О смысле жизни. Богословские миниатюры

про­то­и­е­рей Нико­лай Иванов

Оглав­ле­ние:



Сбор­ник под­го­тов­лен к печати пра­во­слав­ными хри­сти­а­нами Клин­ского бла­го­чи­ния Мос­ков­ской епар­хии Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви и издан по бла­го­сло­ве­нию сек­ре­таря Епар­хи­аль­ной комис­сии по рели­ги­оз­ному обра­зо­ва­нию и кате­хи­за­ции Мос­ков­ской епар­хии, бла­го­чин­ного Клин­ского округа про­то­и­е­рея Бориса Бала­шова.

Книга заин­те­ре­сует как людей веру­ю­щих, так и тех, кто ищет смысл жизни, но пока еще не пришел ко Христу.


От редак­ции

В январе 1998 года вышла в свет первая книга нашего стар­шего совре­мен­ника, друга и сослу­жи­теля про­то­и­е­рея Глеба Каледы, про­то­и­е­рея Нико­лая Ива­нова бого­слова, пре­по­да­ва­теля, пуб­ли­ци­ста, заме­ча­тель­ного пас­тыря. Эта книга назы­ва­лась «И сказал Бог. Опыт истол­ко­ва­ния первых глав Книги Бытия». Книга разо­шлась пол­но­стью и при­несла изда­те­лям боль­шую радость: мы полу­чили неожи­данно много горя­чих и бла­го­дар­ных отзы­вов на нее.

Энцик­ло­пе­ди­че­ский кру­го­зор автора в соче­та­нии с глу­бо­кой, горя­чей верой и зна­нием души чело­ве­че­ской, любовь к людям и жела­ние помочь им найти путь к спа­се­нию – все это харак­тер­ные осо­бен­но­сти и несо­мнен­ные досто­ин­ства бого­слов­ских трудов отца Нико­лая.

Книга, кото­рую вы дер­жите в руках, живо и глу­боко отве­чает на самые насущ­ные вопросы нашей веры, помо­гает разо­браться в них нам самим, а через нас всем, кто нас окру­жает и нуж­да­ется в помощи на пути обре­те­ния веры.

«Бого­слов­ские мини­а­тюры» про­то­и­е­рея Нико­лая Ива­нова явля­ются хоро­шим посо­бием для изу­ча­ю­щих пра­во­слав­ное веро­уче­ние как само­сто­я­тельно, так и в цер­ков­но­при­ход­ских и вос­крес­ных школах.

© Про­то­и­е­рей Борис Бала­шов, 1998
© Фонд“Христианская жизнь», 1998


Про­то­и­е­рей Нико­лай Иванов. Крат­кая био­гра­фия

Про­то­и­е­рей Нико­лай Пав­ло­вич Иванов, кан­ди­дат бого­сло­вия и ста­рей­ший сотруд­ник Жур­нала Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии, родился в Пензе в глу­боко веру­ю­щей семье. Еще будучи маль­чи­ком, он начал при­слу­жи­вать в алтаре своей при­ход­ской Покров­ской церкви. С воз­рас­том он стал устав­щи­ком и чтецом этой церкви и членом цер­ков­ного совета.

В дет­стве Нико­лая Пав­ло­вича было чудо от Казан­ской иконы Божией Матери. Когда он умирал от скар­ла­тины и метался в жару, он увидел боль­шую Казан­скую икону Божией Матери, при­бли­жа­ю­щу­юся к нему. В этот момент он почув­ство­вал облег­че­ние и глу­боко заснул. После виде­ния он стал быстро поправ­ляться, и с этого вре­мени избрал Казан­скую икону Божией Матери своей Покро­ви­тель­ни­цей.

Учился Нико­лай Пав­ло­вич сна­чала в гим­на­зии, а затем в Единой тру­до­вой школе № 5, кото­рую закон­чил в 1923 году. Затем, закон­чив курсы сте­но­гра­фов, рабо­тал сте­но­гра­фом выс­шего класса до 1928 года.

После смерти своего отца и при уси­ли­ва­ю­щихся бро­же­ний в Церкви он уехал с мате­рью в Москву, где стал рабо­тать сек­ре­та­рем-сте­но­гра­фом. В 1928 году он посту­пил сту­ден­том на заоч­ное аст­ро­но­ми­че­ское отде­ле­ние Мос­ков­ского уни­вер­си­тета, кото­рое ему не суж­дено было закон­чить. Будучи общи­тель­ным чело­ве­ком, Нико­лай Пав­ло­вич уста­но­вил мно­го­чис­лен­ные зна­ком­ства с духовно близ­кими людьми. Осенью 1933 года по доносу обнов­ленца его осу­дили на три года по 58‑й статье якобы за орга­ни­за­цию рели­ги­оз­ной моло­дежи. Срок он отбы­вал в Мари­ин­ских лаге­рях, а затем на БАМе. В декабре 1935 года за хоро­шую работу его осво­бо­дили досрочно, и он стал рабо­тать топо­гра­фом в Куй­бы­шев­ской обла­сти. В даль­ней­шем, вплоть до начала войны, Нико­лай Пав­ло­вич рабо­тал топо­гра­фом на стро­и­тель­стве гид­ро­тех­ни­че­ских соору­же­ний, а во время войны – на обо­рон­ных рабо­тах. В 1945 году с Нико­лая Пав­ло­вича сняли суди­мость, и он вер­нулся в Москву.

Мысль о духов­ной дея­тель­но­сти нико­гда не поки­дала Нико­лая Пав­ло­вича, и поэтому он в том же году, сдав экза­мены экс­тер­ном, посту­пает на II курс Пра­во­слав­ного Бого­слов­ского инсти­тута Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии. В 1946 году орга­ни­зу­ется Мос­ков­ская Духов­ная ака­де­мия, и он зачис­ля­ется ее сту­ден­том. Одно­вре­менно, чтобы обес­пе­чить свою семью, он рабо­тает алтар­ни­ком и двор­ни­ком при храме Святой Троицы, что в Ново­во­рот­ни­ков­ском пере­улке Москвы.

В 1950 году Нико­лай Пав­ло­вич окон­чил МДА со зва­нием кан­ди­дата бого­сло­вия и был назна­чен пре­по­да­ва­те­лем в Сара­тов­скую Духов­ную семи­на­рию. В семи­на­рии он ведет курс по Вет­хому Завету и сбли­жа­ется с мит­ро­по­ли­том (тогда архи­епи­ско­пом) Гурием (Его­ро­вым) и буду­щим мит­ро­по­ли­том Иоан­ном (Венд­лан­дом). В 1955 году Нико­лай Пав­ло­вич был руко­по­ло­жен архи­епи­ско­пом Гурием во диа­кона, а затем во иерея в Духо­со­ше­ствен­ском соборе Сара­това, где насто­я­те­лем служил архи­манд­рит Иоанн (Венд­ланд).

В 1956 году Нико­лая Пав­ло­вича пере­во­дят в Изда­тель­ский отдел Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии. Здесь он про­ра­бо­тал лите­ра­тур­ным редак­то­ром 10 лет, до ухода на пенсию. За эти годы им напи­сано и опуб­ли­ко­вано в Жур­нале Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии более 70 статей по самым раз­лич­ным вопро­сам бого­сло­вия, исто­рии Церкви, литур­гики и цер­ков­ной жизни.

Бого­слов­ские работы отца Нико­лая отли­ча­ются ори­ги­наль­ной, совре­мен­ной поста­нов­кой вопроса и глу­би­ной про­ра­ботки Свя­щен­ного Писа­ния.

По выходе на пенсию отец Нико­лай про­дол­жает напря­женно зани­маться бого­сло­вием, много пишет по исто­рии Церкви и нахо­дится в курсе всех цер­ков­ных собы­тий. Он также часто сослу­жит Высо­ко­прео­свя­щен­ному мит­ро­по­литу Иоанну (Венд­ланду) в Яро­славле и Пере­славле-Залес­ском. За рев­ност­ное слу­же­ние на благо Церкви Хри­сто­вой отец Нико­лай был воз­ве­ден в сан про­то­и­е­рея.

В семи­де­ся­тых годах отец Нико­лай начи­нает боль­шой труд по тол­ко­ва­нию первых глав Книги Бытия с при­вле­че­нием совре­мен­ных науч­ных знаний. Заду­ман­ная работа была так сложна и обширна, что погло­щала все его время и тре­бо­вала спе­ци­аль­ных знаний в обла­сти фило­со­фии, физики, био­ло­гии, гео­ло­гии и других наук. Будучи чело­ве­ком кипу­чей энер­гии, целе­устрем­лен­ным и общи­тель­ным, он при­влек к своей работе многих моло­дых ученых, с кото­рыми обсуж­дал науч­ные кон­цеп­ции. Не обла­дая пол­но­той спе­ци­аль­ных знаний, отец Нико­лай умел уди­ви­тельно точно фор­му­ли­ро­вать про­блему соот­но­ше­ния тек­стов Свя­щен­ного Писа­ния и совре­мен­ных науч­ных пред­став­ле­ний. Этой же цели слу­жили и собран­ные в данном сбор­нике бого­слов­ские мини­а­тюры. Они были напи­саны в разное время, в основ­ном в сере­дине шести­де­ся­тых-семи­де­ся­тых годах, но имели оди­на­ко­вую судьбу. В маши­но­пис­ных копиях рас­хо­ди­лись они по всей Москве, их пере­да­вали из рук в руки люди, жаж­дав­шие слова о Боге. Они слу­жили мощным про­ти­во­ядием от ате­и­сти­че­ского яда, раз­ла­гав­шего, убив­шего души. И в наше смут­ное время они помо­гут многим изле­читься от неве­рия, при­зем­лен­ного рав­но­ду­шия, бес­печ­ного, без­дум­ного отно­ше­ния к корен­ным вопро­сам бытия. В резуль­тате осве­ще­ния про­блем и с бого­слов­ской, и с науч­ной пози­ций выра­ба­ты­ва­лось цель­ное хри­сти­ан­ское миро­воз­зре­ние, соот­вет­ству­ю­щее совре­мен­ному состо­я­нию науч­ных знаний. Поэтому отец Нико­лай всегда был окру­жен хри­сти­ан­ской науч­ной моло­де­жью, неся подвиг хри­сти­ан­ского про­све­ще­ния и пас­тыр­ского слу­же­ния.

В 1990 году Нико­лай Пав­ло­вич на чет­вер­тый день Пасхи слег с лево­сто­рон­ним инсуль­том и через 15 дней, 2 мая, скон­чался после собо­ро­ва­ния и при­ча­ще­ния Святых Хри­сто­вых Тайн. Чин отпе­ва­ния совер­шен в храме Про­рока Илии, что в Обы­ден­ском пере­улке, про­то­и­е­ре­ями Бори­сом Бала­шо­вым, Васи­лием Вла­ды­шев­ским и иереем Вла­ди­ми­ром Воро­бье­вым. Похо­ро­нен отец Нико­лай на Вагань­ков­ском клад­бище Москвы в семей­ной могиле.

О сущ­но­сти хри­сти­ан­ства

Когда Иисуса Христа спро­сили, что самое глав­ное для веру­ю­щего. Он сказал: «Первая и глав­ная запо­ведь – воз­люби Бога, Творца твоего всем серд­цем твоим, всем разу­ме­нием твоим, всею кре­по­стию твоею. Это первая и глав­ная запо­ведь. Вторая запо­ведь – воз­люби подоб­ным же обра­зом чело­века, ближ­него твоего (ср. Мк. 12,29-31; Мф. 22,36-40). Это две вели­чай­шие и основ­ные запо­веди. На них, сказал Хри­стос, зиждется все. И дей­стви­тельно, все еван­гель­ское учение выво­дится из этих двух запо­ве­дей, это основа, в кото­рой, как в зерне, заклю­ча­ется все осталь­ное.

Запо­ведь новую даю вам, да любите друг друга; подобно тому, как Я воз­лю­бил вас, – гово­рил Хри­стос, про­ща­ясь со своими уче­ни­ками перед тем, как идти на крест­ную смерть (Ин. 13:34). Жерт­вуя собой за спа­се­ние людей. Он тем самым пода­вал и уче­ни­кам Своим пример этой любви: Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). Это слова из послед­ней беседы Христа с люби­мыми уче­ни­ками.

Мы спра­ши­ваем вас, людей, читав­ших эти строки: может ли быть на свете еще что-либо более вели­кое, чем подоб­ный подвиг, когда чело­век жерт­вует собой для спа­се­ния друзей? И вместе с тем спра­ши­ваем: суще­ствует ли и может ли суще­ство­вать какое-либо учение, какая-либо запо­ведь, более воз­вы­шен­ная, чем эта запо­ведь Христа?

Сущ­ность хри­сти­ан­ства – в при­зыве к совер­шен­ству, к пере­вос­со­зда­нию чело­ве­че­ской при­роды, к созда­нию нового чело­века. Еван­ге­лие назы­вает Христа Новым Чело­ве­ком, Новым Адамом. Хри­стос стал пер­вен­цем в нескон­ча­е­мом ряду, кото­рый начал свое бытие на земле по воз­ве­ще­нии Еван­ге­лия.

…Будьте совер­шенны, как совер­ше­нен Отец ваш Небес­ный… Будьте мило­серды, как и Отец ваш мило­серд… Бла­женны вечно стя­жа­ю­щие силу духа… бла­женны чистые серд­цем… бла­женны мило­сти­вые… крот­кие серд­цем; бла­женны насаж­да­ю­щие везде мир… бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды… – таковы основ­ные запо­веди Христа (Мф. 5, 48; Лк. 6, 36; Мф. 5, 3-10). И всюду, в каждой строке Еван­ге­лия – призыв к актив­ной борьбе со злом, к пре­одо­ле­нию страха перед муче­ни­ями, нака­за­ни­ями, гоне­ни­ями: бла­женны изгнан­ные правды ради, бла­женны будете вы, хотя вас изго­нят ото­всюду и будут гово­рить о вас зло и про­не­сут даже самое имя ваше как символ зла, за то, что вы про­по­ве­ду­ете Еван­ге­лие. Не печаль­тесь, но радуй­тесь и весе­ли­тесь, если вам при­дется стра­дать за правду, за Еван­ге­лие.

Пере­ме­ните свои убеж­де­ния, пере­оце­ните свои цен­но­сти, насту­пает время Нового Цар­ства, в кото­ром духов­ные цен­но­сти не срав­ни­ва­ются с мате­ри­аль­ными и не раз­ме­ни­ва­ются на них – вот какими сло­вами можно было бы вкратце пере­ве­сти на наш совре­мен­ный язык Запо­веди бла­жен­ства, данные Хри­стом в Нагор­ной про­по­веди.

Чело­век и его жизнь – вот что в основе Еван­ге­лия. Чело­веч­ность! Впер­вые в исто­рии чело­ве­че­ства Осно­ва­тель рели­гии, почи­та­е­мый как Бог, назвал себя Сыном Чело­ве­че­ским. Это озна­чало про­воз­ве­стие абсо­лют­ной цен­но­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти. И все Еван­ге­лие, по сути дела, есть учение о Сыне Чело­ве­че­ском и о бра­тьях Его – о всех сынах чело­ве­че­ских. По Еван­ге­лию, каждый чело­век ста­но­вится братом Христа, а через Него все люди ста­но­вятся бра­тьями, чле­нами одного вели­кого все­че­ло­ве­че­ского брат­ства.

Если вы накор­мили и напо­или алчу­щего и жаж­ду­щего, если вы одели нагого и исце­лили боля­щего, то поис­тине сде­лали это Мне, гово­рил Сын Чело­ве­че­ский. И если вы не накор­мили и не напо­или алчу­щего и жаж­ду­щего, то не сде­лали этого Мне. Когда Я был голо­ден и жаждал; вы не одели Меня, когда Я терпел в ски­та­ниях холод; не ока­зали Мне помощи, когда Я был болен или в тем­нице. Истинно говорю вам, что сде­лали вы бра­тьям Моим мень­шим, то сде­лали Мне (ср.: Мф. 25, 3] – 46).

Это совер­шенно меняло поня­тие о рели­гии лишь как о бого­по­чи­та­нии. Мило­сер­дие в устах Христа ста­но­ви­лась сущ­но­стью рели­гии, а не только чем-то сопут­ству­ю­щим ей. Эту же основ­ную мысль Христа о сущ­но­сти рели­гии мы нахо­дим и во всех посла­ниях Его уче­ни­ков.

Еван­ге­лие воз­ве­стило, что сущ­но­стью рели­гии явля­ется любовь не только к Богу, но и к чело­веку. Вот что Гово­рит о любви к чело­веку вели­чай­ший из Апо­сто­лов – Павел, про­зван­ный за свою мис­си­о­нер­скую дея­тель­ность в Европе и Малой Азии, то есть среди всего куль­тур­ного мира того вре­мени, Апо­сто­лом наро­дов.

Любовь есть сово­куп­ность совер­шенств… Если я говорю язы­ками чело­ве­че­скими и ангель­скими, а любви не имею, то я – медь зве­ня­щая или кимвал зву­ча­щий. Если имею дар про­ро­че­ства, и знаю все тайны, и имею всякое позна­ние и всю веру, так что могу и горы пере­став­лять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все иму­ще­ство мое и отдам тело мое на сожже­ние, а любви не имею, – нет мне в том ника­кой пользы. Любовь дол­го­тер­пит, мило­серд­ствует, любовь не зави­дует, любовь не пре­воз­но­сится, не гор­дится, не бес­чин­ствует, не ищет своего, не раз­дра­жа­ется, не мыслит зла, не раду­ется неправде, а сора­ду­ется истине: все покры­вает, всему дове­ряет, всего наде­ется, все пере­но­сит. Любовь нико­гда не пере­стает… А теперь пре­бы­вают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. Дости­гайте любви… (1Кор. 13, 1 – 13; 14, 1).

А вот слова люби­мого уче­ника Христа – апо­стола Иоанна: Кто гово­рит: «я познал Бога», но запо­ве­дей Его не соблю­дает, тот лжец, и нет в нем истины. А, кто соблю­дает слово Его, в том истинно любовь Божия совер­ши­лась… Кто гово­рит, что пре­бы­вает в Нем, тот должен посту­пать так, как Он посту­пал… тьма про­хо­дит и истин­ный свет уже светит. Кто гово­рит, что он во свете, а нена­ви­дит брата своего, тот еще во тьме. Кто любит брата своего, тот пре­бы­вает в свете… Мы знаем, что пере­шли из смерти в жизнь, потому что любим бра­тьев; не любя­щий брата пре­бы­вает в смерти. Всякий, нена­ви­дя­щий брата своего, есть чело­ве­ко­убийца: а вы знаете, что ника­кой чело­ве­ко­убийца не имеет «жизни вечной… Любовь познали мы в том, что Хри­стос поло­жил за нас душу Свою: и мы должны пола­гать души свои за бра­тьев. А кто имеет доста­ток в мире, но, видя брата своего в нужде, затво­ряет от него сердце свое, – как пре­бы­вает в том любовь Божия?.. А запо­ведь Его та, чтобы мы веро­вали во имя Сына Божия Иисуса Христа и любили друг друга, как Он запо­ве­дал нам… (1Ин. 2,4-6, 8-10; 3,14-17,23).

Любовь Божия к нам откры­лась в том, что Бог послал в мир еди­но­род­ного Сына Своего, чтобы мы полу­чили жизнь через Него (1Ин. 4:9).

Бог есть любовь, и пре­бы­ва­ю­щий в любви пре­бы­вает в Боге, и Бог в нем… В любви нет страха, но совер­шен­ная любовь изго­няет страх, потому что в страхе есть муче­ние; боя­щийся не совер­ше­нен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде воз­лю­бил нас. Кто гово­рит: «я люблю Бога», а брата своего нена­ви­дит, тот лжец: ибо нелю­бя­щий брата своего, кото­рого видит, как может любить Бога, кото­рого не видит? И мы имеем от Него такую запо­ведь, чтобы любя­щий Бога любил и брата своего (1Ин. 4:16-21).

В посла­нии бли­жай­шего уче­ника Иисуса Христа Иакова, став­шего потом первым хри­сти­ан­ским епи­ско­пом, мы нахо­дим пре­крас­ный ответ на ложное обви­не­ние, будто хри­сти­ан­ство под­дер­жи­вает бога­чей и экс­плу­а­та­то­ров: Братии мои! Имейте веру в Иисуса Христа нашего Гос­пода славы, не взирая на лица. Ибо, если в собра­ние ваше войдет чело­век с золо­тым перст­нем, в бога­той одежде, войдет же и бедный в скуд­ной одежде, и вы, смотря на оде­того в бога­тую одежду, ска­жете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бед­ному ска­жете: ты стань там, или: садись здесь, у ног моих, – то не пере­су­жи­ва­ете ли вы в себе и не ста­но­ви­тесь ли судьями с худыми мыс­лями? Послу­шайте, братья мои воз­люб­лен­ные: не бедных ли мира Бог избрал быть бога­тыми верою и наслед­ни­ками Цар­ствия? А вы пре­зрели бед­ного. Не бога­тые ли при­тес­няют вас, и не они ли влекут вас в суды? Не они ли бес­сла­вят доброе имя, кото­рым вы назы­ва­е­тесь? Если вы испол­ня­ете закон цар­ский, по Писа­нию: воз­люби ближ­него твоего, как самого себя, – то хорошо дела­ете. Но если посту­па­ете с лице­при­я­тием, то грех дела­ете и пред зако­ном ока­зы­ва­е­тесь пре­ступ­ни­ками (Иак. 2:1-9).

Что пользы, братья мои, если кто гово­рит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют днев­ного про­пи­та­ния, а кто-нибудь из вас скажет им: идите с миром, грей­тесь и питай­тесь, но не даст им потреб­ного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, то мертва сама по себе (Иак. 2:14-17).

Послу­шайте вы, бога­тые: плачьте и рыдайте о бед­ствиях ваших, нахо­дя­щихся на вас. Богат­ство ваше сгнило, и одежды ваши изъ­едены молью. Золото ваше и серебро изор­жа­вело, и ржав­чина их будет сви­де­тель­ством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокро­вище ваше на послед­ние дни. Вот, плата, удер­жан­ная вами у работ­ни­ков, пожав­ших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Гос­пода Сава­офа. Вы рос­ко­ше­ство­вали на земле и насла­жда­лись; напи­тали сердца ваши как бы на день вашего закла­ния. Вы осу­дили, убили пра­вед­ника; Он не про­ти­вился вам… но вот. Судия стоит у дверей! (Иак. 5, 1–9).

Как смешны после этого все попытки выве­сти хри­сти­ан­ство из язы­че­ских рели­гий раз­лич­ных стра­да­ю­щих богов, в кото­рых не было и намека на какое-либо учение. Что же каса­ется учения о мило­сер­дии, так это просто было чуждо всем этим куль­там, пред­став­ля­ю­щим для нас сейчас лишь чисто этно­гра­фи­че­ский инте­рес.

Еван­ге­лие воз­ве­стило нечто новое, что не было известно древ­нему миру – что лич­ность чело­ве­че­ская есть нечто ценное и ни с чем на земле не срав­ни­мое, ибо чело­век есть образ и подо­бие Творца. Еван­ге­лие поста­вило вопрос о смысле чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния и дало ответ на этот вопрос исходя из смысла суще­ство­ва­ния всей Все­лен­ной и всего бытия. Еван­ге­лие внесло в мир тем самым новые цен­но­сти, о кото­рых и не помыш­лял древ­ний мир. 

Хри­стос возжег на земле пламя, кото­рое горит уже две тысячи лет и кото­рое невоз­можно зату­шить ника­кими силами. Огонь пришел Я низ­ве­сти на землю, и как желал бы, чтобы он уже воз­го­релся, – гово­рил Сын Чело­ве­че­ский в бесе­дах с уче­ни­ками Своими (Лк. 12:49).

Мы снова повто­ряем основ­ную запо­ведь Христа: Нет ничего больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). Кто осме­лится вос­стать против подоб­ной морали? Кто посмеет осме­ять подвиг, совер­шен­ный Хри­стом и теми из Его уче­ни­ков, кото­рые пошли по Его стопам?

А теперь спро­сим: почему мы должны отка­зы­ваться от Еван­ге­лия и при­знать его вред­ным и от чего, то есть, от какой морали, в таком случае, мы должны отка­заться?

Кто хочет знать о сущ­но­сти Еван­ге­лия, пусть сам возь­мет в руки эту книгу и про­чи­тает там обо всем, чему учил Хри­стос.

Суще­ство­вал ли Хри­стос?

Был ли Хри­стос?

Исто­ри­че­ское суще­ство­ва­ние Христа под­твер­жда­ется рядом неоспо­ри­мых данных. Первые и глав­ные сви­де­тель­ства о Христе – это, конечно, Еван­ге­лия, напи­сан­ные бли­жай­шими уче­ни­ками Христа и их пре­ем­ни­ками.

Еван­ге­лие повест­вует, что Хри­стос родился в Виф­ле­еме Иудей­ском за несколько лет до смерти царя Ирода Вели­кого (Мф. 2:1), во время пере­писи, про­из­ве­ден­ной рим­ским пра­ви­те­лем Кви­ри­нием (Лк. 2:2). Они сооб­щают, что Хри­стос вышел на про­по­ведь в пят­на­дца­тый год прав­ле­ния Тиве­рия (14–37 гг.), когда Понтий Пилат началь­ство­вал в Иудее, а Ирод-Антипа был чет­ве­ро­власт­ни­ком в Гали­лее и т.д. Пер­во­свя­щен­ни­ками Иудей­скими в это время были Анна и Каиафа (см.: Лк. 3, 1). Все это реаль­ные исто­ри­че­ские лица. При них же Хри­стос был и распят.

Сле­ду­ю­щая за Еван­ге­ли­ями книга Деяний святых Апо­сто­лов при­во­дит данные о жизни и дея­тель­но­сти непо­сред­ствен­ных уче­ни­ков Христа – апо­сто­лов и о воз­ник­но­ве­нии первых хри­сти­ан­ских общин, причем она изла­гает исто­рию хри­сти­ан­ства в тесной и орга­ни­че­ской связи с исто­рией тогдаш­него мира. Попутно с исто­рией Церкви, она точно опи­сы­вает нравы и обычаи жите­лей Пале­стины, Малой Азии, Греции и Италии того вре­мени; гово­рит и о том, как управ­ля­лись про­вин­ции Рим­ской импе­рии. Исто­ри­че­ские откры­тия нашего вре­мени под­твер­ждают прав­ди­вость этой книги. В ней опи­сы­ва­ются подвиги личных уче­ни­ков Иисуса Христа – апо­сто­лов Петра, Иоанна, Иакова и в осо­бен­но­сти апо­стола наро­дов – Павла. Вся жизнь этого уди­ви­тель­ного и неуто­ми­мого в своих про­по­вед­ни­че­ских путе­ше­ствиях чело­века про­хо­дит среди вполне исто­ри­че­ских лиц: иудей­ские пер­во­свя­щен­ники и афин­ские фило­софы, город­ские пра­ви­тели и началь­ники иудей­ских сина­гог, ефес­ские ремес­лен­ники, под­ни­ма­ю­щие против него целый бунт, когда в резуль­тате его про­по­веди упали их доходы, и при­вык­шие к взят­кам рим­ские чинов­ники. Апо­столу Павлу при­хо­дится иметь встречи с такими исто­ри­че­скими лицами, как хитрый пер­во­свя­щен­ник Анания; всеми ува­жа­е­мый в то время член иудей­ского Синед­ри­она Гама­лиил; при­слан­ный из Рима в Грецию в каче­стве про­кон­сула брат извест­ного фило­софа Сенеки – Гал­лион; пра­ви­тели Иудеи Порций Фест и Феликс с его женой Дру­зил­лой; Иудей­ский царь Агриппа и его сестра Бере­ника. Все это люди, хорошо извест­ные нам из граж­дан­ской исто­рии. Неужели же между всеми этими лицами бродит мифи­че­ская лич­ность – Павел? В пове­де­нии его нет ничего мифи­че­ского. Он раз­го­ва­ри­вает, всту­пает в пре­ре­ка­ния, аре­сто­вы­ва­ется, осво­бож­да­ется, неод­но­кратно полу­чает побои, про­из­но­сит зажи­га­тель­ные речи, снова и снова при­вле­ка­ется к ответу, апел­ли­рует к суду как рим­ский граж­да­нин. Нако­нец его на осно­ва­нии рим­ских зако­нов для кеса­рева суда везут на корабле в Рим. И здесь уди­ви­тельно точное опи­са­ние кора­бель­ных марш­ру­тов того вре­мени, кли­ма­ти­че­ских усло­вий, а также боль­шое число быто­вых мело­чей. Такая книга могла быть напи­сана лишь в то время, когда про­ис­хо­дили все опи­сы­ва­е­мые в ней собы­тия.

Деяния были самой рас­про­стра­нен­ной книгой среди хри­стиан и чита­лись на молит­вен­ных собра­ниях во всех раз­бро­сан­ных по тогдаш­нему миру общи­нах.

В суще­ство­ва­нии Апо­стола Павла сомне­ваться невоз­можно. Именно он во время своих про­по­вед­ни­че­ских путе­ше­ствий по Европе и Малой Азии наса­дил первые хри­сти­ан­ские общины, став­шие вскоре круп­ными Церк­вами. Исклю­чи­тель­ный инте­рес пред­став­ляет то место из его посла­ния к Гала­там, где он опи­сы­вает одно из своих сви­да­ний с глав­ными Апо­сто­лами, кото­рые всюду, как повест­вуют Еван­ге­лия, сопут­ство­вали Христу: Они, почи­та­е­мые стол­пами, то есть Петр, Иаков и Иоанн, подали мне… руку обще­ния (Гал. 2:9). Так неужели же живой исто­ри­че­ский чело­век жмет руку мифи­че­ским суще­ствам? Где же кон­ча­ется в таком случае дей­стви­тель­ность и где начи­на­ется вымы­сел?

Если реален Павел, то реальны и те, кому он жмет руки и с кем то молится, то спорит. А уже если реальны эти, кто был избран Самим Хри­стом, то что же гово­рить о реаль­но­сти Самого Христа? О Христе и в осо­бен­но­сти об Иоанне Кре­сти­теле, а также о бли­жай­шем род­ствен­нике Иисуса Христа – об Апо­столе Иакове мы нахо­дим све­де­ния у извест­ного иудей­ского исто­рика – Иосифа Флавия (37 – 95 гг.). В своем сочи­не­нии «Иудей­ские древ­но­сти» он пишет, что иудей­ские пер­во­свя­щен­ники, вос­поль­зо­вав­шись сменой рим­ских про­ку­ра­то­ров, «пред­ста­вили на суди­лище Иакова – брата того Иисуса, кото­рого име­нуют Хри­стом» (Иудей­ские Древ­но­сти, XIX-IX‑1). Собы­тие это было у всех в памяти, когда Иосиф писал свою хро­нику.

О Христе и о воз­ник­но­ве­нии Хри­сти­ан­ской Церкви много пишут цер­ков­ные исто­рики II века. Так, извест­ный цер­ков­ный исто­рик епи­скоп Ириней Лион­ский (умер в 202 году) сооб­щает, что он пишет со слов своего учи­теля – извест­ного отца Церкви Поли­карпа Смирн­ского, кото­рый был непо­сред­ствен­ным уче­ни­ком самих апо­сто­лов. Но если несо­мне­нен учи­тель Иринея Поли­карп, то какое же осно­ва­ние сомне­ваться в суще­ство­ва­нии Апо­стола Иоанна, уче­ни­ком кото­рого был Поли­карп? Не мог же исто­ри­че­ский чело­век быть уче­ни­ком мифи­че­ской лич­но­сти? Кроме того, Ириней при­во­дит список рим­ских епи­ско­пов и дово­дит этот список до Апо­сто­лов Петра и Павла. Где же в таком случае пре­ры­ва­ется реаль­ность и насту­пает область мифа? Ведь дело-то про­ис­хо­дит не в гоме­ров­ские вре­мена и сооб­ща­ется о людях, живших до того всего лишь несколько деся­ти­ле­тий, а не сто­ле­тий.

Инте­рес­ные све­де­ния при­во­дит зна­ме­ни­тый цер­ков­ный писа­тель Тер­тул­лиан (155 – 222). Это был талант­ли­вый чело­век, пре­крас­ный поле­мист, но чрез­мер­ный риго­рист. Это ему при­пи­сы­ва­ется, хотя мно­гими и оспа­ри­ва­ется, зна­ме­ни­тая фраза: «Верю, потому что нера­зумно». За подоб­ные рас­суж­де­ния и за чрез­мер­ную стро­гость Тер­тул­лиан к концу жизни был даже отлу­чен от Церкви. Но в тече­ние того пери­ода, когда был пре­сви­те­ром, он напи­сал много трудов. Споря с раз­ными ере­ти­ками, он упре­кает их в том, что их учения – недав­него про­ис­хож­де­ния. Дока­зы­вая с жаром, что только истин­ная Цер­ковь ведет свое начало от самого Христа и Апо­сто­лов, он гово­рит: «Хри­стос, будучи на земле, пре­по­дал Свое учение. Все знают, что Он избрал две­на­дцать Апо­сто­лов, кото­рым дал пору­че­ние учить народы, обещая притом Апо­сто­лам сопри­сут­ствие и помощь Свя­того Духа. Что сде­лали Апо­столы? Исто­рия пока­жет нам это. Апо­столы осно­вали Церкви, сна­чала в Иудее, потом в осталь­ной Все­лен­ной. Эти апо­столь­ские Церкви дали начало другим, вышед­шим подобно отпрыс­кам, неот­де­ли­мым от их общей ветви… Пока­жите нам про­ис­хож­де­ние ваших Церк­вей, раз­вер­ните перед нами пре­ем­ствен­ность ваших епи­ско­пов с самого начала так, чтобы они вос­хо­дили к Апо­сто­лам или к одному из апо­столь­ских мужей, кото­рые нахо­ди­лись бы в посто­ян­ном обще­нии с Апо­сто­лами, ибо эти Церкви, истинно апо­столь­ские, дока­зы­вают свое про­ис­хож­де­ние. Таким обра­зом Смирн­ская Цер­ковь ука­зы­вает на Поли­карпа, кото­рого Иоанн дал ей в епи­скопы; рим­ская – на Кли­мента, постав­лен­ного Петром. Осталь­ные ука­зы­вают также на людей, постав­лен­ных епи­ско­пами через Апо­сто­лов, и на тот путь, кото­рым они полу­чили семя апо­столь­ского учения».

Наша рели­гия, – гово­рит он в другом месте, – осно­вана на древ­ней­ших книгах иудеев, а вместе с тем известно, что она – недав­него про­ис­хож­де­ния и вос­хо­дит только к вре­ме­нам Тиве­рия… Даже чернь знает, что Хри­стос явился как про­стой чело­век, отсюда думают, что мы покло­ня­емся чело­веку…»

  Описав подроб­но­сти рас­пя­тия Христа, Тер­тул­лиан гово­рит: «Пилат, хри­сти­а­нин уже по внут­рен­нему убеж­де­нию сове­сти, сооб­щил обо всем этом импе­ра­тору Тиве­рию. И импе­ра­торы пове­рили бы в Христа, если бы они не были нужны своей эпохе в каче­стве импе­ра­то­ров или если бы они могли быть хри­сти­а­нами, оста­ва­ясь импе­ра­то­рами… Вот вам хро­но­ло­ги­че­ская дата нашей рели­гии, вот вам све­де­ния о рели­гии, об имени ее и об ее Осно­ва­теле». 

Итак, Тер­тул­лиан как исто­рик гово­рит о хро­но­ло­ги­че­ской дате, свя­зан­ной с именем Пилата и Тиве­рия, име­ю­щей дав­ность всего лишь в пол­тора сто­ле­тия. Невоз­можно допу­стить, чтобы всего за пол­то­раста лет в исто­рии появи­лась дата, кото­рой в дей­стви­тель­но­сти не суще­ство­вало. Невоз­можно допу­стить, чтобы люди вроде Тер­тул­ли­ана были обма­нуты суще­ство­ва­нием лич­но­сти, создав­шей так недавно новую рели­гию, кото­рую при­хо­дится сейчас так горячо защи­щать!

О том, в какой тра­ги­че­ской обста­новке воз­рас­тала юная хри­сти­ан­ская Цер­ковь, он также пишет не менее кра­соч­ным языком: «Стра­да­ния Апо­сто­лов служат нам ясным сви­де­тель­ством того, каково их учение отно­си­тельно этого пункта (муче­ни­че­ства); доста­точно про­смот­реть книгу Деяний. Других не нужно: в ней встре­ча­ются повсюду: тем­ницы, цепи, бичи, каме­нья, мечи, нано­ся­щие оскорб­ле­ния иудеи, при­хо­дя­щие в ярость народы, допра­ши­ва­ю­щие цари, позо­ря­щие три­буны, про­из­во­дя­щие суд про­кон­сулы и гре­мя­щее имя Цезаря. Петр казнен смер­тью, Стефан побит кам­нями, Иаков умерщ­влен, Павел обез­глав­лен – вот факты, напи­сан­ные их кровью… Пусть лето­писи импе­рии заго­во­рят подобно иеру­са­лим­ским камням! Откры­ваю «Жизнь Цеза­рей» Све­то­ния: Нерон первый окро­ва­вил в Риме колы­бель веры. Тогда-то Петр, после при­гвож­де­ния к кресту, пре­по­я­сан был чуждой рукой; Павел, рим­ский граж­да­нин, про­буж­да­ется к новой жизни бла­го­род­ством своего муче­ни­че­ства. Читая об этих фактах, я учусь стра­дать».

Итак, уже в первые же вре­мена суще­ство­ва­ния хри­сти­ан­ства никто не мог отри­цать, что моло­дые хри­сти­ан­ские общины были осно­ваны самими Апо­сто­лами. Как бы отве­чая нашим совре­мен­ни­кам, сомне­ва­ю­щимся в реаль­но­сти Христа и Апо­сто­лов, Тер­тул­лиан пишет: «Где искать истин­ное учение Апо­сто­лов? Хотите ли вы удо­вле­тво­рить спа­си­тель­ной и похваль­ной любо­зна­тель­но­сти? Идите к Церк­вам апо­столь­ским, где еще теперь суще­ствуют на том месте кафедры Апо­сто­лов, где, слыша чтение их досто­вер­ных посла­ний, вы как бы уви­дите их самих и услы­шите как бы звук их голоса. Живете ли вы близ Ахайи? Вы имеете Коринф. Вблизи Маке­до­нии? Вы имеете Филиппы и Фес­са­ло­ники. Отправ­ля­е­тесь ли вы в Азию? Не минуйте Ефес! Будете ли в пре­де­лах Италии? Вы имеете Рим, к авто­ри­тету кото­рого и мы при­бе­гаем. Счаст­лива Цер­ковь, в лоне кото­рой Апо­столы про­лили вместе с кровью свое учение, где Петр был при­об­щен к стра­да­ниям Гос­пода, где Павел был увен­чан, как Иоанн Кре­сти­тель».

Нам кажется, что сви­де­тельств Тер­тул­ли­ана вполне доста­точно, чтобы убе­диться, что Цер­ковь в первое же время своего бытия знала – под­чер­ки­ваем, что не только верила, а именно знала, – в кого она верит. Знала, что Хри­стос не мифи­че­ская лич­ность и что Его Апо­столы – реаль­ные осно­ва­тели быстро рас­ту­щих помест­ных хри­сти­ан­ских общин.

Не менее извест­ный писа­тель конца вто­рого века Иустин Фило­соф под­твер­ждает, что Хри­стос жил 150 лет назад. О том же гово­рит и ряд других цер­ков­ных исто­ри­ков. Извест­ный апо­ло­гет Кодрат, живший в первой поло­вине II века, писал в своей апо­ло­гии рим­скому пра­ви­тель­ству, что «и сейчас еще живы люди, исце­лен­ные Хри­стом». Все. это дает кар­тину живой и непо­сред­ствен­ной связи.

О Христе сви­де­тель­ствуют извест­ные рим­ские исто­рики. Так, о гоне­ниях на хри­стиан в соро­ко­вые годы гово­рит рим­ский исто­рик Све­то­ний (70 – 140), автор жиз­не­опи­са­ний рим­ских импе­ра­то­ров. В одном из них – в «Жизни Клав­дия» – он пишет, что импе­ра­тор Клав­дий (правил в 41 ‑54 годах) «изгнал из Рима иудеев, кото­рые под вли­я­нием Хре­стоса не пере­ста­вали про­из­во­дить бес­по­рядки».

Выра­же­ние «под вли­я­нием Хре­стоса» может озна­чать «из-за Хри­стоса». Что каса­ется «е», постав­лен­ного вместо «и», то это объ­яс­ня­ется обыч­ным сме­ше­нием гре­че­ской буквы «иты», кото­рую рим­ляне читали и как «и», и как «е».

Это согла­су­ется с книгой Деяний апо­сто­лов: Клав­дий пове­лел всем иудеям уда­литься из Рима (Деян. 18:2).

В книге Деяний также гово­рится, что после­до­ва­тели Христа впер­вые стали назы­ваться «хри­сти­а­нами» в Антио­хии при­мерно в соро­ко­вые годы (Деян. II, 26).

Итак, в соро­ко­вые годы в Риме про­ис­хо­дили вол­не­ния среди иудеев из-за веры во Христа, что, согласно сви­де­тель­ству Деяний, про­ис­хо­дило в те годы повсе­местно, где только жили иудеи, так как про­по­ведь о Христе Рас­пя­том для них, нена­ви­дя­щих самый символ Креста, была чрез­вы­чайно оскор­би­тельна.

У Све­то­ния же нахо­дим и другое сви­де­тель­ство о хри­сти­а­нах. В своей книге «Жизнь Нерона» он сооб­щает, что импе­ра­тор Нерон (правил в 54–68 годах) под­верг нака­за­нию «зло­вред­ный род хри­стиан, зара­жен­ных новым суе­ве­рием». С точки зрения рим­ских зако­нов, появ­ле­ние всякой новой рели­гии счи­та­лось недоз­во­лен­ным и рас­це­ни­ва­лось как пре­ступ­ле­ние, так как всегда вно­сило бес­по­рядки. Сейчас важно, что во вре­мена Нерона, то есть в шести­де­ся­тые годы, хри­сти­ане пред­став­ляли собой уже нечто целое – орга­ни­за­цию, объ­еди­нен­ную именем своего Осно­ва­теля.

Вели­чай­ший рим­ский исто­рик времен Импе­рии Тацит (55 – 120) также дает исклю­чи­тельно ценные све­де­ния о Христе, о Его казни при Понтии Пилате и о гоне­ниях на хри­стиан при Нероне.

Как чисто граж­дан­ский исто­рик и чело­век своего вре­мени и класса, Тацит и не думает что-либо писать о каких-то собы­тиях в дале­кой Иудее, про­ис­хо­див­ших к тому же среди пре­зи­ра­е­мого рим­ля­нами иудей­ского народа. Он каса­ется хри­стиан лишь попутно, в связи с граж­дан­скими собы­ти­ями. Среди опи­са­ний разных собы­тий он сооб­щает о гран­ди­оз­ном рим­ском пожаре в 64 году, причем со свой­ствен­ным ему сар­каз­мом обви­няет Нерона в под­жоге. Попутно он пишет и о хри­сти­а­нах: «Чтобы пода­вить этот слух, он (Нерон. – Н.И.), объ­явил винов­ными других и в нака­за­ние стал жестоко мучить тех людей, кото­рых в про­сто­на­ро­дье назы­вают хри­сти­а­нами и кото­рых все нена­ви­дят за их постыд­ные дела. Начало этого имени идет от Христа, Кото­рый в цар­ство­ва­ние Тиве­рия был казнен намест­ни­ком Пила­том. Но суе­ве­рие их, подав­лен­ное на время, высту­пило снова не только в Иудее, где совер­ши­лось это зло, но и в Риме… Сна­чала хва­тали тех, кто при­зна­вался в том, что он хри­сти­а­нин, но потом, после судеб­ного иссле­до­ва­ния, было изоб­ли­чено мно­же­ство этих людей не столько в том, что они винов­ники пожара, сколько в том, что они зара­жены нена­ви­стью к чело­ве­че­скому роду».

Итак, Тацит пере­дает ходя­чую молву о хри­сти­а­нах, питав­шу­юся теми сплет­нями, кото­рые про хри­стиан рас­про­стра­няли иудеи.

А вот извест­ный текст, гово­ря­щий о Христе и хри­сти­а­нах на грани 1 и II веков, при­над­ле­жа­щий перу извест­ного писа­теля и госу­дар­ствен­ного дея­теля – Плиния. Импе­ра­тор Траян назна­чил Плиния пра­ви­те­лем Вифи­нии. При­е­хав на место, Плиний обна­ру­жил в своей обла­сти хри­стиан, о кото­рых он до сих пор имел, должно быть, лишь отры­воч­ные све­де­ния. Он пишет к импе­ра­тору, с кото­рым был в боль­шой дружбе, что «суе­ве­рие это рас­про­стра­ни­лось повсе­местно…» и что «хри­сти­ане под пыт­ками созна­ва­лись, что соби­ра­ются вместе перед рас­све­том, чтобы воз­да­вать хвалу Христу, как Богу».

Текст этот отно­сится к 110 году. Секта хри­стиан к тому вре­мени, как гласит письмо, уже «рас­про­стра­ни­лась повсе­местно». Оче­видно, хри­сти­ан­ство в Вифи­нии суще­ство­вало уже не одно деся­ти­ле­тие. А из этого явствует, что хри­сти­ане 1 века не могли счи­тать Иисуса Христа за какую-то вымыш­лен­ную лич­ность, так как их отде­ляло от жизни Христа всего несколько деся­ти­ле­тий.

Все эти довольно отри­ца­тель­ные отзывы рим­ских исто­ри­ков о хри­сти­а­нах не поз­во­ляют допу­стить мысли, что кто-либо из хри­стиан в после­ду­ю­щее время мог бы вста­вить этот отры­вок в руко­писи. Сама отри­ца­тель­ность суж­де­ния явля­ется в данном случае гаран­тией под­лин­но­сти доку­мен­тов.

Исто­рики эти – люди своего вре­мени и пред­ста­ви­тели гос­под­ству­ю­щего класса. Они смот­рят на все собы­тия через призму своих ари­сто­кра­ти­че­ских поня­тий. Хри­сти­ан­ство для них лишь какая-то новая жалкая секта, появив­ша­яся среди черни. Про эту секту гово­рят что-то плохое. И вот исто­рики-ари­сто­краты, люди, счи­та­ю­щие ниже своего досто­ин­ства опус­каться ниже темы повест­во­ва­ний о рим­ской славе и о дости­же­ниях науки, с пре­зре­нием повто­ряют народ­ные сплетни о какой-то ереси среди черни.

Читая эти скупые заметки рим­ских исто­ри­ков о наро­див­шемся хри­сти­ан­стве, Герцен писал: «Бороться с хри­сти­ан­ством было безумно, но гордая фило­со­фия точно так же, как гордый Рим, не обра­тила сна­чала вни­ма­ния на это. Стран­ное дело: Рим как будто утра­тил в гнус­ную эпоху лихих цеза­рей весь свой ум и впадал в жалкое стар­че­ство, кото­рые дела­ются ничтож­ными и сует­ными на краю могилы: про­по­ве­до­ва­ние Еван­ге­лия уже раз­да­ва­лось на пло­ща­дях его, а рим­ская ари­сто­кра­тия и умники с улыб­кой смот­рели на бедную ересь назо­рей­скую, писали подлые пане­ги­рики, пошлые мад­ри­галы, не заме­чая, что рабы, бед­няки, все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нен­ные, слу­шали новую весть искуп­ле­ния. Тацит не понял сна­чала, и Плиний не понял потом, что совер­ши­лось перед их гла­зами» (А.И.Герцен, Избран­ные фило­соф­ские про­из­ве­де­ния. М., 1946. Т. 1. С. 196–197).

Про­тив­ники хри­сти­ан­ства утвер­ждают, что Христа не было и все, что гово­рится о Нем – это лишь миф? Но миф не может воз­ник­нуть за такой срок, тем более что живы люди, совре­мен­ники той эпохи, когда жил Осно­ва­тель хри­сти­ан­ства.

Что такое миф? Миф – это свой­ствен­ная древ­нему миру свое­об­раз­ная форма повест­во­ва­ния о зако­но­мер­но­стях при­роды. Все абстракт­ное кон­кре­ти­зи­ру­ется, силы при­роды оли­це­тво­ря­ются. Так как законы при­роды посто­янны и вечны, то и сами мифы всегда отно­сятся к каким-то неопре­де­лен­ным изна­чаль­ным вре­ме­нам. Миф всегда неисто­ри­чен. Ни в одном мифе нет ника­ких кон­крет­ных исто­ри­че­ских данных. Никому нико­гда и в голову не при­хо­дило уста­нав­ли­вать дату рож­де­ния Митры или Ози­риса. Все про­ис­хо­дило «когда-то», в седой древ­но­сти. Никто не знает и того, когда сло­жи­лись эти мифы. Еван­ге­лия же напи­саны во вре­мена, когда уже рас­цве­тала исто­ри­че­ская наука. В Еван­ге­лиях ука­зы­ва­ется точная дата рож­де­ния Иисуса Христа и выхода Его на про­по­ведь.

Алле­го­ри­че­ски изла­гая сущ­ность зако­нов при­роды, мифы нико­гда не при­зы­вают ни к каким новым формам жизни. А Еван­ге­лие вошло в мир как про­по­ведь о новом образе жизни. Еван­ге­лие начи­на­ется с тре­бо­ва­ния пере­ме­нить старые взгляды, пере­оце­нить все цен­но­сти и начать борьбу с неспра­вед­ли­во­стью. Сле­до­ва­тельно, и в данном отно­ше­нии миф и Еван­ге­лие про­ти­во­по­ложны по своей сущ­но­сти.

Ни у одной древ­ней рели­гии мы не найдем ничего похо­жего на Еван­ге­лие. Все древ­ние мифы, суще­ство­вав­шие до Христа, лишь объ­яс­няли устрой­ство мира, и только одно Еван­ге­лие потре­бо­вало его пере­устрой­ства на новых нача­лах.

«Хри­сти­ан­ство, – пишет Герцен, – явля­ется совер­шенно про­ти­во­по­лож­ным древ­нему порядку вещей; это не поло­вин­ное и бес­силь­ное отри­ца­ние, а отри­ца­ние, полное мощи, надежды, откро­вен­ное, бес­по­щад­ное и уве­рен­ное в себе. Про­ти­во­по­лож­ность хри­сти­ан­ского воз­зре­ния с древним тре­бо­вало не пере­делки, а пере­со­зда­ния» (А. И. Герцен. Избран­ные фило­соф­ские про­из­ве­де­ния. Т. 1. С. 210, 211).

Нако­нец, хри­сти­ан­ство как рели­ги­озно-народ­ное и даже соци­аль­ное явле­ние никак не может похо­дить на миф, ибо оно тре­бо­вало прежде всего пере­устрой­ства жизни древ­него мира. Всякое сопо­став­ле­ние хри­сти­ан­ства с древними мифами можно отне­сти или за счет полной неосве­дом­лен­но­сти, или же за счет пред­на­ме­рен­ной попытки дать совер­шенно ложное осве­ще­ние всему делу.

Как соци­ально-рели­ги­оз­ное явле­ние оно воз­никло в первой поло­вине пер­вого века. Ника­ких хотя бы малей­ших данных о суще­ство­ва­нии хри­стиан до этого вре­мени не было и нет. Но в поло­вине пер­вого века хри­сти­ан­ство входит в мир как реаль­ная сила. Всякое народ­ное дви­же­ние, рево­лю­ци­он­ное, рели­ги­оз­ное или еще какое-то, не появ­ля­ется на свет без своего вождя или осно­ва­теля. Хри­сти­ане открыто заяв­ляли, что они после­до­ва­тели Иисуса Христа, Чело­века, жив­шего в Иудее и рас­пя­того там в прав­ле­ние Тиве­рия и его намест­ника Пилата.

В соро­ко­вые и пяти­де­ся­тые годы нашей эры, то есть при­мерно через десять-пят­на­дцать лет после казни Христа, о хри­сти­а­нах начи­нают сразу гово­рить и вскоре начи­на­ются мас­со­вые пре­сле­до­ва­ния после­до­ва­те­лей новой рели­гии.

Хри­сти­ан­ство было отнюдь не мифом, но реаль­но­стью, рож­да­ю­щейся в жизнь в чрез­вы­чайно тра­ги­че­ских усло­виях. И можно смело ска­зать, что ни одна лич­ность того вре­мени не засви­де­тель­ство­вана так доку­мен­тально, как засви­де­тель­ство­вана исто­ри­че­ская лич­ность Иисуса Христа.

Пси­хо­ло­ги­че­ски невоз­можно допу­стить, чтобы в поло­вине пер­вого века в Иеру­са­лиме, Антио­хии, Риме и других местах воз­никли общины веру­ю­щих во Христа, о кото­ром на самом деле никто ничего не знал. В Дея­ниях гово­рится, что само назва­ние «хри­сти­ане» появи­лось во время прав­ле­ния импе­ра­тора Клав­дия и иудей­ского царя Ирода-Агриппы – сле­до­ва­тельно, в начале соро­ко­вых годов пер­вого века. Оче­видно, к этому вре­мени хри­сти­ан­ские общины уже при­об­рели извест­ность как какие-то соци­аль­ные фор­ма­ции.

Время, в кото­рое жил Хри­стос и когда воз­никла хри­сти­ан­ская Цер­ковь – это не туман­ные вре­мена Гомера. Это время, когда жили исто­рики, фило­софы, ученые. Выду­мать в те вре­мена несу­ще­ству­ю­щую лич­ность и поста­вить ее главой новой рели­гии было бы просто невоз­можно. Тем более было бы неве­ро­ятно, что эту выду­ман­ную лич­ность стали бы счи­тать за Спа­си­теля, да еще так, что пред­по­чи­тали бы идти на смерть, нежели отре­каться от Него.

Исто­ри­че­ское суще­ство­ва­ние Христа засви­де­тель­ство­вано живой цепью пре­ем­ства от Его уче­ни­ков, лично Им избран­ных и дальше идущей к их непо­сред­ствен­ным уче­ни­кам, таким извест­ным лицам, как Игна­тий, бывший епи­скоп Антио­хий­ский (56 – 102). Кли­мент, бывший епи­ско­пом Рим­ским (92 – 102), Папий Иера­поль­ский (умер около 165 года), Поли­карп Смирн­ский (69- 155)и дальше к таким уже все­мирно извест­ным, дея­те­лям и писа­те­лям II века, как Иустин Фило­соф, Ириней Лион­ский, Тер­тул­лиан и другие. Непре­рыв­ность этой живой цепи – лучшее дока­за­тель­ство того, что в про­ис­хож­де­нии хри­сти­ан­ства нет ничего мифи­че­ского. И Лич­ность Осно­ва­теля, и все глав­ные дея­тели – все это вполне исто­ри­че­ские фигуры, име­ю­щие твер­дые исто­ри­че­ские коор­ди­наты.

Пове­рить глупой сказке, будто бы Еван­ге­лие и Деяния святых Апо­сто­лов пред­став­ляют собой миф, может только чело­век, нико­гда в жизни не дер­жав­ший в руках эти прав­ди­вые книги. Всякий, кто не хочет идти на поводу у недоб­ро­со­вест­ных авто­ров все­воз­мож­ных анти­ре­ли­ги­оз­ных брошюр, пусть сам возь­мет в руки эти книги и убе­дится в их прав­ди­во­сти.

О рус­ской пра­во­слав­ной иконе

В наши дни обост­рился инте­рес к рус­скому рели­ги­оз­ному искус­ству: ико­но­писи, хра­мо­вой архи­тек­туре, бого­слу­жеб­ному пению. Пошла мода назы­вать это народ­ным рус­ским искус­ством такого-то века, пояс­няя при этом, что оно ценится за кра­соту и чело­веч­ность. И только. О рели­ги­оз­ной сущ­но­сти если и гово­рят, то как о чем-то вто­ро­сте­пен­ном.

Если мы захо­тим перейти на чисто фило­соф­ский язык, то прежде всего должны вспом­нить извест­ную фор­мулу: «Форма есть стро­е­ние содер­жа­ния». Если же гово­рить более про­стыми сло­вами, то искус­ство есть выра­же­ние какой-либо идеи. Без идеи нет искус­ства. В таком случае есте­ственно спро­сить: какая же идея поро­дила наше хра­мо­вое искус­ство? Какую идео­ло­гию оно выра­жает? Что хотели выра­зить в своих тво­ре­ниях сози­да­тели этой кра­соты?

Атеизм утвер­ждает, что хри­сти­ан­ская рели­гия-это мрач­ная, чело­ве­ко­не­на­вист­ни­че­ская идео­ло­гия, спо­соб­ству­ю­щая раз­ви­тию и сохра­не­нию инсти­тута раб­ства, насаж­да­ю­щая тем­ноту и неве­же­ство, про­по­ве­ду­ю­щая бес­че­ло­веч­ного бога, подав­ля­ю­щая в чело­веке все свет­лое. И вот перед нашими гла­зами встает цер­ков­ное искус­ство как нечто пре­крас­ное, свет­лое, жиз­не­утвер­жда­ю­щее. Таким ока­зы­ва­ется хри­сти­ан­ское искус­ство – есте­ствен­ное порож­де­ние хри­сти­ан­ской идеи.

Хра­мо­вое искус­ство выра­жает идею исклю­чи­тель­ной чело­веч­но­сти и кра­соту этой чело­веч­но­сти, и именно так, как о том воз­ве­щает Цер­ковь в своих дог­ма­тах.

Чего только не гово­ри­лось пло­хого о хри­сти­ан­ских дог­ма­тах?! Гово­рить можно было что угодно, пока об этих дог­ма­тах никто не знал. Да и сейчас о них почти никто ничего не знает; разве только из анти­ре­ли­ги­оз­ной лите­ра­туры. Но хри­сти­ан­ские дог­маты ока­за­лись в центре вни­ма­ния. Правда, не в сло­вес­ных своих фор­му­ли­ров­ках, а в их изоб­ра­зи­тель­ном виде. Ведь каждый хри­сти­а­нин знает, что икона есть напи­сан­ное крас­ками Имя Божие; что она есть изоб­ра­же­ние не чего-либо иного, а именно изоб­ра­же­ние дог­ма­тов хри­сти­ан­ских. Иначе она не будет иконой.

Неве­ру­ю­щие люди иногда гово­рят, будто хри­сти­ан­ские худож­ники созда­вали свои про­из­ве­де­ния вопреки дог­ма­там Церкви и что только поэтому они и пре­красны. Но такая неле­пость просто смешна. Ведь нельзя же при­знать ере­ти­ками таких верных сынов Церкви, как пре­по­доб­ный Андрей Рублев или мно­же­ство подоб­ных ему ико­но­пис­цев, стро­и­те­лей храмов и без­вест­ных и извест­ных ком­по­зи­то­ров как древ­ней Руси, так и после­ду­ю­щего вре­мени. Эти люди тво­рили именно для Церкви, только согласно учению Церкви, согласно ее дог­ма­там. Тво­рили потому, что верили и любили все это. Храмы наши в боль­шин­стве стро­и­лись на обще­на­род­ные сред­ства: по копейке соби­ра­лись те боль­шие суммы, кото­рые нужны были для их постройки. Храмы были един­ствен­ным обще­на­род­ным местом, где соби­ра­лись все пра­во­слав­ные люди для молитвы в празд­нич­ные дни. Сози­да­лись они именно в духе Пра­во­сла­вия, под руко­вод­ством духо­вен­ства, но вместе с тем и по рели­ги­оз­ным вкусам и чая­ниям веру­ю­щего народа.

Икона – это не просто про­из­ве­де­ние искус­ства. Икона есть образ­ное выра­же­ние цер­ков­ного дог­мата. Часто бывает, что образ­ное выра­же­ние лучше и быст­рее, чем слово, выра­жает сущ­ность какой-либо мысли. Так и икона. Она более доступно являет собой сущ­ность хри­сти­ан­ских дог­ма­тов.

Попутно о самом слове «догмат». В наши дни слово «догмат» часто про­из­но­сится в смысле чего-то застыв­шего, око­сте­не­лого, дале­кого от быст­ро­те­ку­щей жизни. Это неверно. Слово «догмат», трудно пере­во­ди­мое на рус­ский язык, в хри­сти­ан­ском пони­ма­нии озна­чает при­мерно то же, что и слова «идеал», «прин­цип», «уста­нов­ле­ние», «истин­ное пони­ма­ние». Высшие идеалы, прин­ципы и основ­ные уста­нов­ле­ния, основ­ные истины уже по самой своей сущ­но­сти должны быть посто­ян­ными, неиз­мен­ными, иначе они не будут ни истин­ными иде­а­лами, ни прин­ци­пами. В хри­сти­ан­ской Церкви слово «догмат» пони­ма­ется в смысле вечной истины. Поэтому каж­дому должно быть понятно, что гово­рить о дог­ма­тах как о чем то зако­сте­не­лом – значит просто не раз­би­раться в этом вопросе. Вечные истины неиз­менны.

Основ­ные дог­маты, или что то же – истины хри­сти­ан­ской рели­гии, – это догмат о бытии Бога – Творца всего мира, види­мого и неви­ди­мого, догмат о Боге как любя­щем Отце чело­ве­че­ства, догмат о Боге, спа­са­ю­щем людей от греха, стра­да­ния и смерти, догмат о един­стве Бога и чело­века, уже осу­ще­ствив­шемся в Лице Иисуса Христа – Истин­ного Бога и Истин­ного Чело­века. Все эти высшие истины хри­сти­ан­ской рели­гии есть вместе с тем и ее высшие идеалы, основ­ные прин­ципы и уста­нов­ле­ния хри­сти­ан­ского веро­уче­ния. Они не могут быть изме­нены. Без них хри­сти­ан­ская рели­гия пере­стала бы быть сама собой. Всякое изме­не­ние этих дог­ма­тов озна­чало бы измену всем иде­а­лам хри­сти­ан­ской рели­гии.

Теперь воз­вра­тимся к иконе как одному из спо­со­бов изъ­яс­не­ния и выра­же­ния хри­сти­ан­ских дог­ма­тов. Обра­тимся к извест­ной почти всем куль­тур­ным людям, веру­ю­щим и неве­ру­ю­щим, иконе Андрея Руб­лева «Троица». Она изъ­яс­няет самый труд­ный для чело­ве­че­ского вос­при­я­тия догмат о Тро­ич­но­сти Еди­ного Бога. Что мы видим на иконе? Это образ­ное выра­же­ние основ­ного содер­жа­ния отно­ше­ния Бога к чело­веку – Пре­веч­ного Совета Божи­его о спа­се­нии рода чело­ве­че­ского. Между тремя Боже­ствен­ными Лицами идет как бы без­звуч­ный раз­го­вор. О чем? О силе любви к чело­веку, о необ­хо­ди­мо­сти спасти людей от греха, стра­да­ния и смерти.

  Один из трех Лиц должен сойти на землю к людям. Сойти и стать Чело­ве­ком. Раз­де­лить с ним всю его судьбу, раз­де­лить его стра­да­ния, его горе. И не только стра­да­ния, но и весь ужас тра­ги­че­ской смерти. На столе перед Бесе­ду­ю­щими стоит таин­ствен­ный сосуд, в кото­ром лежит жерт­вен­ный агнец (телец). Это – символ пред­сто­я­щей жертвы Самого Сына Божия, Кото­рому над­ле­жит сойти на землю и там быть заклан­ным теми, к кому Он сходит. И Он, согласно скло­нив голову, смот­рит на агнца как на про­об­раз пред­сто­я­щих Ему иску­пи­тель­ных стра­да­ний за род чело­ве­че­ский. Совлек­шись Своей Боже­ствен­ной Славы, сойти к стра­да­ю­щим. Постра­дать и быть рас­пяту. Сойти в мрак могилы. И за это для того, чтобы Своими стра­да­ни­ями, Своею смер­тью побе­дить смерть и стра­да­ния людей, создать новые формы жизни и с Собою воз­не­сти к Небес­ному Пре­столу Свое люби­мое созда­ние – чело­века!

  В иконе явлено не только дог­ма­ти­че­ское учение Церкви о спа­се­нии. В иконе этой, исклю­чи­тель­ной и бес­по­доб­ной, явлена сила веры в этот догмат самого пре­по­доб­ного инока Андрея. Напи­сать крас­ками Имя Божие может только тот, кто в это Имя верит…

  Невольно воз­ни­кает вопрос: что же изоб­ра­зил Рублев? Суще­ствует на самом деле изоб­ра­жен­ная им Троица или все это обман, рели­ги­оз­ный «опиум»? Если это «опиум», фикция, ложь, то почему же мы не отвра­ща­емся от иконы? Непо­нятно, почему, не про­яв­ляя в тече­ние послед­них деся­ти­ле­тий к ней ни малей­шего инте­реса, мы вдруг заго­во­рили о ее кра­соте. Ока­зы­ва­ется, раньше ее просто отри­цали, как отри­цали хри­сти­ан­ские дог­маты вообще. Отри­цали икону даже не давая себе труда вду­маться, что же на ней изоб­ра­жено. Подобно тому, как отри­цали дог­маты хри­сти­ан­ские, не давая себе труда поста­раться узнать, в чем же их сущ­ность. Теперь же вгля­де­лись в икону и видят, что она являет не только Вели­кую Кра­соту, но и Вели­кую Мысль, хотя еще многие не дают себе труда поста­раться постиг­нуть, в чем же сущ­ность хри­сти­ан­ского дог­мата о Тро­ич­но­сти Еди­ного Бога.

  Так что же изоб­ра­жено на иконе? Если Бога нет, Троицы нет (для нас, но не для ико­но­писца), то, если быть после­до­ва­тель­ным, надо отвер­нуться от этой иконы. Ведь не чело­ве­че­ское же сове­ща­ние изоб­ра­зил Рублев?! Ясно, что изоб­ра­жены не люди. Пору­кой тому крылья Стран­ни­ков, сосуд с жерт­вен­ным Агнцем и весь мисти­че­ский облик иконы. Ответ может быть только один – на иконе изоб­ра­жена извеч­ная любовь Бога к чело­веку. И ника­кого иного смысла вло­жить в эту икону нельзя. Икона изоб­ра­жает только цер­ков­ный догмат, о кото­ром гово­рит Сам Хри­стос в Еван­ге­лии от Иоанна: …так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Своего Еди­но­род­ного, дабы всякий веру­ю­щий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него (Ин. 3:16,17). Бог сходит к чело­веку, чтобы чело­века воз­не­сти до Бога. Вот мысль иконы. Крас­ками образно изоб­ра­жено то, о чем Цер­ковь учит словом.

Посмот­рим на другие иконы. Вгля­димся в Лик Бого­ро­дицы на Вла­ди­мир­ской иконе, в глу­бину глаз Девы-Матери, от Кото­рой родился на земле Спа­си­тель мира. И увидим мате­рин­скую любовь, не слепую, а про­ви­дя­щую, что люби­мое Дитя будет отдано на пору­га­ние и рас­пя­тие на Кресте. Эта икона – про­дол­же­ние первой. Дей­ствие про­ис­хо­дит уже на земле. Сопо­ставьте любовь Бога Отца, посы­ла­ю­щего на земные стра­да­ния Сына Своего с любо­вью земной Матери, про­зре­ва­ю­щей судьбу Сына. Здесь явлен другой кра­е­уголь­ный догмат хри­сти­ан­ской Церкви – догмат о Бого­че­ло­ве­че­стве, о вопло­ще­нии Бога, о Его воче­ло­ве­че­нии.

На иконе Бого­ро­дицы с рож­ден­ным от Нее Пред­веч­ным Мла­ден­цем явлен синтез любви Боже­ствен­ной и чело­ве­че­ской. Здесь уже явле­ние тайны бого­че­ло­ве­че­ского един­ства. Здесь выра­жен догмат о том, что Боже­ство соеди­ни­лось с чело­ве­че­ством нес­литно, неиз­менно, нераз­дельно, нераз­лучно. Тем самым оправ­ды­ва­ется, утвер­жда­ется все истинно чело­ве­че­ское. Явлен символ вели­кой, уже чисто чело­ве­че­ской любви, ответ­ной любви чело­века на любовь Отца Небес­ного, о кото­рой гово­рит «Троица» Руб­лева. Явлен символ нико­гда не уми­ра­ю­щей мате­рин­ской любви как залог извеч­ного про­дол­же­ния рода чело­ве­че­ского через ту Жен­ствен­ность, о кото­рой так много гово­рят поэты и фило­софы. На иконе словно слы­шится таин­ствен­ная и нико­гда не заглу­ша­е­мая песнь мате­рин­ства, кото­рая будет зву­чать, пока будет про­дол­жаться жизнь чело­века на земле. Здесь и символ чело­ве­че­ской ласки Матери и Сына. И все это выра­жает учение Церкви Хри­сто­вой.

  Вгля­димся в древ­нюю икону «Схож­де­ния во ад и Вос­кре­се­ния Хри­стова». Хри­стос – Побе­ди­тель смерти – стоит среди раз­ру­шен­ных адовых уз. Он изво­дит из ада в лице пра­от­цев Адама и Евы весь род чело­ве­че­ский. Чело­ве­че­ство при­звано к Вечной жизни! Можно ли найти что-либо более жиз­не­утвер­жда­ю­щее, чем этот «хри­сти­ан­ский догмат о Вос­кре­се­нии?

  Икона есть про­из­ве­де­ние искус­ства. Это понятно всем и бес­спорно, в этом отно­ше­нии ее можно рас­смат­ри­вать наряду с дру­гими про­из­ве­де­ни­ями искус­ства.

Антич­ная статуя. Фла­манд­ская кар­тина. Любое про­из­ве­де­ние этого рода заклю­чает в себе некую мысль и тре­бует ответ­ной мысли. Оно и созда­ется для того, чтобы быть пока­зан­ным и создать у зри­теля впе­чат­ле­ние от обо­зре­ния, создать пере­жи­ва­ние.

Спе­ци­фич­ность иконы заклю­ча­ется в том, что она не просто тре­бует ответ­ной мысли, не только пере­жи­ва­ния. Икона созда­ва­лась ино­ками-ико­но­пис­цами отнюдь не для показа, не для любо­ва­ния игрою красок или линий, а исклю­чи­тельно для помощи в молитве к Тому, Кто был на ней изоб­ра­жен. В этом корен­ное отли­чие иконы от кар­тины, пла­ката.

Икона, лишен­ная своего пря­мого назна­че­ния, для кото­рого она и созда­ва­лась, выстав­лен­ная для показа, для обо­зре­ния ее теми, кто не верит в То, Что на ней изоб­ра­жено, есте­ственно, теряет свой смысл, свое назна­че­ние. Икона пишется для выра­же­ния соот­но­ше­ния Бога и чело­века, она ста­но­вится как бы зало­гом реаль­но­сти этого соот­но­ше­ния, как бы его свя­зу­ю­щим звеном. Вырвать икону из атмо­сферы молитвы – значит обес­смыс­лить ее. Взять икону из храма и поме­стить ее в музей или весь храм пре­вра­тить в музей – значит нару­шить ту основ­ную цель, для кото­рой писа­лась икона и стро­ился храм. Пре­вра­тить икону из сред­ства живой связи чело­века с его рели­ги­оз­ным иде­а­лом в музей­ный экс­по­нат – значит попы­таться убить икону, пре­вра­тить живое в мерт­вое. Для музеев спе­ци­ально уби­вают живот­ных и выстав­ляют их на показ. Но это только трупы. В них нет жизни, нет дви­же­ния. Это ясно и не тре­бует пояс­не­ний. Икона, выстав­лен­ная как экс­по­нат, лишена жизни, ибо уже не явля­ется живым звеном в жизни чело­века, каким она созда­ва­лась. Икона жива только в той атмо­сфере, для кото­рой она пред­на­зна­ча­лась.

Таков смысл наших хри­сти­ан­ских икон и их зна­че­ние. О том же, о вечном стрем­ле­нии ввысь, гово­рят и наши пра­во­слав­ные храмы. Это символ стрем­ле­ния к всему воз­вы­шен­ному, призыв к бес­пре­дель­ному совер­шен­ство­ва­нию.

Та же идея и во всех пес­но­пе­ниях хри­сти­ан­ской Церкви. И среди них всех одна, самая глав­ная, самая побед­ная, – песнь о Вос­кре­се­нии, о победе над стра­да­нием и смер­тью, песнь о Вечной и Неуми­ра­ю­щей жизни в Цар­стве Славы. Песнь о том, о чем гово­рит и вся наша ико­но­пись и все хра­мо­вое зод­че­ство.

Таково пра­во­слав­ное рус­ское искус­ство. Впро­чем, слово «рус­ское» здесь отно­сится, конечно, к форме, а не к содер­жа­нию, ибо Еван­ге­лие обра­щено ко всему чело­ве­че­ству. Но мы, рус­ские пра­во­слав­ные, изоб­ра­зили эту идею своим уме­нием, своим чисто рус­ским талан­том. Попро­буйте пред­ста­вить себе все это искус­ство без той все­че­ло­ве­че­ской идеи Еван­ге­лия, кото­рую оно выра­жает. Это будет невоз­можно. Или это будет просто кле­вета, вели­кая ложь.

Пра­во­слав­ное, истово дог­ма­ти­че­ское, но вместе с тем и истово народ­ное рели­ги­оз­ное искус­ство не может быть ото­рвано от той идеи, кото­рая его поро­дила. Оно суще­ствует для того, чтобы пока­зать в себе вели­кую кра­соту Еван­ге­лия – учения Хри­стова.

Чело­век! Это звучит гордо?!

Эти слова, как известно, про­из­но­сит один из героев пьесы М. Горь­кого «На дне», про­пойца и босяк Сатин. Почему именно ему пору­чил автор пьесы про­из­не­сти эту фразу, гадать трудно.

  – Посмотри в окно, – про­дол­жает Сатин поучать своего собе­сед­ника, – все, что ты там уви­дишь, – это создал чело­век.

  На наш взгляд, проще было бы сна­чала огля­нуться вокруг, не высо­вы­ва­ясь из окошка. Все, что кругом стены, пото­лок, пол, разные пред­меты, – все это несо­мненно создал чело­век. Такие истины обычно роди­тели сооб­щают своим пяти­лет­ним детям, так что для нас, взрос­лых, это уже не откры­тие. Но вот если по совету Сатина выгля­нуть в окно, то прежде всего нам в поле зрения попало бы небо, земля, реки, дере­вья, цветы, птицы и все, что состав­ляет при­роду. А на фоне этого необъ­ят­ного при­род­ного целого мы уви­дели бы и то, что создал чело­век. Сатин просто бьет на какое-то недо­по­ни­ма­ние, впро­чем, это ему нетрудно, так как слу­ша­тели его – подоб­ные ему босяки. Фило­соф­ское пони­ма­ние при­роды им абсо­лютно не свой­ственно, и воз­ра­зить что-либо своему фило­софу-собу­тыль­нику они не могут. Их соци­аль­ное миро­воз­зре­ние о труде и твор­че­стве из пьесы нам известно: кто рабо­тает, тот денег не имеет; чтобы иметь деньги, не нужно рабо­тать. Создать что-либо из того, что видно в окне, при таком взгляде на труд, конечно, невоз­можно.

  Чело­век – это звучит гордо. На фоне босяц­кой дей­стви­тель­но­сти эти слова звучат как-то кощун­ственно. Впро­чем, Сатин – по натуре циник и фразер, и о какой-либо связи между своими сло­вами и жизнью он не бес­по­ко­ится. Да и в смысл этих слов он не вда­ется. Он сам гово­рит, что любит звуч­ные слова. Он усердно их подыс­ки­вает, под­хва­ты­вая на улице, в слу­чай­ном раз­го­воре. Смысл их ему не важен. Он с гор­до­стью сооб­щает своим друж­кам, что вот недавно слышал еще одно звуч­ное слово – «транс-цен-ден-таль­ный»! Громко? Да! Понятно? Нет. Да Сатину это и не нужно. Мы знаем, как в наши дни трудно с хри­сти­ан­ских пози­ций гово­рить что-либо плохое о чело­веке без того, чтобы любой атеист не поста­рался тут же обви­нить нас в пре­зре­нии к чело­веку, в стрем­ле­нии уни­зить чело­ве­че­ское досто­ин­ство. Атеизм нынеш­него дня про­воз­гла­шает лозунг – «За чело­века против бога». Поэтому не будем гово­рить ничего пло­хого о чело­ве­че­ских делах, а по совету этого самого Сатина попро­буем посмот­реть на мир через окно, чтобы уви­деть что-нибудь такое, о чем не нужно спо­рить. В окне можно уви­деть много хоро­шего. Но обра­тимся к «окну в мир» – к теле­ви­зору. Вот перед нами оте­че­ствен­ный фильм «Обык­но­вен­ный фашизм». Фашист­ская армия идет на нашу землю, чтобы залить ее кровью. Фаши­сты – это люди. Сколько их? Много. Каждый фашист – это чело­век. Чело­век – в каком смысле? О смысле этого слова будем гово­рить потом. Важно то, что фашист – это не зверь, а чело­век. Чело­век! Это звучит гордо? Можем ли мы повто­рить эти слова, глядя на то, что видим на экране?

  Должно быть, какую-то поправку или какое-то разъ­яс­не­ние при­дется дать латин­ской фразе, без чего она в нашей ситу­а­ции будет зву­чать просто кощун­ственно. Может быть, фашизм – это только слу­чай­ный эпизод? Попро­буем взять пример пошире. Мили­та­ризм. Кто такие мили­та­ри­сты? Сколько их? Много. Берем пример еще шире. Экс­плу­а­та­ция чело­века чело­ве­ком. Фор­мула эта как обо­зна­че­ние извест­ных из исто­рии соци­аль­ных отно­ше­ний тоже счи­та­ется бес­спор­ной. С каких времен суще­ствует экс­плу­а­та­ция? Сколько их, экс­плу­а­та­то­ров? Кто они? Несо­мненно одно – каждый из них есть чело­век. Эти при­меры гово­рят о круп­ных соци­аль­ных явле­ниях. А вот нечто мень­шее по мас­штабу, но, может быть, не по коли­че­ству – убийцы, воры, насиль­ники, взя­точ­ники, пре­лю­бо­деи, кле­вет­ники, просто мелкие мошен­ники. Каждый из них – чело­век. А как насчет чело­ве­че­ского досто­ин­ства всего этого пер­со­нала?

  «Чело­век – это звучит гордо», – басит Сатин, поучая своих друзей – оби­та­те­лей «дна» обще­ства. Так как же все-таки на самом деле? Как звучит это слово – чело­век?

  В Библии гово­рится, что Бог создал чело­века по Своему образу и по Своему подо­бию. Поду­маем хотя бы минуту над смыс­лом этих слов.

  Образ Божий… Что может быть более воз­вы­шен­ного, нежели это поня­тие? Бог, по хри­сти­ан­скому учению, – это абсо­лют­ное совер­шен­ство. Чело­век, дух чело­века, его духов­ные свой­ства суть образ этого совер­шен­ства. Образ Бога – это вер­шина всех воз­мож­но­стей. Чело­век есть образ Божий. Таково при­рож­ден­ное досто­ин­ство чело­века по нашим хри­сти­ан­ским поня­тиям.

  Чело­век создан по подо­бию Божию. Бог есть Творец. Бог – это высшая твор­че­ская, зижду­щая все воля. Чело­век сотво­рен по Его подо­бию. Значит, от самой при­роды ему дана воз­мож­ность упо­доб­ляться Богу Творцу.

  Читаем далее бес­смерт­ные биб­лей­ские строки, повест­ву­ю­щие о сотво­ре­нии чело­века: И сотво­рил Бог чело­века по образу Своему и по подо­бию и сказал: пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и напол­няйте землю, и обла­дайте ею, и над всеми тва­рями зем­ными… (Быт. 1:27-28).

  А что гово­рит обыч­ное рели­ги­оз­ное созна­ние, при­су­щее каж­дому веру­ю­щему хри­сти­а­нину, о чело­ве­че­ском досто­ин­стве? Вот клас­си­че­ский псалом Давида: Гос­поди! Ты славою и Честью увен­чал чело­века и поста­вил его… над делами рук Твоих… (Пс. 8:6-7).

  О том, как учит о чело­веке Осно­ва­тель хри­сти­ан­ства, сейчас гово­рить не будем. Пусть каждый сам возь­мет в руки Еван­ге­лие и про­чтет его. Доста­точно ска­зать только, что Бог в лице Христа назы­вает чело­века мень­шим братом Своим и гово­рит, что все, при­чи­нен­ное чело­веку, доброе или злое, рас­це­ни­ва­ется как при­чи­нен­ное Ему Самому.

  Таков чело­век по хри­сти­ан­ским поня­тиям в его идеале, то есть в том плане, в каком замыс­лил его Творец при сотво­ре­нии. Таково наше хри­сти­ан­ское поня­тие о том досто­ин­стве, кото­рым наде­лен чело­век от Бога.

  Ну а что пред­став­ляет собой чело­век в дей­стви­тель­но­сти? А дей­стви­тель­ность мы хорошо знаем. Знаем, сколько пре­крас­ного в чело­веке и сколько пло­хого. Если бы мы огра­ни­чи­лись сейчас одним напо­ми­на­нием о фильме «Обык­но­вен­ный фашизм», то просто окле­ве­тали бы чело­века. Однако забыть о суще­ство­ва­нии зла было бы такой мах­ро­вой мани­лов­щи­ной, кото­рая в наши дни недо­пу­стима. Сатину это про­сти­тельно, а нам – нет. Кто же вино­ват, что в жизни чело­ве­че­ской много зла? Усло­вия? Но кто же их создал? Разве в соци­аль­ной и личной жизни чело­века зло запро­грам­ми­ро­вано с такой необ­хо­ди­мо­стью, кото­рой нельзя избе­жать? При­рода – мы нарочно гово­рим сейчас «при­рода», а не Бог, чтобы можно было оди­на­ково рас­суж­дать и веру­ю­щим, и неве­ру­ю­щим, – при­рода, повто­ряем мы, не при­нуж­дает людей душить друг друга. Так почему же в жизни чело­ве­че­ства столько ужасов? Причин можно ука­зать много, но все их можно объ­еди­нить одной фор­му­лой чело­век сам портит свою жизнь. Это истина, не под­ле­жа­щая сомне­нию. И здесь мы под­хо­дим к хри­сти­ан­скому учению о зле и грехе.

  Атеизм, как известно, отри­цает поня­тие греха. Но так как это дей­стви­тель­ность, кото­рую отри­цать все же невоз­можно, то атеизм обычно уходит от этого вопроса в сто­рону и пыта­ется что-либо выиг­рать в свою пользу: если чело­век хорош, а хри­сти­ан­ство учит о его гре­хов­но­сти, то, значит, оно уни­жает чело­века, а посему хри­сти­ан­ство лжет. Если чело­век плох, а хри­сти­ан­ство учит о том, что он есть образ и подо­бие Божие, значит, плох и Ори­ги­нал – Бог. А если так, то Его нет совсем. Значит, опять хри­сти­ан­ское учение лжет. Ну, то есть, грубо говоря, нет раз­ницы, что орел и что решка. Так как же все-таки по хри­сти­ан­скому учению? Что есть чело­век и как звучит это слово?

  То, что чело­век создан по образу Божию, то есть наде­лен от при­роды поис­тине Боже­ствен­ными даро­ва­ни­ями, есть истина для хри­сти­а­нина несо­мнен­ная. Каков бы ни был чело­век – хоро­ший или нехо­ро­ший, добрый или злой, он все равно есть чело­век. Он обла­дает всеми свой­ствами чело­века и, кстати ска­зать, всегда несет перед людьми и Богом ответ­ствен­ность за себя и свои дей­ствия. Чело­век есть суще­ство ответ­ствен­ное, и ничто, кроме какой-либо тяжкой душев­ной болезни, при­во­дя­щей к невме­ня­е­мо­сти, его от этой ответ­ствен­но­сти не избав­ляет. Его разум, его чув­ства, его воля – все это настолько высоко и пре­красно, что мы не можем себе пред­ста­вить чего-либо более вели­кого в мире, нежели эти черты образа Божия в чело­веке.

  То, что чело­век обла­дает воз­мож­но­стью быть подо­бием Божиим, есть также истина несо­мнен­ная. Доста­точно посмот­реть на все вели­кие деяния чело­ве­че­ские на про­тя­же­нии исто­рии. Но только ли одни эти вели­кие деяния совер­шает чело­век? И снова перед гла­зами «Обык­но­вен­ный фашизм». Могли бы люди этого не совер­шать? Могли бы эти самые люди, только мысля по-иному, стать подо­бием Божиим на земле, тво­рить и про­дол­жать то дело, кото­рое Творец, начав, пору­чил завер­шить чело­веку?

  Сво­бо­ден ли чело­век в своих реше­ниях? Ответ­стве­нен ли пред Богом и бра­тьями своими в своих поступ­ках – или он только про­дукт исто­ри­че­ской необ­хо­ди­мо­сти? И какой исто­ри­че­ской необ­хо­ди­мо­стью можно объ­яс­нить и оправ­дать его злые деяния? То, что чело­век иска­жает замы­сел Бога о нем, – это печаль­ная истина, выска­зан­ная языком рели­гии. На языке без­ре­ли­ги­оз­ном это будет зву­чать почти так же – чело­век портит био­ло­ги­че­скую и соци­аль­ную зако­но­мер­ность, запро­грам­ми­ро­ван­ную при­ро­дой. Так или иначе, но смысл один. Чело­век вносит зло. Он как бы портит твор­че­ское дело Бога или при­роды. На языке про­стого народа обыч­ная порча работы назы­ва­ется огрех. На языке рели­гии порча в себе образа и подо­бия Божия – грех.

  Если мы под­ве­дем итог и вкратце изло­жим хри­сти­ан­ское учение о чело­веке, то оно будет таково. Чело­век замыс­лен Богом без­греш­ным. Но он не связан той необ­хо­ди­мо­стью, по кото­рой бес­со­зна­тельно дви­жется любое живот­ное. Он должен осу­ще­ствить свою про­грамму созна­тельно. И если не осу­ществ­ляет ее, то, значит, грешит. Что же гово­рят по этому поводу ате­и­сты, отри­ца­ю­щие в корне всякое поня­тие о грехе? «Хри­сти­ан­ство уни­жает чело­ве­че­ское досто­ин­ство поня­тием греха», – отве­чают ате­и­сты (см.: Наука и Рели­гия. 1967, № 6), Итак, по ате­изму, не грех уни­жает чело­века, а поня­тие о грехе! Такова логика ате­и­стов! Кри­тику этой «логики» предо­став­ляем самим чита­те­лям.

  Наша логика иная. Мы снова напо­ми­наем о той непре­лож­ной истине, что чело­век, по своей глу­бо­кой при­род­ной сущ­но­сти, есть образ Божий, то есть обла­дает выс­шими духов­ными свой­ствами, какие только может вос­при­нять от Творца его чело­ве­че­ская при­рода. Помимо этого чело­веку дана воз­мож­ность, спо­соб­ность быть и подо­бием Божиим в при­роде и обще­стве. Но эту спо­соб­ность он, как мы видим, далеко не всегда осу­ществ­ляет и, будучи сво­бод­ным в своих реше­ниях, упо­доб­ля­ется часто не Богу, а скоту, зверю.

  Может ли он сбро­сить с себя этот зве­ри­ный облик, это зве­ри­ное, скот­ское подо­бие? Да, отве­чает Еван­ге­лие, может. Чело­век может быть спасен от этого скот­ского подо­бия. Что же нужно сде­лать, чтобы спасти чело­века от того зла, кото­рое он сам себе при­чи­няет? О том, что нужно сде­лать для спа­се­ния, гово­рит Еван­ге­лие. Сейчас нам важно уста­но­вить только то, что идея спа­се­ния чело­ве­че­ства от греха и стра­да­ния есть основ­ное поло­же­ние хри­сти­ан­ского учения. Еван­ге­лие учит, что чело­век может спа­стись, что вместо «вет­хого» чело­века может воз­ро­диться «новый» чело­век. Именно в силу этого поло­же­ния Осно­ва­тель хри­сти­ан­ской рели­гии – Иисус Хри­стос – назы­ва­ется всегда Спа­си­те­лем чело­ве­че­ства.

Хри­стос погре­бен?! Может ли Он вос­крес­нуть?

Хри­стос убит, опо­зо­рен как идеал, изъят из дей­стви­тель­но­сти как нечто реаль­ное. Хри­стос забыт и скрыт от созна­ния. Он погре­бен и заму­ро­ван в темной гроб­нице про­шлого. Доступ к гроб­нице зава­лен камнем, отва­лить кото­рый не в силах отдель­ный чело­век. Может ли Он вос­крес­нуть?

Христа, Чело­века, жив­шего около двух тысяч лет назад, пре­да­тель­ски схва­тили и при­вели на суд. Его предал ученик за трид­цать среб­рен­ни­ков. Его судили, опо­зо­рили, биче­вали, увен­чали тер­но­вым венцом. Нако­нец, рас­пяли. Он умер. Тогда Его погребли в камен­ном склепе и, чтобы никто не мог ска­зать, что Он вос­крес, при­ва­лили к склепу боль­шой камень. И при­ло­жили к этому камню печать. Даже поста­вили у гроб­ницы стражу. Только тогда могли успо­ко­иться в уве­рен­но­сти, что нико­гда более Его голос не раз­дастся на улицах и пло­ща­дях. Голос, бод­ря­щий одних и обли­ча­ю­щий других, согре­ва­ю­щий убогих и уко­ря­ю­щий силь­ных мира сего.

Убили, похо­ро­нили, запе­ча­тали гроб­ницу, зава­лили вход в гроб­ницу тяже­лым камнем. А затем стали справ­лять празд­ник.

Не вос­ста­нет из гроба лжец сей, никто нико­гда не услы­шит более Его слов о каком-то духов­ном цар­стве Отца Небес­ного. Здесь, только здесь, на земле, будет слав­ное цар­ство наше, и не сбу­дутся нико­гда слова Меч­та­теля Гали­лей­ского, обма­ны­ва­ю­щего людей при­зрач­ным Цар­ством Небес­ным.

Христа убили. Но прежде чем убить, Его судили судом непра­вед­ным, судили и опо­зо­рили. Каз­нили и, чтобы никто более не слышал о Нем, сокрыли Его Еван­ге­лие в темной гроб­нице и при­ло­жили к гробу камень, кото­рый не в силах будет отва­лить чело­век, если один пойдет искать Христа. И запе­ча­тали гроб печа­тью, чтобы никто нико­гда не знал, чему учил Хри­стос, а чтобы никто не смел пытаться отва­лить камень, поста­вили у гроба стражу.

Но Он вос­крес, этот Учи­тель Гали­лей­ский. Вос­крес потому, что сила смерти не могла удер­жать Его. Вос­крес в новом, про­слав­лен­ном теле. И уже не мог камень гроб­ницы быть пре­гра­дой на пути Его. Он прошел сквозь камень, оста­вив в склепе погре­баль­ные пелены. И даже воины не уви­дели Вос­крес­шего. И только после, когда бедные пла­чу­щие жены-миро­но­сицы пришли ко гробу, чтобы пома­зать бла­го­во­ни­ями мерт­вое тело Учи­теля, и раз­мыш­ляли, говоря: «Кто отва­лит нам камень от двери гроба?» – только тогда сошел с неба Ангел Гос­по­день и отва­лил камень и все бывшие тут: и жен­щины, и стражи – уви­дели, что гроб уже пуст.

Хри­стос вос­крес и явился уче­ни­кам. Одни верили в воз­мож­ность Вос­кре­се­ния, другие сомне­ва­лись. Но настолько оче­видны были все явле­ния Вос­крес­шего, что в конце концов мно­же­ство народа пове­рили, что воис­тину вос­крес Хри­стос. Тогда воз­никла к бытию Цер­ковь, нося­щая имя Его.

Две тысячи лет суще­ствует Цер­ковь Хри­стова. Две тысячи лет стоит Хри­стос пред людьми как высший, без­упреч­ней­ший идеал лич­но­сти чело­ве­че­ской, как залог един­ства чело­века с Богом, бес­смер­тия и воз­мож­но­сти жизни Вечной – как высший смысл бытия, дающий осмыс­ле­ние жизни каж­дого отдель­ного чело­века, при­шед­шего в мир.

От дней Вла­ди­мира Свя­того, когда Русь кре­сти­лась и свергла исту­ка­нов, а с ними и всю мер­зость язы­че­скую ‑тем­ноту, шаман­ство, мно­го­жен­ство и чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния, и вплоть до недав­них дней Хри­стос стоял перед нами как идеал совер­шен­ства лич­но­сти чело­ве­че­ской, любви, кро­то­сти и цело­муд­рия, спра­вед­ли­во­сти и чело­ве­ко­лю­бия, правды и духов­ной кра­соты.

Когда силь­ный обижал сла­бого, ему гово­рили: «Да ты побойся Христа!» Когда слабый просил о помощи, то взывал: «Помоги, ради Христа!» Когда роди­тели напут­ство­вали сына или дочь в даль­ний путь, гово­рили: «Хри­стос да сохра­нит тебя!» Когда мать уба­ю­ки­вала мла­денца, то шеп­тала: «Спи, Хри­стос с тобой».

Хри­стос был всегда в душе чело­ве­че­ской как самый близ­кий, самый родной, самый любя­щий, самый спра­вед­ли­вый. Про­стой чело­век нико­гда не мог бы отве­тить на вопрос, где Хри­стос – на небе или на земле, потому что полу­ча­лось так, что когда Хри­стос в душе, то небо опус­ка­лось на землю.

Хри­стос был иде­а­лом не только про­стого народа. Христа чтили, Христа любили, Христа вос­пе­вали, о Христе учили все наши лучшие рус­ские люди. Одни писа­тели, начи­ная с Ломо­но­сова, – оста­вили нам глу­бо­кие мысли о един­стве веры хри­сти­ан­ской и науки чело­ве­че­ской. Другие – как Чай­ков­ский, Рах­ма­ни­нов – сло­жили пре­крас­ную музыку для бого­слу­же­ний, совер­ша­е­мых во имя Его, третьи – худож­ники: Крам­ской, Поле­нов, Репин, Несте­ров и мно­же­ство других – отдали лучшие порывы души, чтобы запе­чат­леть на полотне Его образ. Мы уже не гово­рим сейчас о тех, кото­рые всю жизнь посвя­тили про­по­веди Его Еван­ге­лия, оста­ва­ясь сами вне славы чело­ве­че­ской. Мно­же­ство подвиж­ни­ков, кото­рых не пере­честь, не только аске­тов, а про­стых, обыч­ных людей, несших подвиг жиз­нен­ный в кругу семьи и тер­пев­ших скорби только для того, чтобы во имя Христа ока­зать любовь ближ­ним своим, – все мно­же­ство их жизнью своею под­твер­ждало, как живы суть сло­веса Его, как слово Его исце­ляет раны души, укреп­ляет связи семей­ные, вос­кре­шает духовно поги­ба­ю­щих.

Христа любили. Ему моли­лись, но любя и боя­лись. Ибо знали, что Он есть непод­куп­ный судия души чело­ве­че­ской. Не Он ли воз­ве­стил, что наста­нет день, когда со славою придет судить живых и мерт­вых. Сядет Он на пре­столе славы Своей и поте­кут к Нему на суд все народы. И суд Его будет для всех один: что сде­лали бра­тьям Моим мень­шим, то сде­лали Мне (Мф. 25:40).

Что сделал ты ближ­нему своему – это то же, что сделал ты Самому Христу. Одел ты нагого или, наобо­рот, отнял у него одежду; накор­мил ты ближ­него своего или, наобо­рот, отнял кусок из руки его или хотя бы прошел рав­но­душно мимо голод­ного, страж­ду­щего, боль­ного все это ты сделал Ему Самому, Так Он Сам сказал, когда ходил среди людей. Так воз­ве­стил, так и будет судить :Все, что сде­лали… одному из бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф. 25:40). Страшно станет всем, кто, услы­шав глас сей, исхо­дя­щий от Сидя­щего на Пре­столе, поймет, что в лице любого чело­века нанес обиду Самому Христу – Судии живых и мерт­вых.

Тысячу лет Хри­стос был иде­а­лом нашим, свет­лым, пре­крас­ным, зову­щим к истине, добру и кра­соте; иде­а­лом, дающим смысл суще­ство­ва­нию нашему, смысл крат­кой жизни чело­ве­че­ской. Все знали, что Он дал миру новую запо­ведь: Любите друг друга… Нет больше той любви, как если кто душу свою поло­жит за друзей своих (Ин. 13,34; 15, 13). И все знали, что дей­стви­тельно нет никого в мире, кто мог бы дать какую-нибудь иную, более пре­крас­ную запо­ведь. Именем Христа скреп­ля­лась семья. Именем Христа вкла­ды­ва­лись семена добра в душу ребенка. С именем Христа помо­гали ближ­ним. В народе всегда быто­вала фраза: Носите бре­мена друг друга и так испол­ните закон Хри­стов (Гал. 6:2). Теперь как идеал Хри­стос убит; все Его про­воз­ве­стие объ­яв­лено вымыс­лом. В свое время иудеи, рас­пяв­шие Христа, назы­вали Его лжецом, обман­щи­ком. Теперь не только Его учение, но Он Сам назван обма­ном, потому что… Его не было совсем. «Миф о Христе», «Сказка о Христе», «Хри­стос – порож­де­ние боль­ной фан­та­зии» – вот что мы слышим сейчас о Христе. Христа как идеал убили, подобно тому, как две тысячи лет назад убили реаль­ного Бого­че­ло­века Христа.

Христа убили. Неужели это воз­можно? Неужели можно в душе чело­ве­че­ской убить лучший ее идеал? Да, можно. Христа убили, и многие пола­гают, что Он уже нико­гда не вос­крес­нет. Но сила Христа в том, что Он в Себе Самом хранит при­роду Боже­ства, а Боже­ство бес­смертно.

Чело­век сотво­рен по образу и подо­бию Божию. В этом вся тайна о чело­веке. Создав­ший его взял персть от земли и вдунул в лице его Свое Боже­ствен­ное дыха­ние. И этим жив чело­век. И этим он стал отли­чаться от других тварей земных. Образ Божий в чело­веке можно затмить, но все, на чем отра­зился луч Боже­ства, все же вос­крес­нет к Вечной жизни. Образ Христа как идеал вложен в душу чело­ве­че­скую при ее сотво­ре­нии. И этот образ нельзя убить до конца. Нельзя убить навсе­гда основ­ную запо­ведь Хри­стову: любите друг друга… Нет больше той любви, как если кто жизнь свою поло­жит за друзей своих (Ин. 14, 34; 15, 13).

Христа убили и поло­жили у входа в гроб­ницу тяже­лый камень.

На заре тре­тьего дня жен­щины шли к Его гробу, недо­уме­вая и спра­ши­вая друг друга: кто отва­лит нам камень от двери гроба? (Мк. 16:3).

Когда они пришли, то уви­дели этот камень отва­лен­ным, но Христа уже не было в могиль­ном склепе. В Еван­ге­лии гово­рится, что Ангел отва­лил камень от гроб­ницы не для Христа, Кото­рого уже не было там, а для этих женщин, ищущих Его, дабы они могли убе­диться, что Его там уже нет, чтобы они поняли, что для Побе­ди­теля смерти нет пре­град.

Камень лежит на нашей душе с тех пор, как мы похо­ро­нили Христа.

Мы обычно не осо­знаем сразу до конца, каких духов­ных цен­но­стей мы лиша­емся, когда отка­зы­ва­емся от Христа и как от Бога, и как от идеала нашей чело­ве­че­ской жизни. Мы сразу и цели­ком не осо­знаем, что уми­рает в нас после того, как мы похо­ро­ним Христа в своей душе.

Кто отва­лит от нашей души тяжкий камень, кто ожи­во­тво­рит наши ока­ме­не­лые души?

Бого­че­ло­век Хри­стос, Кото­рого непра­ведно осу­дили и убили две тысячи лет назад, вос­крес из мерт­вых славою Отца Небес­ного и прошел сквозь камень гроб­ницы, и явился людям, и осно­вал Свою Цер­ковь, Кото­рую стяжал Кровию Своею.

Хри­стос как идеал лич­но­сти чело­ве­че­ской не может быть убит навсе­гда. Чело­век сотво­рен таким, что он должен носить в себе идеал, кото­рый и есть образ Христа. Христа можно убить в душе чело­века на какой-то срок, но нельзя убить навсе­гда, ибо если убить навсе­гда, то это будет вечная смерть…

Верим, что снова вос­крес­нет Хри­стос в душе чело­века – Хри­стос, Истин­ный Бог наш, наш идеал вза­им­ной любви, добра, истины, кра­соты в жизни земной; идеал и залог жизни Вечной, смысл бытия нашего и славы нашей в Цар­стве Отца Небес­ного.

Хри­сти­ан­ское и обще­че­ло­ве­че­ское

Истины, воз­ве­щен­ные Еван­ге­лием, настолько глу­боки и пре­красны, что оспа­ри­вать их стало невоз­можно. Поэтому теперь уже не воз­ра­жают против них, а, поль­зу­ясь тем, что Еван­ге­лие недо­ступно для чтения, ста­ра­ются отторг­нуть их от Еван­ге­лия и заяв­ляют, что эти истины не спе­ци­фика хри­сти­ан­ства, а известны людям были давно и что они есть нечто, сло­жив­ше­еся в тече­ние исто­рии, и тем самым пред­став­ляют собой цен­но­сти обще­че­ло­ве­че­ские.

Что можно ска­зать на это? Во-первых, объ­яв­ляя хри­сти­ан­ские истины обще­че­ло­ве­че­скими, тем самым уже кон­ста­ти­руют их под­лин­ную и непре­хо­дя­щую цен­ность. Но не в этом глав­ное.

Еще не так давно счи­та­лось, что обще­че­ло­ве­че­ских истин нет, что поня­тие об истине есть про­дукт эпохи, соци­аль­ного устро­е­ния и т.д. Но если это так, то когда же впер­вые и кем именно были про­воз­гла­шены те истины, кото­рые теперь стали назы­вать обще­че­ло­ве­че­скими? Нельзя скрыть того факта, что они впер­вые были про­воз­гла­шены Иису­сом Хри­стом и что вхож­де­ние их в мир про­ис­хо­дило труд­ным и мучи­тель­ным путем. Мораль древ­него мира не при­ни­мала, их. Хри­сти­ан­ство со всеми его запо­ве­дями было объ­яв­лено вред­ной, недо­пу­сти­мой рели­гией, для кото­рой нет места в Рим­ской импе­рии. Хри­сти­ан­ство одер­жало победу потому, что весь ход исто­ри­че­ского раз­ви­тия, точнее ска­зать – духов­ного раз­ви­тия, чело­ве­че­ства был направ­лен к тому, чтобы эти истины были вос­при­няты. Хри­сти­ан­ство побе­дило, и тем самым истины, бывшие ранее только спе­ци­фи­кой хри­сти­ан­ства, стали исти­нами обще­че­ло­ве­че­скими.

Это про­изо­шло потому, что Еван­ге­лие отве­тило на все основ­ные вопросы чело­ве­че­ской души, не какой-либо отдель­ной души, а на духов­ные запросы чело­ве­че­ства в целом.

Тот, Кто создал чело­века по образу своему и по подо­бию, Тот вложил в душу чело­века и стрем­ле­ние быть подоб­ным Ему, вложив в нее стрем­ле­ние к своему Пер­во­об­разу. Поэтому слова Бого­че­ло­века Христа про­зву­чали как нечто родное и потен­ци­ально зна­ко­мое, как нечто, что уже было сродни чело­веку, но что еще только смутно осо­зна­ва­лось им. Тот, Кто создал чело­века по Своему образу и подо­бию, как бы вложил в душу «чело­века некую про­грамму, по кото­рой чело­век нор­мально должен расти. Эту про­грамму и воз­ве­стило Еван­ге­лие.

Вот почему поня­тие хри­сти­ан­ского и обще­че­ло­ве­че­ского нельзя про­ти­во­по­став­лять или хотя бы даже раз­ли­чать. Однако, будучи тож­де­ствен­ными по суще­ству, хри­сти­ан­ское и обще­че­ло­ве­че­ское вошли в жизнь не сразу. Сна­чала было воз­ве­щено Хри­стом Его Еван­ге­лие, потом оно было вос­при­нято чело­ве­че­ством. То, что сейчас назы­вают обще­че­ло­ве­че­ским, воз­никло из того, что ранее назы­ва­лось только хри­сти­ан­ским.

«Душа чело­века по при­роде хри­сти­анка» – этот крат­кий афо­ризм пре­красно отве­чает на вопрос об истин­ном соот­но­ше­нии хри­сти­ан­ского и обще­че­ло­ве­че­ского.

Если Бог суще­ствует, то почему Он не пре­се­кает зло наси­лием?

Хри­сти­а­нам часто задают вопрос: если зло суще­ствует и Бог все это видит и допус­кает, то какой же это Бог? Такой вопрос вполне есте­стве­нен для тех, кто не дает себе труда хоть немного заду­маться над сущ­но­стью бытия. Он ана­ло­ги­чен ряду обыч­ных зна­ко­мых вопро­сов: в такой-то семье много зла – куда же смот­рит отец? В таком-то госу­дар­стве много зла – куда же смот­рит власть? Однако каж­дому ясно, что бывает не так-то просто иско­ре­нить зло в семье или обще­стве. И дети, и граж­дане бывают свое­вольны и злы, и одним запре­ще­нием или даже истреб­ле­нием злых резуль­тата не достиг­нешь. Нужны вос­пи­та­ние и тер­пе­ние. А вот когда речь идет о Боге, то сразу же заяв­ляют: почему Бог до сих пор терпит зло?

Можно пред­ви­деть и такой ответ: и роди­тели, и пра­ви­тели не все­мо­гущи, поэтому они должны затра­тить много усилий для пре­кра­ще­ния зла и не всегда могут иметь полный успех, а Бог все­мо­гущ. Ему ничего не стоит одним пове­ле­нием пре­сечь зло. Но так могут гово­рить только те, кто смот­рит на этот вопрос, так ска­зать, со сто­роны, не имея на самом деле ника­кого поня­тия о сущ­но­сти хри­сти­ан­ской рели­гии, о ее учении о Боге и о чело­веке, забы­вая о том, что такое чело­ве­че­ская лич­ность и чело­ве­че­ская сво­бода, и не вникая до конца в вопрос, что такое добро и что такое зло.

Те, кто упре­кают Бога за то, что между людьми есть зло, часто смот­рят на зло слиш­ком поверх­ностно и видят только его круп­ные про­яв­ле­ния, как, напри­мер, войны или пора­бо­ще­ние чело­века чело­ве­ком. На самом деле зло гораздо шире. Оно рож­да­ется внутри чело­ве­че­ской души, поэтому оно часто про­ни­кает во все чело­ве­че­ские отно­ше­ния, даже сугубо личные, интим­ные. Отсюда, из тай­ни­ков души тех, кому нена­вистно добро, под­ни­ма­ются волны зла и, умно­жа­ясь, порож­дают вели­кие исто­ри­че­ские пре­ступ­ле­ния, за кото­рые обычно упре­кают Бога.

Спра­ши­ва­ется, что, по мнению кри­ти­ков, должен делать Бог для пре­се­че­ния зла? Должен ли Он Сам в корне пре­се­кать любую злую мысль в самом ее заро­дыше в чело­ве­че­ской душе или вме­ши­ваться только тогда, когда зло пре­вра­тится в какое-либо гран­ди­оз­ное пре­ступ­ле­ние? Давайте поду­маем, во что пре­вра­тился бы чело­век, если бы он не в состо­я­нии был само­сто­я­тельно ничего помыс­лить и ничего поже­лать и ко вся­кому жела­нию его и ко всякой мысли его при­нуж­дал Бог? Во что пре­вра­тился бы такой чело­век, лишен­ный сво­бод­ной мысли, сво­бод­ного жела­ния и при­ну­ди­тельно обя­зан­ный быть доб­ро­де­тель­ным? Это был бы уже не чело­век, а нечто слабее живот­ного, какая-то завод­ная кукла. Бог не отни­мает у чело­века его сво­боду, не пара­ли­зует его волю, даже злую, но учит людей, как они сами должны уста­но­вить на земле спра­вед­ли­вую жизнь. Еван­ге­лие есть про­по­ведь любви, а не наси­лия. И людям пред­стоит самим решить, в каких слу­чаях они должны пере­хо­дить от убеж­де­ния к при­нуж­де­нию, если нахо­дятся среди них такие, кто вос­стает на учение о брат­ской любви, кото­рую запо­ве­дал им Хри­стос.

Можно много гово­рить о том, насколько наси­лие бывает полезно для пре­се­че­ния зла в обще­ствен­ной жизни. В нашей дей­стви­тель­но­сти нельзя выра­бо­тать такого пра­вила, кото­рое верно было бы в любые вре­мена и при любых обсто­я­тель­ствах. Невоз­можно насиль­ственно пре­сечь зло, если оно зарож­да­ется в глу­бине чело­ве­че­ского сердца.

Объ­яс­ним это по ана­ло­гии с семьей. Отец может убеж­дать сына и при­нуж­дать его к тем или иным поступ­кам, но он не может при­ну­дить его мыс­лить или желать так, как ему нужно. Чело­ве­че­ское созна­ние есть нечто сво­бод­ное по своей сущ­но­сти. Оно под­да­ется и вли­я­нию, и убеж­де­нию, но может и не при­нять ни того, ни дру­гого. Чело­век может в любых усло­виях остаться таким, каким он хочет. Можно насиль­ственно пре­сечь его дей­ствия, но нет такой силы, кото­рая меха­ни­че­ски воз­дей­ство­вала бы на его созна­ние. Кто хочет серьезно вду­маться в этот вопрос, тот поймет, что чело­ве­че­ство имеет все воз­мож­но­сти по своей доброй воле уни­что­жить такие вели­чай­шие бед­ствия, как война или экс­плу­а­та­ция, Гораздо труд­нее устра­нить всюду рас­се­ян­ное зло, кото­рое скво­зит в личных отно­ше­ниях между людьми.

Бог дал людям жизнь, и это есть вели­чай­шее благо. Люди могут вос­поль­зо­ваться этим благом, люди же могут и погу­бить себя. Бог поста­вил чело­века вла­ды­кой земли, и чело­ве­че­ство сможет, если захо­чет, уни­что­жить зло. Еван­ге­лие учит о том, как путем убеж­де­ния и лич­ного при­мера, не лишая чело­века сво­боды, иско­ре­нить зло в самых глу­би­нах души.

Хри­сти­ан­ство «уда­лось» или «не уда­лось»?

Хри­сти­ан­ство не уда­лось… Оно не охва­тило весь мир – значит, оно бес­плодно. Оно не изба­вило чело­ве­че­ство от его стра­да­ний, хотя около двух тысяч лет про­по­ве­дует о любви – значит, оно бес­по­лезно. Два тяже­лых обви­не­ния. Оба они могут исхо­дить только от тех, кто совер­шенно не знает сущ­но­сти хри­сти­ан­ского учения или же умыш­ленно стре­мится ввести незна­ю­щих в заблуж­де­ние. Обви­ня­ю­щие, должно быть, пред­став­ляют себе хри­сти­ан­ство как попытку учре­дить какую-то все­мир­ную цер­ков­ную импе­рию, в кото­рой все обя­заны испо­ве­до­вать то, чему учит Цер­ковь. Поня­тие «Цер­ковь» в данном случае отож­деств­ля­ется с поня­тием все­мир­ного госу­дар­ства.

Немного исто­рии. Все­мир­ные импе­рии, какие только мы знаем, не уда­лись. Все они, созда­ва­ясь, вскоре рас­па­да­лись, потому что осно­вы­ва­лись на наси­лии. В Сред­ние века Рим­ские папы также ста­вили себе целью насиль­ственно создать все­мир­ную Цер­ковь напо­до­бие все­мир­ной Рим­ской монар­хии, и нет ничего уди­ви­тель­ного, что их попытки потер­пели крах. Не только потому, что насильно осно­вать Цер­ковь вообще невоз­можно, но и потому, что Цер­ковь не есть госу­дар­ство и ее при­рода совер­шенно иная.

Еван­гель­ская про­по­ведь есть только призыв, но ни в коем случае не наси­лие. Это призыв, под­ра­зу­ме­ва­ю­щий лишь сво­бод­ное согла­сие. Если кто хочет после­до­вать за Мной, – гово­рит Хри­стос. Да, только если кто хочет. А если кто захо­чет при­нять Его учение – тогда что? Тогда – отверг­нись себя, возьми крест свой, и иди за Мною (Мф. 16:24). Посу­дите сами: можно ли на такой основе постро­ить что-либо при­ну­ди­тель­ное, обще­обя­за­тель­ное? Далеко не вся­кому захо­чется, неся свой крест, идти вслед за Хри­стом на Гол­гофу.

Осно­ва­тель хри­сти­ан­ской рели­гии отлично знал, что далеко не все пойдут за Ним. Но знал также, что многие, вернее лучшие, пойдут. Это Он знал хорошо. И вот Он дал запо­ведь Своим уче­ни­кам обойти с про­по­ве­дью Еван­ге­лия весь мир и везде про­по­ве­до­вать одно: если кто хочет идти за Хри­стом, отверг­нись себя, возьми крест свой и иди вслед за Ним. Иди и насаж­дай Его учение. А оно заклю­ча­ется в пере­осмыс­ле­нии всей жизни, в про­по­веди любви, все­мир­ного чело­ве­че­ского брат­ства, в при­зна­нии абсо­лют­ного досто­ин­ства чело­ве­че­ской лич­но­сти, в при­зна­нии, что только Вечная жизнь дает смысл нашей крат­ко­вре­мен­ной жизни, что только в нахож­де­нии общего кос­ми­че­ского смысла всего и в при­об­ще­нии к нему заклю­ча­ется смысл каждой отдель­ной чело­ве­че­ской жизни. Все идет от Бога как от все­об­щего Отца и все к Нему воз­вра­ща­ется. Все люди должны стать бра­тьями, а для того, чтобы истре­бить зло, – друж­ными уси­ли­ями выйти на борьбу с ним, и в этой борьбе со злом и есть личный крест каж­дого хри­сти­а­нина.

Теперь, судите сами: можно ли силой навя­зать всем без исклю­че­ния людям такое учение? Можно ли офор­мить армию борцов за еван­гель­скую сво­боду в какой-то при­ну­ди­тель­ный бата­льон, куда тебя зачис­ляют, хочешь ты того или не хочешь?

Еван­гель­ский призыв про­зву­чал на весь мир. Значит, цель, постав­лен­ная Осно­во­по­лож­ни­ком хри­сти­ан­ства, уда­лась. На него отклик­ну­лись все те, кто на языке Еван­ге­лия назы­ва­ются людьми доброй воли. Значит, и эта цель уда­лась. Что прак­ти­че­ски уда­лось совер­шить на земле людям доброй воли, состав­ля­ю­щим хри­сти­ан­скую Цер­ковь? Об этом можно много гово­рить. На всем про­тя­же­нии исто­рии хри­сти­ан­ство имело мно­же­ство врагов, стре­мя­щихся раз­ру­шить то дело, кото­рое насаж­дал Хри­стос чрез Своих уче­ни­ков. Вся исто­рия чело­ве­че­ства со времен Христа есть, по сути дела, борьба между добром и злом. Чего достиг Хри­стос в этой борьбе? Доста­точно срав­нить мораль древ­него и нового мира. Доста­точно срав­нить поня­тие о чело­ве­че­ском досто­ин­стве до про­по­веди Еван­ге­лия и после нее. Конечно, можно спро­сить: всегда ли те, кто назы­вал себя хри­сти­а­нами, в дей­стви­тель­но­сти несли свой крест, осу­ществ­ляя на земле Еван­гель­ское учение? Конечно нет! Кто-то из них, назы­вая себя уче­ни­ками Хри­сто­выми, на деле слу­жили Его врагам. И здесь не при­хо­дится удив­ляться, так как это обыч­ная исто­рия. Среди испо­вед­ни­ков каж­дого учения нахо­дятся люди, кото­рые лгут, при­кры­ва­ясь хоро­шими сло­вами, блюдут только свои личные инте­ресы. Но ведь не такие люди творят исто­рию. И если посмот­реть, что создало хри­сти­ан­ское учение за две тысячи лет, то несо­мненно: все лучшее, что есть у чело­ве­че­ства, создано именно бла­го­даря ему. Высшая и самая гума­ни­сти­че­ская мораль это мораль хри­сти­ан­ская. Никто еще не дал чего-либо более воз­вы­шен­ного, что могло бы заме­нить запо­ведь Христа о любви между людьми, о чело­ве­че­ском досто­ин­стве, о том, что каждый чело­век есть мень­ший брат Хри­стов и все, что ты сделал брату хоро­шего или пло­хого – все равно как если бы ты сделал самому Христу. Слова Хри­стовы о том, что нет ничего больше той любви, как если кто душу свою отдаст за друзей своих, оста­лись навсе­гда и для всех людей иде­а­лом выс­шего геро­изма.

Хри­сти­ан­ство прочно уко­ре­ни­лось во всех пере­до­вых стра­нах. Оно, именно оно дало ту про­грес­сив­ную идео­ло­гию, кото­рая, в свою оче­редь, послу­жила осно­вой для созда­ния обще­че­ло­ве­че­ской куль­туры. Доста­точно срав­нить куль­туру хри­сти­ан­ских и нехри­сти­ан­ских наро­дов, чтобы решить вопрос о том, что дало хри­сти­ан­ство. Тем самым хри­сти­ан­ство уда­лось не только в своем прямом смысле, то есть в обла­сти чисто рели­ги­оз­ной, но оно уда­лось и в части созда­ния вели­ких обще­че­ло­ве­че­ских цен­но­стей.

Хри­сти­ан­ство не уда­лось? Нет! Хри­сти­ан­ство уда­лось! Хри­стос нико­гда не ставил себе целью созда­ния какой-либо орга­ни­за­ции с чисто импер­ской целью при­ну­дить к пови­но­ве­нию весь мир. Он создал Свое Цар­ство, име­ну­е­мое Им Цар­ством Божиим, но оно, как Он Сам сказал, не имеет внеш­них границ, ибо нахо­дится внутри чело­ве­че­ского сердца. Цар­ство Мое не от мира сего, – заявил Он судив­шему Его пред­ста­ви­телю зем­ного цар­ства Понтию Пилату (Ин. 18:36). То цар­ство, от имени кото­рого Пилат вынес Христу смерт­ный при­го­вор, вскоре рас­па­лось, а незри­мое Цар­ство Хри­стово оду­хо­тво­рило жизнь чело­ве­че­ства на все после­ду­ю­щие века. Оно и по сей день суще­ствует.

Если кто хочет после­до­вать за Мной… Те, кто идут за Хри­стом, те и состав­ляют Его Цар­ство, име­ну­е­мое Цер­ко­вью, неза­ви­симо от того, сколько из офи­ци­аль­ных членов Церкви имеют в своей душе это Цар­ство.

Еван­гель­ское повест­во­ва­ние начи­на­ется с образ­ного срав­не­ния, доступ­ного для всех людей, – с образа Чело­века, име­ю­щего в своей руке лопату, кото­рой веют хлеб. Пше­ница оста­ется, мякина отле­тает. Исто­ри­че­ская миссия хри­сти­ан­ства – отве­ять зерно от мякины, собе­рет зерно Свое в жит­ницу Свою, а мякину сожжет огнем неуга­си­мым, – гово­рится в Еван­ге­лии (Мф. 3:12). Сколько за две тысячи лет собрано Хри­стом зерна и сколько отве­яно мякины – ведомо только Ему одному. Мы верим в чело­ве­че­ство, верим, что зерна собрано много. А если так – значит, Хри­стос достиг Своей цели. Хри­сти­ан­ство уда­лось!

О целе­со­об­раз­но­сти при­роды

Как будто еще не так давно счи­та­лось воз­мож­ным отри­цать нали­чие целе­со­об­раз­но­сти в при­роде. Гово­рили, что даже про­цесс совер­шен­ство­ва­ния, эво­лю­ции про­ис­хо­дит лишь в силу слу­чай­ных поло­же­ний и сле­пого по сущ­но­сти своей есте­ствен­ного отбора. В наши дни бур­ного раз­ви­тия науки гово­рить об отсут­ствии целе­со­об­раз­но­сти устро­е­ния всего, что мы видим, просто невоз­можно. Науч­ные откры­тия еже­дневно при­но­сят все новые и новые сооб­ще­ния о слож­ней­шем устрой­стве каж­дого изу­ча­е­мого при­род­ного объ­екта… Мы пора­жа­емся чрез­вы­чайно разум­ному устрой­ству и атома, и любого орга­низма, и кос­ми­че­ских про­цес­сов. И уже трудно гово­рить о том, что явля­ется более «про­ду­ман­ным» – галак­тики и туман­но­сти или те орга­низмы, кото­рые до сих пор почему-то назы­ва­ются про­стей­шими, хотя устро­ены они наи­слож­ней­шим обра­зом. Кругом, ока­зы­ва­ется, все точно рас­счи­тано, причем так, что все создает воз­мож­ность раз­ви­тия, совер­шен­ство­ва­ния, и уже явно видно, что целью этого раз­ви­тия явля­ется жизнь. И нако­нец, чело­век среди неис­чис­ли­мого богат­ства этих жиз­нен­ных форм. Все как будто служит одной цели: и стран­ное накло­не­ние орбиты Земли по отно­ше­нию к плос­ко­сти ее вра­ще­ния вокруг солнца, в силу чего про­ис­хо­дит регу­ли­ро­ва­ние тепла и смена времен года, и уди­ви­тель­ное исклю­че­ние для воды из общей зако­но­мер­но­сти сжи­ма­ния всех физи­че­ских тел при холоде, без чего пре­кра­ти­лась бы жизнь на Земле, и пора­жа­ю­щий наш ум инстинкт живых существ, совер­шенно необъ­яс­ни­мый, но исклю­чи­тельно мудрый, и не менее уди­ви­тель­ные другие явле­ния, про­ис­хож­де­ние кото­рых непо­нятно, – все служит одной цели: чтобы в конце концов на Земле появился чело­век как венец всего суще­ству­ю­щего.

В нашей Сол­неч­ной системе все рас­счи­тано так, что малей­шее изме­не­ние при­несло бы ката­строфу для жизни на Земле. Доста­точно пред­ста­вить себе хотя бы неко­то­рое изме­не­ние в том недавно откры­том элек­тро­маг­нит­ном «поясе» над атмо­сфе­рой, защи­ща­ю­щем Землю от губи­тель­ных уль­тра­фи­о­ле­то­вых лучей Солнца и про­пус­ка­ю­щем их ровно столько, сколько нужно для под­дер­жа­ния жизни, или хотя бы изме­не­ние всего лишь на 10 или 20 гра­ду­сов тем­пе­ра­туры на земной поверх­но­сти, что совер­шенно ничтожно в общих мас­шта­бах кос­ми­че­ской тем­пе­ра­туры, но было бы губи­тельно для жизни высо­ко­ор­га­ни­зо­ван­ных существ, чтобы понять всю целе­со­об­раз­ность общего устро­е­ния Все­лен­ной. Наука с каждым днем все громче и громче гово­рит о целе­со­об­раз­ном устро­е­нии каж­дого явле­ния и только как будто боится ска­зать свое послед­нее слово об общей гар­мо­нии и целе­со­об­раз­но­сти. Но уже стало невоз­можно гово­рить, что все част­ное разумно, а целое не имеет общего смысла. Целе­со­об­раз­ность всего кос­моса и явле­ние наи­выс­шего явле­ния в нем – чело­века – это сейчас уже такая истина, отри­цать кото­рую невоз­можно.

О смысле жизни

Глав­ная зако­но­мер­ность мира – это раз­ви­тие, вос­хож­де­ние от при­ми­тив­ного к более слож­ному, совер­шен­ному. На этой лест­нице вос­хож­де­ния наи­бо­лее совер­шен­ной формой дви­же­ния явля­ется жизнь. Среди всех форм жизни наи­бо­лее совер­шен­ной явля­ется мысль. В потоке вре­мени жизнь все более и более оду­хо­тво­ря­ется. Жизнь – это как бы вер­шина дви­же­ния. Мысль – это как бы пик жизни. И дви­же­ние вообще, и жизнь среди всех форм дви­же­ния, и мысль среди всех форм жизни – все это всегда в каком-то бес­ко­неч­ном стрем­ле­нии к совер­шен­ству, всегда как бы в состо­я­нии напора, стрем­ле­нии пре­одо­леть уже достиг­ну­тое суще­ству­ю­щее.

А теперь спро­сим: каков же смысл всего этого потока жизни, завер­ша­ю­ще­гося чело­ве­ком? Если чело­век — это завер­ша­ю­щее про­цесс кос­ми­че­ской эво­лю­ции суще­ство – через несколько лет своего бытия уми­рает, то есть раз­ла­га­ется на свои основ­ные эле­менты, воз­вра­ща­ется в прах, из кото­рого он с таким трудом был поднят, то вся эво­лю­ция ока­зы­ва­ется бес­смыс­лен­ной. Если орга­низм чело­века, состо­я­щий из атомов, сгруп­пи­ро­ван­ных в моле­кулы и поли­меры, а затем в клетки и в их даль­ней­шие слож­ные соче­та­ния, рас­па­да­ется в прах, то есте­ственно спро­сить: а что же будет с тем, что мы назы­вали лич­но­стью чело­века? Рас­па­да­ется ли в прах его «я»? Или, может быть, даже и спро­сить-то об этом нельзя, так как это таин­ствен­ное «я» не состоит из чего-либо мате­ри­аль­ного? Но если кроме мате­рии ничего нет и быть не может, то, значит, и этого «я», в сущ­но­сти, нет, и участь чело­века не более, как участь любой пред­ва­ри­тель­ной живот­ной формы, послу­жив­шей сту­пе­нью для появ­ле­ния чело­века. А если так, то каков же смысл всей эво­лю­ции, для чего весь ее про­цесс?

Прин­цип эво­лю­ции – бес­пре­рыв­ного совер­шен­ство­ва­ния – сразу теряет свой смысл, если то, к чему она стре­ми­лась, все равно уходит в небы­тие. Какова же окон­ча­тель­ная цель, к кото­рой стре­мится чело­ве­че­ство, а сле­до­ва­тельно, и весь космос как та среда, на кото­рой вырос этот цветок бытия? Где пик чело­ве­че­ского созна­ния? Где та точка или сфера, куда стре­мится поток, несу­щий с собою чело­ве­че­ские жизни? Где и в чем тот смысл, к кото­рому стре­мится чело­ве­че­ская мысль? Где то Совер­шен­ное Бытие, явля­ю­ще­еся одно­вре­менно Исто­ком и Завер­ше­нием всей жизни. Альфа и Омега бытия? 

Исто­рия – очень дли­тель­ный про­цесс, в кото­ром воля каждой отдель­ной лич­но­сти как-то более или менее гар­мо­ни­че­ски соче­та­ется .с волей боль­шин­ства и все идет согласно ста­ти­сти­че­ским зако­нам, о нали­чии кото­рых мы знаем, или, вернее, дога­ды­ва­емся, но сущ­но­сти кото­рых или при­чины их суще­ство­ва­ния мы допод­линно не знаем.

Нам не дано знать гря­ду­щие судьбы, нам не дано знать, какова будет наша жизнь даже через несколько дней. Мы меч­таем о буду­щем, меч­таем о вели­чии, о сча­стье, о бла­го­ден­ствии… Мечты перей­дут в дей­стви­тель­ность только в том случае, если они будут сов­па­дать с объ­ек­тив­ным и уже пред­на­чер­тан­ным ходом исто­рии, кото­рый потен­ци­ально зако­ди­ро­ван, как в обще­че­ло­ве­че­ском бытии, так и в каждой клетке чело­ве­че­ского орга­низма. Ста­ти­сти­че­ские законы влекут нас туда, куда наш взор еще не про­ни­кал. Сумеем ли мы раз­га­дать этот код, этот зара­нее пред­на­чер­тан­ный смысл исто­рии? Вот – вопрос вопро­сов.

Одно из двух: или миро­вой про­цесс бес­смыс­лен, или он имеет смысл и тогда этот смысл должен быть вели­ким и вечным. Если смысл бытия есть, то он должен быть силой все­по­беж­да­ю­щей, должен под­чи­нить себе весь про­цесс, напра­вить его так, чтобы, выйдя нако­нец из цепи про­ме­жу­точ­ных форм, создать нечто совер­шен­ное, могу­щее стать вечным…

Если все дви­же­ние, явля­ю­ще­еся основ­ным атри­бу­том бытия, есть дви­же­ние посту­па­тель­ное, если вся поступь жизни как наи­бо­лее совер­шен­ного дви­же­ния также направ­лена к совер­шен­ству и если тем самым эво­лю­ция есть харак­тер­ней­шая черта или, лучше ска­зать, неотъ­ем­ле­мое свой­ство и жизни, и всей Все­лен­ной, то, сле­до­ва­тельно, окон­ча­тель­ная цель совер­шен­ней­шего из всех земных существ – чело­века – должна нахо­диться где-то в сфере совер­шен­ства, не в какой-либо стихии, а в совер­шен­ней­шей Лич­но­сти, иными сло­вами в том, что на языке рели­гии условно назы­ва­ется Богом. Я говорю – условно, ибо Совер­шен­ней­шему не может быть дано логи­че­ского опре­де­ле­ния, не может быть дано и имени, ибо Это есть Нечто Высшее вся­кого имени.

Еван­ге­лие воз­ве­щает, что Бог – Миро­вой Смысл – вопло­ща­ется и воче­ло­ве­чи­ва­ется, то есть вопло­ще­ние про­ис­хо­дит не просто в мате­рии, в живой плоти, а именно в чело­веке, ибо среди всех форм бытия только один чело­век может достиг­нуть совер­шен­ства и бес­смер­тия. Так воз­ни­кает един­ство Бога и чело­века – бого­че­ло­ве­че­ство.

Хри­сти­ан­ство дает про­стое и вместе с тем изу­ми­тельно смелое реше­ние вопроса о смысле жизни как отдель­ной лич­но­сти, так и всего чело­ве­че­ства в целом. Вся при­рода до чело­века была лишь послуш­ным ору­дием в руках Творца. Только один чело­век на вер­шине лест­ницы живых существ осо­знает свое назна­че­ние и ста­но­вится из раба необ­хо­ди­мо­сти сво­бод­ным соучаст­ни­ком Творца в завер­ше­нии тво­ре­ния. В труд­ном подвиге, идя вслед за Хри­стом Бого­че­ло­ве­ком, он обо­жеств­ляет самого себя и тем самым сози­дает и уго­тов­ляет свое бес­смер­тие. Под­няв­шись из праха, он вос­хо­дит до един­ства с Источ­ни­ком Жизни. В этом смысл всего кос­ми­че­ского про­цесса, смысл суще­ство­ва­ния Все­лен­ной.

Если же самое лучшее, самое высшее из всего, что есть во Все­лен­ной, наше чело­ве­че­ское «я», есть фак­ти­че­ски ничто (раз нема­те­ри­ально, то, значит, «ничто») или же с раз­ру­ше­нием орга­низма пре­вра­ща­ется в ничто; если весь этот кос­ми­че­ский посту­па­тель­ный про­цесс закан­чи­ва­ется тем, что венцом всей эво­лю­ции явля­ется смерть и лич­ность исче­зает, тогда все бытие, весь этот поток жизни, вся слава и вся тра­ге­дия чело­ве­че­ской жизни ужа­са­ю­щая бес­смыс­лица и, по мет­кому выра­же­нию Досто­ев­ского, «дья­во­лов воде­виль», и ничего более.

Нет! Жизнь – не «дья­во­лов воде­виль» и жить – не значит уми­рать. Жизнь есть вели­чай­шее из всего, что совер­ша­ется в кос­ми­че­ском про­цессе. Самое совер­шен­ней­шее – и вместе с тем самое осмыс­лен­ней­шее. Жизнь орга­ни­че­ская – та сфера, та среда, на основе кото­рой вырас­тает воз­мож­ность Вечной жизни. И только в этой Вечной жизни есть смысл всего бытия. Только бес­смер­тие может быть окон­ча­тель­ным смыс­лом всего орга­ни­че­ского посту­па­тель­ного порыва жизни. Среди общего потока, где все течет, все изме­ня­ется и, рож­да­ясь, уми­рает, воз­ни­кает нечто совер­шенно новое – бес­смер­тие чело­ве­че­ского духа. Над пото­ком жизни-смерти вспых­нула искра Вос­кре­се­ния.

  Хри­сти­ан­ство гово­рит о смысле всей исто­рии, о гря­ду­щем как о реаль­ном. Если есть бого­че­ло­ве­че­ство, то будет и вос­кре­се­ние. Венец тво­ре­ния – чело­век – имеет смысл только если он тео­ре­ти­че­ски, потен­ци­ально бес­смер­тен и реально ста­но­вится бес­смерт­ным. В Бого­че­ло­веке Христе жиз­нен­ный круг пере­стает быть пороч­ным, упразд­ня­ется дурная бес­ко­неч­ность. Если есть вос­кре­се­ние, тогда есть и смысл. Нет вос­кре­се­ния – нет и смысла. Только вос­кре­се­ние чело­века к Вечной жизни дает смысл всему кос­ми­че­скому про­цессу. Смысл суще­ство­ва­ния каждой отдель­ной чело­ве­че­ской лич­но­сти и смысл суще­ство­ва­ния всех чело­ве­че­ских поко­ле­ний, то есть всего чело­ве­че­ства в целом, должен гар­мо­ни­че­ски соче­таться с замыс­лом бытия всего тво­ре­ния, смыс­лом суще­ство­ва­ния Все­лен­ной – Да будет Бог все во всем! (1Кор. 15:28).

Вос­кре­се­ние Хри­стово, а вслед за Ним вос­кре­се­ние всех, достиг­ших духов­ного совер­шен­ства в труд­ном, но вели­ком крест­ном подвиге духа, есть есте­ствен­ное (онто­ло­ги­че­ское) и тем самым логи­че­ское завер­ше­ние всего кос­ми­че­ского про­цесса ста­нов­ле­ния, всей кос­ми­че­ской эво­лю­ции. Без этого вос­кре­се­ния чело­века к Вечной жизни вся Все­лен­ная и все, совер­ша­ю­ще­еся в ней, уте­ряло бы свой смысл.

Но Хри­стос вос­крес и дал смысл нашему бытию, открыв перед нами врата Вечной жизни.

В сие верим. И ради этого гря­ду­щего вос­кре­се­ния из мерт­вых живем. Аминь.

Более подробно о смысле жизни и веч­но­сти

Это не трак­тат, в кото­ром подробно осве­ща­лась бы вся эта необъ­ят­ная тема. Да и вряд ли ее можно пол­но­стью исчер­пать. Трудно гово­рить о том, что лежит вне пре­де­лов жиз­нен­ного опыта, вне пре­де­лов обыч­ного позна­ния. Это лишь раз­мыш­ле­ние о неве­до­мом: как в насто­я­щем, так и в гря­ду­щем.

О судьбе чело­века

Если есть что дороже жизни, то только истина. Нор­мально истина и жизнь должны соче­таться в гар­мо­нии, и мы не будем про­ти­во­по­став­лять их друг другу: жизнь – в истине, в стрем­ле­нии к истине…

Но истина вечна, а жизнь? Мы рож­да­емся на свет, при­хо­дим в этот мир, где все уже полно жизнью, и боремся за жизнь. Мы при­хо­дим в мир и любу­емся им, насла­жда­емся. Но когда вгля­димся в него, то видим, что жизнь всюду пре­се­ка­ется смер­тью. Слы­хали ли вы афо­ризм: «Жить – значит уми­рать»? Но никто, ни одно живое суще­ство не хочет уми­рать. Всякий борется за жизнь и хочет ее про­длить. Про­длить во что бы то ни стало. Никто не хочет ото­рваться от чаши жизни, от этого вол­шеб­ного напитка.

Наше чув­ство про­те­стует против смерти. И только осле­пив свое чув­ство, свой разум, совре­мен­ный чело­век нахо­дит воз­мож­ным жить, боясь даже поду­мать о смерти. Жить – значит уми­рать…

Но тогда какой же смысл в жизни? Не в смерти же смысл!

Чтобы замас­ки­ро­вать вели­чай­шую бес­смыс­лицу, начи­нают искать хоть какой-то сур­ро­гат, кото­рым можно было бы уте­шить чело­века. Начи­нают гово­рить о «био­ло­ги­че­ском бес­смер­тии», то есть о про­дол­же­нии чело­ве­че­ского рода… Жить в потом­ках… Но это био­ло­ги­че­ское, или, вернее, зоо­ло­ги­че­ское, бес­смер­тие рода ничего общего не имеет с моим личным бес­смер­тием. Био­ло­ги­че­ская жизнь есть не что иное, как длин­ная цепь хро­мо­сом, пере­да­ю­щихся из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Что бы мы ни взяли за пример – какую-либо породу рас­те­ний или живот­ных, – все суще­ствует в данный момент в силу этого био­ло­ги­че­ского бес­смер­тия. Из рода в род пере­да­ются наслед­ствен­ные каче­ства. Все живот­ные с неза­па­мят­ных времен пере­дают по наслед­ству свои каче­ства, бла­го­даря чему при­рода сохра­ня­ется и живет как бы в непре­рыв­ном потоке. Тем самым она может счи­таться бес­смерт­ной. И это же «бес­смер­тие» пред­ла­гают в уте­ше­ние чело­веку! Ты будешь бес­смер­тен в своих потом­ках, подобно тому как бес­смертно каждое живот­ное, каждая собака в своих щеня­тах. – И это все?

Итак, судьба лич­но­сти, согласно этому учению, есть ничто. Лич­ность исче­зает, пре­вра­ща­ется в ничто. Поэтому истину всегда ста­ра­ются замол­чать или же вместо нее под­су­нуть хоть что-то. – Ты будешь бес­смер­тен в своих потом­ках! Но от меня самого, от моей лич­но­сти ничего не оста­ется! Буду ли я суще­ство­вать?

- Так тебе уже ска­зали, что ты будешь, но только в жизни потом­ков. Пойми это.

Но разве жизнь потом­ков – это тоже самое, что моя соб­ствен­ная жизнь, мое соб­ствен­ное суще­ство­ва­ние? Ведь не могу же я назвать бес­смерт­ным любое живот­ное только потому, что его клетки будут жить в его потом­ках.

Каж­дому понятно, что жизнь в потом­ках не есть, конечно, жизнь. Стоит лишь минуту поду­мать, что речь идет не только обо мне, а и обо всех лицах, кото­рые исчез­нут, успев дать жизнь потом­кам, кото­рые, в свою оче­редь, также исчез­нут: чтобы понять, что жизнь в потом­ках и жизнь самих потом­ков оди­на­ково уходит в небы­тие. Если мы живем для потом­ков, то для кого же будут жить они? Сле­до­ва­тельно, ни о каком про­дле­нии жизни здесь и речи нет.

Нет, что-то не вяжется у тех, кто пред­ла­гает мне в уте­ше­ние зоо­ло­ги­че­ское бес­смер­тие.

Теперь о другом. Я вижу, что смерть ниве­ли­рует вели­чай­шую пра­вед­ность и глу­бо­кий порок, силу и бес­си­лие, гений и без­дар­ность, чело­века и живот­ное. «Жить – значит уми­рать».

В суро­во­сти этих слов, ска­зан­ных Энгель­сом, больше правды, нежели в сла­ща­вом обмане о био­ло­ги­че­ском или исто­ри­че­ском «бес­смер­тии», спо­соб­ном уте­шить лишь довер­чи­вых лиц.

Но вот мне пред­ла­гают другой вид «бес­смер­тия» – не био­ло­ги­че­ское, а, так ска­зать, пси­хо­ло­ги­че­ское – бес­смер­тие в памяти. Будешь хоро­шим граж­да­ни­ном – и ты будешь бес­смер­тен в памяти всех буду­щих поко­ле­ний.

Мне хочется спро­сить: все ли из вас помнят дела своих пред­ков? Может, кто-нибудь из вас и вспом­нит когда-либо своих деда или бабку. Так разве это и есть их бес­смер­тие?

Если жизнь моих пред­ков, умер­ших 60 – 70 лет тому назад, уже давно ушла из памяти моей, если о их суще­ство­ва­нии не помнят или даже ничего не знают их пра­внуки, а другие люди просто и не слы­шали о них, то о каком же бес­смер­тии в памяти люд­ской может быть речь? Что это? Обман или насмешка?

Я сейчас вот живу. И кто-то сейчас помнит обо мне. И я вижу, раду­юсь, стра­даю, чего-то дости­гаю, но не потому, что этот другой помнит обо мне, а потому что я дей­стви­тельно живу, неза­ви­симо от того, вспо­ми­нает этот другой обо мне или нет.

Мы все любим жизнь. И нам при­ятно, когда о нас наши совре­мен­ники вспо­ми­нают добрым словом. Это дей­стви­тельно очень ценно. Но только память других о нас не есть наша жизнь. К тому же, как мы уже ска­зали, память о нас быстро про­хо­дит. А если и дер­жится, то, увы, не только добрая, но и плохая. Ведь о любом злодее, вошед­шем в исто­рию, люди помнят больше, чем о поря­доч­ном чело­веке, тихо окон­чив­шим свою жизнь.

Скром­ный тру­же­ник может про­жить почти в неиз­вест­но­сти, и его сейчас же забу­дут. А какой-либо бандит, зате­яв­ший войну, будет долго жить в памяти люд­ской. Одни будут его хва­лить, другие ругать. О нем будут писать книги, целые иссле­до­ва­ния, боль­шей частью про­ти­во­ре­чи­вые. Он будет фигу­ри­ро­вать в учеб­ни­ках исто­рии, и каждый школь­ник должен будет запом­нить его имя. И это тоже мы назы­ваем бес­смер­тием? Ведь если быть после­до­ва­тель­ным и утвер­ждать, что все бес­смер­тие чело­века в памяти потом­ков, то нужно согла­ситься, что какой-нибудь Чин­гис­хан или Гитлер поис­тине бес­смертны и каж­дому из нас не срав­ниться с ними в памяти люд­ской. Да и сама память-то пре­вратна. О Напо­леоне, Петре 1 или Иване Гроз­ном сколько разных мнений! А о нас через несколько вре­мени просто забу­дут. Так что же это за жизнь «в памяти?» Тем более в такой пре­врат­ной?

Итак, если кто-либо из уте­шен­ных этим «бес­смер­тием» дал бы себе труд поду­мать, дей­стви­тельно ли суще­ствует такая память, то сооб­ра­зил бы, что памяти этой почти нет, она суще­ствует лишь для единиц, а для про­стых смерт­ных ее нет. Сле­до­ва­тельно, фак­ти­че­ски нет и этого сур­ро­гата бес­смер­тия. И когда мне обе­щают «бес­смер­тие», кото­рое стя­жали себе пер­со­нажи из учеб­ни­ков исто­рии, то я предо­став­ляю его тем, кто это мне пред­ла­гает.

«Жить – значит уми­рать».

Этот афо­ризм Энгельса нельзя опро­верг­нуть ника­кими дово­дами о «бес­смер­тии» в памяти потом­ков.

Но, может быть, отбро­сить всю эту груст­ную дей­стви­тель­ность? Может быть, лучше пого­во­рить о самом идеале бес­смер­тия в чело­ве­че­ской памяти?

Прямое при­зва­ние чело­века – тво­рить добро. Чело­век, кото­рый не творит добра ближ­ним своим, не тру­дится для обще­ствен­ного блага, не достоин звания чело­века. Тво­рить добро! Жить не только для себя, а для ближ­них своих, для всего чело­ве­че­ства! Что может быть пре­крас­нее?! О таких людях все мы, живу­щие, должны хра­нить вечную добрую память.

Добрая память о чело­веке, тво­ря­щем добро, – это Боже­ствен­ное тре­бо­ва­ние, вернее – норма для вся­кого нор­маль­ного чело­ве­че­ского обще­ства.

Вечная память! Именно с этими сло­вами хри­сти­ане опус­кают в могилу своих родных, близ­ких, членов Единой Все­лен­ской Хри­сти­ан­ской Церкви, кото­рая эту память во веки хранит в своих молит­вах!

Вечная память! Вели­кие слова… Но только вечная память о чело­веке среди нас, остав­шихся в живых, еще не вся правда о чело­веке, а только одна ее сто­рона, одна ее часть.

Мы снова повто­ряем ту истину, что наша память об умер­ших, как бы хороша она ни была, не есть жизнь самих умер­ших.

Самая хитрая ложь выра­жа­ется обычно в том, чтобы в целях дости­же­ния боль­шего прав­до­по­до­бия и тем самым успеш­ного обмана – обма­нуть чело­века полу­прав­дой, то есть ска­зать ему не всю правду, а только ее часть, умол­чав о самом важном.

В Библии гово­рится, как сатана, желая погу­бить чело­века, обма­ны­вает его, открыв ему кусо­чек правды, но умол­чав о глав­ном (см: Быт. 3). Весь прием состоит в том, чтобы создать двой­ной смысл, то есть при­дать част­но­сти смысл всего целого. В данном случае обман состоит в том, чтобы вели­кими сло­вами о вечной памяти под­ме­нить поня­тие Вечной жизни. Но под­ме­нить смысл жизни памя­тью – это значит в конеч­ном итоге погу­бить чело­века, оста­вив его в резуль­тате обма­ну­тым перед моги­лой, дальше кото­рой он уже не знает пути.

Чело­век и чело­ве­че­ство

Те, кто не верят в Вечную жизнь, иногда гово­рят нам, что смысл жизни каж­дого чело­века заклю­ча­ется в смысле жизни всего чело­ве­че­ства. Верно ли это? Или, может быть, что-то здесь верно только отча­сти, а что-то не дого­во­рено, умыш­ленно скрыто. Давайте поду­маем над тем, что такое чело­век и что такое чело­ве­че­ство? Начнем, как пола­га­ется, с логи­че­ского опре­де­ле­ния этих двух поня­тий. Если мы срав­ним их по ясно­сти опре­де­ле­ния, то увидим, что первое – чело­век – довольно ясное, кон­крет­ное, не вызы­ва­ю­щее раз­но­гла­сий, тогда как другое поня­тие – чело­ве­че­ство – фак­ти­че­ски довольно про­ре­ка­е­мое и далеко не такое кон­крет­ное, как первое, и еще строго не уста­но­вив­ше­еся.

Чело­век – это нечто уста­но­вив­ше­еся как по форме, так и по объему, это – строго опре­де­лен­ная система, в кото­рой все части нераз­рывны и свя­заны между собой, живут одной общей жизнью и не могут суще­ство­вать друг без друга. Чело­ве­че­ство же не пред­став­ляет собой такой креп­кой вза­и­мо­свя­зан­ной системы, отдель­ные его пле­мена и даже расы могли тыся­че­ле­ти­ями жить даже и не зная о суще­ство­ва­нии других. На всем про­тя­же­нии исто­рии чело­ве­че­ство нахо­ди­лось по боль­шей части в состо­я­нии вражды между отдель­ными груп­пами. По сей день люди еще не сумели создать еди­ного, целост­ного подо­бия орга­низма, в кото­ром все части были бы свя­заны так, что не могли бы суще­ство­вать друг без друга. Чело­ве­че­ство есть нечто более раз­дроб­лен­ное, нежели какая-либо порода живот­ных. Между живот­ными нет такой внут­ри­ви­до­вой борьбы, какую мы видим среди людей.

Чело­век прин­ци­пи­ально неде­лим. А чело­ве­че­ство раз­де­лено на части. Чело­ве­че­ство, как целое, хотя бы речь шла только лишь о данном моменте, пре­не­бре­гая всей преды­ду­щей исто­рией, это еще только идеал.

Итак, если гово­рить о чело­ве­че­стве в целом, то это, во всяком случае, не орга­низм, а довольно услов­ное един­ство, скорее напо­ми­на­ю­щее собою поро­шок, нежели целост­ный орга­низм.

Это должны понять те, кото­рые гово­рят нам, что смысл суще­ство­ва­ния каж­дого отдель­ного чело­века может быть постиг­нут из смысла суще­ство­ва­ния всего чело­ве­че­ства, а в то же время не могут точно ска­зать, что же такое чело­ве­че­ство. Мы не про­те­стуем против этой фор­мулы, но только спра­ши­ваем: как же можно опре­де­лить част­ное (в данном случае – «чело­век») из общего (в данном случае – «чело­ве­че­ство»), если это общее неопре­де­ленно, а может быть, и неопре­де­лимо? По зако­нам эле­мен­тар­ной логики это невоз­можно. Если при­хо­дится опре­де­лять част­ное из общего, надо дать сна­чала опре­де­ле­ние общего. Чтобы найти смысл суще­ство­ва­ния каж­дого чело­века, надо найти смысл суще­ство­ва­ния всего чело­ве­че­ства.

Что же такое чело­ве­че­ство? Налич­ный состав людей, живу­щих в данный момент на земле? Если так, то что же пред­став­ляет собой все то чело­ве­че­ство, кото­рое жило до насто­я­щего момента? Груда гни­ю­щих, вернее, давно уже сгнив­ших костей? Срав­не­ния можно под­би­рать любые, но неза­ви­симо от этого, так или иначе чело­ве­че­ство, жившее до сих пор, – это уж уже не чело­ве­че­ство, или, попро­сту говоря, уже не реаль­ность, а лишь поня­тие о чем-то бывшем, а в дей­стви­тель­но­сти – «ничто».

Так это или не так? Если чело­ве­че­ство – это именно налич­ный состав людей и нам нужно отбро­сить всякие ненуж­ные поня­тия о том, что уже стало «ничем», грубо говоря «пада­лью», и гово­рить только о том, что дей­стви­тельно живет сейчас, то не пре­вра­тимся ли мы сейчас же в грубых эго­и­стов, кото­рые хотят жить только для себя.

Нет. Мы боимся ска­зать, что живем только для себя. Мы при­выкли гово­рить о буду­щем. О буду­щем мы сейчас гово­рим больше, чем о насто­я­щем. У нас все в буду­щем. Насто­я­щее как будто бы только для буду­щего, для гря­ду­щих поко­ле­ний. Для кого же будут жить эти гря­ду­щие поко­ле­ния? Забу­дут ли так же о нас, как мы забы­ваем о преды­ду­щих? Нам гово­рят, что то, что было до нас, это лишь какая-то предыс­то­рия, а не насто­я­щая исто­рия чело­ве­че­ства. Насто­я­щая исто­рия – это только при нас, или, вернее, после нас. А что если гря­ду­щие поко­ле­ния будут также мыс­лить, что мы – не исто­рия, а лишь предыс­то­рия? А что если и эти гря­ду­щие поко­ле­ния тоже ока­жутся за поро­гом поня­тия исто­рии? Может быть, и им нужно будет жить не для себя, а для гря­ду­щих поко­ле­ний? Нет ли тут чего-либо похо­жего на «дурную бес­ко­неч­ность»?

Если мы хотим быть после­до­ва­тель­ными мате­ри­а­ли­стами, то должны при­знать, что тех, кто когда-то жил, сейчас мате­ри­ально уже нет, а тех, кто ещё не родился, мате­ри­ально еще нет. Мате­ри­ально суще­ствуем только мы, ныне суще­ству­ю­щие, живу­щие. Но хватит ли сове­сти у нас назвать чело­ве­че­ством именно наше поко­ле­ние?

Да разве можно назвать этим именем теку­щее поко­ле­ние, в кото­ром в каждый момент все течет, все изме­ня­ется, что-то зарож­да­ется, а что-то уми­рает? Назвать чело­ве­че­ством налич­ный состав людей на данный момент – это будет самым вели­чай­шим обма­ном, кото­рым когда-либо дур­ма­нили головы людей. Чело­ве­че­ство – это именно все чело­ве­че­ство, во всем его объеме, во всем его неиз­ме­ри­мом вели­чии – от пра­отца, в кото­ром впер­вые забли­стал Образ Вели­кого Твор­че­ского Разума, дающий воз­мож­ность и осно­ва­ние носить имя чело­века, и до послед­него оби­та­теля земли и послед­него участ­ника исто­рии. Только это все­це­лое я могу назвать чело­ве­че­ством. Если чело­ве­че­ство живет для гря­ду­щего, то должно быть осмыс­ленно не только насто­я­щее, но и про­шлое. И если чело­век живет в этом насто­я­щем, то его жизнь не может быть ото­рвана от про­шлого и этого гря­ду­щего, кото­рое он вместе со всеми своими собра­тьями творит в насто­я­щем.

Если жизнь всего чело­ве­че­ства имеет какой-то вели­кий смысл, кото­рый, быть может, мы на сей день еще не совсем раз­га­дали, тогда станет ясно, что и жизнь каж­дого чело­века в этом осмыс­лен­ном потоке бытия должна иметь свой личный вели­кий смысл, ибо чело­век – нечто боль­шее, чем моле­кула в струе куда-то бегу­щего потока.

Смысл бытия

Мы начали преды­ду­щий раздел с того, что нельзя искать смысла суще­ство­ва­ния чело­века вне чело­ве­че­ства, а кон­чили тем, что при­знали обыч­ное, «ходо­вое» поня­тие чело­ве­че­ства не только рас­плыв­ча­тым, но, на наш взгляд, даже как-то, может быть, умыш­ленно неопре­де­лен­ным, зату­ше­ван­ным.

Итак, гово­рить о чело­веке вне его связи с чело­ве­че­ством нельзя, а узнать что-либо опре­де­лен­ное о том, что такое чело­ве­че­ство, тоже нельзя. Не зашли ли мы в тупик, пыта­ясь оста­ваться все время на чисто мате­ри­а­ли­сти­че­ской основе?

Попро­буем стать на иные пози­ции и исход­ным момен­том счи­тать не налич­ное мате­ри­аль­ное бытие, а непре­мен­ное суще­ство­ва­ние общего смысла всего бытия в целом.

Итак, есть смысл или нет смысла во всем чело­ве­че­ском суще­ство­ва­нии, во всем исто­ри­че­ском про­цессе?

Если нет смысла, тогда о чем же гово­рить? Тогда каждый пусть живет только сего­дняш­ним днем, как насе­ко­мое, порхая с цветка на цветок, не забо­тясь ни о чем и только слепо выпол­няя функ­ции про­дол­же­ния рода, не зада­ва­ясь вопро­сом, зачем это надо.

Если же пред­по­ло­жить, что какой-то смысл есть и его только надо найти, то надо искать его неот­ступно серьезно, искать зара­нее пред­по­ло­жив, что ответ должен быть найден сразу для всей кар­тины жизни, то есть в син­тезе, в един­стве судьбы как чело­века, так и чело­ве­че­ства. Не может быть, чтобы жизнь каж­дого отдель­ного чело­века имела смысл, а жизнь всего чело­ве­че­ства оста­ва­лась бес­смыс­лен­ной. Не может быть и дру­гого, то есть чтобы жизнь чело­ве­че­ства как непре­рыв­ного потока чело­ве­че­ских существ имела смысл, а жизнь каж­дого отдель­ного чело­века этого смысла не имела бы и весь смысл его жизни сво­дился бы лишь к чисто слу­жеб­ной, то есть какой-то пере­да­точ­ной роли – дать жизнь буду­щим поко­ле­ниям, а самому уйти в абсо­лют­ное небы­тие. Неужели все назна­че­ние чело­века в том только, чтобы поро­дить после себя новый поток живых существ, судьба кото­рых све­дется к такой же несчаст­ной участи – быть лишь поч­та­льо­нами какой-то бес­смыс­лен­ной в своем дви­же­нии эста­феты, где все уходит в небы­тие только для того, чтобы предо­ста­вить место на Земле таким же ухо­дя­щим в небы­тие суще­ствам? Начало жизни каж­дого чело­века, несо­мненно, выте­кает из обще­че­ло­ве­че­ского начала. Чело­век рож­да­ется на свет в силу тех причин, кото­рые вызвали к бытию чело­ве­че­ство как особую породу существ. Поэтому и завер­ше­ние каждой чело­ве­че­ской жизни должно быть свя­зано с завер­ше­нием обще­че­ло­ве­че­ской исто­рии. Прожив столько-то лет на земле, каждый чело­век остав­ляет по себе след. И не просто какой-то слу­чай­ный след, а несо­мненно, думаем мы, он должен был бы оста­вить какой-то уже пред­на­чер­тан­ный ему след, выпол­нить какую-то пред­на­чер­тан­ную общим ходом жизни чело­ве­че­ства роль. Так и в рас­те­нии, и в живот­ном, и в любом орга­низме каждая клетка, воз­ни­кая из небы­тия к бытию, уже зара­нее пред­на­зна­чена занять опре­де­лен­ное место, что-то выпол­нить. Вся раз­ница, пожа­луй, лишь в том, что в орга­низме функ­ция каждой клетки зало­жена с непре­одо­ли­мой необ­хо­ди­мо­стью и если все же клетка не выпол­няет свое пред­на­зна­че­ние, то резуль­та­том этого будет болезнь орга­низма. В чело­ве­че­ском обще­стве нет такой слепой, зара­нее до мело­чей пред­на­чер­тан­ной необ­хо­ди­мо­сти жиз­нен­ного пути. Лич­ность имеет сво­боду выбора. След, остав­лен­ный чело­ве­ком, может быть иным, чем тот, кото­рый был ему пред­на­чер­тан. И болезнь других людей, вызван­ная им, может про­явиться нескоро. Но если отдель­ные лич­но­сти могут что-то выби­рать, то масса в целом под­чи­ня­ется пред­на­чер­тан­ному ходу исто­рии. Ста­ти­сти­че­ские законы дей­ствуют с немень­шей суро­во­стью, нежели законы физи­че­ские. И если мы будем искать смысл каждой отдель­ной чело­ве­че­ской жизни, то не сможем, повто­ряем, искать его вне связи с теми ста­ти­сти­че­скими зако­нами, по кото­рым живет чело­ве­че­ство и кото­рые навер­няка имеют какой-то смысл.

Жизнь чело­ве­че­ства, несо­мненно, свя­зана с жизнью кос­моса. Как нельзя научно гово­рить о жизни чело­века, игно­ри­руя жизнь Земли, так же нельзя гово­рить научно о судьбе чело­ве­че­ства, игно­ри­руя жизнь кос­моса.

Смысл суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства (если только такой смысл есть) несо­мненно связан со смыс­лом суще­ство­ва­ния всего кос­моса. Если все бес­смыс­ленно и нет смысла ни в суще­ство­ва­нии чело­ве­че­ства, ни в суще­ство­ва­нии кос­моса, тогда, конечно, не стоит и рас­суж­дать обо всем этом. Можно ли гово­рить о сплош­ной бес­смыс­лице или о каком-либо соот­но­ше­нии бес­смыс­лен­ных про­цес­сов! Если же, повто­ряем, мы верим, что есть смысл как в суще­ство­ва­нии чело­ве­че­ства, так и всего кос­моса, если мы, веря в него, ищем его, тогда, конечно, мы не можем жить спо­койно, пока не раз­га­даем этой жгучей тайны. Ибо смысл и нашей личной жизни тогда выри­со­вы­ва­ется на фоне общего смысла.

И здесь мы стоим перед аль­тер­на­ти­вой. Или вся Все­лен­ная в целом, все целое, кото­рое мы можем назвать словом «все», имеет смысл своего бытия, или же «все» бес­смыс­ленно. Если есть смысл во всем, то это должен быть смысл вечный, высший, какой, может быть, мы сейчас даже уяс­нить себе не можем, но о кото­ром можем только ска­зать, что есть смысл вечный, веду­щий к абсо­лют­ному совер­шен­ству.

И если чело­век (чело­ве­че­ство) есть нечто лучшее во всем кос­мосе, то есть то, что при­нято в хри­сти­ан­ской фило­со­фии назы­вать «венцом тво­ре­ния», то смысл должен быть осу­ществ­лен именно в нём – чело­веке.

Смысл суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства несо­мненно связан и как-то зако­ди­ро­ван в общем смысле, в общей кос­ми­че­ской судьбе всего мира. Вернее всего, что судьба чело­ве­че­ства уже как-то пред­на­чер­тана в судьбе кос­моса как его пик.

Рас­суж­де­ния о том, что чело­ве­че­ство слиш­ком ничтожно во Все­лен­ной по своему чисто «физи­че­скому объему», могут быть отбро­шены сразу же. Разве соот­но­ше­ния мас­шта­бов играют в био­ло­гии реша­ю­щую роль? Разве жизнь не есть срав­ни­тельно ничтож­ная пленка на поверх­но­сти нашего огром­ного Зем­ного шара? И разве чело­ве­че­ский мозг, его серое кор­ко­вое веще­ство, так уж много зани­мает места среди всего живот­ного мира? Не этот ли малый мозг, не эта ли ничтож­ная по объему пленка решает судьбу пла­неты?

Инстинкт Вечной жизни

Жизнь! Что может быть дороже жизни? Но неужели моя жизнь пре­се­чется так же, как жизнь цветка, рас­ту­щего в поле? Он возник из небы­тия, рас­цвел… и отцвел. И уже его нет. Но цветок не мыслит и не жаждет бес­смер­тия. Чело­век – это нечто боль­шее, нежели цветок поле­вой. Я мыслю, чув­ствую – значит, я есмь. Ищу во всем цели. Ищу цели и в моей жизни.

Я возник из небы­тия. Я вошел в окру­жа­ю­щий мир. Откры­лись мои глаза, рас­крылся мой разум. Осмот­рев окру­жа­ю­щий мир, я тем самым как бы воз­вы­сился над ним. Я познал, что чело­век есть нечто боль­шее, чем все, что суще­ствует в мире. Где предел чело­ве­че­скому «я»? Мысль чело­века про­ни­кает в глу­бины атома и в про­сторы кос­моса, во все тайны при­роды. Чело­ве­че­ская воля может изме­нять лицо земли. Мое «я» воз­но­сится над миром и осо­знает себя обра­зом и подо­бием Вели­кого Твор­че­ского Разума, даю­щего законы Все­лен­ной. Нет пре­дела чело­ве­че­скому «я»… Но вот под­хо­дит смерть и заяв­ляет: «Нет! Есть предел! Твое «я» заклю­чено в твоем теле. А тело ста­рится и уми­рает». И ника­кими посу­лами врачей, что, мол, в буду­щем наука им помо­жет про­длить мою жизнь, нельзя успо­ко­ить мыс­ля­щего чело­века, если все равно при­дется уме­реть. Если смерть неиз­бежна, что стоит неко­то­рое про­дле­ние уга­са­ю­щей жизни на несколько жалких стар­че­ских лет?

Жалкие уте­ши­тели вы все! Вот един­ственно, что я могу ска­зать тем, кто хочет уба­ю­кать меня, обна­де­жи­вая, как малыша, что вот дядя доктор еще немного про­длит тебе жизнь.

Мое тело живет по зако­нам, кото­рые неумо­лимы. но мое «я» не хочет под­чи­няться этим зако­нам. Оно хочет воз­вы­ситься над этими зако­нами и пре­одо­леть их. Оно хочет жить… жить… жить… вечно.

И никто из тех, кто обе­щает мне или жить в памяти моих потом­ков, или несколько стар­че­ских лет в «дове­сок» к отпу­щен­ному мне сроку, не успо­коит меня, не даст мне уте­ше­ния и ничего не изме­нит в моей судьбе ибо я твердо знаю, что умру. Мое тело рас­па­дется на состав­ные хими­че­ские эле­менты и через сколько-то вре­мени «из него лопух вырас­тет», как метко изрек тур­ге­нев­ский База­ров.

Жить хочет каждый, хочет жить всегда. И только очень изму­чен­ный и страшно уста­лый чело­век может заявить, что он пред­по­чел бы уме­реть. Но ведь он это скажет не по при­чине утраты инстинкта жизни, а по при­чине непо­силь­ных тягот или стра­да­ний. Причем даже и при стра­да­ниях, и при глу­бо­кой дрях­ло­сти не каждый захо­чет уме­реть. А многие скажут: лучше стра­дать, нежели совсем исчез­нуть, уйти в полное небы­тие. Нор­мально же каждый чело­век хочет жить всегда и не уста­нав­ли­вает срока своей смерти. И здесь я вижу и нахожу какой-то неис­тре­би­мый инстинкт, такой же мудрый, био­ло­ги­че­ски целе­со­об­раз­ный, как все, что харак­те­ри­зует весь окру­жа­ю­щий меня мир.

В мире нет неце­ле­со­об­раз­ных орга­ни­че­ских стрем­ле­ний. В орга­низме нет неце­ле­со­об­раз­ных инстинк­тов. Все мои био­ло­ги­че­ские и духов­ные инстинкты, потреб­но­сти всегда целе­со­об­разны, чем-то обу­слов­лены и к чему-то направ­лены.

И если я ощущаю в себе жажду жизни, жажду жизни Вечной, то я должен при­слу­шаться к голосу этого инстинкта и поста­вить перед собой вопрос: насколько верен этот инстинкт стрем­ле­ния к Вечной жизни, насколько он обу­слов­лен общим ходом миро­вой жизни, насколько целе­со­об­ра­зен и насколько реален? Бес­смер­тие! Но воз­можно ли оно? Есть неизъ­яс­ни­мый и неуло­ви­мый Твор­че­ский Разум, кото­рый как бы напол­няет собою всю Все­лен­ную и дает ей законы и смысл. Все течет, все изме­ня­ется, а Он неиз­ме­нен над всем этим бушу­ю­щим оке­а­ном бытия.

Все воз­ни­кает к бытию и снова уходит в небы­тие, воз­ни­кает и уни­что­жа­ется. Среди кипя­щего океана жизни, кото­рому нет границ ни во вре­мени, ни в про­стран­стве, когда-то, в какой-то момент воз­никла одна точка, вспых­нула искра. То была моя жизнь. Для чего она вспых­нула? Неужели только для того, чтобы раз­го­реться и затем снова погас­нуть, исчез­нуть в этом океане, в кото­ром нет ничего веч­ного, а все воз­ни­кает и все уни­что­жа­ется и только вечен Твор­че­ский Разум, создав­ший его?

В океане жизни все разумно, но почти все бес­со­зна­тельно. Только чело­век разу­мен и не хочет жить слепо, по зако­нам необ­хо­ди­мо­сти, а хочет знать, почему и для чего он живет. Он жаждет сво­боды, хочет пре­одо­леть смерть и утвер­дить себя, свое «я» навсе­гда. И только тогда, знает он, исчез­нет бес­смыс­лица жизни и страх перед смер­тью.

Мое тело живет и уми­рает. В нем всегда что-то воз­ни­кает и что-то уни­что­жа­ется, подобно тому как это про­ис­хо­дит во всей при­роде. Клетки рож­да­ются и отми­рают. А мое «я»? Оста­ется ли оно неиз­мен­ным? Может, мое «я» после смерти снова воз­ро­дится в новой жизни? Может ли оно остаться в бытии навсе­гда, то есть стать бес­смерт­ным?

Я хочу жить вечно, подобно тому как вечен Разум, сотво­рив­ший Все­лен­ную. Я чув­ствую себя обра­зом и подо­бием этого Разума и поэтому хочу быть таким же вечным, как Он. Я хочу жить вечно. И здесь я слышу не только голос своего разума, но и голос моего неис­тре­би­мого инстинкта жизни.

Я хочу жить вечно и верю в воз­мож­ность этой Вечной жизни. Верю в то, что если чело­век есть образ и подо­бие Вели­кого Твор­че­ского Разума, то на нем должна лежать печать бес­смер­тия. Бес­смертно то, на чем отра­жа­ется Единый и Бес­смерт­ный. Бес­смертно – в силу един­ства с этим Бес­смерт­ным Разу­мом, в силу нали­чия Его образа и подо­бия.

С тех пор, как на Земле появился первый чело­век, инстинк­тив­ная жажда жизни, стрем­ле­ние к ее сохра­не­нию, свой­ствен­ное всем живым суще­ствам, пере­шло в разум­ное стрем­ле­ние, в жажду сохра­не­ния жизни навсе­гда, в осмыс­лен­ное стрем­ле­ние к жизни Вечной, к сохра­не­нию своего «я» от смерти.

В дохри­сти­ан­ское время в язы­че­ских рели­гиях это про­бу­див­ше­еся стрем­ле­ние еще по-насто­я­щему не было осмыс­лено, не было доступ­ным для фило­соф­ского пони­ма­ния. Только после того, как идея Вечной жизни была взве­шена и тео­ре­ти­че­ски обос­но­вана в Еван­ге­лии, а затем и под­твер­ждена фактом Хри­стова Вос­кре­се­ния, – только после этого она стала вла­сти­тель­ни­цей чело­ве­че­ских дум. С надеж­дой в гря­ду­щее вос­кре­се­ние наи­бо­лее раз­ви­тые народы живут уже в тече­ние почти двух тысяч лет. Про­по­ведь о вечной жизни пере­ки­ну­лась на все кон­ти­ненты.

Почему так успешно прошла по всему лицу Земли эта про­по­ведь о Вос­кре­се­нии и Вечной жизни ? Почему так крепко она вошла в мысли, чув­ства чело­ве­че­ства? Не потому ли, что она была созвучна тем инстинк­тив­ным стрем­ле­ниям, кото­рые уже чисто био­ло­ги­че­ски были как бы запро­ек­ти­ро­ваны Твор­цом для живого суще­ства в его высшей стадии раз­ви­тия – для чело­века? Не потому ли, что эта про­по­ведь дает ответ и высшим запро­сам чело­ве­че­ского ума? Про­по­ведь Христа о Вечной жизни отве­чает на все высшие запросы чело­ве­че­ского духа, на инстинк­тив­ное вле­че­ние чело­века сохра­нить свою жизнь навеки. Вот почему чело­ве­че­ство так бережно хранит ее уже в тече­ние двух тыся­че­ле­тий.

Здра­вый смысл

Я верю в бес­смер­тие. Но могут ли верить в него те, кото­рые при­выкли руко­вод­ство­ваться лишь так назы­ва­е­мым здра­вым смыс­лом?

Если бы мы могли пого­во­рить с гусе­ни­цей, сидя­щей на стебле травы, и спро­сить ее, воз­можна ли какая-либо иная форма жизни, кроме ее, то она бы отве­тила отри­ца­тельно. Жить – значит питаться. Так отве­тила бы гусе­ница, если бы, подобно вся­кому сред­нему чело­веку, жила в свое удо­воль­ствие и не думала, не вда­ва­лась бы ни в какие фило­со­фии. Ну а если бы вда­ва­лась и раз­мыш­ляла, то, оче­видно, ска­зала бы, что жить – значит уми­рать.

Все течет, все изме­ня­ется. Во мне самой нарож­да­ются и отми­рают клетки. И вот наста­нет день, когда во мне, как и во всякой гусе­нице, иссяк­нет жела­ние есть, и я, подобно другим, обо­вьюсь сава­ном и умру. Что будет дальше? Да ничего не будет. Если пре­кра­тится пита­ние, то пре­кра­тится и жизнь. Мое созна­ние угас­нет и наста­нет небы­тие.

И если бы у гусе­ниц суще­ство­вали науки и ученые и писа­лись бы книги, то, оче­видно, ответ на все жгучие вопросы мог быть только один – что жизнь кон­ча­ется с пре­кра­ще­нием пита­ния и дви­же­ния. Ничего иного быть не может. «Здра­вый смысл» гово­рит, что жизнь кон­ча­ется и ника­ких «иллю­зий» не нужно. Все осталь­ное бред и иде­а­ли­сти­че­ские меч­та­ния.

А если бы спро­сить, можно ли пре­вра­титься в бабочку и летать, то ученые гусе­ницы на осно­ва­нии изу­чен­ных зако­нов физики отве­тили бы, что бабочки – это фан­та­зия, а наука гово­рит, что всякое тело, кото­рое тяже­лее воз­духа, неиз­менно должно падать вниз и это уже было под­твер­ждено опытом и при­ме­рами из жизни гусе­ниц, неиз­менно падав­ших вниз при отрыве от стебля. Всякие раз­го­воры о лета­нии есть бредни, про­тив­ные науч­ному мыш­ле­нию. Для «здра­вого ума» гусе­ниц, желав­ших рас­суж­дать только на основе своего опыта, было бы не под силу понять, что воз­можна иная жизнь, где все как будто бы так и вместе с тем не совсем так. А истина в том, что такая жизнь даже для гусе­ницы воз­можна, и если гово­рить о теле и о том, что условно можно выра­зить словом «я», то ведь даже у гусе­ницы тело будет то же и уже не то же, а ее «я» оста­нется то же, хотя уже в иной, высшей сту­пени бытия. На при­мере гусе­ницы мы видим неко­то­рый образ и подо­бие нашей судьбы. Образ и подо­бие, но не тож­де­ство. Сход­ство, но не един­ство. Чело­век ведь не гусе­ница, а нечто боль­шее и более могу­ще­ствен­ное.

Мы все еще склонны пола­гать, что реально только то, о чем гово­рит наука. Однако наука сего­дняш­него дня бывает далека от истины и далеко не всегда рисует прав­ди­вую кар­тину Все­лен­ной.

Я не хочу осно­вы­вать свои доводы на несо­вер­шен­стве науки. Я уважаю науку и не удив­ля­юсь, что она идет ощупью и не может всего знать. Но я не уважаю тех, кто, спе­ку­ли­руя на ува­же­нии к науке, хочет от имени науки отри­цать то, к чему она непри­частна, или то, чего она еще не знает.

Со своей сто­роны я хочу ска­зать, что непо­нят­ное еще не озна­чает нера­зум­ное, а неве­до­мое не есть невоз­мож­ное. То, что каза­лось вчера для науки неве­ро­ят­ным, сего­дня ста­но­вится реаль­ным, веро­ят­ным бла­го­даря ее же откры­тиям.

Еще недавно скеп­тики сме­я­лись над хри­сти­ан­ским Сим­во­лом веры, в кото­ром гово­рится о нали­чии мира види­мого и неви­ди­мого. Неви­ди­мый мир? Да разве может суще­ство­вать что-либо неви­ди­мое? Это гово­рили не так уж давно. А теперь мы знаем, что неви­ди­мое бук­вально окру­жает нас.

Еще при­меры: ведь, кажется, не было ничего более оче­вид­ного, как то, что Солнце вра­ща­ется вокруг Земли. Это вра­ще­ние было «оче­видно» в бук­валь­ном смысле этого слова. Наука доко­пер­ни­ко­вых времен не сомне­ва­лась в этой оче­вид­но­сти. Ученые создали целую систему вычис­ле­ний дви­же­ния небес­ных тел. А чем все это кон­чи­лось? Совсем еще недавно наука не имела поня­тия о таких реаль­но­стях, как элек­три­че­ство, тем более о том, что такое радио и теле­ви­де­ние. Если бы кто-либо тогда сказал, что можно пере­да­вать на рас­сто­я­ние изоб­ра­же­ние, то одни обви­нили бы его в фан­та­зер­стве, другие в мисти­цизме.

Откры­тие радио-лучей могло сна­чала пока­заться не менее сверхъ­есте­ствен­ным, чем про­хож­де­ние Христа Вос­крес­шего через закры­тые двери. И люди, при­вык­шие руко­во­диться «здра­вым смыс­лом», могли, конечно, сме­яться над тем и над другим с равным осно­ва­нием. «Этого не может быть, потому что не может быть» – гово­рит извест­ный нам всем чехов­ский автор «Письма к уче­ному соседу».

Почти бук­вально на наших глазах в науке про­изо­шел корен­ной пере­во­рот. Гео­мет­рия Евклида, меха­ника Нью­тона, теория Лапласа, казав­ши­еся абсо­лют­ными, все­объ­ем­лю­щими, стали отно­си­тель­ными, вер­ными только для какой-то части Все­лен­ной, для каких-то отно­си­тельно неболь­ших мас­шта­бов.

Откры­тия Копер­ника и Гали­лея пока­за­лись пред­ста­ви­те­лям совре­мен­ной им науки чистей­шим безу­мием. Я под­чер­ки­ваю тот факт, что их откры­тия каза­лись безу­мием не для диле­тан­тов, а для людей науки, даже для таких гиган­тов мысли, как Тихо де Браге. Теория отно­си­тель­но­сти Эйн­штейна каза­лась в первое время для боль­шин­ства ученых также безум­ной, воз­можно не менее безум­ной, чем в свое время откры­тия Копер­ника и Гали­лея.

Что поде­ла­ешь? Высшее часто кажется людям, при­вык­шим к усто­яв­шимся нормам мыш­ле­ния, чистым безу­мием.

Наш совре­мен­ник, все­мирно извест­ный физик Нильс Бор, обсуж­дая выдви­ну­тую не менее зна­ме­ни­тым физи­ком Гей­зен­бер­гом единую теорию эле­мен­тар­ных частиц, писал: «Нет ника­кого сомне­ния, что перед нами безум­ная теория. Вопрос состоит в том, доста­точно ли она безумна, чтобы быть пра­виль­ной?»

Не таким ли «безу­мием» каза­лась в первое время после своего появ­ле­ния на свет про­по­ведь о Христе Рас­пя­том и Вос­крес­шем?

Вели­чай­ший про­по­вед­ник хри­сти­ан­ства – Апо­стол Павел, высту­пив­ший с этой про­по­ве­дью через несколько лет после Вос­кре­се­ния Христа, писал ново­об­ра­щен­ным хри­сти­а­нам, что эта про­по­ведь для зако­сте­нев­ших в грубой обря­до­вой и рутин­ной рели­гии иудеев была соблаз­ном, а для погряз­ших в фило­соф­ской софи­стике элли­нов – безу­мием. Но ведь через какой-нибудь деся­ток-другой лет эта про­по­ведь уже охва­тила почти весь сре­ди­зем­но­мор­ский мир, а через два с лишним сто­ле­тия вера во Христа Рас­пя­того и Вос­крес­шего стала гос­под­ству­ю­щей во всей Рим­ской импе­рии. То, что вчера каза­лось «безу­мием», сего­дня ока­за­лось высшей муд­ро­стью. А почему? Сила веры побе­дила мир. Сия есть победа, побе­див­шая мир – вера наша! – вос­клик­нул апо­стол Иоанн Бого­слов, видя как рас­про­стра­ня­ется среди людей про­по­ведь, еще вчера казав­ша­яся «безум­ной». Какое же «безум­ство храб­рых» или «сила веры» должна было про­явиться, чтобы не только побе­дить кос­ность при­выч­ных воз­зре­ний, но побе­дить страш­ную силу гоне­ний, воз­двиг­ну­тых на хри­стиан.

Чтобы в наши дни пове­рить непре­лож­ной, но кажу­щейся «безум­ной» истине о воз­мож­но­сти Вос­кре­се­ния и Вечной жизни, нужно перейти к иной логике, нежели та, с кото­рой мы при­выкли решать задачи на корот­кие отрезки вре­мени, оста­ва­ясь в малых мас­шта­бах нашей пла­неты. Нужно иметь силу «безу­мия», отказа от при­ми­тив­ного мыш­ле­ния, чтобы осо­знать вели­чие чело­века в гря­ду­щей Вечной Жизни.

Про­по­ведь о Христе Вос­крес­шем побе­дила, потому что она отве­чала искон­ным запро­сам чело­ве­че­ской души. Идея Вос­кре­се­ния потому вла­деет умами, что она как бы запро­грам­ми­ро­вана в чело­ве­че­ской пси­хике. В наши дни мысль о том, что лич­ность чело­века имеет высший смысл и что жизнь чело­века может про­длиться в бес­ко­неч­ность, кажется безу­мием для тех, кто привык к рутин­ным поня­тиям, навя­зан­ным со школь­ной скамьи, но она сти­хийно про­би­ва­ется в созна­нии, как только чело­век осво­бож­да­ется от гип­ноза рутины и начи­нает сво­бодно мыс­лить о смысле жизни.

Стрем­ле­ние к совер­шен­ству

В мире гос­под­ствует прин­цип эво­лю­ции. Можно смело ска­зать, что эво­лю­ция, то есть раз­ви­тие, совер­шен­ство­ва­ние, есть смысл суще­ство­ва­ния всего мира. От низших форм мате­рия посте­пенно вос­хо­дит к более высшим, совер­шен­ным. Какова же конеч­ная цель эво­лю­ции? Какая форма бытия наи­бо­лее совер­шен­ная и в чем ее пре­иму­ще­ство, в чем ее совер­шен­ство?

Все мно­го­об­ра­зие жиз­нен­ных форм мы должны рас­смат­ри­вать на фоне (если только это слово вполне под­хо­дит сюда) трех основ­ных кате­го­рий, кото­рые суть время, про­стран­ство, дви­же­ние. Эти три основ­ные кате­го­рии бытия настолько сложны, что им почти невоз­можно дать вполне доста­точ­ного опре­де­ле­ния. Но сейчас мы гово­рим о жизни и ее смысле, поэтому доста­точно ска­зать только, что жизнь про­те­кает во вре­мени и про­стран­стве и есть какая-то особая, высшая форма дви­же­ния. Жизнь – это как бы некий поток во вре­мени и про­стран­стве, харак­тер­ной чертой кото­рого явля­ется раз­ви­тие, совер­шен­ство­ва­ние форм.

Каковы же эти формы? Условно обо­зна­чим основ­ные физи­че­ские эле­менты словом «атом», хотя давно уже знаем, что атом – далеко не пер­вич­ный эле­мент, но так как наша речь сейчас идет не о физике, а о жизни, то для нас доста­точно будет и этого тер­мина. Тогда мы сможем условно обо­зна­чить вос­хо­дя­щую лест­ницу жизни так: атом, моле­кула, поли­мер, клетка…

Так мы под­хо­дим к орга­низ­мам, состо­я­щим, из этих эле­мен­тов. И здесь, если мы захо­тим быть после­до­ва­тель­ными мате­ри­а­ли­стами, невольно оста­но­вимся в недо­уме­нии перед самым харак­тер­ным явле­нием орга­низма – пси­хи­кой. Что такое «пси­хика», или эмоция? Из чего она состоит? Мате­ри­альна она или нема­те­ри­альна? Что такое боль, радость? Из чего они состоят? Можно ли их раз­ло­жить хотя бы на хими­че­ские эле­менты или на элек­трон­ные волны?

Пси­хика, эмоция крепко свя­заны и с хими­че­скими эле­мен­тами орга­низма и его элек­трон­ной при­ро­дой, однако это ни то, ни другое. Что это такое в смысле мате­ри­аль­ном, мы ска­зать не можем. Можем гово­рить только о связи в той же мере, в какой чув­ство тяже­сти свя­зы­ва­ется с грузом, отяг­ча­ю­щем руку.

Под­ни­ма­ясь все выше по лест­нице жизни, мы есте­ственно подой­дем и к чело­веку. И здесь встре­тимся с его харак­тер­ной чертой (или свой­ством) – разу­мом. О том, что такое разум можно гово­рить очень много. Не будем сейчас спо­рить о сход­стве и раз­ли­чии таких слов и поня­тий, как «разум», «созна­ние», «само­со­зна­ние». Это увело бы нас в непро­хо­ди­мые дебри. Никто еще не дал этим словам пол­ного, точ­ного, исчер­пы­ва­ю­щего и обще­при­ня­того опре­де­ле­ния. Но бес­спорно одно – что это есть высшее из всего, что суще­ствует в ансам­бле орга­ни­че­ской жизни. Обычно мы назы­ваем это кратко – «я».

Вместе с тем бес­спорно и то, что весь поток жизни, бегу­щей во вре­мени и про­стран­стве, во всем мно­го­об­ра­зии его форм, направ­лен именно сюда, то есть все эво­лю­ци­он­ное стрем­ле­ние направ­лено к своей конеч­ной цели – к чело­веку, обла­да­ю­щему тем, что мы назы­ваем разу­мом, созна­нием и само­со­зна­нием – к чело­ве­че­скому «я».

Все осталь­ные формы жизни, все осталь­ные живые суще­ства, все осталь­ные ветви, линии, по кото­рым шла эво­лю­ция, – это как бы попытки нахож­де­ния един­ствен­ного, воз­мож­ного и пра­виль­ного пути, един­ствен­ной линии. Однако их нельзя рас­смат­ри­вать просто как неудач­ные попытки, так как при всей своей неза­кон­чен­но­сти и инди­ви­ду­аль­ной неза­вер­шен­но­сти они вместе с тем оста­ются необ­хо­ди­мыми для целост­ного ансам­бля жизни и гар­мо­ни­че­ски соче­та­ются в своем неис­чис­ли­мом мно­же­стве в одно при­род­ное целое. Чело­век среди этих тво­ре­ний стоит в онто­ло­ги­че­ском центре, на вер­шине эво­лю­ци­он­ной лест­ницы, оста­ва­ясь вместе с тем в орга­ни­че­ской связи со всеми своими, если можно так выра­зиться, «млад­шими собра­тьями». Попро­буем поды­то­жить ска­зан­ное. В потоке жизни, стре­ми­тельно бегу­щем во вре­мени и про­стран­стве, про­ис­хо­дит про­цесс совер­шен­ство­ва­ния форм. Что-то или Кто-то сози­дает это совер­шен­ство. Точно какая-то мысль путем мно­же­ства опытов в тече­ние дли­тель­ного вре­мени ищет реше­ния, какая же из форм, раз­ви­ва­ясь посте­пенно, может оправ­дать себя, пока­зать себя наи­бо­лее про­грес­сив­ной и спо­соб­ной дать импульс к раз­ви­тию еще более совер­шен­ных форм. Или же, уже зная напе­ред, какова должна быть эта форма жизни, путем дли­тель­ного про­цесса посте­пенно преду­го­тов­ляет ее путем нескон­ча­е­мой пере­гонки мате­ри­ала, точно в какой-то реторте под­го­тов­ляет, уго­тов­ляет, сози­дает эту един­ственно воз­мож­ную, совер­шен­ную форму.

Для нас всех, неза­ви­симо от раз­но­сти фило­соф­ских убеж­де­ний, ясно, что это совер­шен­ная форма жизни в прин­ципе одна. Это чело­век, чело­ве­че­ское созна­ние, чело­ве­че­ское «я». Что же такое чело­ве­че­ское «я»?

Что же такое мое «я»?

С трудом, путем долгих поис­ков, впадая то в одни, то в другие ошибки, пыта­емся мы понять при­роду нашего «я», нашей мысли, нашего созна­ния, того, что можно назвать духом или само­со­зна­нием.

Чело­ве­че­ское «я», то таин­ствен­ное «я», кото­рому мы никак не найдем под­хо­дя­щего имени, назы­вая его то лич­но­стью, то душой или духом, то созна­нием – как бы слито со своим телом, чув­ствами, пере­жи­ва­ни­ями. Мое тело – это «я» и вместе с тем и не «я», а «мое». Это то, что при­над­ле­жит моему «я», как нечто от него зави­ся­щее. Мои чув­ства – это также не «я» сам, а только «мое», хотя я и не могу себя пред­ста­вить помимо этих чувств. Но они, эти чув­ства, могут изме­няться, если «я» при­кажу им. Но они же могут и вла­деть мною, если «я» будет слу­шаться их.

Даже мысль, наша мысль – не есть самое наше «я», ибо мысль также есть нечто чем наше «я» может управ­лять, Мысль – это «мое», а не сам «я».

Что же такое мое «я»? Прежде всего ясно, что оно не мате­ри­ально. Даже диа­лек­ти­че­ский мате­ри­а­лизм гово­рит, что созна­ние (а это на языке мате­ри­а­лизма и есть «я»), не мате­ри­ально. И это вполне понятно, так как любая мате­ри­а­ли­сти­че­ская наука, вернее – наука о мате­рии, не может ука­зать каких-либо мате­ри­аль­ных эле­мен­тов, из кото­рых состо­яло бы созна­ние.

Но если в мире не суще­ствует ничего, кроме мате­рии, а мое «я» не мате­ри­ально, то, сле­до­ва­тельно, ника­кого «я» не суще­ствует, «я» – это ничто… Тогда пред­ста­ви­тели мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии должны, доведя свою мысль до этого логи­че­ского завер­ше­ния, гово­рить об этом везде, не стес­ня­ясь выво­дов как в мораль­ном, так и в соци­аль­ном планах. Тогда к чему гово­рить о чело­ве­че­ском досто­ин­стве и обо всем том, о чем при­нято гово­рить.

Но ведь не могут же мате­ри­а­ли­сты открыть свои тайны и ска­зать про­стому чело­веку, что его «я» нере­ально и, сле­до­ва­тельно, он – ничто. Про­стой чело­век, не зна­ю­щий выво­дов фило­со­фии, живет себе и живет и знает, что он суще­ствует. Он смело назы­вает себя «я». Он инстинк­тивно знает, что самое реаль­ное из всех реаль­но­стей – это именно его «я». Мы не будем сейчас гово­рить о про­ти­во­ре­чиях в мате­ри­а­ли­сти­че­ской фило­со­фии. Но для нас ясно, что «я» реально, хотя и не мате­ри­ально. Иногда это «я» назы­вают словом «душа». Что же такое душа чело­века? Это мы вряд ли уста­но­вим, читая Пав­лова или Фрейда.

Можно много гово­рить о том, какова при­рода духов­ного тела, обле­ка­ю­щего наше созна­ние. В наши дни его пыта­ются пред­ста­вить как нечто вроде элек­трон­ного тела, причем выска­зы­ва­ется иногда даже пред­по­ло­же­ние, что созна­ние может быть осу­ществ­лено на одной элек­трон­ной основе, без обыч­ной бел­ко­вой. Вернее всего, что чело­ве­че­ское «я» обле­чено не элек­трон­ной, а какой-то еще более тонкой сферой. Но ведь сфера не есть само «я».

Что такое мое «я», вряд ли могут ска­зать и наши кибер­не­тики. Можно, конечно, исчис­лять все функ­ции моего «я», но само оно не есть функ­ция, а нечто боль­шее. Созна­ние не есть число. Ответ на вопрос, что такое душа чело­века, мы скорее найдем у Шекс­пира, Тол­стого, Досто­ев­ского или Бет­хо­вена. Но ведь там гово­рится о вдох­но­ве­ниях, о стрем­ле­ниях души, а не об ее «ана­то­мии». Так, что же такое мое «я»?

Никто не может мне этого объ­яс­нить, хотя для меня самого этот вопрос даже изли­шен. Уж если я что и знаю, то это прежде всего то, что я суще­ствую и что мое «я» реально, хотя, конечно, не мате­ри­ально.

Высшие законы

Пред­по­ло­жим на минуту, что мы знаем одни лишь законы физики и вся наша наука исчер­пы­ва­ется физи­кой, или еще упро­щен­ней – меха­ни­кой. Пред­по­ло­жим, что мы, не зная ничего об орга­ни­че­ской при­роде, уви­дели бы три лежа­щих на земле пред­мета: бревно, чело­ве­че­ский труп и спя­щего живого чело­века.

Зная законы физики, закон зем­ного при­тя­же­ния, мы будем уве­рены, что бревно нико­гда само не поды­мется с земли, если какая-либо посто­рон­няя меха­ни­че­ская сила не выве­дет его из этого поло­же­ния. Точно также будет непо­дви­жен и труп. Но по каким зако­нам физики, в част­но­сти меха­ники, под­ни­ма­ется с земли проснув­шийся чело­век? Ведь с точки зрения эле­мен­тар­ной физики, вернее даже меха­ники, он есть такой же пред­мет, как бревно или труп.

Живой чело­век, проснув­шись, встает потому, что в нем про­яви­лись те силы, кото­рые потен­ци­ально хра­ни­лись в нем, пока он спал. Эти силы извле­чены из той же матери – земли, из кото­рой появи­лись и камень, и бревно, из той матери – земли, из кото­рой воз­ни­кают, и в кото­рую воз­вра­ща­ются все вещи и все орга­низмы. Чело­век встает потому, что имеет в себе силы, побеж­да­ю­щие меха­ни­че­ские законы. И здесь особо надо под­черк­нуть, что сила жизни пре­одо­ле­вает законы меха­ники, не уни­что­жая их, а наобо­рот, застав­ляя их слу­жить себе.

То, что с точки зрения одной лишь меха­ники пока­за­лось бы сверхъ­есте­ствен­ным, по зако­нам жизни явля­ется есте­ствен­ным. Заме­тим и то, что исто­ри­че­ски Жизнь воз­никла на земле как нечто новое и неви­дан­ное с точки зрения дожиз­нен­ных времен (если бы была воз­можна такая точка зрения), как нечто неве­ро­ят­ное.

Чтобы пре­одо­леть силу при­тя­же­ния Земли и встать на ноги, лежа­щему чело­веку, нужна боль­шая сила. Чтобы ото­рваться от нее, нужна еще боль­шая сила. В обыч­ных усло­виях зем­ного суще­ство­ва­ния тело не может ото­рваться от земли. Чтобы под­нять и бро­сить камень, нужна сила, побеж­да­ю­щая силу, при­тя­ги­ва­ю­щую камень.

Чтобы выве­сти тело на само­сто­я­тель­ную орбиту, ото­рвав его от земли, нужно побе­дить усло­вия зем­ного при­тя­же­ния.

Еще недавно – двести-триста лет тому назад – никто не смел и меч­тать об этом. Бро­шен­ный камень или выпу­щен­ный снаряд всегда падал на землю. В про­шлом веке начали меч­тать. В этом веке – осу­ще­ствили.

Нужно было извлечь из самой же земли силу, кото­рая могла выбро­сить тело из сферы зем­ного при­тя­же­ния, но глав­ное – нужна была прежде всего мысль, смелая мысль и вера в воз­мож­ность осу­ществ­ле­ния. Затем воля и дей­ствие. Но все это могло осу­ще­ствиться только в том случае, если еще до воз­ник­но­ве­ния самой мысли и веры чело­века суще­ство­вала потен­ци­ально сама воз­мож­ность этого.

Чело­ве­че­ская мысль должна была раз­га­дать законы бытия, кото­рые вложил в мир Твор­че­ский Разум. Вера должна была дать крылья чело­ве­че­ской воле. Только пове­рив в воз­мож­ность овла­де­ния этим в буду­щем, можно было побе­дить усло­вия зем­ного суще­ство­ва­ния.

Но можно ли побе­дить эти усло­вия? Можно! Ибо в самой при­роде зало­жена эта воз­мож­ность.

Чело­век скован усло­ви­ями своего зем­ного суще­ство­ва­ния, связан зако­нами необ­хо­ди­мо­сти. Может ли он обре­сти сво­боду? Сво­боду полную, сво­боду навсе­гда? Сво­боду от тех зако­нов, по кото­рым он с необ­хо­ди­мо­стью уми­рает. Какие силы должен он извлечь из своей при­роды, чтобы изме­нить ее, чтобы эти силы, исторг­ну­тые из цар­ства необ­хо­ди­мо­сти, дали воз­мож­ность пре­одо­леть эту необ­хо­ди­мость и войти в цар­ство сво­боды?

Чело­век может это совер­шить, если это уже как бы запро­ек­ти­ро­вано в потен­ции и вло­жено, как про­грамма, в суще­ству­ю­щий мир.

Камень нико­гда не под­ни­мется с земли, если какая-либо воля не под­ни­мет его. Камень нико­гда не ото­рвется от земной орбиты, если мысль и воля чело­века не созда­дут для него особых усло­вий, в силу кото­рых он пере­ме­стится так, как при­ка­жет ему чело­век. Камень может быть брошен и тогда поле­тит по воз­духу. Ракета может быть запу­щена и ото­рвется от земли. И камень, и ракета, не дви­жи­мые чело­ве­че­ской волей, будут лежать непо­движно и в конце концов раз­ло­жатся на хими­че­ские состав­ные эле­менты. Чело­век, погру­жен­ный в жизнь земли и не зна­ю­щий ничего кроме жизни своего тела, про­ис­шед­шего из земли, умрет вместе со своим смерт­ным телом, уйдет цели­ком в ту землю, из кото­рой взят. Тело умрет и рас­сып­лется в прах, и вместе с ним рас­се­ются все чув­ства чело­века, свя­зан­ные с жизнью этого тела. Чув­ство голода, холода, жажды, насла­жде­ний – все рас­се­ется, когда пре­кра­тится жизнь тела. Но наше «я», как это мы хорошо знаем, может управ­лять и телом, и чув­ствами и как бы выхо­дить за их сферу.

Наше «я» – это нечто, что выше тела, чувств и даже мыслей. Оно всегда одно и то же. Все меня­ется – и тело, и чув­ства, и мысли, а наше «я» оста­ется неиз­мен­ным. Может ли оно остаться суще­ство­вать вечно? Может ли оно создать свою сферу, в кото­рой поток жизни будет непре­кра­ща­ю­щимся? Может ли воз­вы­ситься над жизнью уми­ра­ю­щего тела, над пре­хо­дя­щими чув­ствами, над своими быст­рыми мыс­лями? Может ли, нахо­дясь во всем этом, достичь такой силы, что сможет выйти из сферы зако­нов, по кото­рым живет тело, «ото­рваться» от них и начать новую жизнь?

Чтобы выйти за пре­делы Земли, нужна боль­шая работа на Земле. Чтобы побе­дить законы Земли, нужно знать эти законы и твор­че­ски соче­тать их так, чтобы они сами послу­жили к тому, чтобы их можно было пре­одо­леть. Чтобы побе­дить усло­вия чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, нужно изу­чить эти усло­вия и побе­дить их «изнутри». Чтобы перейти к новой форме жизни, гусе­ница должна как бы уме­реть, пре­вра­титься в непо­движ­ную куколку. Чтобы побе­дить смерть, чело­веку нужно так подойти к своей смерти, чтобы в ней самой уже был залог победы над ней!

Это трудно сразу понять, ибо обыч­ный «здра­вый смысл» не может охва­тить всю слож­ность про­ис­хо­дя­щего.

Хри­сти­ан­ская фило­со­фия, кра­е­уголь­ным камнем кото­рой явля­ется идея Вечной жизни, дает единую теорию миро­зда­ния. Она явля­ется цель­ным миро­воз­зре­нием, кото­рое дает ответ не только на вопрос о том, какова кар­тина Все­лен­ной в данный момент, но и на вопрос о том, каковы окон­ча­тель­ные судьбы Все­лен­ной и нахо­дя­ще­гося в ее онто­ло­ги­че­ском центре чело­века.

Она отве­чает на вопрос о том, каков общий харак­тер дви­же­ния всего нашего кос­моса, о его конеч­ной цели и о выходе чело­века за пре­делы этого кос­моса, но только, разу­ме­ется, не в плане эле­мен­тар­ном, когда все сво­дится к тому, чтобы пере­дви­нуться в какие-то иные точки того же самого нашего мира в его трех изме­ре­ниях, а о выходе чело­века в иной, горний, духов­ный мир, где он в полной мере ощутит себя обра­зом и подо­бием Вели­кого Твор­че­ского Разума, то есть Бога.

Смерть и время

Клас­си­че­ская мысль древ­но­сти оста­вила нам в насле­дие миф о Хро­носе (Вре­мени), пожи­ра­ю­щем своих детей. Хронос был уже тогда, когда еще не было ничего. Все рож­да­ется от него и он же все уни­что­жает. Так гово­рили древ­ние…

Мы люди нового вре­мени. На старые мифы мы при­выкли смот­реть как на дет­ские сказки чело­ве­че­ства, как на робкие потуги несо­вер­шен­ной мысли незре­лых людей.

Что же нового можем ска­зать мы, гордые люди наших дней, взамен того, что гово­рили наши наив­ные предки?

Не вынуж­дены ли мы только пере­ска­зать своими сло­вами древ­ний миф о Хро­носе, пожи­ра­ю­щем своих детей?

Время – это все­лен­ский поток, в струях кото­рого все воз­ни­кает и все уни­что­жа­ется. В этом потоке бытия воз­никло и наше «я». Было время, когда его не было, и наста­нет время, когда его не будет. Смерть и время царят на Земле. Могу ли я выйти, вернее, вырваться за пре­делы этого смерт­ного круга. Выйти на орбиту того кру­го­во­рота, где все воз­вра­ща­ется туда же, откуда исхо­дит? Есть ли такая сила, кото­рая дала бы воз­мож­ность выйти из этого потока, выплес­нуться из него, сохра­нив свое «я», побе­дить мощь вре­мени?

Смерть и время… Они ста­но­вятся для меня сино­ни­мами. Это точно два имени одной и той же реаль­но­сти. Время, поро­див­шее меня и сна­чала блес­нув­шее перед моим созна­нием в образе жизни, пре­вра­ща­ются в свою же про­ти­во­по­лож­ность и при­об­ре­тает лик смерти. Страш­ный обо­ро­тень… Страш­ный обман… Здесь, на Земле, все взятое из земли в землю же воз­вра­ща­ется. Вер­нется ли мой дух, мое един­ствен­ное непо­вто­ри­мое «я», кото­рое в тече­ние всей жизни сози­даю с такой любо­вью, кото­рое состав­ляет все содер­жа­ние моей жизни, вер­нется ли и оно в прах земной? Рас­па­дется ли на состав­ные эле­менты? Или же, быть может, рож­ден­ное в прахе, оно настолько пере­ро­ди­лось в своей сущ­но­сти, настолько стя­жало в себе силу, настолько стало могу­ще­ствен­ным и настолько неза­ви­си­мым от земных усло­вий, что уже может как бы ото­рваться от матери-земли и воз­не­стись к Отцу, по образу и подо­бию Кото­рого оно начало свою под­лин­ную, чело­ве­че­скую, уже не зве­ри­ную жизнь?

Если чело­век смер­тен в той же мере, как, скажем, трава или лягушка, то сразу теря­ется смысл суще­ство­ва­ния и чело­века, и лягушки. И трава, и лягушка понятны и имеют свое зна­че­ние, вернее назна­че­ние, в общей лест­нице эво­лю­ции как есте­ствен­ное явле­ние на одной из сту­пе­нек раз­ви­тия. И здесь лягушка и любая несо­вер­шен­ная форма имеют свой глу­бо­кий смысл как про­яв­ле­ние одного целост­ного про­цесса ста­нов­ле­ния, как одно из явле­ний на общей лест­нице вос­хож­де­ния жизни. Чело­век мог появиться на Земле только после того, как воз­никли и оправ­дали себя все эти про­ме­жу­точ­ные формы, только после того, как жизнь прошла по всем сту­пе­ням вос­хож­де­ния.

Но сту­пень – это только сту­пень. Мы не должны пре­зи­рать наших «мень­ших бра­тьев», остав­шихся на низших сту­пе­нях жизни и не веда­ю­щих, что такое разум. Даже выра­же­ние «млад­шие братья» можно упо­тре­бить лишь с улыб­кой, с груст­ной иро­нией или, лучше ска­зать, с какой-то нежной жало­стью, ибо, конечно, они не братья, а только род­ствен­ники по орга­ни­че­ской струк­туре. Мы не можем их при­рав­нять к себе и удо­вле­тво­риться той уча­стью, кото­рая суж­дена им.

Слиш­ком велика грань, отде­ля­ю­щая чело­века от любого из живот­ных, даже высших, чтобы можно было гово­рить о тож­де­стве судьбы чело­века и живот­ного.

Есть нечто более вели­кое, что делает меня чело­ве­ком. Есть какая-то резкая грань между мною и всеми дру­гими порож­де­ни­ями Земли, между мною и всеми осталь­ными бра­тьями моими по плоти – грань, кото­рая делает меня наслед­ни­ком веч­но­сти, о кото­рой эти мои мень­шие братья и не помыш­ляют, ибо это им и не пред­на­чер­тано, но по кото­рой томится моя душа.

Только чело­век среди неис­чис­ли­мого мно­же­ства живых существ обла­дает разу­мом, име­ю­щим сход­ство с тем Разу­мом, суще­ство­ва­ние кото­рого неиз­бежно посту­ли­ру­ется из рас­смот­ре­ния той разум­но­сти, кото­рой про­ни­зано все бытие. Это сход­ство, вернее ска­зать – образ и подо­бие Вели­кого Твор­че­ского Разума, есть то, что и делает чело­века-живот­ного чело­ве­ком-лич­но­стью. Чело­ве­че­ская лич­ность отра­жает в себе Боже­ствен­ный Разум, а чело­ве­че­ская воля – в какой-то мере подо­бие Воле Боже­ства.

Там, где нет лич­но­сти, там, где только поиски или же навсе­гда опре­де­лив­ше­еся, застыв­шее несо­вер­шен­ство,- там бес­смер­тие было бы бес­смыс­ленно. Там, где воз­никла лич­ность, смысл суще­ство­ва­ния кото­рой в бес­пре­рыв­ном совер­шен­ство­ва­нии, – там уже смерть ста­но­вится бес­смыс­лен­ной и может рас­смат­ри­ваться лишь как какое-то зло­ве­щее отри­ца­ние смысла всей миро­вой жизни, всего миро­вого кос­ми­че­ского про­цесса эво­лю­ции.

Есть ли такая сила, кото­рая дала бы мне воз­мож­ность выйти из этого потока вре­мени, выйти в веч­ность, где нет обмана, где все посто­янно, неиз­менно, живо?

Еван­ге­лие дает про­стое и вместе с тем изу­ми­тельно смелое реше­ние вопроса о победе над вре­ме­нем: Будьте совер­шенны, как совер­ше­нен Отец ваш Небес­ный (Мф. 5:48).

Совер­шен­ство! Совер­шен­ство­ва­ние! Это и есть путь к бес­смер­тию. И чело­век, и все чело­ве­че­ство живут для веч­но­сти, для того, чтобы жить в веч­но­сти!

Эта веч­ность, о кото­рой гово­рит Еван­ге­лие, не тож­де­ственна той фаль­ши­вой «веч­но­сти», кото­рую пред­ла­гает нам зоо­ло­гия и кото­рая, как это ясно каж­дому, даже ребенку, по сути дела, пред­став­ляет собой лишь какую-то ухо­дя­щую неиз­вест­ность, дли­тель­ность, гаран­ти­ру­ю­щую жизнь для бес­чис­лен­ного мно­же­ства поко­ле­ний. Дли­тель­ность, сла­га­ю­ща­яся из бес­чис­лен­ного мно­же­ства жизней, кон­ча­ю­щихся смер­тью, не может быть названа веч­но­стью, из мил­ли­арда смер­тей нельзя соста­вить Вечной жизни. Чело­ве­че­ство, исто­рия кото­рого будет про­сти­раться в бес­ко­неч­ную даль, не может быть названо бес­смерт­ным, ибо на каждый отдель­ный момент бытия фак­ти­че­ски будет жить не чело­ве­че­ство в своей все­це­ло­сти, а лишь отдель­ное поко­ле­ние спе­ша­щих к могиле смерт­ных.

Веч­ность! Воз­рас­тить в себе дух, кото­рый может вырваться за пре­делы земной обо­лочки, вло­жить в мате­ма­ти­че­ское урав­не­ние своей жизни какой-то неуло­ви­мый аргу­мент, кото­рый всю эту линию жизни из замкну­той пре­вра­тит в про­сти­ра­ю­щу­юся в бес­ко­неч­ность, подобно тому, как можно замкну­тую линию эллипса (что значит «недо­ста­ток») пре­вра­тить в гипер­болу (что значит «избы­ток»).

Я верю, что на этом пути к совер­шен­ству я могу войти в веч­ность уже сейчас. Даже сейчас, когда еще власт­вует надо мною время, я могу воз­вы­ситься над тем, что в его власти, могу уже сейчас – сна­чала, может быть, только лишь мгно­ве­ни­ями, но уже реально – жить жизнью, над кото­рой время уже не имеет власти.

Моя мысль, обле­ка­ю­щая мое «я», уже сейчас посто­янно воз­вы­ша­ется над про­стран­ством и вре­ме­нем. Мысль – это как бы обо­лочка, в кото­рой живет мое «я», – посте­пенно высво­бож­да­ется от власти про­стран­ства и вре­мени.

Чем больше мое «я» воз­вы­ша­ется над жизнью моих посто­янно рож­да­ю­щихся и уми­ра­ю­щих клеток, тем более оно ста­но­вится спо­соб­ным жить в сфере веч­но­сти, тем более уси­ли­ва­ется его внут­рен­няя актив­ность, дающая мне силы для жизни в иных усло­виях, в сферах веч­но­сти.

Вера

Жизнь Вечная… Это то, к чему стре­мится душа моя. Я знаю, чув­ствую, инстинк­тивно ощущаю, что чело­век при­зван к веч­но­сти. Не может быть, чтобы участь чело­века была та же, что и участь скота. Есть в чело­веке нечто вели­кое, вечное, что не должно и не может уме­реть.

Чело­век есть образ и подо­бие Бес­смерт­ного Творца Все­лен­ной. В чело­веке бес­смертно то, на чем отра­жа­ется Бес­смерт­ный и Твор­че­ский Разум.

Чело­век всегда в ста­нов­ле­нии, даже если бы высшие силы и раз­ру­шали ста­нов­ле­ние. В этом ста­нов­ле­нии весь смысл его жизни. В этом ста­нов­ле­нии он, по замыслу Того, Кто его создал, должен при­бли­жаться к своему Созда­телю. И в этом ста­нов­ле­нии он, упо­доб­ля­ясь Ему, стя­жает то, к чему был при­зван, но чего не имел при своем появ­ле­нии на свет. Меня могут спро­сить; какие у меня к этому данные, какие дока­за­тель­ства этого бес­смер­тия. Могу ли я научно под­твер­дить мои мысли?

Я отвечу вопро­сом. А что такое наука? Наука есть прежде всего система знаний, осно­ван­ная на опыте. Наука – это опыт над тем, что в наших руках, в пре­де­лах нашего вре­мени. Наука осно­вана на преды­ду­щем опыте. А здесь речь идет о том, что будет, причем в иных кате­го­риях бытия.

Бес­смер­тие будет. В это я верю. Я под­чер­ки­ваю это слово: верю. Я не говорю, что я знаю, ибо этого нельзя знать. Нельзя знать, что будет, если это опытом не наблю­да­лось нами много раз. Мы гово­рим о буду­щем как о том, что нам неиз­вестно. В буду­щее можно только верить.

Я мыслю свое буду­щее суще­ству­ю­щим, то есть вечно суще­ству­ю­щим, и мою жизнь мыслю как вечно теку­щую, неуга­са­ю­щую и неуга­си­мую. Что такое моя вера? Вера же есть осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мого и уве­рен­ность в неви­ди­мом (Евр. 11:1). Если знание есть осно­ван­ная на опыте уве­рен­ность в суще­ство­ва­нии насто­я­щего, теку­щего, то вера – это уве­рен­ность, осно­ван­ная на невоз­мож­но­сти про­ти­во­по­лож­ного. Это и есть уве­рен­ность в буду­щем.

Иногда гово­рят о «слепой вере», но сле­пота веры есть такое же урод­ство, как и сле­пота чело­века. Вера есть высшее виде­ние или высший разум. Я говорю о насто­я­щей вере и мыслю под этим словом нечто вроде высшей инту­и­ции. Я говорю о вере как о про­зре­нии в область высших зако­нов бытия.

Для моей веры мое буду­щее откры­ва­ется как бы уже насто­я­щее. Почему? И в каком случае? В том случае, если мой разум видит это как нечто един­ственно воз­мож­ное. Верою мы созер­цаем высшие законы бытия, кото­рые не может охва­тить наше знание, наш опыт. Верою мы идем в зав­траш­ний день, и если бы не верили, что будем жить завтра, то не сотво­рили бы нико­гда ничего на Земле из того, что сотво­рили сего­дня. Верою в буду­щее мы пре­тво­ряем свою волю в дела. Верою в лучшее пре­одо­ле­ваем все, с чем можем спра­виться. Ибо если бы не верили, то ничего бы и не сотво­рили. Мы творим всегда для буду­щего. Верою в буду­щее, в бес­смерт­ное буду­щее мы освя­щаем и освя­щаем наш сего­дняш­ний день, ибо если бы впе­реди была одна могила, одна зия­ю­щая бездна смерти, то упразд­ни­лась бы вся раз­ница между дли­тель­но­стью и крат­ко­стью нашего нынеш­него бытия. Ибо какая раз­ница в том, про­жить еще один день или несколько лет, если все равно ста­нешь добы­чей червей и ничем больше.

Наш совре­мен­ник – вели­кий физик Эйн­штейн писал в своей обще­из­вест­ной книге «Эво­лю­ция физики»: «Вера есть и всегда оста­ется основ­ным моти­вом вся­кого науч­ного твор­че­ства. Без веры во внут­рен­нюю гар­мо­нию нашего мира не могло бы быть ника­кой науки. Во всех наших уси­лиях, во всякой дра­ма­ти­че­ской борьбе между ста­рыми и новыми воз­зре­ни­ями мы узнаем вечное стрем­ле­ние к позна­нию, непо­ко­ле­би­мую веру в гар­мо­нию нашего мира».

Для меня ясно, что все вокруг полно одной волей, той волей, кото­рая ведет к совер­шен­ству. Наш мир – мир ста­нов­ле­ния, а не раз­ру­ше­ния. Это ясно даже моему низ­шему разуму, кото­рый обычно зовется рас­суд­ком. И если в этом мире всегда что-то раз­ру­ша­ется и что-то вос­ста­нав­ли­ва­ется, то это не «дурная бес­ко­неч­ность», где просто борются две силы: одна – сози­да­ю­щая, а другая – раз­ру­ша­ю­щая. Над всем этим кажу­щимся хао­ти­че­ским миро­вым оке­а­ном несется побед­ный клич жизни, вос­хо­дя­щей из глубин этого океана и дости­га­ю­щий в чело­веке, вер­шины, где смерть должна уже поте­рять свою власть.

Я под­хожу к краю бездны и смело шагаю через нее, шагаю в буду­щее, кото­рое закрыто сейчас для меня. Верю, что пере­шагну раз­вер­стую бездну, ибо верю, что на самом деле для меня нет этой бездны, а есть нечто новое, вечно сущее, и темная бездна, кото­рая пред­стоит пред гла­зами, на самом деле не есть пустота, а лишь неве­до­мое, сокры­тое от моих глаз, где все полно жизни.

Подвиг

Вос­кре­се­ние к Вечной жизни есть резуль­тат того, что в хри­сти­ан­ской рели­гии назы­ва­ется «бого­че­ло­ве­че­ским един­ством». Творец мира и Его образ и подо­бие – чело­век – в обо­юд­ном, но едином дей­ствии осу­ществ­ляют завер­ше­ние еди­ного плана тво­ре­ния, заклю­чи­тель­ной целью кото­рого явля­ется «обо­жеств­ле­ние» чело­века. Это «обо­жеств­ле­ние» и явля­ется зало­гом бес­смер­тия, зало­гом вос­кре­се­ния к Вечной жизни.

Кто хочет достиг­нуть этого, тот пусть возь­мет в руки Еван­ге­лие и начнет жить так, как учил Хри­стос. Там указан путь к Вечной жизни.

В Еван­ге­лии гово­рится, что чело­век, чтобы спасти душу от смерти, должен «погу­бить» ее. Этот труд­ный сил­ло­гизм ста­но­вится ясным, если мы от тео­ре­ти­че­ских рас­суж­де­ний перей­дем к самой жизни.

Жизнь – это борьба за совер­шен­ство­ва­ние. Лучше ска­зать – это ста­нов­ле­ние. Чело­ве­че­ский дух, наше «я» креп­нет в этой борьбе, в этом ста­нов­ле­нии. Живот­ное замкнуто в самом себе. Оно может жить лишь инстинк­тивно: или напа­дать на добычу, или защи­щать себя и свое потом­ство от напа­де­ния. У чело­века иные воз­мож­но­сти: свя­зав­шись с общим смыс­лом бытия, создав в себе самом новые потен­ции, выра­бо­тав в себе воз­мож­ность созда­ния нового, бес­смерт­ного тела, чело­ве­че­ство может соста­вить единый орга­низм, единое тело.

Сила нашего «я» обычно креп­нет как раз тогда, когда нам угро­жает опас­ность и даже смерть. Это – одна сто­рона дела. Сила нашего «я» креп­нет тогда, когда оно осу­ществ­ляет ту про­грамму, кото­рая ему пред­на­чер­тана. Наше «я» при­бли­жа­ется к бес­смер­тию, когда все более и более ста­но­вится подоб­ным Вели­кому, Бес­смерт­ному Разуму, когда все яснее и яснее отра­жа­ется на нем образ Творца.

Наше «я» при­бли­жает себя к бес­смер­тию, когда ста­но­вится все более и более духов­ным, когда центр тяже­сти личной жизни как бы пере­ме­ща­ется из инди­ви­ду­аль­ной в обще­че­ло­ве­че­скую, из мате­ри­аль­ной сферы в духов­ную, то есть из раз­ла­га­ю­щейся в нераз­ла­га­е­мую, кос­ми­че­скую.

Наше «я» уго­тов­ляет себя бес­смер­тию, когда все более и более вжи­ва­ется в общую жизнь подоб­ных себе людей. Это вжи­ва­ние есть вжи­ва­ние любви, той любви, кото­рая, по замыслу Творца, должна свя­зать всех людей воедино, подобно тому как свя­заны «союзом любви» все клетки здо­ро­вого орга­низма.

Жизнь тела тогда пре­красна, когда все клетки объ­еди­нены с таин­ствен­ным цен­тром тела, с тем, что мы назы­ваем «я», и одно­вре­менно друг с другом. Тоже самое и в жизни мисти­че­ского «тела» чело­ве­че­ства.

Один хри­сти­ан­ский подвиж­ник изоб­ра­зил сущ­ность хри­сти­ан­ского един­ства сле­ду­ю­щей схемой. Центр связан с окруж­но­стью ради­у­сами. Окруж­ность – это при­рода. Центр – это Бог. Ради­усы – люди. Центр созна­ния чело­века – чело­ве­че­ское «я» – у каж­дого нахо­дится там, где этот чело­век живет.

Жизнь чело­века тогда имеет смысл, когда она стре­мится к Богу и к бра­тьям – людям. Это при­бли­же­ние дости­га­ется боль­шим трудом. В этом труде – ста­нов­ле­ние лич­но­сти. В этом труде дости­га­ется одно­вре­менно един­ство и с Богом, и с людьми. И в этом един­стве залог бес­смер­тия. Нельзя стре­миться к Богу, уда­ля­ясь от людей. Нельзя стре­миться к людям, не при­бли­жа­ясь к Богу или, иными сло­вами, отвер­гая замы­сел Бога о чело­веке.

В любви к Богу и к чело­веку рож­да­ется то новое, что дает нам силу выйти за усло­вия нашего суще­ство­ва­ния. Хри­стос воз­ве­стил, что нет ничего больше той любви, как если кто поло­жит (отдаст) душу свою, то есть жизнь свою, за друзей своих (Ин. 15:13). И вот здесь-то рас­кры­ва­ется тот смысл, кото­рый был закрыт от нас, когда мы впер­вые услы­шали стран­ную на первый взгляд фор­мулу – чтобы спасти свою душу, надо ее погу­бить.

«Погу­бить» душу – значит погу­бить свой эгоизм, пре­одо­леть узкую сферу своего чисто инди­ви­ду­аль­ного бытия. «Погу­бить» душу – значит выйти за орбиту своего лич­ного бытия и войти в общий план, пред­на­чер­тан­ный чело­ве­че­ству еще прежде созда­ния мира. И подобно тому как в здо­ро­вом орга­низме все клетки живут не для себя, а друг для друга, так, согласно Еван­гель­скому учению, все должны жить друг для друга. И вот в этой-то жизни и совер­ша­ется то накоп­ле­ние сил, кото­рые создают вокруг нас, нашего «я», новую сферу, новое «тело», кото­рое может жить вечно.

Я не могу обри­со­вать это мое новое «тело», в кото­рое обле­чется мое «я» после того, как мое нынеш­нее тело будет раз­ру­шено. Я не могу обри­со­вать его, хотя знаю, что оно во мне уже как-то скла­ды­ва­ется и может быть, в основ­ном даже сло­жи­лось. Даже наука, как мы уже ска­зали, стала под­хо­дить к изу­че­нию таин­ствен­ных явле­ний, свя­зан­ных с этим «телом», и в недо­уме­нии оста­нав­ли­ва­ется перед фак­тами, кото­рые еще совсем недавно отри­цала.

Я только знаю, что это мое «тело» сози­да­ется в тече­ние моей жизни, сози­да­ется еще здесь, в нашем про­стран­стве и в нашем вре­мени, сози­да­ется для того, чтобы стать спо­соб­ным выйти за пре­делы наших трех изме­ре­ний, за пре­делы нашего зем­ного про­стран­ства и нашего зем­ного вре­мени. Но это сози­да­ние совер­ша­ется в труд­ном подвиге, по образу и подо­бию того подвига, кото­рый совер­шен был Хри­стом. И только через этот подвиг мое «я» может облечься в то «тело», над кото­рым смерть уже не будет иметь власти. Только через этот подвиг я смогу войти в Вечную жизнь.

Вос­кре­се­ние Хри­стово и наше вос­кре­се­ние

Нет! Жить – не значит уми­рать! Жить – для того, чтобы жить вечно!

В это я верю, но не только верю, а об этом я уже знаю. Ибо был на земле Один Чело­век, над Кото­рым смерть поте­ряла свою власть. Этот Чело­век побе­дил смерть. Этот Чело­век – Хри­стос. И если Он дей­стви­тельно побе­дил смерть, то, значит, пре­одо­лел те законы, по кото­рым шел миро­вой про­цесс до Него. Вернее ска­зать, вызвал к жизни новые законы, потен­ци­ально дре­мав­шие в мире; открыл, вызвал к бытию новую зако­но­мер­ность, кото­рая была уже запро­грам­ми­ро­вана в мире Высшим Разу­мом. Но Он первый вызвал ее к бытию. Ведь так и мы, обыч­ные люди, вызы­ваем к дей­ствию спящие потен­ции при­роды. Вспом­ним срав­не­ние с лежа­щим на земле пред­ме­том, трупом и живым чело­ве­ком.

Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько важен для меня факт Его Вос­кре­се­ния. Ибо если даже Он, Этот Совер­шен­ней­ший, не вос­стал из гроба и если законы при­роды не поща­дили Его, а наобо­рот, побе­дили, то значит нет смысла в жизни и все кругом – чепуха. Если именно эти зако­но­мер­но­сти, а не Он ока­зался побе­ди­те­лем и если Он не смог воз­звать к жизни новых зако­нов бытия, то суетна моя вера в мое вос­кре­се­ние. Но тогда суетно все! Значит, нет пол­ного ста­нов­ле­ния при­роды, и кривая раз­ви­тия замкну­лась в себе, и весь мир и вся исто­рия есть только путь к могиле, дорога в ничто.

Но я верю в Его вос­кре­се­ние, и здесь не только вера, но и знание. Ибо Хри­стос дей­стви­тельно вос­крес, и все это не в углу про­ис­хо­дило. Его видели, ося­зали… С Ним, Вос­крес­шим, бесе­до­вали. Он отве­чал повест­во­вав­шим о Нем, давал ося­зать Себя сомне­ва­ю­щимся, и все это на виду у людей, зна­ю­щих Его. И с тех пор живое пре­да­ние несет людям радост­ную весть о том, что вос­крес Тот, Кто стал силь­нее смерти!

Хри­стос вос­крес потому, что смерть уже не могла удер­жать Его. Его дух был настолько могуч и свят, что вокруг Него ожи­вало все.

Он умер по зако­нам нашего чело­ве­че­ского есте­ства, но вос­крес в силу новых зако­нов бытия, кото­рые Он про­бу­дил к дей­ствию. Он побе­дил смерть не силою, не вла­стью, а смер­тью.

Здесь – вели­кая загадка для чело­ве­че­ского ума. Нечто подоб­ное, как отблеск этой вели­кой тайны, чело­ве­че­ский ум нахо­дит в зако­нах диа­лек­тики, в так назы­ва­е­мом отри­ца­нии отри­ца­ния.

Плоть Хри­стова по зако­нам необ­хо­ди­мо­сти умерла. Она не могла выне­сти тех муче­ний, кото­рые пре­вос­хо­дят чело­ве­че­ские силы. Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оста­вил! (Мф. 27:46) – этот вопль с креста был воплем как бы всего смерт­ного чело­ве­че­ства. Отче! в руки Твои предаю дух Мой! (Лк. 23:46) – это слово надежды, кото­рое был бы рад про­из­не­сти каждый из нас в час смерти, если бы был уверен, что дух его, как святой и пра­вед­ный, воз­не­сется к Отцу Небес­ному. Совер­ши­лось! – это послед­нее Слово Рас­пя­того Христа… Совер­ши­лось, что в душе Бого­че­ло­века смерть изжила самое себя. В страш­ных муче­ниях физи­че­ских и мораль­ных Дух Христа остался сво­бод­ным, без­греш­ным, непо­беж­ден­ным. Смерть тела была послед­ним и самым страш­ным момен­том жизни Иисуса Христа из Наза­рета. Это была победа необ­хо­ди­мо­сти над жизнью тела. Но в неве­ро­ят­ных стра­да­ниях Его чело­ве­че­ский дух остался непо­беж­ден­ным, сво­бод­ным. Сила смерти как бы исчер­пала себя в борьбе с этим духом. Ее победа на Гол­гофе пре­вра­ти­лась в ее пора­же­ние. Сво­бода побе­дила необ­хо­ди­мость.

Никто из нас не проник в тайну смерти Хри­сто­вой, и не может ум чело­ве­че­ский ска­зать что-либо о тех часах, когда тело Хри­стово лежало без­ды­хан­ным в камен­ным гробе. Но что-то совер­ши­лось в нем, что оно не только не истлело, но стало вновь живым… Оно стало вновь живым, но уже иным по свой­ствам. Что-то про­изо­шло в нем за это время, за эти мгно­ве­ния, когда дух снова вошел в него и оживил Его.

Что-то подоб­ное мы видим в окру­жа­ю­щей нас при­роде, когда кре­мень высе­кает искру из холод­ного камня. Эта искра потен­ци­ально как бы хра­ни­лась в камне и нужен был силь­ный удар, чтобы вызвать к бытию нечто новое, чего не было в камне.

Огонь воз­ни­кает из той среды, кото­рая до того была холод­ной, но воз­ни­кает после дей­ствия, кото­рое мы, пере­ходя на язык пси­хо­ло­гии, могли бы назвать вели­чай­шим напря­же­нием. Так молния воз­ни­кает среди тучи, и разве мы за секунду до того, как она блес­нет, нашли бы в этой влаж­ной среде туч хоть что-то похо­жее на огонь? Разве сама влаж­ность этих туче­вых скоп­ле­ний не есть нечто про­ти­во­по­лож­ное огню? Разве взрыв про­ис­хо­дит не от своего про­ти­во­по­ло­же­ния – сжи­га­ния?

Мир полон таких воз­мож­но­стей, когда одно явле­ние, дове­ден­ное до край­но­сти, сразу же порож­дает свою про­ти­во­по­лож­ность.

Мы гово­рим об этих явле­ниях не для того, чтобы как-то урав­нять их с Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым, а лишь для того, чтобы напом­нить о том, что в мире есть мно­же­ство воз­мож­но­стей, о кото­рых наш ум сам нико­гда бы не дога­дался и кото­рым мы дивимся и при­ни­маем их только потому, что не можем их отри­цать.

Мы видим, знаем исто­ри­че­ски, доку­мен­тально, что Хри­стос вос­крес. И видим, что вос­крес именно потому, что не погу­бил своей сво­боды и бла­го­даря силе любви к чело­веку вынес все крест­ные муки и не изме­нил Самому Себе, не изме­нил Отцу Небес­ному. В Его смерти уже потен­ци­ально таи­лась та победа над смер­тью, над усло­ви­ями чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, при­во­дя­щими к смерти.

Умерев и вос­крес­нув, Хри­стос тем самым создал или открыл новые законы бытия. Он как бы высек искру из камня, и этот огонь заго­релся в тех, кто пошел за Ним тем же путем. Он указал путь, на кото­ром Он побе­дил смерть. Этот путь один – путь соуча­стия с Ним в Его деле, в Его любви к людям, в Его борьбе со злом, в Его стра­да­ниях и радо­стях. Это путь духов­ного совер­шен­ство­ва­ния, назы­ва­е­мый на языке хри­стиан крест­ным путем. Это – глу­бо­кий и труд­ный пси­хо­ло­ги­че­ский про­цесс в чело­ве­че­ской душе, кото­рый назы­ва­ется также стя­жа­нием Духа Свя­того.

Если кто хочет идти за Мною, – гово­рил Хри­стос Своим уче­ни­кам, – отверг­нись себя (своей само­сти, своего эго­изма), и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16:24).

Путь вслед за Хри­стом на земле – это подвиг сво­бод­ного слу­же­ния Богу и людям, путь горя­чей и дея­тель­ной любви. И этот путь ведет туда же, куда привел и Христа, – к вос­кре­се­нию из мерт­вых.

Мы вос­крес­нем со Хри­стом только в том случае, если вместе с Ним прой­дем свой тер­ни­стый путь, неся каждый свой крест по образу и подо­бию Самого Христа. Крест каж­дого из нас не тож­де­ствен вели­кому Кресту Хри­стову. Здесь не тож­де­ство, не равен­ство, а только образ и подо­бие. Но именно – образ и подо­бие. Каждый чело­век стоит перед неумо­ли­мой тайной смерти. Вот почему он так остро вос­при­ни­мает весть о Вос­кре­се­нии Хри­сто­вом. Если вос­крес Хри­стос, то сердца наши напол­нятся радост­ной верой, что вслед за Ним, Побе­ди­те­лем смерти, вос­крес­нем и мы.

Если же не вос­крес Хри­стос, то есть не вос­крес даже Хри­стос, то что же гово­рить о нас? Если не вос­крес Хри­стос, то и мы не вос­крес­нем.

В момент Гол­гоф­ской смерти Христа разо­рва­лась завеса в Иеру­са­лим­ском храме, сим­во­ли­че­ски закры­вав­шая для нас доступ к Небес­ному огню Вечной жизни. Поэтому мы верим, что если Иисус Хри­стос умер и вос­крес, то и все, идущие за Ним, умирая, вос­крес­нут в силу тех самых зако­нов духов­ной жизни, кото­рые они вызо­вут к дей­ствию в самих себе.

Как в состо­я­нии обыч­ном все уми­рают, так в состо­я­нии, подоб­ном Хри­стову, все оживут. Закон Духа во Христе Иисусе осво­бож­дает чело­века от закона греха и смерти. Дух побеж­дает законы плоти.

Если же Дух Того, Кто вос­кре­сил из мерт­вых Иисуса, живет в вас, то Вос­кре­сив­ший Христа из мерт­вых оживит и ваши смерт­ные тела Духом Своим, живу­щим в вас (Рим. 8:11).

Жить – это значит жить вечно!

Заклю­че­ние

Глав­ная зако­но­мер­ность мира – раз­ви­тие, вос­хож­де­ние от эле­мен­тар­ного к более слож­ному, совер­шен­ному. И дви­же­ние вообще, и жизнь среди всех форм жизни – все это всегда в каком-то бес­ко­неч­ном стрем­ле­нии к совер­шен­ству, всегда как бы в состо­я­нии напора, все стре­мится к пре­одо­ле­нию уже достиг­ну­того, суще­ству­ю­щего, к более совер­шен­ному, к пре­одо­ле­нию насто­я­щего ради буду­щего.

А теперь спро­сим – какой же смысл всего этого потока жизни, завер­ша­ю­ще­гося чело­ве­ком?

Если чело­век – это завер­ша­ю­щее про­цесс кос­ми­че­ской эво­лю­ции суще­ство – через несколько лет своего бытия уми­рает, то есть раз­ла­га­ется на свои основ­ные эле­менты, воз­вра­ща­ется в прах, из кото­рого он с таким трудом был поднят, то вся эво­лю­ция ока­зы­ва­ется бес­смыс­лен­ной.

Если орга­низм чело­века, состо­я­щий из атомов, сгруп­пи­ро­ван­ных в моле­кулы и поли­меры, а затем в клетки и их даль­ней­шее и слож­ное соче­та­ние, рас­па­да­ется в прах, то есте­ственно спро­сить, а что же будет с тем, что мы назы­ваем духом, «лич­но­стью» чело­века? Рас­па­да­ется ли в прах его «я», или, может быть, даже и спро­сить-то об этом нельзя, так как это таин­ствен­ное «я» не состоит из чего-либо мате­ри­аль­ного.

Но если кроме мате­рии ничего нет и быть не может, то, значит, и этого «я» в сущ­но­сти нет, и участь чело­века – не более как участь любой пред­ва­ри­тель­ной живот­ной формы, послу­жив­шей сту­пе­нью для появ­ле­ния чело­века.

А если так, то каков же смысл всей этой эво­лю­ции, для чего весь ее про­цесс?

Прин­цип эво­лю­ции – бес­пре­рыв­ного совер­шен­ство­ва­ния – сразу теряет свой смысл, если то, к чему стре­ми­лась эво­лю­ция, все равно уходит в небы­тие.

Какова же окон­ча­тель­ная цель, к кото­рой стре­мится чело­ве­че­ство, а сле­до­ва­тельно, и весь космос, как та среда, на кото­рой вырос этот цветок бытия? Где пик чело­ве­че­ского созна­ния? Где та точка или сфера, куда стре­мится поток, несу­щий с собою чело­ве­че­ские жизни? Где и в чем тот смысл, к кото­рому стре­мится чело­ве­че­ская мысль? Где то совер­шен­ное бытие, явля­ю­ще­еся одно­вре­менно Исто­ком и Завер­ше­нием всей жизни, Альфой и Омегой бытия?

Исто­рия есть какой-то боль­шой и очень дли­тель­ный про­цесс, в кото­ром каждая отдель­ная лич­ность как-то более или менее гар­мо­ни­че­ски соче­та­ется с волей боль­шин­ства и все идет согласно ста­ти­сти­че­ским зако­нам, о нали­чии кото­рых мы знаем, или, вернее, дога­ды­ва­емся, но сущ­но­сти кото­рых или при­чину их суще­ство­ва­ния мы допод­линно не знаем.

Нам не дано знать гря­ду­щее, нам не дано знать, какова будет наша жизнь даже через несколько дней. Мы меч­таем о буду­щем, меч­таем о вели­чии, о сча­стье, о бла­го­ден­ствии… Мечты перей­дут в дей­стви­тель­ность только в том случае, если они будут сов­па­дать с объ­ек­тив­ным и уже как-то пред­на­чер­тан­ным ходом исто­рии, кото­рый уже как-то зако­ди­ро­ван потен­ци­ально как во всем ходе исто­рии, так и в каждой клетке чело­ве­че­ского орга­низма. Ста­ти­сти­че­ские законы влекут нас туда, куда наш взор еще не про­ни­кал. Сумеем ли мы раз­га­дать этот код, этот зара­нее пред­на­чер­тан­ный смысл исто­рии? Вот вопрос вопро­сов.

Одно из двух – или миро­вой про­цесс бес­смыс­лен, или он имеет смысл и тогда этот смысл должен быть вели­ким и вечным. Если смысл бытия есть, то он должен быть силой все­по­беж­да­ю­щей, должен под­чи­нить себе весь про­цесс, напра­вить его так, чтобы выйдя, нако­нец, из цепи про­ме­жу­точ­ных форм, создать нечто совер­шен­ное, могу­щее стать вечным… Если все дви­же­ние, явля­ю­ще­еся основ­ным атри­бу­том бытия, есть дви­же­ние посту­па­тель­ное, если вся поступь жизни, как наи­бо­лее совер­шен­ного дви­же­ния, так же направ­лена к совер­шен­ству и если тем самым эво­лю­ция есть харак­тер­ней­шая черта или, лучше ска­зать, неотъ­ем­ле­мое свой­ство и жизни, и всей Все­лен­ной, то, сле­до­ва­тельно, окон­ча­тель­ная цель совер­шен­ней­шего из всех земных существ – чело­века – должна нахо­диться где-то в сфере совер­шен­ства, не в какой-либо стихии, а в совер­шен­ней­шей Лич­но­сти, иными сло­вами в том, что на языке рели­гии условно назы­ва­ется Богом. Я говорю условно, ибо совер­шен­ней­шему не может быть дано логи­че­ского опре­де­ле­ния, не может быть дано и имени, ибо Это есть Нечто высшее вся­кого имени.

Еван­ге­лие воз­ве­щает, что Бог – Миро­вой Смысл «вопло­ща­ется» и «воче­ло­ве­чи­ва­ется», то есть вопло­ще­ние про­ис­хо­дит не просто в мате­рии, в живой плоти, а именно в чело­веке, ибо среди всех форм бытия только один чело­век может достиг­нуть совер­шен­ства и бес­смер­тия. Так воз­ни­кает един­ство Бога и чело­века – бого­че­ло­ве­че­ство.

Хри­сти­ан­ство дает про­стое и вместе с тем изу­ми­тельно смелое реше­ние вопроса о смысле жизни как отдель­ной лич­но­сти, так и всего чело­ве­че­ства в целом. Вся при­рода до чело­века была лишь послуш­ным ору­дием в руках Творца. Только один чело­век на вер­шине лест­ницы живых существ осо­знает свое назна­че­ние и ста­но­вится из раба необ­хо­ди­мо­сти сво­бод­ным соучаст­ни­ком Творца в завер­ше­нии тво­ре­ния. В труд­ном подвиге, идя вслед за Хри­стом Бого­че­ло­ве­ком, он обо­жеств­ляет самого себя и тем самым сози­дает и уго­тов­ляет свое бес­смер­тие. Под­няв­шись из праха, он вос­хо­дит до един­ства с Источ­ни­ком Жизни.

В этом смысл всего кос­ми­че­ского про­цесса, смысл суще­ство­ва­ния Все­лен­ной.

Если же самое лучшее, самое высшее из всего, что есть во Все­лен­ной, – наше чело­ве­че­ское «я» – есть фак­ти­че­ски ничто (раз нема­те­ри­ально, то значит – «ничто») или же с раз­ру­ше­нием орга­низма пре­вра­ща­ется в ничто; если весь этот кос­ми­че­ский посту­па­тель­ный про­цесс закан­чи­ва­ется тем, что венцом всей эво­лю­ции явля­ется смерть, а лич­ность исче­зает, тогда все бытие, весь этот поток жизни, вся слава и вся тра­ге­дия чело­ве­че­ской жизни есть ужа­са­ю­щая бес­смыс­лица и, по мет­кому выра­же­нию Досто­ев­ского, «дья­во­лов воде­виль», и ничего более. Нет! Жизнь – не дья­во­лов воде­виль, и жить – не значит уми­рать. Жизнь есть вели­чай­шее из всего, что совер­ша­ется в кос­ми­че­ском про­цессе. Самое совер­шен­ней­шее и вместе с тем самое осмыс­лен­ное. Жизнь орга­ни­че­ская есть та сфера, та среда, на основе кото­рой вырас­тает воз­мож­ность Вечной жизни. И только в этой Вечной жизни есть смысл всего бытия.

Только бес­смер­тие может быть окон­ча­тель­ным смыс­лом всего орга­ни­че­ского посту­па­тель­ного порыва жизни. Среди общего потока, где все течет, все изме­ня­ется и, рож­да­ясь, уми­рает, воз­ни­кает нечто совер­шенно новое – бес­смер­тие чело­ве­че­ского духа. Над пото­ком жизни-смерти вспых­нула искра вос­кре­се­ния.

Хри­сти­ан­ство гово­рит о смысле всей исто­рии, о гря­ду­щем как о реаль­ном. Если есть бого­че­ло­ве­че­ство, то будет и вос­кре­се­ние.

Венец тво­ре­ния – чело­век – имеет смысл, только если он тео­ре­ти­че­ски, потен­ци­ально бес­смер­тен и реально ста­но­вится бес­смерт­ным.

В Бого­че­ло­веке Христе жиз­нен­ный круг пере­стает быть пороч­ным, упразд­ня­ется «дурная бес­ко­неч­ность».

Если есть вос­кре­се­ние, тогда есть и смысл. Нет вос­кре­се­ния – нет и смысла.

Только вос­кре­се­ние чело­века к Вечной жизни дает смысл всему кос­ми­че­скому про­цессу.

Вос­кре­се­ние Хри­стово, а вслед за Ним вос­кре­се­ние всех, достиг­ших духов­ного совер­шен­ства в труд­ном, но вели­ком крест­ном подвиге духа, есть есте­ствен­ное (онто­ло­ги­че­ское) и тем самым логи­че­ское завер­ше­ние всего кос­ми­че­ского про­цесса ста­нов­ле­ния всей кос­ми­че­ской эво­лю­ции.

Без этого вос­кре­се­ния чело­века к Вечной жизни вся Все­лен­ная и все, совер­ша­ю­ще­еся в ней, уте­ряло бы свой смысл.

Но Хри­стос вос­крес и дал смысл нашему бытию, открыв перед нами врата Вечной жизни.

Поэтому жить – значит жить вечно. В сие верую, сие испо­ве­дую. Аминь.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки