Смысл жизни

В. Ф. Мар­цин­ков­ский

Оглав­ле­ние:



Жиз­нен­ный вопрос

Одна народ­ная учи­тель­ница в России писала: «Если я поте­ряю веру в смысл моей работы, я не доживу до утра». Не о том же ли гово­рит Досто­ев­ский в своих «Запис­ках из Мерт­вого дома»: «Если бы заста­вить каторж­ника пере­ли­вать воду из одного ушата в другой, а из дру­гого в первый, толочь песок, пере­тас­ки­вать кучу земли с одного места на другое и обратно – я думаю, аре­стант уда­вился бы через несколько дней или наде­лал бы тысячу пре­ступ­ле­ний, чтобы хоть уме­реть, да выйти из такого уни­же­ния, стыда и муки. Разу­ме­ется, такое нака­за­ние обра­ти­лось бы в пытку».

«Ужас бес­цель­но­сти и ужас бес­си­лия» – вот два ужаса, кото­рые смер­тельно пора­жают волю чело­века.

Знать опре­де­лен­ную цель, иметь перед собой ту или иную задачу – и не иметь сил ее выпол­нить – какое это невы­но­си­мое стра­да­ние!

Но еще более тяжело – иметь силу, обла­дать кипу­чей энер­гией, да не знать, к чему эту силу при­ло­жить. «Тяжело от силушки, как от груз­ного бре­мени», – гово­рит бога­тырь Свя­то­гор в рус­ской былине. Не отсюда ли тоска, скука, упадок воли к жизни? Ужас бес­цель­но­сти – это поис­тине глу­бо­кая тра­ге­дия, столь зна­ко­мая моло­дежи, полной сил и здо­ро­вья, но не име­ю­щей веры в смысл и цен­ность жизни. Для чего жить? Стоит ли жить? Для чего изо дня в день тру­диться, а тем более когда этот труд тяжел и подчас непо­си­лен? Для чего тер­петь лише­ния, стра­дать, при­но­сить жертвы? Кто из нас в дни юности не знал этого том­ле­ния духа, этой жажды найти такую цель жизни, ради кото­рой мы были бы готовы стра­дать и уме­реть? О, тогда нашлась бы и сила! Ибо самое бес­си­лие в зна­чи­тель­ной сте­пени рож­да­ется от бес­цель­но­сти. Лишь цель делает волю цель­ной, соби­рает наши силы, направ­ляя их в одну точку. О, дайте нам цель, кото­рая была бы спо­собна нас вдох­нов­лять! Тогда и жерт­во­вать собою ради ее дости­же­ния была бы радость! Без такой цели чело­век не может иметь ни удо­вле­тво­ре­ния, ни душев­ного рав­но­ве­сия. Такой цели тре­бует пси­хо­ло­гия здо­ро­вой воли.

Воля есть спо­соб­ность желать, решать и дей­ство­вать. Чтобы иметь креп­кую волю, надо знать «конеч­ную цель и бли­жай­ший шаг к ее осу­ществ­ле­нию». Даже для того чтобы пере­прыг­нуть через ручей, я должен про­де­лать извест­ную душев­ную работу, «коор­ди­на­цию» воли. Моя цель – быть на другой сто­роне ручья. Для этого я должен сде­лать прыжок. Стоит мне в момент прыжка усо­мниться в его необ­хо­ди­мо­сти или воз­мож­но­сти, и я попаду в воду. Но, кроме таких неболь­ших буд­нич­ных целей, нужна еще одна – общая – цель жизни, кото­рая отве­чала бы основ­ной, цен­траль­ной идее жизни, тому, что назы­ва­ется ее смыс­лом.

В дни моей юности в Петер­бурге про­изо­шел сле­ду­ю­щий тра­ги­че­ский случай. Сту­дент тех­но­ло­ги­че­ского инсти­тута Н. празд­но­вал день окон­ча­ния высшей школы. Какая это радость! Сколько упор­ного труда, бес­сон­ных ночей, вол­не­ния на экза­ме­нах, сколько нужды и недо­еда­ния стоило это тор­же­ство! Нако­нец достиг­нута мечта долгих лет – вот он уже инже­нер с бле­стя­щей пер­спек­ти­вой полез­ного и инте­рес­ного труда в своем оте­че­стве. Сего­дня у него празд­ник. Сту­дент просит квар­тир­ную хозяйку поста­вить само­вар, купить булок. Она воз­вра­ща­ется через неко­то­рое время и – о, ужас! Моло­дой чело­век лежит на полу без­ды­хан­ный с про­стре­лен­ным виском. Впо­след­ствии выяс­ни­лось, что он погиб от созна­ния бес­смыс­лен­но­сти бытия. В тече­ние целого ряда лет его целью было полу­чить диплом инже­нера. Но вот эта цель достиг­нута, а что же дальше? А дальше – зия­ю­щая пустота, ужас бес­цель­но­сти. У него была лишь вре­мен­ная цель, но не было веч­ного смысла, кото­рый ставил бы перед волей все новые, оче­ред­ные задачи, высшие зада­ния.

В пере­жи­ва­е­мые нами дни миро­вого кри­зиса и пере­оценки всех цен­но­стей, в дни «вели­кого рус­ского рас­се­я­ния», с небы­ва­лой остро­той встает этот жгучий вопрос: есть ли в жизни отдель­ного чело­века, народа и всего чело­ве­че­ства смысл? если есть этот смысл, то в чем он заклю­ча­ется?

Что тайна от века?
И в чем суще­ство чело­века?

Откуда при­хо­дит? Куда он идет?
И кто там вверху над звез­дами живет?

- так вопро­шает юноша, раз­мыш­ля­ю­щий у берега моря (в извест­ном сти­хо­тво­ре­нии Гейне). Утом­лен­ный пустою свет­ской жизнью, Пушкин повто­ряет тот же вопрос:

Дар напрас­ный, дар слу­чай­ный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судь­бою тайной
Ты на казнь осуж­дена?…
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, праз­ден ум,
И томит меня тоскою
Одно­звуч­ный жизни шум.

А Лер­мон­тов, полный горь­кого разо­ча­ро­ва­ния, пишет:

Гляжу на будущ­ность с бояз­нью,
Гляжу на про­шлое с тоской

И, как пре­ступ­ник перед казнью,
Ищу кругом души родной…
Придет ли ангел избав­ле­нья
Ска­зать мне жизни назна­че­нье,
Цель упо­ва­ний и стра­стей?
Молчу и жду…

Поэты и мыс­ли­тели бьются над загад­кой бытия: какая мысль осу­ществ­ля­ется в при­роде и исто­рии? Сто­я­щая ли это мысль? Имеет ли она вечную, абсо­лют­ную цен­ность? Суще­ствует ли в жизни не только мысль, но и смысл, мысль единая, над всем царя­щая, все объ­яс­ня­ю­щая – сомысль, сомыс­лие, смысл, мысль, дающая един­ство (синтез) всего, так чтобы можно было ска­зать: все служит этому еди­ному смыслу, «все служит Ему»? Есть ли в миро­вом про­цессе бытия вели­кая единая мысль, кото­рая спо­собна рож­дать вели­кую волю? Каков смысл моей личной жизни? Для чего я живу?

Смысл жизни осве­щает наш путь для мыш­ле­ния, для разума. Смысл жизни – это идея высшей, неиз­мен­ной цен­но­сти бытия. Когда же эта идея, эта мысль ста­но­вится зада­нием для нашей воли, тогда она пре­вра­ща­ется в цель.

Слово «цель» взято из охот­ни­чьего языка. Индий­ский мыс­ли­тель Будда упо­доб­ляет чело­века охот­нику, кото­рый не спус­кает глаз с двух точек – с конца стрелы, поло­жен­ной на тетиву лука, и с головы яст­реба, паря­щего над ним. Вот он собрал свою волю, весь сосре­до­то­чился на одной цели – как бы не про­мах­нуться! Да и цель-то надо найти верную, сто­я­щую, чтобы не бороться за при­зрач­ные цен­но­сти, как город­ни­чий в коме­дии Гоголя «Реви­зор», или сра­жаться с вет­ря­ными мель­ни­цами, как рыцарь-фан­та­зер Дон-Кихот. Только вели­кая цель может сде­лать чело­века цель­ным, захва­тить его все­цело, его исце­лить, умуд­рить к цело­сти, уце­ло­муд­рить, под­нять (суб­ли­ми­ро­вать) от всего мел­кого, нечи­стого к истин­ной цель­но­сти, цело­муд­рию духа и тела. Не будь же подо­бен охот­нику, кото­рый целится в сос­но­вую шишку, при­ни­мая ее за куро­патку. Найди цель, кото­рая стоит заряда. Тем более когда заря­дом должна слу­жить энер­гия всей жизни, сила моло­до­сти, кото­рая не повто­ря­ется, ибо поис­тине – «страшно поте­рять моло­дость»! Страшно идти навстречу участи, о кото­рой гово­рит Лер­мон­тов в своем сти­хо­тво­ре­нии «Дума»:

Толпой угрю­мою и скоро поза­бы­той
Над миром мы прой­дем без шума и следа,
Не бро­сивши векам ни мысли пло­до­ви­той,
Ни гением нача­того труда.
И прах наш с стро­го­стью судьи и граж­да­нина
Пото­мок оскор­бит пре­зри­тель­ным стихом,
Насмеш­кой горь­кою обма­ну­того сына
Над про­мо­тав­шимся отцом.

И далеко не все равно, как мы смот­рим на будущ­ность чело­века и мира. Рус­ская девушка Дья­ко­нова в своем «Днев­нике кур­систки» пишет, что в ней поко­ле­ба­лась вера в смысл жизни после того, как она услы­шала на лек­циях про­фес­сора физики, что все идет к уни­что­же­нию и чело­век идет в ничто, «в никуда». Послед­ними сло­вами харак­терно назы­вался один роман эпохи пере­во­рота в России. Ото­рвав­шись от старых цен­но­стей и не найдя новых, чело­век ока­зался на рас­пу­тье, на без­до­ро­жье, рас­те­рян­ный, поте­ряв­ший руль, увле­ка­е­мый силою ветров и бурь… в никуда.

Види­мая бес­смыс­лица

Не правы ли пес­си­ми­сты, те, кото­рые мрачно смот­рят на жизнь и не видят в ней ничего свет­лого? В самом деле, если пона­блю­дать за жизнью чело­века, то можно прийти к печаль­ному заклю­че­нию. В этой жизни, по-види­мому, гос­под­ствуют стра­да­ние, зло, неправда; в ней цар­ствуют грех, болезнь и смерть. Неда­ром егип­тяне поме­щали на своих пирах мумию, как гроз­ное напо­ми­на­ние о смерти: memento mori.

Мой друг, сту­дент-медик, читал как-то в Одессе доклад своим сото­ва­ри­щам на тему о бес­смер­тии. На столе перед собой он поло­жил вну­ши­тель­ное «веще­ствен­ное дока­за­тель­ство», а именно – чело­ве­че­ский череп…

Это ли не лучший судья всех наших теорий? Вот он бес­страстно смот­рит на нас своими глаз­ными впа­ди­нами – этими жут­кими чер­ными без­днами. А этот ряд оска­лен­ных зубов?.. Не чудится ли в нем неот­ра­зи­мая, холод­ная, костя­ная усмешка, без­жа­лост­ный смех над всеми нашими розо­выми меч­тами о жизни? Если на земле вла­ды­че­ствует смерть, то какой может быть вопрос о смысле жизни, когда и самой-то жизни нет, а есть лишь посто­янно повто­ря­ю­щийся обман, мираж, при­зрак жизни? Мы рож­да­емся, чтобы уме­реть. Неужели же смерть и есть цель жизни? И все наши стрем­ле­ния, порывы, труды и жертвы кон­ча­ются клад­би­щем? Боль­ница, тюрьма и клад­бище – вот три учре­жде­ния, кото­рые гос­под­ствуют в жизни, по выра­же­нию рус­ского мыс­ли­теля Бер­дя­ева. И если это так, то поис­тине можно прийти лишь к безыс­ход­ному отча­я­нию и утвер­ждать лишь бес­смыс­лицу жизни.

Мир дей­стви­тельно лежит во зле, глу­боко погряз в болоте греха и неправды. И тот, кто не видит ничего, кроме этой темной сто­роны дей­стви­тель­но­сти, поис­тине должен при­знать, что жизнь есть «цини­че­ская насмешка над чело­ве­че­ским стра­да­нием». Тогда понят­ной ста­но­вится вся эта «миро­вая скорбь», начи­ная от Соло­мона («суета сует и все суета и том­ле­ние духа») и кончая пес­си­ми­стами нашей эпохи. Немец­кий мыс­ли­тель Шопен­гауэр (1788–1860), автор книги «Мир как воля и пред­став­ле­ние», назы­вает жизнь маят­ни­ком между скукой и стра­да­нием. «Нужда – бич народа, скука – бич знати». Чело­век с его жела­ни­ями – «вечно томя­щийся Тантал». Согласно гре­че­ской легенде, он нака­зан в аду муками неудо­вле­тво­ри­мо­сти: когда он накло­ня­ется к воде, чтобы напиться, вода уходит от него; когда он про­тя­ги­вает руку к плодам, вися­щим на дереве, ветка уда­ля­ется от него. Стра­да­ние рож­дает в чело­веке хоте­ние, а хоте­ние вновь при­во­дит к стра­да­нию. Высшее благо – без­воль­ное состо­я­ние: «тогда уже все равно, смот­реть ли из тем­ницы, или из дворца на захо­дя­щее солнце». Однако отсут­ствие хоте­ний при­во­дит к еще боль­шему бед­ствию: оно порож­дает убий­ствен­ную скуку, пустоту. В то же время Шопен­гауэр пори­цает само­убий­ство, назы­вая его «напрас­ным и безум­ным поступ­ком». Един­ствен­ный выход для чело­века он видит в аскезе, в подав­ле­нии воли, в уни­что­же­нии хоте­ний…

Гарт­ман (род. 1842), напи­сав­ший про­из­ве­де­ние о пес­си­мизме (Nur Geschihte der Begruendung des Pessimismus), счи­тает всякое сча­стье само­об­ма­ном. Есть лишь иллю­зии сча­стья. Их три: в насто­я­щем, в загроб­ной жизни и в буду­щем про­грессе. И потому – «сон без сно­ви­де­ний отно­си­тельно счаст­ли­вей­шее состо­я­ние, ибо это един­ствен­ный случай пол­ного отсут­ствия стра­да­ний». Так назы­ва­е­мые земные блага – «здо­ро­вье, моло­дость, сво­бода, богат­ство – есть лишь усло­вия нуле­вой точки ощу­ще­ния». Чело­век испы­ты­вает радост­ное ощу­ще­ние, когда у него пре­кра­ща­ется зубная боль. Но ведь отсут­ствие зубной боли есть и у без­душ­ного камня. Гарт­ман усмат­ри­вает в жизни безу­мие жела­ния и бед­ствие бытия. Без­мя­теж­ность небы­тия (нир­вана) – высшее бла­жен­ство.

Ита­льян­ский поэт Джа­комо Лео­парди (1798–1837) в своей «Исто­рии чело­ве­че­ского рода» обос­но­вы­вает безыс­ход­ный пес­си­мизм. По его мнению, люди нена­ви­дят жизнь и их усилия направ­лены к тому, чтобы изба­виться от нее. Знание истины делает их еще более несчаст­ными, поис­тине повер­гает их в «горе от ума», как сказал бы наш сати­рик Гри­бо­едов. Любовь создает лишь иллю­зии, строит при­зраки сча­стья. Подоб­ный пес­си­мизм заста­вил Лер­мон­това вос­клик­нуть с отча­я­нием:

И жизнь, как посмот­ришь с холод­ным
вни­ма­ньем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка.

Как лег­ко­мыс­ленны те, кто закры­вает глаза на мрач­ную дей­стви­тель­ность! Их бес­печ­ное весе­лье – «пир во время чумы», безум­ная пляска на краю про­па­сти; их опти­мизм, жиз­не­ра­дост­ность сви­де­тель­ствуют лишь о мещан­ском само­до­воль­стве, о «мел­ко­бур­жу­аз­ных иде­а­лах» сыто­сти и ком­форта. Пес­си­ми­сту Шопен­гау­эру ставят в заслугу именно то, что он своими раз­об­ла­че­ни­ями «сорвал маску с фари­сей­ского бур­жу­аз­ного само­до­воль­ства». Отсюда поня­тен бунт Лер­мон­това против пустоты свет­ского, мещан­ского само­удо­вле­тво­ре­ния:

И так хоте­лось мне сорвать весе­лость их
И бро­сить им в глаза желез­ный стих,

Обли­тый горе­чью и зло­стью!

Перед лицом житей­ской мелоч­но­сти и пош­ло­сти понятно вос­кли­ца­ние Гоголя: «Скучно на этом свете, гос­пода!»

У Лео­нида Андре­ева «Жизнь чело­века» – лишь ряд жесто­ких разо­ча­ро­ва­ний. Их конец – смерть, зия­ю­щая могила, и на краю ее – жуткая пляска старух, своей зауныв­ной, одно­об­раз­ной песней отпе­ва­ю­щих цар­ствен­ную кра­соту чело­века.

Без­от­рад­ную оценку жизни дал еще за шесть веков до Рож­де­ства Хри­стова индий­ский мыс­ли­тель Будда. Он жил в цар­ских пала­тах среди рос­коши и неги. Но вот он вышел одна­жды за стены дворца и увидел жизнь в ее непри­гляд­ном, непри­укра­шен­ном виде: он встре­тил боль­ного чело­века, потом дрях­лого ста­рика и нако­нец мерт­вое тело, кото­рое несли хоро­нить. И он пришел к заклю­че­нию, что в этой жизни гос­под­ствуют болезнь, ста­рость и смерть, в ней цар­ствует стра­да­ние. Стра­да­ние же про­ис­хо­дит от жела­ния, кото­рое в конце концов не может быть удо­вле­тво­рено. Поэтому надо вытра­вить в себе жела­ние, путем аске­ти­че­ских упраж­не­ний уни­что­жить в себе лич­ность, рас­тво­риться в небы­тии «нир­ваны».

Ясно одно: этой жизнью, данным рас­ти­тель­ным, живот­ным про­зя­ба­нием жить дей­стви­тельно не стоит. Поис­тине, на этом свете жить скучно, и не только скучно, но и страшно. Будда был прав отно­си­тельно окру­жа­ю­щего нас мира: этот мир лежит во зле, как сви­де­тель­ствует апо­стол Нового Завета Иоанн. Будда жил за шесть веков до явле­ния в мир Христа. Он знал лишь непри­гляд­ную дей­стви­тель­ность «мира явле­ний», и потому поня­тен его пес­си­мизм. Он наблю­дал лишь этот «свет», кото­рый на деле ока­зы­ва­ется цар­ством тьмы. И не пре­уве­ли­чи­вает герой тра­ге­дии Шекс­пира, Гамлет, когда в при­падке уныния вос­кли­цает: «Весь мир – тюрьма». Да, мир, как он есть, он весь тюрьма, весь – боль­ница и даже дом душев­но­боль­ных, весь – клад­бище гни­ю­щего чело­ве­че­ства, где бес­смертна лишь смерть (solum mars immortalis est).

Но, может быть, суще­ствует другой, иной мир, в кото­ром на деле сбы­ва­ется наша мечта о пре­крас­ной дей­стви­тель­но­сти? Поищем же дру­гого света, того, кото­рый был бы достоин этого вели­кого имени. Ибо поис­тине цар­ства света жаждет душа. И если жаждет, то неда­ром. Через эту жажду тайный голос, инстинкт жизни гово­рит, что этот свет истин­ный, этот смысл бытия суще­ствует.

Каким должен быть смысл жизни?

Какой смысл мог бы удо­вле­тво­рить всех нас? Всех без исклю­че­ния, без раз­ли­чия расы, наци­о­наль­но­сти, партии, рели­гии? Какой смысл может удо­вле­тво­рить чело­века, отве­чать всем воз­вы­шен­ным стрем­ле­ниям чело­веч­но­сти, всем запро­сам суще­ства, нося­щего на себе чело веч­но­сти, всем тре­бо­ва­ниям разума, сове­сти и чув­ства пре­крас­ного – пред­стать пред нами как Истина, Добро и Кра­сота?

Прежде всего этот смысл должен быть воз­вы­шен­ным, пре­крас­ным, спо­соб­ным вдох­нов­лять, под­ни­мать вверх, ввысь над всеми невзго­дами, над всеми пере­го­род­ками, кото­рые настро­или мы, люди, в своей эго­и­сти­че­ской, слепой, сек­тант­ской узости. Верно гово­рит поэт Бялик, что в сердце чело­века таится и гнездо орли­ное, и нора ехидны. Оно влечет чело­века и к над­звезд­ным высо­там, оно же тянет его в прах и грязь земли. Авраам, чело­век веры, был при­зван идти к дале­кой, воз­вы­шен­ной цели в неве­до­мом краю. Ему было дано обе­то­ва­ние сде­лать потом­ство его, как звезды на небе и как песок на берегу моря. С тех пор сыны веры идут, взирая на звезды. Но увы! как часто мы думаем лишь о песке, о прахе земном, о мате­рии, забы­вая завет звезд­ный!

Ища истин­ный смысл, как бы нам не про­мах­нуться, не про­де­ше­вить! Как бы, по словам фран­цуз­ского писа­теля Вик­тора Гюго, «не при­нять за звезды следы гуси­ных лапок на мокром песке»! Помни, что ты чело-век, суще­ство у кото­рого чело должно быть обра­щено к веч­но­сти. По-гре­че­ски «чело­век» – «антро­пос»; это значит: суще­ство, обра­щен­ное лицом вверх. Туда-то, к высо­там над­звезд­ным, и влекут нас кры­ла­тые мечты юности.

В Москве, на курсах для рабо­чих, я как-то читал лекции о воз­вы­шен­ных иде­а­лах рус­ской лите­ра­туры, о Боге, о Христе в рус­ской поэзии. Кое-кто из адми­ни­стра­ции курсов про­те­сто­вал против этих лекций, во имя мате­ри­а­лизма и без­бо­жия. Вопрос обсуж­дался на совете рабо­чих в моем при­сут­ствии. В резуль­тате из шест­на­дцати членов совета пят­на­дцать встали на мою сто­рону. Один из них, рабо­чий-метал­лист, свое­об­разно и попро­сту выра­зил резо­лю­цию в мою защиту: «Надо же нам что-нибудь и о небе вооб­ра­жать!..» Неда­ром писал Досто­ев­ский: «Если охла­деет в тебе вдох­но­ве­ние, каса­ние мирам иным, то ста­нешь к жизни рав­но­ду­шен и даже воз­не­на­ви­дишь ее». Не отсюда ли, от низ­мен­но­сти иде­а­лов, духов­ный упадок в совре­мен­ной моло­дежи, разо­ча­ро­ва­ние в жизни и даже без­оча­ро­ва­ние? Мате­ри­а­лизм с его отри­ца­нием жизни, духа, Бога и бес­смер­тия не может насы­тить чело­века. «Тесно орлу летать в клетке!» Он зады­ха­ется без выси лазур­ной и про­стора без­гра­нич­ного, широ­кого, как рус­ские степи, как без­бреж­ное море.

Я видел в Лон­доне, в зоо­ло­ги­че­ском саду, орлов в огром­ной клетке. Они неук­люже сло­ня­лись, опу­стив крылья, тол­ка­ясь и наты­ка­ясь на желез­ные решетки. Им не было про­стора, где бы они могли рас­пра­вить свои могу­чие крылья, не было раз­лету! Какая жалкая кар­тина! Подобно этому ни один из нас, кто молод душой, не найдет удо­вле­тво­ре­ния в узких и тесных рамках мате­ри­а­лизма. Поис­тине он будет тос­ко­вать и томиться душою, как один из героев Досто­ев­ского, кото­рый изо дня в день, глядя в окно, видит пред собою одну и ту же «про­кля­тую стену Мей­е­рова дома», засло­ня­ю­щую гори­зонт. Мате­ри­а­лизм, не при­зна­ю­щий ни неба над нами, ни веч­но­сти перед нами, засло­няет от нас, подобно этой стене, и небо, и солнце, и синие дали. Моло­дежь, рож­ден­ная летать, нико­гда не согла­сится пол­зать в прахе, пре­смы­каться в низи­нах мате­ри­а­ли­сти­че­ских теорий. Не забу­дет она тоски по идеалу, кото­рая звучит в словах Лер­мон­това:

Звезды и небо!.. Звезды и небо, а я чело­век.
Люди друг к другу зависть питают,

Я же зави­дую звез­дам, пре­крас­ным,
Только их место занять бы хотел!

Этой тоски не забыть, не избыть чело­веку!.. Далее, мы хотели бы найти смысл жиз­нен­ный, не отвле­чен­ный, не вооб­ра­жа­е­мый только в мечтах, в постро­е­ниях фан­та­сти­че­ской утопии (этим словом англий­ский писа­тель Томас Мор (1770–1852) назвал совер­шен­ную, иде­аль­ную страну, кото­рая, однако, не имеет места на земле, а суще­ствует только в вооб­ра­же­нии поэта), а дей­стви­тельно суще­ству­ю­щий, если не в нас, то в жизни вообще, смысл сущий, бытий­ный (онто­ло­ги­че­ский), «оправ­дан­ный и исто­рией, и био­ло­гией». Быть жиз­нен­ным – значит быть пре­бы­ва­ю­щим, неуми­ра­ю­щим, вечным. Никто из нас созна­тельно не согла­сился бы рабо­тать на ветер, для мыль­ных пузы­рей, как бы ни были они на время чару­юще кра­сивы! В труд­ное поло­же­ние попал одна­жды вели­кий ита­льян­ский скуль­птор Мике­лан­джело, кото­рому его пра­ви­тель Петр Медичи пору­чил в день своего рож­де­ния сде­лать его статую… из снега. Она была сде­лана, но в первый же теплый день рас­та­яла под жар­кими лучами солнца. Труд гения пропал без следа. Как жаль! Между тем, так посту­паем и мы, когда живем только для этого пре­хо­дя­щего мира: изо дня в день, из года в год мы лепим статуи из снега, тру­димся напрасно, «тру­димся для огня».

В Пале­стине я посе­тил ком­муну, члены кото­рой испо­ве­дуют мате­ри­а­ли­сти­че­ское миро­воз­зре­ние, отри­цают Бога и бес­смер­тие. Я спро­сил их: «Ска­жите, какова цель вашей работы, если нет бес­смер­тия? Ведь это значит, что вы тру­ди­тесь для клад­бища». «О, нет, мы тру­димся для буду­щего поко­ле­ния», – отве­тил мой собе­сед­ник. «Но ведь и буду­щее поко­ле­ние умрет. И опять выхо­дит, что вы тру­ди­тесь для клад­бища. Оно-то и есть конец всех ваших трудов, жертв и стра­да­ний. Стоит ли жить ради такой клад­би­щен­ской про­граммы?». Неужели нам уте­шаться лишь тем, что мы, по словам Досто­ев­ского, послу­жим «наво­зом для гар­мо­нии буду­щих поко­ле­ний»? Да притом еще, что и сама эта гар­мо­ния сомни­тельна?

«Если нет бес­смер­тия, то все поз­во­лено», – гово­рит тот же рус­ский писа­тель. Мы могли бы ска­зать в данном случае: «Если нет бес­смер­тия, то все бес­смыс­ленно».

Нако­нец, мы согла­си­лись бы при­нять лишь такой смысл жизни, кото­рый досту­пен всем, всегда и при всяких обсто­я­тель­ствах – и на родине, и на чуж­бине, и на сво­боде, и в тюрьме; смысл жизни должен быть осу­ще­стви­мым и испол­ни­мым для всех.

Как известно, Будда не при­ни­мал в свою мона­ше­скую общину целый ряд людей, а именно: калек, пьяниц, убийц, так как он, по своей чело­ве­че­ской огра­ни­чен­но­сти, не наде­ялся их испра­вить.

Мы жаждем смысла все­че­ло­ве­че­ского, кото­рый не исклю­чал бы уча­стия в жизни ника­кого бед­няка, ни без­дар­ного, бес­та­лан­ного или глу­боко пад­шего чело­века. Мы ищем смысла, в свете кото­рого нет на земле обез­до­лен­ных, отвер­жен­ных, нет в мире лишних.

Вот такого смысла ищет каждый душевно здо­ро­вый чело­век – смысла пре­крас­ного, жиз­нен­ного, веч­ного, всем доступ­ного.

И неуди­ви­тельно, что мы скоро разо­ча­ро­вы­ва­емся в раз­лич­ных отве­тах на вопрос о смысле жизни, пред­ла­га­е­мых нам твор­цами раз­лич­ных фило­соф­ских тече­ний.

Одни гово­рят нам, что смысл жизни заклю­ча­ется в насла­жде­нии. Так учат сто­рон­ники гедо­низма (от гре­че­ского слова «гедонэ» – «удо­воль­ствие»). «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!» Но где дока­за­тель­ства того, что мы умрем и не будем жить после смерти? Наши мысль, разум, совесть, внут­рен­нее ощу­ще­ние (инту­и­ция) под­твер­ждают откро­ве­ние Библии о бес­смер­тии и веч­но­сти. Она гово­рит нам: помни, что ты умрешь (memento mori). Она же пре­ду­пре­ждает: помни, что ты будешь жить (memento vivere), суще­ство­вать после смерти. И не вызы­вают ли все насла­жде­ния и удо­воль­ствия этого мира уже и теперь чув­ства пре­сы­ще­ния, скуки, потери самого жела­ния жить (taedium vitae)?

Сто­рон­ники эвде­мо­низма гово­рят нам, что смысл жизни есть благо (от гре­че­ского слова «эвде­мо­ния» – сча­стье, бла­го­со­сто­я­ние). Но в чем же оно? Где такое благо, кото­рое удо­вле­тво­ряло бы выше­упо­мя­ну­тым тре­бо­ва­ниям чело­века?

Про­по­вед­ники ути­ли­та­ризма видят смысл жизни в дости­же­нии пользы (от латин­ского слова «utilis» – «полез­ный»). Но в чем эта польза – абсо­лют­ная, вечная, всем доступ­ная?

После­до­ва­тели мате­ри­а­лизма, при­зна­ю­щие только види­мую, ося­за­е­мую мате­рию, отри­ца­ю­щие при­роду духа, веч­ность, при­во­дят нас к тупику, к глухой стене отча­я­ния, безыс­ход­но­сти и бес­цель­но­сти.

Все подоб­ные теории, поскольку они пред­став­ляют собою искрен­нее иска­ние чело­века, в пре­де­лах его соб­ствен­ных сил, рож­дают лишь новые вопросы, для него непо­силь­ные…

Четыре группы людей

Каждый чело­век так или иначе опре­де­ляет свое отно­ше­ние к дан­ному вопросу. Одни, уто­мив­шись в бес­плод­ных поис­ках и поте­ряв охоту зада­вать себе труд упор­ного иска­ния, опус­кают руки. Они ста­ра­ются не думать об этом «про­кля­том вопросе». Их един­ствен­ное жела­ние – уйти от докуч­ной, нераз­ре­ши­мой думы, забыться.

Они, по выра­же­нию фран­цуз­ского поэта-лирика Бод­лера, «опья­ня­ются». Опья­ня­ются в прямом, физи­че­ском смысле – алко­го­лем. Они одур­ма­ни­вают себя нико­ти­ном (в куре­нии), опи­умом, мор­фием, помо­га­ю­щими им хоть на время уйти от буд­нич­ной, серень­кой, непри­гляд­ной жизни. Люди уходят в мир мечты, забы­ва­ются в искус­стве, в театре и в кино, подчас даже в рели­ги­оз­ном экс­тазе. Не отсюда ли склон­ность к нездо­ро­вым мисти­че­ским раде­ниям (у хлы­стов и т. п.)? Они зачи­ты­ва­ются кни­гами, уходят в дело, не давая себе пере­дышки, чтобы опять не встал в созна­нии тре­вож­ный, мучи­тель­ный вопрос: зачем? для чего? Эти люди боятся не восьми часов еже­днев­ного труда, а осталь­ных шест­на­дцати часов досуга, когда они могут остаться с самими собой и опять ока­заться перед лицом все того же неот­вяз­ного вопроса. К чему все это? Куда я иду? Зачем я живу? И чело­век ищет все новых спо­со­бов забве­ния, само­заб­ве­ния. А ведь неко­гда прой­дет искус­ствен­ный дурман, и наста­нет вели­кое про­буж­де­ние, пере­оценка. Что тогда?

Извест­ный кино­ар­тист Макс Линдер потря­сал со сцены тысячи зри­те­лей весе­лым смехом. И вдруг в 1925 году он и его жена покон­чили с собою. Тот, кто опья­нял своим смехом толпу, опья­нялся и сам – и своим смехом, и апло­дис­мен­тами, – пока не пришло про­буж­де­ние. Оно пока­зало лишний раз, что улыб­кой чело­век подчас засло­няет глу­бо­кую тра­ге­дию души.

Один из наших сооте­че­ствен­ни­ков, рус­ский инже­нер, рабо­тал в Париже на фаб­рике авто­мо­би­лей. Дело у него было малень­кое: на каждую новую машину, выхо­дя­щую из фаб­рики, он должен был вешать фонари. Вешал и вешал, пока не пришел в отча­я­ние от убий­ствен­ного, бес­смыс­лен­ного одно­об­ра­зия своей работы… Пошел и пове­сился…

В драме Лео­нида Андре­ева «Дни нашей жизни» изоб­ра­жа­ются мос­ков­ские сту­денты, при­над­ле­жа­щие к группе людей опья­ня­ю­щихся. «Жизнь коротка, а водки много!» «Пойдем шататься по буль­вару, ребята!» – таковы лозунги этой моло­дежи. Они одур­ма­ни­вают себя и алко­го­лем, и упа­доч­ной мате­ри­а­ли­сти­че­ской идео­ло­гией, кото­рая харак­терно выра­жа­ется сло­вами их песни: Умрешь, похо­ро­нят, как не жил на свете…

Но вот при­хо­дит и в их жизни час про­буж­де­ния. В конце драмы сту­дентка Оля, огля­ды­ва­ясь на раз­би­тую, лег­ко­мыс­ленно про­ве­ден­ную жизнь, вос­кли­цает: «Моло­до­сти, кра­соты своей жалко!» А он, герой драмы, сту­дент Глу­хов­цев, уронив голову на стол, без­звучно рыдает…

А что же будет с нами, когда мы придем туда, где новый мир, мир веч­но­сти откро­ется перед нашими очами во всей своей неот­ра­зи­мой дей­стви­тель­но­сти?

Недавно в Аме­рике уве­ро­вал во Христа один еврей­ский раввин. В ответ на насмешки еди­но­пле­мен­ни­ков, назы­вав­ших его сума­сшед­шим, он пишет в своей книге: «Лучше мне казаться безум­ным теперь, чем быть им тогда!» («Christ finds a rabbi», by George Benedict, Philadelphia, Pa. 1932).

Люди второй кате­го­рии это те, кото­рые пере­де­лы­вают жизнь внеш­ними спо­со­бами ‑путем мирных реформ или насиль­ствен­ных мер, пере­во­ро­тов, путем эво­лю­ций и рево­лю­ций. Они не видят смысла в жизни, какова она есть, и они стре­мятся пред­пи­сать, при­дать и даже навя­зать ей свой вымыш­лен­ный, наду­ман­ный и подчас разум­ный смысл. Но, увы! При всех этих воз­дей­ствиях и пере­во­ро­тах, тре­бу­ю­щих огром­ной затраты энер­гии, сто­я­щих пото­ков крови и слез, непри­гляд­ная дей­стви­тель­ность по суще­ству не меня­ется. Боль­ница, тюрьма и клад­бище по-преж­нему гос­под­ствуют в ней. Правда, тюрьма кое-где, как, напри­мер, в СССР, назы­ва­ется более при­ят­ным именем: «дом при­ну­ди­тель­ных работ». А в Париже вели­кие слова, за кото­рые боро­лась в 1789 году Фран­цуз­ская рево­лю­ция: БРАТ­СТВО, РАВЕН­СТВО И СВО­БОДА, – кра­су­ются на стенах пра­ви­тель­ствен­ных учре­жде­ний, в том числе и на здании тюрьмы. Клад­бище, место веч­ного успо­ко­е­ния, стоит спо­койно, неру­шимо при всех чело­ве­че­ских режи­мах. Правда, дорожки между моги­лами посы­па­ются желтым песоч­ком, и вместо лопуха над­гро­бия укра­ша­ются души­стыми гиа­цин­тами. Но ника­кое бла­го­уха­ние не заглу­шит зло­во­ния раз­ла­га­ю­ще­гося трупа. Ника­кие цветы не закроют зия­ю­щую бездну смерти, ее не заста­вят забыть ника­кие цветы крас­но­ре­чия! Ничего не меняет и совре­мен­ный кре­ма­то­рий, где сжи­гают мерт­вые тела, сжи­гают трупы, про­из­ве­де­ния смерти, но не самую смерть. Не забыть ее, не избыть!

В Москве, в годы рево­лю­ции, я спра­ши­вал ее борцов: «Зачем живет чело­век?» «Чтобы бороться!» отве­чали мне. «А зачем бороться?» – «Чтобы жить!» Подоб­ный ответ на вопрос о смысле жизни не может удо­вле­тво­рить мыс­ля­щего чело­века уже потому, что он пред­став­ляет собою эле­мен­тар­ную логи­че­скую ошибку, назы­ва­е­мую «пороч­ный круг» (circulus vitiosus). Ибо чело­век не может вер­теться в подоб­ном круге, как белка в колесе. Да и белка, заклю­чен­ная в клетку, томится по про­стору зеле­ного леса. Ибо глу­боко запала в душу чело­века разум­ная, неиз­быв­ная мечта о «хру­сталь­ной дороге, прямой, как стрела, и в конце ее Солнце!»

Об этих внеш­них пере­во­ро­тах мудрый автор Еккле­зи­а­ста про­из­нес бы все тот же при­го­вор; «суета сует и все суета и том­ле­ние духа»… Нет ничего нового под солн­цем. То, что с виду кажется ново­стью, в конце концов ока­зы­ва­ется старой печаль­ной исти­ной, только рас­ска­зан­ной совре­мен­ным лите­ра­тур­ным языком.

Поис­тине, не в том беда, что у нас была рево­лю­ция, а в том наше горе, что рево­лю­ции у нас, в сущ­но­сти, не было. Не было истин­ного пере­во­рота, истин­ной пере­оценки цен­но­стей, корен­ной пере­мены в чело­веке. «Гибель рево­лю­ции без рефор­ма­ции», – спра­вед­ливо сказал извест­ный мыс­ли­тель Гегель. Напрасна рево­лю­ция формы без рево­лю­ции духа, без воз­рож­де­ния чело­века. Она огра­ни­чи­ва­ется меха­ни­че­ской чист­кой, кото­рая есть не что иное, как пере­не­се­ние грязи с одного места на другое, пере­ме­ще­ние денеж­ного сун­дука и других бур­жу­аз­ных цен­но­стей из одних рук в другие, из рук буржуя в руки «сов­бура», совет­ского буржуа, с кото­рым по-преж­нему вла­стям при­хо­дится бороться. Оста­ются боль­ница и тюрьма, оста­ются нужда и неправда, и вдо­ба­вок мате­ри­а­ли­сти­че­ское стро­и­тель­ство ослож­няет бед­ность мате­ри­аль­ную бед­но­стью духа, отни­мая у чело­века небо и лазур­ные дали.

К пере­де­лы­ва­те­лям бес­смыс­лен­ной жизни можно отне­сти извест­ное рас­суж­де­ние Вла­ди­мира Соло­вьева: люди спра­ши­вают: что нам делать? Между тем, нужно бы еще самим вопро­ша­ю­щим отве­тить на вопрос: готовы ли дела­тели? И если бы хромые, слепые, пара­ли­зо­ван­ные стали спра­ши­вать: что нам делать? – то един­ственно пра­виль­ным был бы в отно­ше­нии их совет врачу: исце­лися сам, прежде чем исце­лять других. Найди прежде сам жизнь осмыс­лен­ную, пре­одо­ле­ва­ю­щую болезнь, грех и смерть, и тогда иди, пре­об­ра­жай дей­стви­тель­ность, строй новую, истин­ную жизнь.

К тре­тьей группе отно­сятся люди, кото­рые, отча­яв­шись в поис­ках истин­ного смысла бытия, уходят от жизни. Уходят внешне, пыта­ясь насиль­ственно пре­рвать нить жизни. Уходят внут­ренне, уходят в себя, замы­ка­ются «в футляр». Поки­дают людей и уда­ля­ются в оди­но­че­ство. К ним непра­вильно при­чис­ляют хри­сти­ан­ских отшель­ни­ков: они ухо­дили не от жизни, а от ее обма­нов, от опас­но­сти духов­ной смерти; они искали жизни под­лин­ной и углуб­лен­ной, вдали от мир­ской суеты, в тишине пустыни. А насто­я­щие бег­лецы и дезер­тиры, поки­да­ю­щие фронт дея­тель­ного уча­стия в жизни, ищут небы­тия, буд­дий­ской нир­ваны, сво­боды от созна­ния и воли. Утра­тив волю к жизни, они забо­ле­вают душев­ной болез­нью, назы­ва­е­мой абулия (потеря спо­соб­но­сти желать).

Не лучше ль в тихой без­же­лан­но­сти
Уснуть, как спит ночной ковыль?

- так выра­жает духов­ную уста­лость совре­мен­ная рус­ская дека­дент­ская (упа­доч­ная) поэзия. «Я хожу по краю жизни», – гово­рила мне одна мос­ков­ская сту­дентка этого типа. Нечто подоб­ное пере­жи­вал и Л. Тол­стой, когда писал в своем днев­нике: «Я жив, но не живу». Этим людям угро­жает опас­ность стать живыми тру­пами, непо­гре­бен­ными мерт­ве­цами, рас­про­стра­ня­ю­щими вокруг себя труп­ный яд уныния, подав­лен­но­сти, депрес­сии. Будучи не в силах сов­ме­стить жажду смысла с види­мой бес­смыс­ли­цей, люди этого рода сходят с ума, остав­ляют область ума, ока­зав­ше­гося банк­ро­том в раз­ре­ше­нии загадки бытия. Они уходят… Но куда? Увы! только уходят, и там, куда уходят, они оста­ются со своею неудо­вле­тво­рен­ной душой. Люди этой кате­го­рии забы­вают, что этот уход невоз­мо­жен, что поис­тине, как выра­зился мит­ро­по­лит Фила­рет в своем сти­хо­твор­ном ответе Пуш­кину: «Жизнь для жизни мне дана», для поис­ков под­лин­ного, насы­щен­ного бытия.

Невоз­мо­жен и внут­рен­ний, духов­ный, буд­дий­ский уход от жизни. Известно, что под­лин­ный, кано­ни­че­ский буд­дизм ока­зался неосу­ще­стви­мым на прак­тике. Его испо­ве­дует очень незна­чи­тель­ная группа людей в Индии и на ост­рове Цей­лоне. Рас­про­стра­нен­ная же рели­гия этого имени есть не что иное, как при­спо­соб­ле­ние к дей­стви­тель­ной пси­хо­ло­гии есте­ствен­ного чело­века, в корне изме­нив­шее духов­ные основы буд­дизма (по суще­ству явля­ю­ще­гося ате­из­мом) в сто­рону грубых язы­че­ских веро­ва­ний и идо­ло­по­клон­ства, (см. капи­таль­ный труд В.А. Кожев­ни­кова «Буд­дизм и хри­сти­ан­ство»).

Но есть и чет­вер­тая группа людей – это те, кото­рые нашли жизнь, полную смысла. Они начали с того, что пере­стали искать ее в себе, в темной, бес­смыс­лен­ной жизни повсе­днев­ного опыта, ибо это все равно, что искать огня в глыбе льда или света в темном погребе. Они нашли жизнь осмыс­лен­ную, или, что то же, обрели Живой Смысл, при­няли Его, и пошли с Ним.

Немец­кий поэт Гете худо­же­ственно изоб­ра­жает кризис духа в жизни уче­ного док­тора Фауста в дра­ма­ти­че­ской поэме того же имени. В поис­ках истин­ной жизни и силы для этой жизни Фауст и про­ду­мал и испы­тал все, доступ­ное чело­веку, но не нашел раз­гадки тайны бытия. В отча­я­нии он решает покон­чить с собой. Вот он уже под­но­сит к своим устам чашу с ядом. Но вдруг до его слуха доно­сится пение анге­лов:

«Хри­стос вос­крес! Мир вам, про­щен­ные люди, с небес!»

Как зача­ро­ван­ный, он слу­шает эту незем­ную весть о тор­же­стве жизни. Вера и бод­рость вли­ва­ются в его сердце. Он воз­вра­ща­ется к жизни.

Так гени­аль­ный писа­тель отве­чает на запросы отча­яв­ше­гося чело­ве­че­ского духа – не свя­щен­ник и не про­по­вед­ник, а свет­ский поэт, дале­кий от елей­ного бла­го­че­стия, чуткий к нуждам и потреб­но­стям реаль­ной, дей­стви­тель­ной жизни. Харак­терно, что Фауст на пути своих раз­мыш­ле­ний и духов­ных иска­ний оста­нав­ли­ва­ется на вели­ком откро­ве­нии о Смысле, на про­логе (вступ­ле­нии) Еван­ге­лия от Иоанна.

Откро­ве­ние о Логосе

Гени­аль­ный рус­ский мыс­ли­тель Вла­ди­мир Соло­вьев в своей статье «Смысл мира» (пред­став­ля­ю­щей часть про­из­ве­де­ния «Духов­ные основы жизни») пре­кло­ня­ется перед данным боже­ствен­ным откро­ве­нием о смысле мира, смысле бытия. «Вна­чале было Слово». В ори­ги­наль­ном тексте Еван­ге­лия Иоанна Слово соот­вет­ствует гре­че­скому Логос, что значит Смысл. Поэтому в данных стихах дей­стви­тельно дано рас­кры­тие тайны о Смысле. И здесь в корот­ких и ясных выра­же­ниях мы узнаем сле­ду­ю­щие четыре факта в связи с инте­ре­су­ю­щим нас вопро­сом.

Во-первых, Смысл есть. Он был уже вна­чале, искони, когда Бог творил небо и землю. Он есть смысл все­объ­ем­лю­щий, все­объ­яс­ня­ю­щий. Вот почему Амос Комен­ский, чеш­ский мыс­ли­тель XVII века, видел в хри­сти­ан­ском откро­ве­нии об истине Пан­со­фию, т. е. все­объ­еди­ня­ю­щую муд­рость. Следы, отблеск и вли­я­ние этого Смысла можно найти всюду. Подобно этому свет солнца играет и в сиянии радуги, и в пере­ли­вах алма­зов и руби­нов, и в свер­ка­нии волн мор­ских и капель утрен­ней росы на цветах. «Вся тварь устрем­ля­ется к Нему», – гово­рит старец Зосима у Досто­ев­ского.

Взды­хают росы, шепчут травы:
Свете тихий святыя славы…

«Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть».

Древ­нее «неза­пи­сан­ное изре­че­ние» Христа (агра­фон) гово­рит: «Раз­руби дерево, и ты най­дешь Меня там. Разбей камень, и ты най­дешь Меня там». Он в каждой пес­чинке, и в звез­дах дале­ких. Его ведает, в сущ­но­сти, каждый чело­век в разной сте­пени; иногда, может быть, бес­со­зна­тельно. Он – «Свет истин­ный. Кото­рый про­све­щает вся­кого чело­века, при­хо­дя­щего в мир». Этот свет близок созна­нию, сове­сти каж­дого чело­века. В каждом чело­веке, как в радио­ап­па­рате, есть све­то­при­ем­ник (детек­тор), кото­рый откли­ка­ется, реа­ги­рует на зов Еван­ге­лия, – был бы он только настроен на соот­вет­ству­ю­щую волну. В каждом чело­веке есть следы Логоса, искра Божия, иногда в скры­том (потен­ци­аль­ном, латент­ном) состо­я­нии. Это жажда любви, чистоты, жажда Бога. Вот почему на зов Христа отве­чает и пер­во­быт­ный дикарь Африки, и куль­тур­ный житель Европы. Поэтому у про­рока Аггея Он назы­ва­ется «Жела­е­мый всеми наро­дами».

Во-вторых, этот Смысл в Его совер­шен­ном состо­я­нии пришел на землю, сошел в долину печали и слез, в мир зла и греха. Пришел в лице Иисуса из Наза­рета.

«Слово стало плотью и оби­тало с нами, полное Бла­го­дати и Истины, и мы видели славу Его, славу, как Еди­но­род­ного от Отца».

В запис­ной книжке Досто­ев­ского най­дены слова: «Усло­вия sine qua non (т. е. необ­хо­ди­мые) для бытия всего мира заклю­ча­ются в трех словах: Слово плоть бысть, и вера в эти слова». Хри­стос – вопло­щен­ный смысл, иде­аль­ный чело­век. Он – совер­шен­ный Бог и совер­шен­ный чело­век. Он – Бого­че­ло­век. Его-то и назы­вает Лого­сом Иоанн. Он – образ совер­шен­ной кра­соты, весь соткан­ный из лучей любви, правды, чистоты, соче­та­ние неба и земли. Бога и чело­века. Это – Бог, ска­зан­ный на чело­ве­че­ском языке. Неда­ром гово­рит о Нем совре­мен­ный рус­ский поэт Баль­монт:

Одна есть в мире кра­сота –
Любви, печали, отре­че­нья
И доб­ро­воль­ного муче­нья
За нас рас­пя­того Христа.

Никто нико­гда не нашел в Нем ни одного греха или недо­статка, хотя тысячи судей со всей стро­го­стью и тща­тель­но­стью искали их в Нем. Чело­ве­че­ская мысль и совесть не нашли ни одной ошибки в Его учении любви и правды. Во все вре­мена быть подоб­ным Христу, хри­сто­по­доб­ным – было высшим стрем­ле­нием людей, жаж­ду­щих правды, «града взыс­ку­ю­щих». И те, кто при­бли­жался к этому идеалу, имели неот­ра­зи­мое вли­я­ние на окру­жа­ю­щих. Таким был в наши дни апо­стол Индии Саду Сундар Синг. После его лекции в Цюрихе один из слу­ша­те­лей, ком­му­нист, сказал: «Если бы все хри­сти­ане были такими, как Сундар Синг, ком­му­ни­сти­че­ский пере­во­рот не был бы нужен».

В‑третьих, этот Смысл побе­дил власть тьмы, греха, смерти. Напрасно стали бы мы искать в Еван­ге­лии похо­рон­ных речей, когда-либо про­из­не­сен­ных Хри­стом. Встре­чая похо­роны, Он не бежал от них, как Будда, но пре­кра­щал их, вос­кре­шая мерт­вых. Хри­стос умер на кресте, чтобы пре­одо­леть источ­ник зла и пер­во­при­чину смерти – грех, разъ­еди­ня­ю­щий чело­века с источ­ни­ком жизни, чтобы вос­ста­но­вить един­ство всех и всего, исце­лить нару­шен­ное все­е­дин­ство. Он воис­тину, дей­стви­тельно вос­крес телесно и этим пока­зал, что истин­ный Смысл вечен.

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла Его».

Он не только побе­дил зло по суще­ству (мета­фи­зи­че­ски), но и побе­дит его во всех его про­яв­ле­ниях (исто­ри­че­ски), в конце всего (эсха­то­ло­ги­че­ски). «Агнец побе­дит их», – ска­зано в Откро­ве­нии о царях земных, пред­став­ля­ю­щих власть мира сего.

В Петер­бурге, перед рево­лю­цией, архи­манд­рит Михаил, обра­ща­ясь к мате­ри­а­ли­стам и ате­и­стам в своей пуб­лич­ной лекции, гово­рил: «Вы побе­дите, но после всех побе­ди­те­лей побе­дит Хри­стос».

Хри­стос – смысл веч­но­су­щий, живой. Неда­ром Фауст, пере­водя Еван­ге­лие Иоанна, затруд­ня­ется пере­дать мно­го­со­дер­жа­тель­ное слово «Логос». Он при­бе­гает к словам: смысл, сила, дело – и чув­ствует, что они недо­ста­точны. Ибо поис­тине, Живой Смысл вклю­чает в себе все эти поня­тия.

В‑четвертых, этот смысл досту­пен всем, осу­ще­ствим для всех, кто только при­ни­мает Его. И потому-то эти слова в пас­халь­ную заут­реню чита­ются в пра­во­слав­ных храмах на разных языках – для сви­де­тель­ства о все­мир­но­сти и все­лен­ско­сти Еван­ге­лия Света. «А тем, кото­рые при­няли Его, веру­ю­щим во имя Его, дал власть быть детьми Божи­ими».

Так было, когда Он жил на земле: греш­ницы, мытари, блуд­ница, раз­бой­ник нахо­дили через веру в Него новую, пре­об­ра­жен­ную жизнь. И так про­дол­жа­ется через всю исто­рию и доныне. Он был и оста­ется Един­ствен­ным, Кто мог с правом ска­зать о Себе: «Я путь и истина и жизнь; никто не при­хо­дит к Отцу, как только через Меня». Этот именно смысл удо­вле­тво­ряет всем нашим чело­ве­че­ским тре­бо­ва­ниям, упо­мя­ну­тым выше.

Он – воз­вы­шен, боже­ственно пре­кра­сен, ибо – «Слово было Бог». «Бога никто не видел нико­гда: Еди­но­род­ный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил». Явил – греч. экзе­ге­зато, что значит: выявил, выяс­нил (отсюда – экзе­ге­тика, бого­слов­ская наука, име­ю­щая целью изъ­яс­нять Боже­ствен­ное Откро­ве­ние). Этот Смысл – сущий, жиз­нен­ный, ибо Он был и есть в при­роде и в исто­рии. Лучи Его дей­стви­тельно раз­литы в тво­ре­нии, в истин­ном искус­стве, в воз­вы­шен­ном твор­че­стве избран­ни­ков чело­ве­че­ства. Его следы таятся в глу­бине сердца даже опу­стив­ше­гося, пад­шего чело­века.

Этот Смысл – вечен, ибо Он побе­дил власть смерти. Этот Смысл – досту­пен всем, ибо он несет в Себе не только зов к воз­вы­шен­ному, к высо­кой цели, не только свет, но и силу пре­об­ра­жа­ю­щую и тепло согре­ва­ю­щее, милу­ю­щее. Как луч солнца. Он имеет в Себе свет, тепло и живо­твор­ную силу, био­хи­ми­че­скую энер­гию – для жизни духа. Он ука­зы­вает путь, про­щает, воз­рож­дает.

Не теория и мечта, а дей­стви­тель­ный опыт под­твер­ждает жиз­нен­ность этого бла­го­ве­стия. Поис­тине, мил­ли­оны людей из разных племен, языков и наро­дов, все мы, искав­шие под­лин­ного пути и при­шед­шие ко Христу в созна­нии греха и в жажде правды и про­ще­ния, нашли в Нем жизнь, полную смысла.

«И от пол­ноты Его все мы при­няли и бла­го­дать на бла­го­дать».

Вду­ма­емся в данный ответ Еван­ге­лия на наш вопрос и иссле­дуем его в свете разума, сове­сти и опыта.

Что это значит?

Что значит данный смысл жизни и данная цель жизни в прак­ти­че­ском отно­ше­нии? «И Слово было Бог». Поста­ра­емся понять эти слова, по край­ней мере, в их жиз­нен­ном при­ло­же­нии. Бог есть смысл жизни, ее цен­ность и зна­че­ние. Остав­ляя Бога, чело­век теряет смысл, теряет разум. Без­бо­жие явля­ется безу­мием, болез­нью духа. Вне Бога – вне смысла. Поэтому и напи­сано издревле: «Сказал безу­мец в сердце своем: нет Бога».

В Ива­ново-Воз­не­сен­ске, в годы анти­ре­ли­ги­оз­ной про­па­ганды, один юноша покон­чил с собой, оста­вив записку: «Так как Бога нет, то жить не стоит…» Иногда, впро­чем, ставят и такой вопрос: «Если чело­век суще­ствует для Бога, то Бог для чего?» Этот вопрос нело­ги­чен, несо­сто­я­те­лен, ибо Бог есть само­до­вле­ю­щее, само­цен­ное Суще­ство. Он есть послед­няя цель, вечная само­цель. Столь же неосно­ва­те­лен и вопрос: «Откуда Бог? кто создал Бога?» Бог не созда­ние и не тво­ре­ние, кото­рое нуж­да­ется в Созда­теле. Он – Творец всего, пер­во­при­чина вся­кого бытия.

Всякий, кто знает не только отвле­чен­ные мысли о Боге, но и Самого Бога, имея Его в своем личном, жиз­нен­ном опыте, таких вопро­сов не ставит и ими не мучится. Ибо Бог, пере­жи­ва­е­мый в опыте, заклю­чает в Себе ответ на все вопросы, и потому живая вера в Него пола­гает конец всем празд­ным, отвле­чен­ным вопро­ша­ниям, конец мудр­ство­ва­нию и сово­прос­ни­че­ству. По-види­мому, это знал отча­сти и поэт Алек­сандр Блок, когда писал в своих стихах: «Бог! Конец пустыне!» Вот почему в ответ на вопрос Пуш­кина:

Дар напрас­ный, дар слу­чай­ный,
Жизнь, зачем, ты мне дана? –

мит­ро­по­лит Фила­рет отве­чает:

Не напрасно, не слу­чайно
Жизнь от Бога мне дана.

Поэт Клюш­ни­ков также видит источ­ник и смысл жизни:

Жизнь для жизни мне дана…
Позна­вать Его в тво­ре­нье,
Видеть духом, серд­цем чтить –
Вот в чем жизни назна­че­нье,
Вот что значит в Боге жить.

И тот, кто знает эту под­лин­ную жизнь, насы­щен­ность этой жизнью, сво­бо­ден от бес­плод­ных умство­ва­ний, от рефлек­сии и само­ана­лиза, от тео­ре­ти­че­ских вопро­сов, он весь погло­щен радо­стью бытия и жаждою твор­че­ства; его зани­мает вопрос прак­ти­че­ской муд­ро­сти – как наи­лучше выявить Бога, Боже­ствен­ное начало в повсе­днев­ной дей­стви­тель­но­сти.

Бог – совер­шен­ная жизнь, совер­шен­ная гар­мо­ния, любовь. Не без осно­ва­ния Алек­сандр Блок пере­дает первый стих Еван­ге­лия от Иоанна сло­вами: «Вна­чале была музыка». Бог – Истина, Добро и Кра­сота, и потому только жизнь с Ним удо­вле­тво­ряет разум, волю и чув­ство чело­века. Он сотво­рил чело­века по Своему образу и подо­бию, и потому только упо­доб­ле­ние Богу может удо­вле­тво­рить чело­века, и только выяв­ле­ние Его образа в нас есть истин­ная цель обра­зо­ва­ния, куль­тур­ного раз­ви­тия чело­века. Без Него чело­веку угро­жает нрав­ствен­ное без-обра­зие (без­об­ра­зие), о чем так мудро гово­рит народ, обра­ща­ясь к чело­веку опу­стив­ше­муся: «Нет в тебе образа».

Эта «искра Божия», кото­рая таится в глу­би­нах чело­ве­че­ского созна­ния, должна заго­реться и вспых­нуть, ярко запы­лать и охва­тить все суще­ство, чтобы потом пере­ки­нуться от одного чело­века к дру­гому, рас­про­стра­няться пото­ками света и огня во всем мире, до пре­де­лов все­лен­ских, кос­ми­че­ских, на пути к осу­ществ­ле­нию конеч­ной цели бытия — чтобы Бог был все во всем. Ученый физик Тин­даль гово­рит, что цель физи­че­ской при­роды есть заво­е­ва­ние сол­неч­ной энер­гии. Поис­тине цель при­роды и исто­рии в высшем, духов­ном смысле есть рас­про­стра­не­ние све­то­вой энер­гии духов­ного Солнца – Христа, вытес­не­ние тьмы и греха лучами Солнца Правды. «Мы пришли в этот мир, чтобы уви­деть солнце», – гово­рит Баль­монт. Но для чело­века этого мало. Для такой цели пришли в мир и бес­сло­вес­ные живот­ные. Мы же пришли в мир, чтобы уви­деть Солнце Правды – Христа, и не только уви­деть, но и облечься в Солнце, стать детьми Солнца, Света неве­чер­него. Искра физи­че­ского огня в неко­то­ром скры­том (латент­ном) смысле таится и в мерт­вом, холод­ном камне. Нужен удар кре­са­лом, чтобы высечь искру из камня, вос­кре­сить ее. Подобно этому искра Боже­ствен­ного огня таится и в камен­ном, очерст­ве­лом сердце чело­века, погряз­шего в грехах и поро­ках. И для него кре­са­лом, Кре­си­те­лем явля­ется Хри­стос. Он Вос­кре­си­тель мерт­вых душ.

Даже злой дух-иску­си­тель в раю не мог поста­вить высшей цели перед людьми, чем эта: «Будете как боги». Только путь к этой цели он указал ложный – бунт против Бога, и потому на деле он не привел к цели, а отда­лил от нее. Совет­ский комис­сар народ­ного про­све­ще­ния Луна­чар­ский, про­воз­гла­шая без­бо­жие в своей лекции, читан­ной в 1920 году в Москве на тему: «Почему не надо верить в Бога?» – в конце концов выра­зил цель соци­аль­ного стро­и­тель­ства сло­вами: «Брат­ство богов в при­роде». Только апел­ли­руя к этой искон­ной, пер­во­здан­ной, в глу­бине созна­ния зало­жен­ной жажде Боже­ствен­ного, можно вызвать в чело­веке энту­зи­азм, жажду подвига, само­по­жерт­во­ва­ния. Неда­ром этот же учи­тель ате­изма еще до рево­лю­ции писал в своей книге «Рели­гия и соци­а­лизм»: «Рели­гия есть энту­зи­азм, а без энту­зи­азма не созда­ва­лось ничего вели­кого». Мыс­ли­тели всех времен, такие как Сократ и Платон, еще до явле­ния в мир Христа, и такие как Ньютон, Пас­каль, В. Соло­вьев, после Р. X., пришли к вере в этот Смысл. Так верит и «про­стой народ», непо­сред­ствен­ным ощу­ще­нием (инту­и­цией) пости­гая то, что мыс­ли­тель познает путем логи­че­ской работы при помощи умо­за­клю­че­ний. «Для чего жить?» – спра­ши­вают у сапож­ника Мар­тына Авде­ича (в рас­сказе Л. Тол­стого «Где любовь, там и Бог»). «Жить надо для Бога», – отве­чает он в мудрой про­стоте. Именно так: не для себя надо жить, ибо это было бы само­лю­бием (эго­из­мом, эго­цен­триз­мом), и даже не для других, ибо это было бы чело­ве­ко­угод­ни­че­ством, наро­до­по­клон­ством (антро­по­цент-ризмом), а для Бога, для выяв­ле­ния Боже­ствен­ного начала в себе и в других (тео­цен­тризм). Не для плоти, мате­рии в себе и в других, а для духа. Лишь такая цель может сде­лать нашу жизнь воз­вы­шен­ной и оду­хо­тво­рен­ной.

Недо­ста­точно познать идею Смысла, надо уве­ро­вать в Него, при­нять Его и осу­ществ­лять Его в жизни. Этот Смысл, хотя Он и зало­жен в осно­вах бытия, далеко не осу­ществ­лен, не рас­про­стра­нен во всех обла­стях и сто­ро­нах жизни. Ему нужно дать место не только в личной, но и в соци­аль­ной и меж­ду­на­род­ной жизни, во всех суще­ству­ю­щих отно­ше­ниях, как мы уже ска­зали, до все­лен­ских, кос­ми­че­ских пре­де­лов. И когда этот Смысл дела­ется не только пред­ме­том наших раз­мыш­ле­ний, но и зада­чей для нашей воли, пред­ме­том наших дей­ствий, он, или, вернее, его осу­ществ­ле­ние, ста­но­вится целью нашей жизни. «Цель жизни есть обо­жеств­ле­ние чело­ве­че­ства через при­бли­же­ние ко Христу». Так сказал гени­аль­ный фило­соф Вла­ди­мир Соло­вьев в своей зна­ме­ни­той лекции перед тыся­чами рус­ских сту­ден­тов в акто­вом зале С.-Петербургского уни­вер­си­тета в 1880 году. Известно, что эта лекция вызвала бурные овации среди сту­ден­че­ской моло­дежи, вна­чале настро­ен­ной враж­дебно против этого уче­ного, открыто заявив­шего о своей вере в Бога и Христа. Под обо­жеств­ле­нием он разу­мел не обо­жа­ние, а обо­же­ние (theosis) в пони­ма­нии древ­не­хри­сти­ан­ских писа­те­лей; ради этого пришел в мир Хри­стос. В Его лице «Бог сде­лался чело­ве­ком, чтобы чело­века сде­лать богом», при­об­щить к Боже­скому есте­ству, обо­жить его, пре­об­ра­зить и испол­нить Своим Духом. Неда­ром Хри­стос повто­рил слова древ­него откро­ве­ния: «Вы – боги, сыны Все­выш­него все вы» (Пс. 81:6,7). Там, в этом псалме, за этим вели­ким, тор­же­ствен­ным откро­ве­нием стоит суро­вая, печаль­ная, тра­ги­че­ская дей­стви­тель­ность: «но вы умрете, как чело­веки, как всякий из князей». Вырвать Боже­ствен­ное досто­ин­ство чело­века из когтей смерти, вер­нуть ему поте­рян­ный рай, вос­ста­но­вить быв­шего царя при­роды на его пре­столе – такова была цель Бого­во­пло­ще­ния, при­ше­ствия в мир Христа. Его зада­чей было Цар­ство Божие, воца­ре­ние Бога в чело­веке и в мире, обо­же­ние чело­века и всей твари, повсюд­ное рас­про­стра­не­ние совер­шен­ной Боже­ствен­ной жизни, так чтобы Бог был все во всем. Бог – высший, абсо­лют­ный смысл бытия. Заме­тим: Бог, а не рели­гия, кото­рая может и не отве­чать запро­сам честно ищу­щего чело­века, ибо она может быть и ложной, фари­сей­ской и сад­ду­кей­ской, ибо рели­гия есть лишь отно­ше­ние к Богу, и потому цен­ность ее условна, отно­си­тельна. «Насы­тить бес­смерт­ную душу чело­века может только Бог», не идея Бога, а Сам Бог, так же, как жажду может уто­лить не мысль о воде, а лишь сама вода. И как воду надо пить, при­нять в себя, так и Бога недо­ста­точно иметь в нашем созна­нии, созер­ца­нии, в мыш­ле­нии, надо дать Ему место в нашем сердце, в нашей воле, в прак­ти­че­ской повсе­днев­ной дея­тель­но­сти, в личной и обще­ствен­ной жизни.

Хри­стос явля­ется совер­шен­ным осу­ществ­ле­нием Боже­ствен­ного смысла. Он – все­че­ло­ве­че­ский идеал, иде­аль­ное свер­ше­ние смысла. В Нем поис­тине Бог все во всем. К подоб­ному осу­ществ­ле­нию смысла при­званы и мы все. И только Он, Хри­стос, делает для нас воз­мож­ным осу­ществ­ле­ние под­лин­ного смысла, наше обо­же­ние. «Без Него ничто не начало быть». Вне Его немыс­лимо бытие, воз­можно лишь быва­ние, при­зрач­ное, пре­хо­дя­щее суще­ство­ва­ние, про­зя­ба­ние. Только через Христа чело­век пере­хо­дит от бого­мыс­лия, бого­сло­вия (тео­ло­гии) к бого­ощу­ще­нию, к бого­дей­ствию (теур­гии), к жизни по-Божьему. Лишь через Него он пере­хо­дит от бого­бор­че­ства и бого­раб­ства к бого­сы­нов­ству. «Никто не при­хо­дит к Отцу, как только через Меня, – гово­рит Хри­стос. – Без Меня не можете делать ничего». А при­няв­ший Его Савл из Тарса сви­де­тель­ствует о радост­ном опыте: «Все могу в укреп­ля­ю­щем меня Иисусе Христе».

Когда мы начи­наем на деле осу­ществ­лять этот смысл, он, как мы уже ска­зали, ста­но­вится целью для нашей воли, ста­но­вится целью исто­рии».

Исто­рия есть борьба Христа с Анти­хри­стом, как пока­зы­вает в своей три­ло­гии совре­мен­ный рус­ский писа­тель Мереж­ков­ский. Бла­го­род­ней­шие подвиги в исто­рии чело­ве­че­ства – не что иное, как борьба за Христа, за Смысл, за Логос, за вечную правду. Эта борьба про­ис­хо­дит во всех обла­стях чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти.

Наука путем разума отыс­ки­вает Логос, единую умо­по­сти­га­е­мую истину в явле­ниях при­роды мате­ри­аль­ной и духов­ной, в зако­нах, кото­рым под­чи­ня­ются эти явле­ния. Она ищет Логос идей, «вещей истину», она стре­мится дать истине победу над заблуж­де­нием в чело­ве­че­ском мыш­ле­нии, найти един­ство в обла­сти, мысли, в зако­нах бытия.

Искус­ство стре­мится явить в звуках музыки и пения, в линиях и крас­ках живо­писи, в словах поэзии, в кра­си­вых, гар­мо­нич­ных формах статуй и зданий (скульп­тура, архи­тек­тура) – единую совер­шен­ную кра­соту, види­мую ризу незри­мого Логоса. Искус­ство ищет един­ства в обла­сти вооб­ра­же­ния, в цар­стве обра­зов. Хри­стос, вопло­щен­ный образ совер­шен­ной кра­соты, явля­ется высшим вдох­но­ви­те­лем под­лин­ного искус­ства. Ему посвя­щено высшее твор­че­ство слова (Досто­ев­ский), музыки (Бах), живо­писи (Крам­ской, Вас­не­цов, Несте­ров), ваяния (Анто­коль­ский, Торвальд­сен), зод­че­ства (хра­мо­вое стро­и­тель­ство: Айя-София в Кон­стан­ти­но­поле, Кельн­ский собор).

Искус­ство стре­мится не только изоб­ра­жать жизнь, но и пре­об­ра­жать ее, по край­ней мере, в мире вооб­ра­же­ния, мечты дать победу кра­соте над без­об­ра­зием и урод­ством в мире чело­ве­че­ского созер­ца­ния и этим своим твор­че­ством углу­бить в чело­веке жажду осу­ществ­ле­ния кра­соты в реаль­ной, дей­стви­тель­ной жизни.

Обще­ствен­ная дея­тель­ность имеет целью стро­ить чело­ве­че­ские отно­ше­ния в духе Логоса, все­е­дин­ства, в духе добра. Она ищет един­ства людей, соче­та­ю­щего дис­ци­плину и сво­боду в под­лин­ной, оду­хо­тво­рен­ной любви. Без Христа в этой обла­сти оста­ются гром­кие лозунги, резо­нер­ство, высо­кие слова об обще­ствен­ном идеале, на деле при­во­дя­щие к бес­плод­ным уси­лиям, рас­строй­ству, раз­ру­ше­нию. И если что-либо уда­ется в соци­аль­ном стро­и­тель­стве, как дости­же­ние спра­вед­ли­во­сти, то это лишь в резуль­тате пря­мого или кос­вен­ного вли­я­ния хри­сти­ан­ства – через вос­пи­та­ние, худо­же­ствен­ную лите­ра­туру и т. п.

Истин­ное осу­ществ­ле­ние смысла жизни, осмыс­ле­ние бытия заклю­ча­ется в стрем­ле­нии от хаоса и раз­де­ле­ния к кос­мосу, един­ству. «Смысл мира есть внут­рен­нее един­ство каж­дого со всем. В виде живой личной силы это един­ство есть любовь», – пишет – В. Соло­вьев. Поэтому всякое про­яв­ле­ние нелюбви, себя­лю­бия, эго­изма, эго­цен­тризма есть укло­не­ние от Смысла.

Эту любовь и правду осу­ществ­ляли такие друзья чело­ве­че­ства, как доктор Гааз в Москве, друг заклю­чен­ных, Дамиан Востер, друг про­ка­жен­ных, Авраам Лин­кольн, боров­шийся за спра­вед­ли­вое госу­дар­ствен­ное устрой­ство Север­ной Аме­рики, за осво­бож­де­ние негров. Гуман­ный дух Еван­ге­лия вдох­но­вил аме­ри­кан­скую писа­тель­ницу Бичер-Стоу напи­сать про­из­ве­де­ние «Хижина Дяди Тома», кото­рое своим вли­я­нием на обще­ствен­ную совесть спо­соб­ство­вало уни­что­же­нию раб­ства, тор­говли неграми в ее стране. Идеалы Христа вдох­нов­ляли во все вре­мена борцов за соци­аль­ную спра­вед­ли­вость, за осво­бож­де­ние чело­века, за его досто­ин­ство, за его права и обя­зан­но­сти. Здо­ро­вая обще­ствен­ная дея­тель­ность стре­мится обес­пе­чить в чело­ве­че­ских отно­ше­ниях победу мир­ного сотруд­ни­че­ства и все­е­дин­ства над разъ­еди­не­нием, эго­из­мом, войною всех против всех.

Зада­ние бытия, его конеч­ная цель – Бог во всем, един­ство всех в Боге, боже­ствен­ное все­е­дин­ство. «Как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино», – так молился Хри­стос, идя на крест, кото­рый должен был соеди­нить небо с землей и чело­века с чело­ве­ком. С этого креста Его прон­зен­ные руки про­стерли ко всему миру Боже­ствен­ные объ­я­тия все­про­ща­ю­щей любви.

Нако­нец, помимо обще­ствен­ной дея­тель­но­сти, всякое истин­ное усо­вер­шен­ство­ва­ние, выяв­ле­ние в себе боже­ствен­ного начала, раз­ви­тие в себе хри­сто­по­доб­ных качеств нового чело­века, освя­ще­ние, при­бли­же­ние ко Христу, под­чи­не­ние плоти духу – есть осу­ществ­ле­ние смысла в каждом из нас. Не забу­дем при этом слов «свя­того док­тора» (как назы­вали Ф.П. Гааза заклю­чен­ные в мос­ков­ской пере­сыль­ной тюрьме): «Спе­шите делать добро!». Таков же завет одного из хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ков: «Не упус­кай случая к своему обо­же­нию». Об этом же гово­рит совет Вла­ди­мира Соло­вьева, выра­жа­ю­щий норму нрав­ствен­ного пове­де­ния: « Посту­пай всегда так, чтобы в каждом твоем поступке небо соче­та­лось с землей».

Сущ­ность всех этих высших заве­тов выра­жает Хри­стос в словах Нагор­ной про­по­веди: «Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный».

Опти­мизм

В свете этого Смысла мы можем утвер­ждать цен­ность жизни. Да, смысл в жизни есть, и он осу­ще­ствим. Стоит жить, тру­диться, стро­ить, стра­дать. И если суж­дено нам стра­дать, то не тяжко, а радостно стра­дать за смысл (но не за бес­смыс­лицу), за добро, а не за зло. И потому оправ­даны жиз­не­ра­дост­ные при­я­тие мира, миро­воз­зре­ние и миро­ощу­ще­ние (объ­ек­тив­ный опти­мизм). В этом смысле прав был извест­ный мыс­ли­тель Лейб­ниц (1646–1716), счи­тав­ший наш мир «наи­луч­шим из всех воз­мож­ных миров». Оправ­дан и опти­мизм субъ­ек­тив­ный, при­зна­ю­щий воз­мож­ность радост­ного уча­стия в жизни для каж­дого чело­века. Поис­тине каждый при­зван к уча­стию в осу­ществ­ле­нии смысла. Каждый в глу­бине своего чело­ве­че­ского созна­ния хочет и каждый может твор­че­ски участ­во­вать в стро­и­тель­стве жизни. В этом твор­че­стве – сча­стье, как спра­вед­ливо гово­рит Гауп­т­ман в одной из своих драм. Сча­стье это со-частие, сов­па­де­ние частей, гар­мо­ния между моей частью, долей, уча­стью, уча­стием и вечным смыс­лом, соуча­стие с ним в боже­ствен­ном твор­че­стве, сотвор­че­ство. Оно не в том, чтобы быть вели­ким, а тем более не в том, чтобы лишь казаться вели­ким в своем вооб­ра­же­нии и в глазах людей, а в слу­же­нии вели­кому, хотя бы это слу­же­ние вызы­вало насмешки и гоне­ния. Нет в мире лишних! Оста­ется каж­дому из нас найти свое место в этом мире. «Найди себя и свое при­зва­ние», – гово­рит нор­веж­ский писа­тель Ибсен. И только во Христе, в совер­шен­ном Чело­веке, мы нахо­дим свое истин­ное чело­ве­че­ское лицо, свой воз­вы­шен­ный облик, свой лик. И лишь тогда мы нахо­дим свое при­зва­ние, ибо оно есть слу­ша­ние выс­шего зова, иду­щего из глубин, при­зы­ва­ю­щего нас в той или иной обла­сти (спе­ци­аль­но­сти) осу­ществ­лять заветы Христа. Нет истин­ного при­зва­ния без При­зы­ва­ю­щего, Того, Кто издревле гово­рил про­ро­кам: «Иди, вот Я посы­лаю тебя». Вне Его воли – не при­зва­ние, а само­зван­ство. Если бы Ему, Творцу и Хозя­ину мира, мы, люди, доб­ро­вольно и созна­тельно предо­ста­вили первое место в управ­ле­нии нашей эко­но­ми­кой, рас­пре­де­ле­нием труда и потреб­ле­нием его про­дук­тов, то не было бы в мире соци­аль­ной неправды, не было бы без­ра­бо­тицы, всего того, что назы­ва­ется миро­вым хозяй­ствен­ным кри­зи­сом. Он знает, для чего Он послал тебя в этот мир, и имеет для тебя работу, кото­рая может стать твоим трудом – «люби­мым, посиль­ным и сво­бод­ным» (согласно опре­де­ле­нию Л. Тол­стого).

Проси своей работы у Бога, Хозя­ина все­лен­ной. «Проси, ожидай, бери», – гово­рит моло­дежи апо­стол Индии Вильям Карей, тот самый, кото­рый из незна­чи­тель­ного работ­ника какой-то фирмы сде­лался вели­ким ученым-линг­ви­стом и гла­ша­таем Еван­ге­лия языч­ни­кам Востока. Жиз­нен­ные факты пока­зы­вают, что люди чест­ные, добрые, все­цело обра­тив­ши­еся на путь Христа, не бывают без работы. Они всегда нужны. «Тру­дя­щийся достоин про­пи­та­ния».

С другой сто­роны, как тяжко идти не по при­зва­нию, зани­маться не своим делом! Как много эми­гран­тов, жертв вели­кого рас­се­я­ния, пере­жи­вают эту тра­ге­дию, будучи ото­рваны от родной почвы! «Сту­дент про­ти­во­есте­ствен­ного факуль­тета» – такие слова я про­чи­тал одна­жды на дверях одной из комнат сту­ден­че­ского обще­жи­тия в Праге Чеш­ской. «Что это значит?» – спро­сил я сту­дента, довольно пожи­лого чело­века, оби­та­теля ком­наты. «А очень просто, – отве­тил он. – В России я был сту­ден­том Ака­де­мии худо­жеств по отделу архи­тек­туры, ибо это и есть мое при­зва­ние. А теперь вот изучаю меди­цину, что для меня про­ти­во­есте­ственно. Только ради сти­пен­дии (казен­ного ижди­ве­ния), кото­рое чеш­ское пра­ви­тель­ство дает сту­ден­там-меди­кам, я должен был взяться за эту чуждую мне спе­ци­аль­ность». Он пока­зал мне свой чеш­ский пас­порт. В нем в графе «заня­тие (zamestnani)» – было напи­сано: «рус­ский беже­нец (rasky uprchlik)»… Это, увы, спе­ци­аль­ность или доля многих из наших сооте­че­ствен­ни­ков на чуж­бине: рус­ский беже­нец, эми­грант, «мигрант» – ски­та­лец, не име­ю­щий твер­дой почвы под ногами, не име­ю­щий веры, как и упо­мя­ну­тый «сту­дент про­ти­во­есте­ствен­ного факуль­тета». Не эта ли духов­ная бес­поч­вен­ность делала рус­ских людей и на родине ски­таль­цами, былин­ками – пере­кати-поле, по словам Досто­ев­ского (в его зна­ме­ни­той «Речи о Пуш­кине»)? Поис­тине, «находя Христа, мы нахо­дим себя», как гово­рит этот же вели­кий знаток чело­ве­че­ской души и бого­ис­ка­тель.

И мы при­званы к тому, чтобы не только видеть, созер­цать совер­шен­ную кра­соту, но и при­об­щиться к ней и созда­вать жизнь в духе этой кра­соты, у себя на родине или в чужих краях.

Конечно, в неко­то­ром смысле, как ска­зано выше, оправ­даны и пес­си­мизм, отри­ца­тель­ное, скорб­ное отно­ше­ние к миру, поскольку он лежит во зле, и чело­век, ува­жа­ю­щий себя, не может и не должен мириться с неправ­дой, наси­лием, грехом, видимо тор­же­ству­ю­щими в этом мире. И в этом смысле можно понять Шопен­гау­эра, кото­рый назвал этот мир худшим из всех миров.

Но все это зло в свете веч­ного Смысла ста­но­вится лишь пре­пят­ствием, кото­рое можно и должно пре­одо­леть. И мы при­званы идти в этом мире против царя­щего в нем зла, испо­ве­дуя не сен­ти­мен­таль­ный, меч­та­тель­ный опти­мизм, подоб­ный сла­ща­вому миро­воз­зре­нию Мани­лова в «Мерт­вых душах» Гоголя, но опти­мизм реаль­ный, жиз­нен­ный, трезво гля­дя­щий в лицо суро­вой дей­стви­тель­но­сти. Это опти­мизм про­ро­ков, кото­рые бес­по­щадно боро­лись с вре­менно гос­под­ству­ю­щим, пре­хо­дя­щим злом, ясно видя очами веры свет­лое буду­щее, созер­цая гря­ду­щее тор­же­ство правды. Они взы­вают к Богу с про­ро­че­ской непо­бе­ди­мой верой:

Через борьбу и хаос дикий,
Чрез стра­да­ние и ложь

Ты к гар­мо­нии вели­кой
Народ изму­чен­ный ведешь?

(Мереж­ков­ский)

В дни анти­ре­ли­ги­оз­ной борьбы в Москве нас, пред­ста­ви­те­лей Хри­сти­ан­ского сту­ден­че­ского дви­же­ния, аре­сто­вали за «рели­ги­оз­ную про­па­ганду» и при­вели в здание «Чеки», в один из под­ва­лов на Лубянке. Там была дверь, веду­щая в поме­ще­ние, где рас­стре­ли­вали. У этой двери на стене кто-то (может быть, смерт­ник) напи­сал углем слова: «И это прой­дет!» (см. мои «Записки веру­ю­щего», стр. 140). И не в этом ли смысле писал В. Соло­вьев в своих стихах:

Какой тяже­лый сон!
Толпа немых виде­ний
Растет, растет и заграж­дает путь,
И слы­шится дале­кий голос тени:
«Не верь мгно­вен­ному: люби и не забудь».

Истин­ный опти­мизм жил в душах про­ро­ков, кото­рые очами веры видели гря­ду­щую победу правды. Этим про­ро­че­ским опти­миз­мом объ­яс­ня­ется тот факт, что Хри­стос, идя после Тайной Вечери в Геф­си­ма­нию, на позор пре­да­тель­ства и ужасы крест­ных мук, пел вместе с уче­ни­ками песни хвалы. «И вос­певши, пошли на гору Еле­он­скую». Ибо, сходя с горы Сион­ской в Геф­си­ма­нию, в долину скорби, Он не спус­кал очей с вер­шины Еле­он­ской, куда в буду­щем Он должен прийти во славе.

Этот про­ро­че­ский опти­мизм вложил в уста про­рока Авва­кума песнь хвалы.

«Хотя бы не рас­цвела смо­ков­ница, и не было плода на вино­град­ных лозах, и мас­лина изме­нила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рога­того скота в стой­лах; но и тогда я буду радо­ваться о Гос­поде и весе­литься о Боге спа­се­ния моего!» Эта радост­ная вера обод­рила Иова в дни его вели­кой скорби и помогла ему не хулить Бога за неза­слу­жен­ные стра­да­ния, а вос­клик­нуть: «Гос­подь дал. Гос­подь и взял; да будет имя Гос­подне бла­го­сло­венно». Вели­кий про­по­вед­ник Кон­стан­ти­но­поля Иоанн Зла­то­уст бес­страшно обли­чал в храме силь­ных мира сего, и в том числе импе­ра­трицу. В резуль­тате он под­вергся жесто­кому гоне­нию и в ста­ро­сти умирал в суро­вом изгна­нии на Кав­казе. Но про­ро­че­ский опти­мизм вложил в уста уми­рав­шего стра­дальца за правду слова тор­же­ству­ю­щей веры: «Слава Богу за все!» (Doxa to theo panton heneka).

Эта про­ро­че­ская вера живет и в наши дни. Недавно в Гер­ма­нии обра­тился к врачам чело­век, боль­ной раком. Зло­ка­че­ствен­ная язва захва­тила его язык. Врачи ска­зали ему, что он должен или уме­реть, или лишиться языка путем опе­ра­ции. Он выбрал послед­нее. Когда боль­ной лежал на опе­ра­ци­он­ном столе, доктор-хирург гово­рит ему: «Сейчас ваш язык будет удален. Что бы вы хотели ска­зать в послед­ний раз?» Боль­ной помол­чал и затем громко вос­клик­нул: «Да будет бла­го­сло­венно имя Гос­пода Иисуса Христа!» Его язык замолк. Но сви­де­тель­ство веры, ска­зан­ное с таким само­от­ре­че­нием, будет зву­чать века… В Аме­рике живет Елена Келлер – глухая, слепая и немая от рож­де­ния. Чудом упор­ной любви и муд­ро­сти своей учи­тель­ницы мисс Соли­ван она посред­ством ося­за­ния научи­лась гово­рить, читать и писать, изу­чила науки и, в конце концов, стала читать лекции в уни­вер­си­тете. Одна из ее лекций, появив­ша­яся и в печати, полна жиз­не­ра­дост­ной веры. Ее тема: «Об опти­мизме». Какой это жгучий упрек всем, кто, имея слух, зрение и дар речи, все же уны­вает, жалу­ется, ропщет на жизнь!

В дни суро­вых гоне­нии на рели­гию в СССР одного из моих друзей отправ­ляли из мос­ков­ской тюрьмы (Бутырки) в ссылку на Соло­вец­кие ост­рова, на дале­кий, холод­ный север. Ночью на вокзал пришли его друзья. Они могли лишь издали при­вет­ство­вать его. А он, стоя на пло­щадке вагона, из-за свер­ка­ю­щих штыков крик­нул им одно слово: «Радуй­тесь!»

Вели­кий апо­стол Еван­ге­лия Павел писал из тяж­кого тюрем­ного заклю­че­ния хри­сти­а­нам города Филиппы в Маке­до­нии: «Радуй­тесь всегда в Гос­поде; и еще говорю: радуй­тесь!» А свой мно­го­стра­даль­ный путь он выра­жает сло­вами: «Нас огор­чают, а мы всегда раду­емся». Между тем это были не мимо­лет­ные печали, а жесто­кие оскорб­ле­ния, биче­ва­ния, поби­е­ние кам­нями до полу­смерти, голод, ски­та­ния, суро­вая рим­ская тюрьма…

Саду Сундар Синг, апо­стол Индии нашего вре­мени, был брошен в Тибете на дно глу­бо­кой ямы и там лежал несколько дней среди гни­ю­щих трупов. Но он стра­дал за Христа и потому мог ска­зать об этом опыте: «Я был словно на небе». В своем письме ко мне в 1929 году, перед своим новым путе­ше­ствием в Тибет, он напи­сал слова апо­стола Павла, полные само­от­вер­жен­ной веры: «Я ни на что не взираю и не дорожу своею жизнью, только бы с радо­стью совер­шить поприще мое и слу­же­ние, кото­рое я принял от Гос­пода Иисуса, про­по­ве­дать Еван­ге­лие бла­го­дати Божией».

Радость в Гос­поде, радость воз­вы­шен­ная, оду­хо­тво­рен­ная была основ­ным пере­жи­ва­нием тех, что жили на земле, как граж­дане Неба, как под­дан­ные Цар­ства Божьего. Этот истин­ный опти­мизм, осно­ван­ный не на ком­про­мисс­ном при­ми­ре­нии со злом, на ложно поня­том «непро­тив­ле­нии» (См. мою книжку «Когда люда станут бра­тьями?») или на созер­ца­нии мира через розо­вые очки, а на пре­об­ра­же­нии мира и на пре­одо­ле­нии царя­щего в нем зла, принес на землю Хри­стос.

Как найти смысл жизни?

Что для этого делать? На пути к раз­ре­ше­нию этого вопроса чело­веку угро­жают две ошибки. Одна из них – ошибка разума (тео­ре­ти­че­ская). Она заклю­ча­ется в непра­виль­ном умо­за­клю­че­нии. Отча­яв­шись в себе, разо­ча­ро­вав­шись в своих иска­ниях, не найдя смысла в себе, в своей жизни, в своем опыте, я заклю­чаю, что этого смысла нет вообще. Между тем из того факта, что в данное время нет духов­ного света во мне, отнюдь не выте­кает, что его нет вне меня, скажем – в душе про­рока Моисея, апо­стола Павла и других людей, что его нет в бытии вообще. Такое обоб­ще­ние лич­ного печаль­ного опыта (объ­ек­ти­ви­ро­ва­ние субъ­ек­тив­ных ощу­ще­ний) пред­став­ляет собой грубую логи­че­скую ошибку. Это – «неистов­ство мысли», согласно выра­же­нию аме­ри­кан­ского пси­хо­лога Вильяма Джемса, кото­рый назы­вает пес­си­мизм рели­ги­оз­ной болез­нью. Не найдя в себе, ищи вне себя. Ибо «свет не клином сошелся» в твоем Я, и не все бытие вме­ща­ется в моем малень­ком мирке, и это далеко еще не весь все­лен­ский свет, что еле брез­жит через темное оконце моего созна­ния.

Другая ошибка – прак­ти­че­ская. Придя к безыс­ход­ному, мрач­ному заклю­че­нию, чело­век решает покон­чить с собой и для этого он при­ме­няет яд, пулю, петлю и другие сред­ства само­убий­ства, в то время как они явля­ются лишь путями тело­убий­ства. Выстре­лом из револь­вера нельзя убить себя, свою душу, свое «я». Можно лишь раз­бить свой череп, свою физи­че­скую обо­лочку, можно, как сказал некто, даже выко­лоть себе глаза, чтобы потом блуж­дать в вечной тьме. Если я стре­ляю в свое тело, то уми­рает тело, мое же «я», испол­ни­тель казни, палач – оста­ется жить. А ведь его-то я и хотел уни­что­жить! Недо­воль­ный своей плохой игрой на скрипке, я раз­би­ваю в нетер­пе­нии свой музы­каль­ный инстру­мент, обре­каю себя уже навсе­гда на «муки невы­ра­зи­мо­сти». Между тем разумно было бы научиться играть хорошо, играть мело­дию воз­вы­шен­ную, под­ни­ма­ю­щую и тебя, и других. Даже про­по­вед­ник пес­си­мизма Шопен­гауэр пори­цает само­убий­ство как «совер­шенно напрас­ный и безум­ный посту­пок». Един­ствен­ный путь осво­бож­де­ния для чело­века он видит в само­умерщ­вле­нии, в подав­ле­нии воли, в подви­гах аске­тизма. Но такое отри­ца­тель­ное усилие не всегда доступно чело­веку, а если бы оно и было осу­ще­ствимо в мак­си­маль­ном смысле, то не могло бы удо­вле­тво­рить чело­века его при­род­ную жажду жить и тво­рить.

Но как же поис­тине покон­чить с собой? При­хо­дит ко мне одна­жды сту­дент. Лицо его печально. «Я решил покон­чить с собой», – заяв­ляет он. «Это неплохо, – говорю ему я. Но вопрос в том, как вы это сде­ла­ете? Ника­кое физи­че­ское наси­лие не помо­жет вам покон­чить с вашим духом». Ника­кое духов­ное усилие аскезы, само­умерщ­вле­ния не помо­жет. Но есть верный путь – это покон­чить с своим малень­ким «я» так, как учил Хри­стос, покон­чить с бес­смыс­лен­ной жизнью, к кото­рой это «я» при­во­дит, вытес­нить мое темное, гре­хов­ное «я» свет­лым, воз­вы­шен­ным «Я» Хри­сто­вым… Хри­стос Сам гово­рит об этом: «Кто хочет быть Моим уче­ни­ком, отверг­нись себя, возьми крест свой и следуй за Мною».

«Кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее, а кто поте­ряет Душу свою ради меня и Еван­ге­лия, тот сбе­ре­жет ее». Гегель строит на этом откро­ве­нии Христа свою этику, говоря: «Чтобы жить, надо уми­рать». В своей книге «Учение о Логосе», проф. С.Н. Тру­бец­кой счи­тает эту мысль сущ­но­стью фило­со­фии Гегеля.

Наша задача не в том, чтобы пытаться почи­нять наше неудав­ше­еся суще­ство­ва­ние, и не в том, чтобы осмыс­ли­вать бес­смыс­лен­ную жизнь, а в том, чтобы все­цело поки­нуть ее ради жизни истин­ной. Что же это значит на прак­тике? Как осу­ще­ствить это на деле? Ясно прежде всего, что для этого нужно что-то делать, а не сидеть, сложа руки, укло­ня­ясь от дела, или пытаться сде­лать себя навеки неспо­соб­ным к делу.

Покой­ный И.С. Про­ха­нов, вдох­но­вен­ный дея­тель и певец рус­ского еван­гель­ского дви­же­ния, слыл за «неис­пра­ви­мого опти­ми­ста». В дни тяжких испы­та­ний на вопрос своих немец­ких друзей: «Как дела?» – он отве­чал со своей неиз­мен­ной дет­ской улыб­кой: «Immer besser! Immer besser!» («Все лучше и лучше!»). Его так и про­звали: «Гос­по­дин Иммер Бэссэр». Одна­жды в Гес­сене, сидя за столом, он рас­ска­зал нам сле­ду­ю­щую народ­ную притчу:

Две лягушки попали в горшок с моло­ком. Одна из них была пес­си­мистка. Она тотчас же пала духом. «Видно, пришел мне конец», – решила она и пошла ко дну. Другая же стала немед­ленно изо всех сил рабо­тать в молоке лап­ками. Рабо­тала, рабо­тала… и что же? Из молока обра­зо­вался кусок масла, кото­рое и всплыло на поверх­ность. Лягушка вско­чила на него, а оттуда выпрыг­нула на сво­боду.

«Она была опти­мистка!» – закон­чил Иван Сте­па­но­вич и рас­ка­тился своим жиз­не­ра­дост­ным, потря­са­ю­щим, зара­зи­тель­ным смехом, вовле­кая в него всех при­сут­ству­ю­щих.

Сту­дентка в Москве, впав­шая в тяже­лое уныние под бре­ме­нем «про­кля­тых вопро­сов» и сомне­ний, рас­ска­зы­вала: «Недавно мне слу­чи­лось ока­зать каплю мило­сер­дия страж­ду­щему, и это дало мне такое пере­жи­ва­ние, что сорок вопро­сов вдруг как-то сами собой раз­ре­ши­лись для меня». Она лишь немного отка­за­лась от себя, и вот уже частично при­от­кры­лась ей тайна Смысла, оча­ро­ва­ние мира иного, выс­шего, свет­лого.

В Париже бога­тый моло­дой чело­век, пре­сы­щен­ный жизнью, решил покон­чить с собой. Вече­ром, когда спу­сти­лись сумерки, он напра­вился к набе­реж­ной реки Сены с наме­ре­нием бро­ситься в воду и тем пре­кра­тить свое суще­ство­ва­ние. Вот он сни­мает с себя пиджак. Слу­чайно его рука опус­ка­ется в карман и нащу­пы­вает там коше­лек, полный денег. У него мель­кает мысль – отдать эти деньги какому-нибудь бед­няку. Он идет по улице. Захо­дит в какой-то двор, спус­ка­ется в подвал. Откры­вает дверь. Перед его гла­зами кар­тина ужас­ной нужды. Дети блед­ные, исху­да­лые, копо­шатся на полу в лох­мо­тьях. Боль­ная мать с изну­рен­ным, испи­тым лицом лежит на кро­вати. Он дает ей все свои деньги. Словно луч живи­тель­ного света вры­ва­ется в темный подвал. Незем­ная радость заси­яла в глазах матери, зазве­нела радост­ным смехом детей. Вот и помощь пришла! Будет хлеб, будут и дрова!

Эта радость пере­бро­си­лась и в сердце юноши. Впер­вые он постиг тайну незем­ного бла­жен­ства: сча­стье в том, чтобы других делать счаст­ли­выми! И он не пошел к реке топить ни в чем не повин­ное тело, но решил покон­чить с собой, с своим эго­и­сти­че­ским «я», уто­пить свое «я» в море стра­да­нья люд­ского, чтобы жить не для себя, а для других, уни­жен­ных и оскорб­лен­ных.

Покой­ный П.Н. Нико­лаи, посвя­тив­ший свою жизнь хри­сти­ан­ской работе среди рус­ских сту­ден­тов, рас­ска­зы­вал о моло­дом чело­веке в Швей­ца­рии, кото­рый под вли­я­нием пре­врат­ных фило­соф­ских учений поте­рял всякую веру в цен­ность жизни. И вот он решил поло­жить ей конец.

Но в послед­нюю минуту его осе­нила мысль: «А что, если Бог суще­ствует? Ведь я нико­гда не обра­щался к Нему». И вдруг из глу­бины его изму­чен­ного, опу­сто­шен­ного сердца вырва­лась молитва: «Боже, если Ты суще­ству­ешь, спаси меня!» Эта молитва была услы­шана, ибо в ней были не только слова, но том­ле­ние и крик души. И эту душу оза­рило нечто свыше, и он вер­нулся к жизни, вернее, впер­вые нашел ее. Так и в этом случае испол­ни­лось обе­то­ва­ние, данное Богом через про­рока Иоиля, кото­рый гово­рит о вре­ме­нах Мессии: «И будет, всякий, кто при­зо­вет имя Гос­подне, спа­сется». Конечно, кто при­зо­вет не только устами, а всем серд­цем, пре­да­вая себя на полную волю, на все­це­лое гос­под­ство Творца. И этот чело­век был спасен, и прежде всего, от самого себя: он покон­чил с собой, чтобы жить не для себя, а для Бога. Он сверг с пре­стола само­лю­бия свое «я» и про­воз­гла­сил над собой гос­под­ство Бога, цар­ство Божие.

Я вспо­ми­наю свои сту­ден­че­ские годы, время без­от­рад­ного пес­си­мизма, недо­воль­ства собой, своим нрав­ствен­ным состо­я­нием. Я жил в Петер­бурге, на Васи­льев­ском ост­рове. Как сейчас, вижу перед собой Тучков мост. Про­ходя по нему, я глядел вниз, в глу­бо­кие воды и думал: вот, момент, одно дви­же­ние – и я осво­бо­жусь от тягост­ного бре­мени, от самого себя. Но как раз эта мрач­ная юно­ше­ская мелан­хо­лия, разо­ча­ро­ва­ние в себе и под­го­то­вили во мне почву для при­ня­тия света Христа. Силь­ней­шее пре­пят­ствие на пути к Богу – мое само­лю­бо­ва­ние, само­обо­жа­ние – было подо­рвано в корне созна­нием своей гре­хов­но­сти. Неуди­ви­тельно, что после того душа со всей юно­ше­ской жаждой устре­ми­лась к Христу. В резуль­тате само­по­зна­ния, пока­я­ния и обра­ще­ния к Богу во имя Христа сни­зо­шли в сердце мир, про­ще­ние, духов­ная сила и свет. Он Сам явил Собою мир, Он, источ­ник силы осво­бож­да­ю­щей, побеж­да­ю­щей иску­ше­ния. Он, Хри­стос, Боже­ствен­ный Логос, – стал живым светом, оза­ря­ю­щим путь. Смыс­лом, веду­щим, откры­ва­ю­щим впе­реди цель жизни.

Два ужаса – ужас бес­цель­но­сти и ужас бес­си­лия – исчезли, как мрач­ные тени в свете ярких лучей. Они сме­ни­лись радост­ным созна­нием цен­но­сти и смысла бытия и воз­мож­но­сти моего лич­ного уча­стия в твор­че­стве жизни. Ибо Хри­стос поис­тине откры­вает перед очами лазур­ные дали и сия­ю­щие Сион­ские высоты. Он зовет: «Следуй за Мною». И Он же дает силы идти через камни и тернии, насту­пать на змей и скор­пи­о­нов, побеж­дать Его именем силу иску­ше­ний, власть греха.

Саду Сундар Синг, бого­ис­ка­тель нашего вре­мени, пере­жил глу­бо­кий духов­ный кризис. Он был богат. Изучил муд­рость восточ­ных рели­гий. Знаком был с Биб­лией. Однако не нахо­дил мира. Одна­жды рано утром он решил бро­ситься под поезд. Но в послед­ний момент Сам Хри­стос явился ему, свет­лый и пре­крас­ный, в неот­ра­зи­мом оба­я­нии мира и любви. Неко­гда подоб­ную встречу пере­жил Савл на пути в Дамаск. Сундар Синг слышал зов Христа. Мир нисшел в его душу. Он отвергся себя, взял на себя крест поно­ше­ния Хри­стова и пошел без­оглядно за Учи­те­лем. Роди­тели про­гнали его из дому. Он отпра­вился стран­ство­вать с благою вестью Еван­ге­лия и стал впо­след­ствии апо­сто­лом Индии.

Вели­чай­шим при­ме­ром того, как чело­век поис­тине кон­чает с собой и начи­нает жить для Христа, жить Хри­стом, явля­ется апо­стол Павел. «Я сорас­пялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Хри­стос». Так он выра­жает сущ­ность своего обра­ще­ния, тайну своей твор­че­ской силы (в Посла­нии к Гала­там). Он стал ору­дием Христа. И теперь не Павел, а Хри­стос через Павла стал дей­ство­вать Своим пре­об­ра­жа­ю­щим светом и все­мо­гу­щею силою, поко­ряя истине через этого вер­ного сви­де­теля Еван­ге­лия народы язы­че­ского греко-рим­ского мира. В Афинах я видел место, где в древ­но­сти нахо­дился Аре­о­паг (народ­ное суди­лище Греции). Там, на одной из скал Мар­сова холма, высе­чен знак креста; здесь неко­гда, согласно исто­ри­че­ским данным, стоял апо­стол Павел и муже­ственно воз­ве­щал афи­ня­нам Еван­ге­лие о Христе, о Логосе, смут­ное поня­тие о кото­ром гре­че­ская муд­рость уже пред­чув­ство­вала в лице гени­аль­ного мыс­ли­теля Пла­тона. Что давало непо­бе­ди­мую силу этому незна­чи­тель­ному чуже­земцу-иудею неустра­шимо стоять перед лицом силь­ных и мудрых мира сего? Он стоял на камне веры – не в себя, а во Христа. Свое «я» он под­верг рас­пя­тию и попи­рал ногами это рас­пя­тое, отверг­ну­тое «я» для того, чтобы бес­пре­пят­ственно мог гово­рить и дей­ство­вать через него Свет мира. Он гово­рил о Рас­пя­том со вла­стью, потому что сам пере­жил рас­пя­тие и мог ска­зать о себе: «Я сорас­пялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Хри­стос».

Еван­ге­лие света

Как-то, будучи в Вар­шаве, я посе­тил в боль­нице своего зем­ляка. В моем родном селе он слыл за весель­чака и тан­цора. Теперь его постигло несча­стье. Рабо­тая на раз­грузке ваго­нов с желез­ной рудой, он стал жерт­вою неожи­дан­ного взрыва: его лопата наткну­лась на дина­мит, остав­лен­ный по недо­смотру в вагоне. Ему засы­пало глаза мелкой, раз­дроб­лен­ной рудой. Его отвезли в боль­ницу и там вынули один глаз, без­на­дежно испор­чен­ный. Теперь он лежал в ожи­да­нии опе­ра­ции над другим глазом. Впе­реди ожи­дала печаль­ная участь – быть слепым в рас­цвете моло­до­сти. Я бесе­до­вал с ним, ста­рался обод­рить его. Напом­нил ему слова Христа, кото­рые каса­ются и слепых, и зрячих, слова о зрении духов­ном: «Я свет миру; кто после­дует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни». Он слушал вни­ма­тельно. Когда я уходил, он сказал: «Подо­ждите… пока Вы гово­рили со мной, я все время повто­рял в уме слова Христа. Вот теперь я скажу их… слу­шайте!» И он повто­рил почти без ошибки слова из Еван­ге­лия (Иоан. 8:12). Месяца через два он посе­тил меня на Волыни. Был весе­лый и бодрый. Оба глаза были на его лице: один искус­ствен­ный, стек­лян­ный, другой насто­я­щий, кото­рый уда­лось спасти. «А глав­ное, – сказал он, – я не забыл те слова Христа, кото­рые под­дер­жали меня тогда в минуту отча­я­ния в боль­нице». О, он знал теперь новое о жизни, он знал о новой жизни, полной веч­ного смысла. Это откро­ве­ние света пришло в его душу, когда она была во мраке уныния.

На Востоке, в Индии, за шесть веков до Рож­де­ства Хри­стова роди­лась про­по­ведь Будды, рели­гия отча­я­ния, зову­щая бежать от жизни. Там же, в Индии, есть страш­ный обычай свя­щен­ного само­убий­ства. Чело­век совер­шает долгое палом­ни­че­ство из своего села в свя­щен­ный город Бена­рес и там бро­са­ется в свя­щен­ные воды реки Ганга, чтобы покон­чить со своими стра­да­ни­ями. Он погру­жа­ется в воду в надежде уто­пить свое тело и себя самого, осво­бо­диться от этого тела греха и смерти. Это мрач­ное воз­зре­ние, плод безыс­ход­ного отча­я­ния, роди­лось до при­ше­ствия в мир Спа­си­теля. Это все, до чего могла доду­маться рели­ги­оз­ная мысль Востока, предо­став­лен­ная самой себе. В данном учении пес­си­мизма есть доля истины. Эта земная жизнь полна греха и стра­да­ния; этой жизнью, как она есть, поис­тине жить не стоит. Подоб­ное отри­ца­ние этой жизни, цар­ства этого мира мы видели уже из Еван­ге­лия. Его с осо­бен­ной силой выра­жает Иоанн Кре­сти­тель, послед­ний вет­хо­за­вет­ный пророк пока­я­ния.

(Инте­ресно, что Будде Вла­ди­мир Соло­вьев при­пи­сы­вает в неко­то­ром смысле роль Иоанна Кре­сти­теля в язы­че­ском мире, ибо он под­го­то­вил в нем отвра­ще­ние к цар­ству тьмы, без чего невоз­можно обра­ще­ние к цар­ству света). Иоанн Кре­сти­тель также звал каю­щихся к водам, к свя­щен­ным водам Иор­дана, – они должны были погру­зить в его волнах гре­хов­ное тело, очи­стить пока­я­нием гре­хов­ное «я». К подоб­ному свя­щен­ному погру­же­нию при­зы­вали веру­ю­щих и уче­ники Христа, согласно Его завету. Каяв­ши­еся и веро­вав­шие погру­жа­лись в водную могилу, но не с тем, чтобы остаться там, как это делают языч­ники в Индии, но чтобы выйти обнов­лен­ными, вос­крес­шими во Христе. Уми­рали для греха, мира и себя, чтобы жить для Христа. В этом сущ­ность и пре­иму­ще­ство Нового Завета. Он не только осво­бож­дает чело­века от гре­хов­ного про­зя­ба­ния, но вводит его в новую жизнь. Он откры­вает чело­веку Еван­ге­лие света, радост­ную весть о том, что «Бог есть свет и нет в Нем ника­кой тьмы», что этот «Свет пришел в мир – и Его могут при­нять все, томя­щи­еся во тьме. Каждый из нас при­зван не только видеть свет, но и быть сыном света, не фонар­щи­ком только, а све­то­нос­ным, све­то­рож­ден­ным, пре­об­ра­жать темную среду, во тьме зажи­гать искры света. «Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света», – гово­рит Хри­стос. Не об этом ли меч­тает древ­няя сла­вян­ская поэма «Слово о полку Иго­реве», назы­вая людей Даждь-божьими вну­ками, т. е. потом­ками сол­неч­ного боже­ства – Даждь-бога? Не о том же ли гово­рит позд­ней­ший поэ­ти­че­ский вымы­сел о «Детях Солнца»? Эту жажду света удо­вле­тво­ряет Хри­стос, но уже в высшем, духов­ном смысле, и притом не в мечте поэ­ти­че­ского вымысла, а в дей­стви­тель­но­сти. Каждый из нас при­зван к этой радо­сти – иметь свет и рас­про­стра­нять его, спо­соб­ство­вать про­све­ще­нию «сидя­щих в стране тени смерт­ной».

Выходи к воро­там,
И фонарь пред собою неси –
Хоть погибни ты сам,
Но того, кто взы­вает, спаси!

Не так давно бога­тая аме­ри­кан­ская неф­те­про­мыш­лен­ная фирма искала в Китае кан­ди­дата на службу в своем пред­при­я­тии. Он должен был удо­вле­тво­рять сле­ду­ю­щим тре­бо­ва­ниям: иметь тех­ни­че­ское обра­зо­ва­ние, знать англий­ский и китай­ский языки, быть чест­ным, моло­дым. Нашли в Шанхае соот­вет­ствен­ное лицо. Это был про­по­вед­ник Еван­ге­лия, кото­рый, полу­чая скром­ную мате­ри­аль­ную помощь, само­от­вер­женно рас­про­стра­нял хри­сти­ан­ство среди китай­ского народа. Пред­ста­ви­тель фирмы посе­тил его. Он пред­ло­жил ему новую, весьма выгод­ную работу, за кото­рую он будет полу­чать денег в десять раз больше, чем та под­держка, кото­рую он имеет. Он назвал при этом боль­шую сумму жало­ва­нья. Про­по­вед­ник молчал. «Что? Разве этого жало­ва­нья мало вам?» – «Жало­ва­нье-то боль­шое, – отве­тил он, – да дело малень­кое!» И правда! Что выше? Быть на службе у аме­ри­кан­ских капи­та­ли­стов и про­да­вать керо­син, рас­про­стра­няя физи­че­ское осве­ще­ние, или – слу­жить Царю неба и земли и рас­про­стра­нять вечный свет Еван­ге­лия? И хотя не каждый из нас при­зван посвя­тить себя все­цело про­по­веди Еван­ге­лия, но мы все, кто бы мы ни были – кре­стьяне, рабо­чие, чинов­ники, учи­теля, инже­неры, док­тора, – все мы при­зы­ва­емся быть сви­де­те­лями Христа, пио­не­рами цар­ства света. Только бы не упу­стить эту вели­кую воз­мож­ность, «доколе свет с нами», пока день не скло­нился к вечеру…

В Париже есть под­зем­ная желез­ная дорога, назы­ва­е­мая мет­ро­по­ли­те­ном, сокра­щенно – метро. Она тянется в разных направ­ле­ниях города по длин­ным тун­не­лям, выко­пан­ным на равной глу­бине, иногда про­хо­дит даже под рекой Сеной.

Был вечер суб­боты, когда дви­же­ние в городе осо­бенно велико: в это время слу­жа­щие и рабо­чие воз­вра­ща­ются по домам. Трам­ваи и авто­бусы пере­пол­нены. Так же и под землю, в метро, стру­и­лись теперь целые потоки людей. Я спу­стился туда же. Там, под землей, пуб­лика, торо­пясь, рас­хо­дится по широ­ким кори­до­рам, обли­цо­ван­ным кра­си­выми цвет­ными израз­цами, осве­щен­ным сот­нями элек­три­че­ских лам­по­чек. Люди бегут, обго­няя друг друга, – каждый спешит к своему поезду. Мощные вен­ти­ля­торы осве­жают воздух, кото­рый все же сохра­няет какой-то особый при­вкус, напо­ми­на­ю­щий запах угля. Вдруг – что это? На пере­крестке под­зем­ных путей сып­лется дождь огнен­ных искр. Какой-то моло­дой чело­век, быстро мани­пу­ли­руя двумя нике­ле­выми при­бо­рами и пово­ра­чи­ва­ясь во все сто­роны, бес­пре­рывно и энер­гично бро­сает обеими руками в под­зем­ный сумрак вспы­хи­ва­ю­щие искры. А рядом с ним другой юноша пред­ла­гает про­хо­дя­щим дивные, души­стые розы. Люди, бегу­щие толпой, невольно обра­щают вни­ма­ние на этих про­дав­цов.

Неко­то­рые оста­нав­ли­ва­ются около них. Искры – это све­то­вая реклама. Да и как иначе при­влечь вни­ма­ние толпы боль­шого города, уста­лой, спе­ша­щей домой в конце тру­до­вой недели! Я поду­мал тогда: так именно мы должны про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие света. Слова наши должны быть подобны ярким, алмаз­ным искрам, свер­ка­ю­щим во мраке этого мира. А стра­ницы Нового Завета – как бла­го­уха­ю­щие лепестки роз, пусть при­вле­кают взоры и сердца, пусть влекут к себе, как сча­стье, радость и жизнь. Слова Божии должны быть, как огонь рас­плав­ля­ю­щий, как молот, раз­би­ва­ю­щий скалы. Тогда и глухие услы­шат их. И совре­мен­ный чело­век с при­туп­лен­ными нер­вами и уста­лой, разо­ча­ро­ван­ной душой встре­пе­нется на зов радост­ной вести. Гори же сам, чтобы све­тить! Говори энер­гично, горячо, с радо­стью и любо­вью! Во тьму этого гиб­ну­щего мира бросай не сухие листья, не мякину, а свер­ка­ю­щие, огнен­ные искры! Какое сча­стье участ­во­вать в этой борьбе света с тьмой, под­ви­заться за победу света! Но для этого надо прежде всего найти этот свет. Чтобы обре­сти свет, надо выйти из этого мира, лежа­щего во зле, ибо «все, что в мире, похоть плоти, похоть очей и гор­дость житей­ская», и они-то делают жизнь бес­смыс­лен­ной и без­ра­дост­ной. Нужно не искать света во тьме или вымыш­лять его. Нужно выйти из жизни темной и бес­цель­ной и войти в жизнь истин­ную, в цар­ство света, в цар­ство не от мира сего. Нужно стать уче­ни­ком Христа, веч­ного Смысла, Боже­ствен­ного Логоса, а для этого, как Он Сам гово­рит, отверг­нуться себя, взять крест свой и сле­до­вать за Ним – отка­заться от своей воли, чтобы при­нять Его волю, отверг­нуть свое «я» и при­нять Живого Христа, оста­вить дела плоти и дать место Духу, сверг­нуть волю мира сего, страх перед чело­ве­ком и пре­кло­ниться перед волей Отца. Выйти и войти… Отверг­нуть и при­нять. Поэтому и сказал Хри­стос: «Покай­тесь и веруйте в Еван­ге­лие». «Покай­тесь», по смыслу гре­че­ского слова «мэта­но­эйтэ», значит: «пере­ме­ните образ мыслей» – о зле, кото­рое вы при­выкли ценить, и о добре, кото­рое вы при­выкли отвер­гать, и при­мите добро, живое, вопло­щен­ное, при­мите Христа!

В драме бель­гий­ского поэта Метер­линка «Синяя птица» дети в поис­ках сча­стья нахо­дят цар­ство света, где в лазур­ном воз­духе реют синие птицы; они про­буют взять их оттуда в свою обы­ден­ную обста­новку, но там, вне своей при­род­ной, родной атмо­сферы, птицы уми­рают. Подобно этому напрасно брать лос­ку­тья новой одежды и при­ши­вать их к старой. Нужно облечься в нового чело­века, облечься во Христа, «войти в жизнь», как сказал Хри­стос бога­тому юноше. «Рож­ден­ное от плоти есть плоть», а участь плоти – смерть и бес­смыс­лица. И потому, чтобы уви­деть жизнь света и войти в нее, нужно стать новым чело­ве­ком. «Рож­ден­ное от духа есть дух». «Должно нам родиться свыше», – так учил Хри­стос. Чтобы осу­ще­стви­лась конеч­ная цель бытия – «Бог все во всем», – Он должен стать прежде всего всем во мне. И в том состоит радость Еван­ге­лия, что вопло­щен­ный Смысл Сам в лице Христа смер­тью крест­ной совер­шил дело искуп­ле­ния, побе­дил, вос­крес и теперь зовет каж­дого при­нять Его, раз­де­лить Его победу и участ­во­вать в рас­про­стра­не­нии цар­ства света. Он открылся людям. Он не «скры­вает Себя от нас, но мы скры­ваем себя от Него». В этом сущ­ность обра­ще­ния. И вот как оно про­ис­хо­дит. Я решаю дать этому пред­веч­ному свету доступ в мое сердце, в мое созна­ние прежде всего через чтение или слу­ша­ние Еван­ге­лия. Буду читать его усердно, настой­чиво, с душой про­стой и откры­той (См. мою статью «У ног Христа» (о чтении Еван­ге­лия)) – и тогда свя­щен­ные слова ока­жутся не мерт­выми бук­вами, а окнами, про­ры­вами в веч­ность. Пере­во­ра­чи­вая свя­щен­ные стра­ницы, словно каса­ешься нежных лепест­ков роз, исто­ча­ю­щих бла­го­уха­ние. Свет начи­нает зали­вать темные уголки души, побеж­дать сомне­ния, исце­лять раны, радо­вать лице­зре­нием неиз­ре­чен­ной кра­соты Христа, согре­вать Его любо­вью. Зарож­да­ется вера; она воз­рас­тает, пока нако­нец душа не ста­но­вится спо­соб­ной вос­клик­нуть, подобно Нафа­наилу: «Учи­тель! Ты Сын Божий, Ты царь Изра­и­лев!»

Откры­ва­ется окно, око нашей души, – на лазур­ные высоты, на вос­хо­дя­щее Солнце, на небо отвер­стое, на «анге­лов Божиих, вос­хо­дя­щих и нис­хо­дя­щих к Сыну Чело­ве­че­скому». В это время поис­тине – «глаза твои увидят Царя в кра­соте Его, увидят землю отда­лен­ную» (Ин. 33:17); уже не «про­кля­тая Мей­е­рова стена», засло­ня­ю­щая гори­зонт, а бес­ко­неч­ные свет­лые дали откро­ются взору. Подобно Фоме, мы узрим раны Его. Если и не узрим, как он, телес­ными очами, зато, как и он, ощутим исце­ля­ю­щую силу этих ран над нашими ранами и язвами, изму­чив­шими дух наш и тело. На опыте познаем силу древ­него про­ро­че­ства о Мессии: «Ранами его мы исце­ли­лись» – и вместе с Фомой вос­клик­нем ко Христу: «Гос­подь мой и Бог мой!»

Уже не вера, а знание, осно­ван­ное на личном опыте, на личной встрече со Хри­стом, поз­во­ляет нам ска­зать вместе с апо­сто­лом Петром: «Гос­поди! к кому нам идти? Ты имеешь гла­голы вечной жизни, и мы уве­ро­вали и познали, что Ты – Хри­стос, Сын Бога Живого». «Эта живая вера делает нас детьми Божи­ими, сынами света, согласно слову Еван­ге­лия: «А тем, кото­рые при­няли Его, веру­ю­щим во имя Его, дал власть быть детьми Божьими». Через Христа мы рож­да­емся от Духа, Кото­рый неко­гда, в дни тво­ре­ния мира, носился над без­дною, пре­тво­ряя темный, без­вид­ный хаос в свет­лый, пре­крас­ный космос. Этот Дух явля­ется авто­ром миро­зда­ния, чело­века и самого Еван­ге­лия. Через Христа мы всту­паем в род­ство с этим Духом, при­об­ре­таем новую при­роду, род­ствен­ную Ему, кон­ге­ни­аль­ную с Ним. Обле­чен­ные силою этого Духа, все живые хри­сти­ане, начи­ная от апо­сто­лов, шли в темный, поги­ба­ю­щий язы­че­ский мир, неся Еван­ге­лие Света всем томя­щимся в бес­плод­ных поис­ках Смысла.

В наши дни сгу­ща­ется тьма. Надви­га­ются сумерки исто­рии. Ночь спус­ка­ется на землю. Бли­зится время, когда померк­нет солнце, не только види­мое, но и духов­ное – оску­деет свет в серд­цах людей, оску­деют вера и любовь. Это – кризис духа, вле­ку­щий за собою кризис внеш­ний, обще­ствен­ный и эко­но­ми­че­ский. Кризис духа грозит упад­ком, уны­нием, отча­я­нием. Люди уста­нут душой и поте­ряют жела­ние жить. Бли­зится время, о кото­ром ска­зано: «На земле уныние наро­дов и недо­уме­ние, и море вос­шу­мит и воз­му­тится. Люди будут изды­хать от страха и ожи­да­ния бед­ствий, гря­ду­щих на все­лен­ную» (Лук. 21:25–26). В эти дни духов­ной раз­рухи и хаоса, види­мого тор­же­ства бес­смыс­лицы и власти тьмы при­слу­ша­емся к тихому голосу Христа: «Я свет мира. Кто после­дует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

Неко­гда, за четыре века до Р. X., гре­че­ский мудрец Платон, отча­яв­шись найти смысл на земле, вос­кли­цал: «Разве нам ждать с неба Того, Кто придет и снимет повязку с наших глаз?» Еще раньше подоб­ный вопль к Богу раз­дался из уст про­рока Исаии: «О, если бы Ты рас­торг небеса и сошел!» И он воис­тину сошел и стал чело­ве­ком, и «мы видели славу Его». И теперь, два­дцать веков спустя после того, как свет пришел в мир, наше дело не в том, чтобы теряться в бес­плод­ных поис­ках, не в том, чтобы искать, а чтобы при­нять. Ибо «свет пришел в мир; но люди более воз­лю­били тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. А посту­па­ю­щий по правде идет к свету»…

Если есть смысл в бытии, то посвя­тим ему лучшую пору нашей жизни, ее рас­цвет и первую любовь. И так как Смысл воис­тину суще­ствует, то скорей, скорей нач­немте жить в Его свете, пока жизнь перед нами, пока есть в сердце спо­соб­ность желать и дер­зать!

Недавно в Англии