра­зу­ме­ва­ется назна­че­ние и дей­стви­тель­ная при­год­ность данной вещи для дости­же­ния такой цели, за кото­рой почему-либо надо или сле­дует гнаться. Таково обще­упо­тре­би­тель­ное зна­че­ние тер­мина «смысл», когда мы гово­рим о смысле любой вещи [3]. Узнав же это, легко сполна выяс­нить, что сле­дует или что мы логи­че­ски обя­заны иметь в виду, когда мы гово­рим о смысле жизни; ведь поня­тие «смысл жизни» состав­ляет лишь част­ный случай поня­тия «смысл любой вещи». Поэтому, если смысл любой вещи состоит в назна­че­нии и в дей­стви­тель­ной при­год­но­сти данной вещи для дости­же­ния ценной цели, то и смысл жизни должен быть пони­маем как назна­че­ние и дей­стви­тель­ная при­год­ность жизни для дости­же­ния ценной цели, то есть такой цели, за кото­рой надо или сле­дует гнаться.

Таким обра­зом вопрос о смысле жизни сов­па­дает с вопро­сом о цели жизни.

Спра­ши­вать – в чем состоит смысл жизни, то же самое, что спра­ши­вать – какова ценная цель жизни. А в то же время легко убе­диться, что вопрос о смысле жизни поз­во­ли­те­лен только в том случае, если мы имеем в виду такую цель, кото­рая была бы абсо­лютно ценною. Ведь мы сейчас видели, что смысл вещи зави­сит не от всякой цели, а только от такой, кото­рую надо пре­сле­до­вать. Но всякую цель мы счи­таем обя­за­тель­ною или ради нее самой (и тогда она будет в наших глазах абсо­лютно ценною), или же как сред­ство для подоб­ной абсо­лютно ценной цели, так что ее цен­ность будет отно­си­тель­ной. Отно­си­тельно ценные цели ценны не сами по себе, а лишь в зави­си­мо­сти от цен­но­сти той вер­хов­ной цели, для кото­рой они служат сред­ством, так что если вовсе нет абсо­лютно ценной цели, то не может быть и отно­си­тельно ценных целей. Таким обра­зом смысл жизни в конце концов в послед­ней инстан­ции может зави­сеть только от абсо­лютно ценной цели. Поэтому, когда мы спра­ши­ваем о смысле или цели жизни, то одно из двух: или мы упо­треб­ляем эти слова только по недо­смотру, не давая себе отчета в их зна­че­нии, или же мы своим вопро­сом уже напо­ло­вину пред­ре­шаем ответ. Мы уже зара­нее гово­рим, что окон­ча­тель­ная цель жизни должна быть абсо­лютно ценною, а хотим только знать о ней еще что-нибудь, напри­мер, в чем именно она состоит, осу­ществ­ля­ется ли она на деле и т.п. А отсюда полу­ча­ется такое опре­де­ле­ние поня­тия смысла жизни: он состоит в том, чтобы наша жизнь была назна­чена и слу­жила дей­стви­тель­ным сред­ством для дости­же­ния абсо­лютно ценной цели, то есть такой цели, пре­сле­до­ва­ние кото­рой было бы обя­за­тельно не ради других целей, для кото­рых она слу­жила бы сред­ством, а ради нее самой.

Итак, смысл жизни сво­дится к назна­че­нию жизни для дости­же­ния абсо­лютно ценной цели – к тому, чтобы жизнь слу­жила дей­стви­тель­ным сред­ством для осу­ществ­ле­ния подоб­ной цели. Но для жизни, также как и для всякой вещи, должно быть соблю­да­емо общее логи­че­ское пра­вило: цель, осмыс­ли­ва­ю­щая данную вещь, нахо­дится не в ней самой, а вне нее. Напри­мер: цель, осмыс­ли­ва­ю­щая всякое науч­ное иссле­до­ва­ние, нахо­дится не в нем самом, не в иссле­до­ва­нии ради иссле­до­ва­ния, а в тех исти­нах, кото­рые откры­ва­ются этим иссле­до­ва­нием. Цель, осмыс­ли­ва­ю­щая пре­по­да­ва­ние, нахо­дится не в нем самом, а вне него, в его резуль­та­тах. Цель, осмыс­ли­ва­ю­щая любую работу, нахо­дится не в ней самой, а вне нее, в ее резуль­та­тах. Они могут состо­ять или в каких-либо пре­об­ра­зо­ва­ниях, про­из­во­ди­мых нами в вещах, или же просто в устра­не­нии скуки посред­ством этой работы; но как в том, так и в другом случае цель, осмыс­ли­ва­ю­щая нашу работу, нахо­дится не в ней самой, а вне нее. Точно так же, если у любой части нашего орга­низма – у глаза, уха и т.д. – есть смысл суще­ство­ва­ния, то он зави­сит от такой цели, кото­рая нахо­дится не в них, а вне них. Смысл суще­ство­ва­ния глаза состоит в том, чтобы мы могли видеть, то есть в осу­ществ­ле­нии такой цели, кото­рая нахо­дится вне глаза. Совер­шенно также каждая постройка, каждая часть машины и т.д. осмыс­ли­ва­ются через осу­ществ­ле­ние такой цели, кото­рая лежит вне данной постройки или вне данной части машины. Можно было бы при­ве­сти сотни подоб­ных при­ме­ров. Да неза­чем это делать: ведь та мысль, кото­рая под­твер­жда­ется ими, уже ясна и сама собой. Стоит только вник­нуть в зна­че­ние слова «сред­ство».

Сред­ство есть то, что при­во­дит к чему-нибудь дру­гому, чем оно само; и это другое отно­си­тельно него и назы­ва­ется его целью. Поэтому, если какая-нибудь вещь, в том числе и жизнь, служит или должна слу­жить сред­ством для какой-либо цели, то есть, если она имеет смысл, то эта цель нахо­дится не в ней, а вне нее.

Итак, одно из двух: или у чело­ве­че­ской жизни нет ровно ника­кого смысла, или же ее смысл состоит в ее назна­че­нии и дей­стви­тель­ной при­год­но­сти для осу­ществ­ле­ния такой цели, кото­рая лежит за пре­де­лами чело­ве­че­ской жизни. Уйти от этого вывода, то есть опро­верг­нуть его, можно только тем путем, чтобы не выдер­жи­вать зна­че­ния упо­треб­ля­е­мых нами тер­ми­нов, именно тер­мина «смысл», то есть, или про­из­вольно упо­треб­лять его, говоря о смысле жизни не в том зна­че­нии, какое при­да­ется ему во всех осталь­ных слу­чаях, или же, при­пи­сав жизни смысл, не при­пи­сы­вать ей того, что логи­че­ски свя­зано с этим поня­тием. Но ведь такими спо­со­бами можно опро­верг­нуть все, что угодно – любую тео­рему мате­ма­тики. Если же не делать подоб­ных логи­че­ских ошибок, то мы должны согла­ситься с таким поло­же­нием: если только у жизни есть какой-нибудь смысл, то он состоит в назна­че­нии и в дей­стви­тель­ной при­год­но­сти жизни для осу­ществ­ле­ния такой цели, кото­рая лежит вне жизни какого бы то ни было чело­века. Я говорю: вне жизни какого бы то ни было чело­века, ибо во всех пред­ше­ству­ю­щих рас­суж­де­ниях име­лась в виду не жизнь того или дру­гого лица, а вообще чело­ве­че­ская жизнь. Поэтому и полу­чен­ный вывод отно­сится не к жизни отдель­ного лица, а к жизни всех людей без исклю­че­ния.

Да и смешно было бы думать, что смысл жизни одних лиц состоит в том, чтобы слу­жить сред­ством для жизни других. Ведь нет ника­кой при­чины, кото­рая могла бы при­дать столь силь­ную раз­ницу людям, чтобы жизнь одних из них обра­ща­лась в абсо­лютно ценную цель, а жизнь других – лишь в сред­ство для дости­же­ния этой цели. Поэтому одно из двух: или в чело­ве­че­ской жизни вообще нет ника­кого смысла или же он зави­сит от такой цели, кото­рая осу­ществ­ля­ется вне жизни всего чело­ве­че­ского рода – про­шлого, насто­я­щего и буду­щего. Таким обра­зом одним из усло­вий, именно логи­че­ским усло­вием поз­во­ли­тель­но­сти веры в смысл жизни служит вера в суще­ство­ва­ние такой абсо­лютно ценной цели, кото­рая осу­ществ­ля­ется за пре­де­лами чело­ве­че­ской жизни. Верить в смысл жизни логи­че­ски поз­во­ли­тельно только в том случае, если мы верим, что наша жизнь есть путь, веду­щий нас к абсо­лютно ценной цели, лежа­щей вне нашей жизни и осу­ществ­ля­ю­щейся через посред­ство жизни. Если же кто не хочет при­знать суще­ство­ва­ние подоб­ной цели вне чело­ве­че­ской жизни, тот должен отка­заться и от веры в смысл своей жизни, ибо одно состав­ляет логи­че­ское след­ствие дру­гого; первая вера логи­че­ски под­ра­зу­ме­ва­ется во второй.

Этот вывод очень прост, и для устра­не­ния недо­ра­зу­ме­ний я должен рас­смот­реть те воз­ра­же­ния, кото­рые выстав­ля­ются или, вернее всего, могут быть выстав­лены в насто­я­щее время против нашего вывода.

Одно из этих воз­ра­же­ний утвер­ждает, что нельзя допус­кать цель жизни вне жизни в силу нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний, что подоб­ное допу­ще­ние про­ти­во­ре­чит им. Это воз­ра­же­ние раз­ви­ва­ется сле­ду­ю­щим обра­зом: если ста­вить цель жизни вне жизни, то при­дется ее искать или в жизни других людей или же при­знать, что цель всех чело­ве­че­ских жизней нахо­дится вне этих жизней. Первое потому нелепо, что нет ника­кого, ни нрав­ствен­ного, ни логи­че­ского осно­ва­ния счи­тать жизнь одних людей целью, а жизнь других только сред­ством.

Вспом­ним, что именно под­ра­зу­ме­вали мы под словом «жизнь» все время, пока вели наши рас­суж­де­ния. Дадим себе отчет: о какой чело­ве­че­ской жизни гово­рили мы до сих пор? Разу­ме­ется, о той самой, кото­рую все имеют в виду, когда ставят вопрос о смысле жизни. А когда мы хотим знать, каков смысл чело­ве­че­ской жизни, или – суще­ствует ли он, то, оче­видно, мы имеем в виду уже извест­ную нам жизнь, налич­ную, ту самую, какую мы уже сейчас пере­жи­ваем; ибо нельзя и спра­ши­вать о смысле неиз­вест­ной нам жизни. Дру­гими сло­вами: говоря о смысле чело­ве­че­ской жизни, мы под словом «жизнь» все время под­ра­зу­ме­вали земное суще­ство­ва­ние чело­века; и полу­чен­ный нами вывод будет таков: цель, осмыс­ли­ва­ю­щая земное суще­ство­ва­ние чело­века, лежит вне этого суще­ство­ва­ния.

Но вот вопрос: по какому праву отож­де­ствили мы земное суще­ство­ва­ние чело­века с личным суще­ство­ва­нием вообще, земную жизнь чело­века, о смысле кото­рой у нас идет речь, с его жизнью вообще? Конечно, по раз­лич­ным исто­рико-куль­тур­ным при­чи­нам, а, может быть, именно вслед­ствие нашей некуль­тур­но­сти, мы при­выкли думать, что с пре­кра­ще­нием зем­ного суще­ство­ва­ния чело­века пре­кра­ща­ется и все его суще­ство­ва­ние.

К числу таких при­выч­ных мыслей отно­сится и ото­жеств­ле­ние зем­ного суще­ство­ва­ния с личным суще­ство­ва­нием вообще, земной жизни чело­века с его жизнью вообще. Но если какая-нибудь мысль сде­ла­лась вполне при­выч­ною для нас, то это еще не значит, что она состав­ляет истину. А кри­ти­че­ская теория позна­ния утвер­ждает, что личное бес­смер­тие при­над­ле­жит к числу таких вещей, кото­рые недо­ступны нашему знанию и должны быть предо­став­лены вере; по словам этой теории, нельзя дока­зать науч­ными дово­дами суще­ство­ва­ние бес­смер­тия, но в то же время подоб­ными дово­дами нельзя его и опро­верг­нуть, так что ни того, ни дру­гого нико­гда нельзя знать, а и в то, и в другое можно всегда только веро­вать. Впро­чем, пусть даже кри­ти­че­ская фило­со­фия и оши­ба­ется в этом пункте; пусть даже со вре­ме­нем вопрос о бес­смер­тии будет научно решен в ту или другую сто­рону; но сейчас-то он еще научно не решен; значит, сейчас-то мы отно­си­тельно суще­ство­ва­ния или несу­ще­ство­ва­ния бес­смер­тия только веруем, но еще ничего не знаем, как дело обстоит в дей­стви­тель­но­сти.

А если так, то мы должны при­знать сле­ду­щее не кате­го­ри­че­ское, но услов­ное поло­же­ние: если мы не верим в бес­смер­тие, то нельзя уже верить и в смысл жизни, ибо логи­че­ские тре­бо­ва­ния, выте­ка­ю­щие из содер­жа­ния поня­тия смысла, вынуж­дают нас пола­гать цель, осмыс­ли­ва­ю­щую жизнь вне жизни; а нрав­ствен­ные тре­бо­ва­ния запре­щают допус­кать, чтобы лич­ность была в каких бы то ни было руках, хотя бы и в руках Бога, только сред­ством; между тем если нет бес­смер­тия, а цель жизни оста­ется вне жизни, то лич­ность ока­зы­ва­ется всего только сред­ством или ору­дием. Если же, наобо­рот, мы верим или хотим верить в смысл жизни и в то же время не хотим нару­шать ни логи­че­ских, ни нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний, то мы обя­заны верить и в бес­смер­тие. Дру­гими сло­вами: вера в личное бес­смер­тие есть усло­вие и логи­че­ской, и нрав­ствен­ной допу­сти­мо­сти веры в смысл жизни.

Таков окон­ча­тель­ный вывод, к кото­рому мы должны придти, рас­смат­ри­вая логи­че­скую связь поня­тий. И этот вывод сохра­нит свое зна­че­ние даже и в том случае, если бы кто-нибудь неоспо­римо дока­зал невоз­мож­ность лич­ного бес­смер­тия; ибо логи­че­ская связь, суще­ству­ю­щая между поня­ти­ями, не пре­кра­ща­ется, если даже нигде нет объ­ек­тов, соот­вет­ству­ю­щих этим поня­тиям. Связь круга с его свой­ствами не пре­кра­тится и в том случае, если исчез­нут все круг­лые пред­меты. Поэтому, если бы кто-нибудь дока­зал несу­ще­ство­ва­ние бес­смер­тия, то своим дока­за­тель­ством он отнюдь не упразд­нил бы нашего вывода, но он дока­зал бы только то, что мы должны отка­заться от веры в смысл жизни, а вовсе не то, что эта вера логи­че­ски допу­стима и без веры в бес­смер­тие.

И, как видим, наш окон­ча­тель­ный вывод полу­ча­ется посред­ством очень про­стых рас­суж­де­ний: чтобы прийти к нему, нужно только про­ана­ли­зи­ро­вать поня­тие «смысла«, да не забы­вать того, что в силу нрав­ствен­ных тре­бо­ва­ний лич­ность не должна быть ни в чьих руках, даже в руках самого Бога, только сред­ством или ору­дием. Но даже эта про­стота рас­суж­де­ний, при­во­дя­щих к нашему выводу, иногда воз­буж­дает подо­зре­ния и вызы­вает попытки опро­верг­нуть его: до такой сте­пени вко­ре­нился в нас непо­сле­до­ва­тель­ный мате­ри­а­лизм; нам хоте­лось бы отри­цать бес­смер­тие, а в то же время счи­тать жизнь осмыс­лен­ным, ценным явле­нием.

По край­ней мере, по поводу этой про­стоты мне слу­ча­лось слы­шать сле­ду­ю­щее воз­ра­же­ние: смысл жизни охотно допус­ка­ется мно­же­ством лиц, по край­ней мере – всей моло­де­жью; ибо она почти всегда бывает так иде­а­ли­стична и вместе с тем так реши­тельна, смела и после­до­ва­тельна в своих поступ­ках, что вряд ли бы она стала жить, если бы поте­ряла веру в смысл жизни. А между тем кто другой, а уж моло­дежь-то рас­по­ло­жена меньше всех верить в бес­смер­тие. И это не только вре­мен­ное или мест­ное явле­ние, но это вполне есте­ственно; ибо, с одной сто­роны, пока чело­век молод и полон сил или даже пере­пол­нен ими, он, разу­ме­ется, вовсе не рас­по­ло­жен раз­мыш­лять о том, что будет после смерти; он даже совсем забы­вает о ней; а с другой сто­роны, он еще неопы­тен в мыш­ле­нии и, насла­жда­ясь жизнью всем своим суще­ством, невольно скло­нен думать, что этой жизнью уже исчер­пы­ва­ется вся дей­стви­тель­ность. Подоб­ную наклон­ность легче всего наблю­дать у детей: они посто­янно то, что видят в своей семье, счи­тают повто­ря­ю­щимся везде; склад наблю­да­е­мой ими жизни они посто­янно счи­тают един­ствен­ным скла­дом жизни [4]. Если же так легко усмот­реть зави­си­мость веры в смысл жизни от веры в бес­смер­тие, то как же тот, кто не верит в бес­смер­тие, может верить в смысл жизни, даже гово­рить о нем, не чув­ствуя, что он в своих мыслях допус­кает какую-то непо­сле­до­ва­тель­ность, не логич­ность? Пусть он еще неопы­тен в мыш­ле­нии и не в состо­я­нии вскрыть, в чем именно состоит допус­ка­е­мая им ошибка; но он должен все-таки почув­ство­вать ее как что-то нелад­ное, как какую-то дис­гар­мо­нию в своих мыслях. Ведь несо­мненно, что все логи­че­ские ошибки сперва нами только чув­ству­ются; а уже после того мы начи­наем их разыс­ки­вать и узнаем, в чем именно состоят они. И чув­ству­ются они тем скорей и тем силь­ней, чем проще те рас­суж­де­ния, при помощи кото­рых они могут быть исправ­лены. Как же, спра­ши­ва­ется, объ­яс­нить ту пси­хо­ло­ги­че­скую загадку, что мно­же­ство лиц не верят в бес­смер­тие, а все-таки счи­тают поз­во­ли­тель­ным верить в смысл жизни и не чув­ствуют при этом ника­кой логи­че­ской ошибки?

В ответ на это недо­ра­зу­ме­ние я сошлюсь на два пси­хо­ло­ги­че­ских факта, кото­рые обра­зуют при­чину, пре­пят­ству­ю­щую почув­ство­вать эту ошибку. Первый факт состоит в том, что мы всегда скло­ня­емся испод­тишка судить обо всем сооб­разно с тем, как нам вещи пред­став­ля­ются или вооб­ра­жа­ются нами, то есть способ, каким мы, в силу устрой­ства нашего ума, неиз­бежно пред­став­ляем себе или вооб­ра­жаем вещи, мы невольно скло­ня­емся счи­тать спо­со­бом суще­ство­ва­ния вещей. Так, если спро­сить любого чело­века, почему он не допус­кает вещей, кото­рые суще­ство­вали бы без про­стран­ства, и при том без про­стран­ства, име­ю­щего три изме­ре­ния – в длину, ширину и высоту, то почти всегда полу­ча­ется такой ответ: мы не можем пред­ста­вить или вооб­ра­зить себе ни одной вещи вне про­стран­ства и при том вне трех­мер­ного про­стран­ства. Таким обра­зом неиз­беж­ный для нашего ума способ вооб­ра­жать вещи мы скло­ня­емся счи­тать неиз­беж­ным спо­со­бом не только пред­став­ле­ния, но и самого суще­ство­ва­ния вещей. Даже в тех слу­чаях, когда мы по каким-либо при­чи­нам уже решили какой-нибудь вещи не при­пи­сы­вать того, что выте­кает из спо­соба, в каком пред­став­ля­ется или вооб­ра­жа­ется нами эта вещь, даже и тогда редко кому уда­ется выдер­жать это реше­ние. Так, напри­мер, когда рас­суж­дают о Боге, о душе и т.п. вещах, то легко согла­ша­ются, что этим вещам, уже по самому их поня­тию, не сле­дует при­пи­сы­вать ника­ких про­стран­ствен­ных при­зна­ков; ибо под ними под­ра­зу­ме­ва­ется нечто чисто духов­ное, чуждое поэтому всякой про­тя­жен­но­сти и т.п. Но редко кому уда­ется, говоря о них, не руко­во­диться в своих речах тем, как эти вещи невольно рису­ются нашему вооб­ра­же­нию.

Именно: душу мы невольно вооб­ра­жаем себе в виде малень­кого чело­века; и вот, хотя мы охотно согла­ша­емся с тем, что ей нельзя при­пи­сы­вать ника­ких про­стран­ствен­ных пре­ди­ка­тов, тем не менее мы всегда скло­ня­емся рас­смат­ри­вать ее так, как будто бы она зани­мает внутри тела строго опре­де­лен­ное место, так что стоит выре­зать это место, и вместе с ним душа будет отре­зана от тела. Вот все эти-то пси­хо­ло­ги­че­ские факты сви­де­тель­ствуют о силь­ней­шей наклон­но­сти нашего ума рас­суж­дать о вещах, сооб­ра­зу­ясь испод­тишка не с тем, что должно быть мыс­лимо о них, но сооб­ра­зу­ясь с тем, как они вооб­ра­жа­ются нами.

Другой же факт, кото­рый в связи с только что ука­зан­ным дает воз­мож­ность решить нашу пси­хо­ло­ги­че­скую загадку, может быть назван непред­ста­ви­мо­стью или нево­об­ра­зи­мо­стью своей соб­ствен­ной полной смерти. Он состоит в том, что, несмотря на все наши усилия, мы нико­гда не можем вооб­ра­зить наше духов­ное суще­ство­ва­ние, то есть суще­ство­ва­ние нашей духов­ной лич­но­сти, нашего я вполне пре­кра­тив­шимся, так чтобы мы вооб­ра­жали мир и других людей, не вооб­ра­жая в то же время самих себя зри­те­лями этого мира, рас­смат­ри­ва­ю­щими его из какого-то скры­того уголка. Попро­буем пред­ста­вить самих себя умер­шими. Конечно, каждый легко может вооб­ра­зить себе, что он лежит в виде непо­движ­ного, похо­ло­дев­шего трупа, что над этим трупом одни плачут и искренно горюют, другие делают лишь при­лично печаль­ную мину, третьи шушу­ка­ются и сплет­ни­чают, чет­вер­тые с над­ле­жа­щей тор­же­ствен­но­стью или же с над­ле­жа­щей небреж­но­стью, глядя либо по коли­че­ству сове­сти, либо по коли­че­ству ожи­да­е­мой мзды, творят похо­рон­ные обряды. Все это очень легко пред­ста­вить себе. Но, пред­став­ляя себе такую кар­тину, я в то же время всегда невольно пред­став­ляю себе, что сам-то я все это поти­хоньку вижу, созер­цаю из какого-то пота­ен­ного уголка. В боль­шин­стве слу­чаев даже бывает так, что когда пред­став­ляют себе всю эту кар­тину, то в то же время невольно вооб­ра­жают, что нам самим одних лиц захо­чется уте­шить и обод­рить, других упрек­нуть за что-нибудь; но что мы так же, как и во время кош­мара, не в состо­я­нии будем про­из­ве­сти какой-либо звук или сде­лать жест. Но, как бы то ни было, пред­став­ляя себе эту кар­тину, мы в то же время пред­став­ляем самих себя видя­щими ее откуда-то, из какого-то уголка под­смат­ри­ва­ю­щими за нею. Да иначе и не может быть: когда мы пред­став­ляем себе что бы то ни было, то пред­став­ляем себе это так, как бы оно вос­при­ни­ма­лось нами.

Напри­мер, когда я пред­став­ляю себе гости­ный двор, то я пред­став­ляю его себе так, как бы я его видел. Дру­гими сло­вами: пред­став­ле­ние самого себя вос­при­ни­ма­ю­щим лицом неот­де­лимо от наших пред­став­ле­ний. От того и зави­сит, что во всех наших сно­ви­де­ниях мы всегда видим себя участ­ни­ками сно­ви­де­ний. А потому-то, пред­став­ляя себя умер­шим, я неиз­бежно, в силу зако­нов нашей душев­ной жизни, делаю это таким обра­зом, что в то же время я же сам пред­став­ля­юсь себе созер­ца­ю­щим кар­тину своей смерти. А это значит, что я, хотя и вооб­ра­зил самого себя умер­шим, но еще не вооб­ра­зил себя сполна исчез­нув­шим. Пред­ста­вить или вооб­ра­зить себе самого себя, свое я, сполна исчез­нув­шим нельзя.

Сопо­ста­вим же теперь этот факт непред­ста­ви­мо­сти (или нево­об­ра­зи­мо­сти) своей соб­ствен­ной полной смерти, то есть смерти нашего я, с нашей наклон­но­стью судить о вещах, сооб­ра­зу­ясь не с тем, как сле­дует мыс­лить о них, а с тем, как они невольно рису­ются нашему вооб­ра­же­нию. Тогда станет вполне понят­ным, что все это вместе взятое должно пре­пят­ство­вать нам почув­ство­вать невоз­мож­ность смысла жизни без лич­ного бес­смер­тия: ведь, не допус­кая бес­смер­тия одним лишь умом, мы, несмотря на то, всем-то своим суще­ством станем отно­ситься к вопросу о смысле жизни не так, как это тре­бу­ется умом, но сооб­ра­зу­ясь с теми кар­ти­нами, кото­рые невольно рису­ются нашим вооб­ра­же­нием; а для него недо­ступно пред­став­ле­ние нашей полной смерти. Поэтому, не делая особых усилий ума, мы нико­гда не почув­ствуем всех логи­че­ских след­ствий отсут­ствия бес­смер­тия.

Но, конечно, попытки отверг­нуть наш вывод не оста­нав­ли­ва­ются на только что ука­зан­ных, а идут гораздо дальше. Кто отвык от веры в бес­смер­тие, тот, разу­ме­ется, хочет найти цель, осмыс­ли­ва­ю­щую жизнь, в пре­де­лах суще­ство­ва­ния. Конечно, наи­луч­шим отве­том против всех подоб­ных попы­ток служит уже ука­зан­ный анализ поня­тия «смысл». Но вывод, полу­ча­е­мый посред­ством этого ана­лиза, ста­но­вится еще убе­ди­тель­нее и как бы ося­за­тель­нее, когда мы рас­смот­рим попытки найти смысл жизни не там, где он ука­зы­ва­ется логи­че­скою связью поня­тий. Поэтому-то рас­смот­рим их.

Часто гово­рят так: зачем мне искать смысл жизни вне жизни, если цель моей жизни зави­сит от меня самого? Ведь я сам ставлю себе цель своей дея­тель­но­сти. Конечно, не все цели, зави­ся­щие от про­из­вола, будут таковы, чтобы они при­дали смысл моей жизни. Но я могу поста­вить себе цель столь высо­кую, что она осмыс­лит всю мою жизнь, и тогда весь смысл жизни ока­жется лежа­щим уже в самой жизни, а не за ее пре­де­лами. Но, спро­сим мы, в чем же поста­вить мне цель моей жизни так, чтобы послед­няя сде­ла­лась осмыс­лен­ной? Разу­ме­ется, иско­мая цель должна быть абсо­лютно ценной; а в зави­си­мо­сти от этого та дея­тель­ность, кото­рая при­во­дила бы меня к этой цели, должна быть в моих глазах абсо­лютно обя­за­тель­ной. Но есть всего только одна дея­тель­ность, име­ю­щая абсо­лютно обя­за­тель­ный харак­тер. Это – дея­тель­ность, пред­пи­сы­ва­е­мая нрав­ствен­ным долгом. Всякая другая дея­тель­ность имеет лишь отно­си­тель­ную обя­за­тель­ность, в зави­си­мо­сти от того, насколько должны быть или есте­ствен­ным обра­зом бывают жела­тель­ными дости­га­е­мые при их помощи цели. Дея­тель­ность, при помощи кото­рой я могу достичь извест­ных удо­воль­ствий и удобств, обя­за­тельна для меня лишь в том случае, если я ценю или почему-нибудь обязан ценить эти удо­воль­ствия и удоб­ства. А та дея­тель­ность, кото­рая пред­пи­сы­ва­ется нрав­ствен­ным долгом, обя­за­тельна абсо­лютно, сама по себе, неза­ви­симо от всяких удо­воль­ствий и удобств. Она не утра­чи­вает своего обя­за­тель­ного харак­тера даже и в том случае, если бы она обе­щала мне одни лишь стра­да­ния. Таким обра­зом, если пола­гать смысл жизни в жизни, а не вне ее, то только в осу­ществ­ле­нии той самой цели, кото­рая соста­вила бы цель дея­тель­но­сти, пред­пи­сы­ва­е­мой нам нрав­ствен­ным долгом. Дру­гими сло­вами: если можно отыс­кать смысл жизни в самой жизни, то не иначе, как только в испол­не­нии цели, ука­зы­ва­е­мой нрав­ствен­ным зако­ном [5].

Попро­буем же допу­стить, что смысл жизни нахо­дится цели­ком в ней самой и состоит только в испол­не­нии того назна­че­ния, кото­рое пред­пи­сы­ва­ется нрав­ствен­ным зако­ном. Но вот вопрос: не обра­тится ли сам-то нрав­ствен­ный закон в вели­чай­шую бес­смыс­лицу, если нет лич­ного бес­смер­тия? В самом деле, если нрав­ствен­ный закон пред­пи­сы­вает и пре­сле­дует какую-нибудь опре­де­лен­ную цель и если она в то же время оста­ется заве­домо неосу­ще­стви­мой, то в нем нет ника­кого смысла, и он не в силах при­дать смысл нашей жизни; ибо, как мы уже согла­си­лись, смысл всякой вещи состоит в том, чтобы не только быть назна­чен­ной для дости­же­ния ценной цели, но также и в том, чтобы дей­стви­тельно быть при­год­ной для дости­же­ния этой цели.

А какую цель вернее всего пред­пи­сы­вает нам нрав­ствен­ный закон? Всякий, бес­спорно, согла­сится, что если им и пред­пи­сы­ва­ется какая-нибудь опре­де­лен­ная цель, то не иначе, как сча­стье всех людей. А какова эта цель – осу­ще­стви­мая или неосу­ще­стви­мая? Можно было бы при­ве­сти тысячи при­ме­ров и мно­же­ство пси­хо­ло­ги­че­ских сооб­ра­же­ний, дока­зы­ва­ю­щих пол­ней­шую неосу­ще­стви­мость этой цели, если допу­стить, что жизнь чело­века огра­ни­чи­ва­ется одним лишь земным суще­ство­ва­нием.

Итак, если нрав­ствен­ный закон пред­пи­сы­вает слу­же­ние все­об­щему сча­стью, то он сам не имеет ни малей­шего смысла, а потому и не в силах осмыс­лить мою жизнь, если нет бес­смер­тия. Но посмот­рим: при каких усло­виях он в состо­я­нии осмыс­лить мою жизнь, то есть, при каких усло­виях все­об­щее сча­стье не будет заве­домо неосу­ще­стви­мым? Для этого необ­хо­димо прежде всего, чтобы сча­стье людей сла­га­лось не только из того, что они пере­жи­вают в пре­де­лах земной жизни, но также еще и из чего-нибудь дру­гого. А для этого необ­хо­димо, чтобы их жизнь про­дол­жа­лась за пре­де­лами земной жизни и притом так про­дол­жа­лась, чтобы при этом было искуп­лено все то зло, кото­рое они неиз­бежно испы­ты­вают здесь.

Спешу, впро­чем, ого­во­риться: это нужно вовсе не потому, что будто бы мое слу­же­ние сча­стью других людей оста­нется бес­смыс­лен­ным, если оно не будет сто­ри­цей воз­на­граж­дено в после­ду­ю­щей жизни. Напро­тив, если я требую бес­смер­тия как усло­вия воз­мож­но­сти смысла моей жизни, то я уже не имею логи­че­ского права забо­титься о самом себе и о своих выго­дах. Ведь, отыс­ки­вая смысл своей жизни, этим самым я ищу, в чем состоит мое назна­че­ние, сле­до­ва­тельно я уже решил рас­смат­ри­вать себя как сред­ство. К чему же тогда и тол­ко­вать об эго­и­сти­че­ских выго­дах? Но когда я говорю о тех усло­виях, без кото­рых не имеет смысла обя­за­тель­ность нрав­ствен­ного долга, то бес­смер­тие, а с ним и искуп­ле­ние зем­ного зла нужны прежде всего не отно­си­тельно меня самого, а отно­си­тельно тех, кому я назна­чен слу­жить в силу нрав­ствен­ного закона; без этого усло­вия мое назна­че­ние, как неосу­ще­стви­мое, будет бес­смыс­ли­цей; мой ум не найдет ника­кого смысла в испол­не­нии нрав­ствен­ного закона без этого усло­вия.

Иначе выйдет в том случае, если мы допу­стим бес­смер­тие. При этом пред­по­ло­же­нии мы вправе верить (не говорю – будем знать, но можем верить), что за пре­де­лами земной жизни осу­ществ­ля­ется все то, что оста­ется неосу­ще­стви­мым в этой жизни, и что вместе с тем необ­хо­димо для сохра­не­ния смысла в обя­за­тель­но­сти нрав­ствен­ного долга. Коль скоро допу­щено бес­смер­тие, то этим самым откры­ва­ется воз­мож­ность верить, что испол­не­ние нрав­ствен­ного долга служит без­уко­риз­нен­ным сред­ством для дости­же­ния цели абсо­лютно ценной и осу­ществ­ля­ю­щейся в посмерт­ной жизни, что нрав­ствен­ная дея­тель­ность есть ни что иное, как путь, веду­щий к этой цели, а совесть ни что иное, как отго­ло­сок этой цели в нашей земной жизни.

Дру­гими сло­вами, вместе с верой в бес­смер­тие откры­ва­ется воз­мож­ность верить, что испол­не­ние мною нрав­ствен­ного долга искуп­ляет всякое зло, испы­ты­ва­е­мое не мной, а дру­гими, сча­стью кото­рых я обязан слу­жить; что это зло пре­вра­тится даже в добро (не для меня, а для других) и что это добро при­ми­рит с испы­тан­ным злом не только того, кто сам пре­тер­пел его, но даже и всех тех, кто, служа нрав­ствен­ному долгу, вел как бы бес­плод­ную борьбу для осво­бож­де­ния мира от зла. Говорю: «как бы бес­плод­ную», ибо если все это будет допу­щено, то все­об­щее сча­стье будет уже осу­ще­стви­мым, только не здесь, не в земной, а в посмерт­ной жизни.

Поэтому легко могут встре­титься такие люди, кото­рые, не веря в бес­смер­тие, все-таки будут ста­раться испол­нять нрав­ствен­ные пред­пи­са­ния. Они могут так посту­пать или в силу при­вычки к извест­ному пове­де­нию, или же потому, что лично им больше нра­вится посту­пать так, а не иначе, подобно тому, как многим непре­одо­лимо нра­вится быть одетым по моде. К тому же не сле­дует упус­кать из виду, что для многих кажется более кра­си­вым, более эсте­тич­ным не про­ти­во­ре­чить своими поступ­ками нрав­ствен­ным пред­пи­са­ниям; поэтому они будут испол­нять их, хотя бы и не видели в них ровно ника­кого смысла – просто ради своего удо­воль­ствия, как бы из-за эсте­ти­че­ского насла­жде­ния. Но если про­ана­ли­зи­ро­вать поня­тие «смысл жизни» и не забы­вать, что в нем под­ра­зу­ме­ва­ется дей­стви­тель­ная при­год­ность для дости­же­ния абсо­лютно ценной цели, то мы должны согла­ситься, что при отсут­ствии бес­смер­тия под­чи­не­ние жизни нрав­ствен­ным тре­бо­ва­ниям при­дает ей так же мало смысла, как и ее под­чи­не­ние тре­бо­ва­ниям моды; очень может быть, что жизнь, соглас­ная с нрав­ствен­ным зако­ном, и в этом случае ока­жется более при­ят­ною, кра­си­вой, эсте­тич­ной, но отнюдь не более осмыс­лен­ною, чем жизнь без­нрав­ствен­ная.

Словом, мы повсюду натал­ки­ва­емся на один и тот же вывод: или надо отка­заться от веры в смысл жизни (а с ним и в смысл нрав­ствен­ного закона), или же, веря в него, надо верить и в личное бес­смер­тие.

Но, спро­сят меня, в чем же тогда состоит прак­ти­че­ское зна­че­ние нашего вывода?

Ответ очень прост: в устра­не­нии того, что может быть названо умствен­ным раз­вра­том, состав­ля­ю­щим едва ли не наи­худ­ший вид раз­врата. Под вли­я­нием недав­него гос­под­ства мате­ри­а­лизма и пол­ного упадка фило­со­фии мно­же­ство лиц отвыкло от веры в бес­смер­тие, даже под­сме­и­ва­ется над ней, а в то же время тол­кует о смысле жизни, про­дол­жает верить в него, и таким обра­зом раз­вра­щает свой ум, посте­пенно при­учая его к край­ней непо­сле­до­ва­тель­но­сти, к нело­гич­но­сти, и этим самым вообще при­туп­ляет в нем спо­соб­ность чув­ство­вать правду. В этом-то устра­не­нии при­вычки к непо­сле­до­ва­тель­ному мате­ри­а­лизму, при­вычки, раз­вра­ща­ю­щей наш ум, и состоит прак­ти­че­ское зна­че­ние нашего вывода.


При­ме­ча­ния:

[1] Пуб­лич­ная лекция, про­чи­тан­ная 7‑го апреля 1896 г. в С‑Петербургских высших жен­ских курсах извест­ным фило­со­фом-нео­кан­ти­ан­цем Алек­сан­дром Ива­но­ви­чем Вве­ден­ским (1856–1925). Отли­чи­тель­ной чертой его иссле­до­ва­ния явля­ется стро­гая логи­че­ская обра­ботка поня­тий и нрав­ствен­ная при­ну­ди­тель­ность выво­дов. Рели­ги­оз­ное реше­ние вопроса у Вве­ден­ского – не пред­по­сылка, а неиз­беж­ный итог иссле­до­ва­ния. В.В. Зень­ков­ский спра­вед­ливо заме­чает, что Вве­ден­ский, идя «вслед за Кантом, «откры­вает широ­кий про­стор вере», лишь бы она не выда­вала себя за знание» [Зень­ков­ский В.В., прот. Исто­рия рус­ской фило­со­фии. Т. II. Париж, 1989, с. 225].
А.И. Вве­ден­ский созна­тельно воз­дер­жи­ва­ется от ответа на вопрос о смысле жизни, огра­ни­чи­ва­ясь дока­за­тель­ством тезиса, что сама его поста­новка воз­можна только в случае при­зна­ния бес­смер­тия души или про­дол­же­ния лич­ного суще­ство­ва­ния за пре­де­лами зем­ного бытия. Пол­нота смысла дости­га­ется только соот­не­се­нием с без­услов­ным транс­цен­дент­ным нача­лом, под­лин­ным Источ­ни­ком и Пол­но­той Жизни.
[2] Ведь «иметь смысл» прежде всего озна­чает «сопро­вож­даться мыслью» или «быть с мыслью», как это пока­зы­вает эти­мо­ло­ги­че­ский состав слова «смысл». А сопро­вож­де­ние мыслью, оче­видно, прежде всего кида­ется в глаза в речи. А уже потом слово «смысл» при­ме­ня­ется не только к речи, но и к другим вещам.
[3] Мне воз­ра­жали на это, будто бы выра­же­ние «вещь имеет смысл» упо­треб­ля­ется еще в другом зна­че­нии; именно: мы при­пи­сы­ваем вещи смысл, если она имеет разум­ную при­чину. Вполне спра­вед­ливо, что эти два выра­же­ния: «иметь смысл» и «иметь разум­ную при­чину», упо­треб­ля­ются одно вместо дру­гого. Но это дела­ется именно потому, что мы при­пи­сы­ваем разум­ную при­чину только той вещи, кото­рая обна­ру­жи­вает назна­че­ние и дей­стви­тель­ную при­год­ность для какой-нибудь ценной цели. Таким обра­зом здесь мы имеем дело не с другим зна­че­нием слов «иметь смысл», а лишь с другим назва­нием того же зна­че­ния, кото­рое сейчас опи­сано нами, лишь с сино­ни­мом этого выра­же­ния.
[4] Вот два курьез­ных при­мера, взятых из дей­стви­тель­ной жизни. Одному маль­чику, лет пяти или шести, его тетка пока­зы­вала своего ново­рож­ден­ного пер­венца. Посмот­рев на ребенка и на всю ком­нату, этот маль­чик спро­сил: «а где же у вас другой-то ребе­нок?» Как ока­за­лось, этот вопрос был вызван тем, что как в соб­ствен­ной семье этого маль­чика, так и во всех зна­ко­мых ему семей­ствах или еще совсем не было детей, или было уже по двое. Другой пример: девочка, при­бли­зи­тельно тех же лет, заме­тила, что слу­жив­шие в их семей­стве кухарки, три подряд, вышли замуж. Это дало ей повод обра­титься к матери с таким заме­ча­нием: «ты ведь тоже была кухар­кой, когда вышла замуж».
[5] Моло­дежь часто готова пола­гать смысл жизни в слу­же­нии про­грессу. Про­гресс, дей­стви­тельно, состав­ляет нечто ценное. Но почему? Только потому, что он пред­пи­сы­ва­ется нрав­ствен­ным зако­ном. Ведь если бы то, что мы назы­ваем про­грес­сом, ока­за­лось про­ти­во­ре­ча­щим тре­бо­ва­ниям нрав­ствен­но­сти, то мы не ценили бы этого как про­гресс. Таким обра­зом смысл жизни может состо­ять в слу­же­нии про­грессу лишь постольку же и при тех же усло­виях, как и в слу­же­нии нрав­ствен­ному закону. Поэтому мы можем огра­ни­чи­ваться лишь рас­смот­ре­нием попытки осмыс­лить жизнь через слу­же­ние нрав­ствен­ному закону.

(пуб­ли­ку­ется с сокра­ще­ни­ями)

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки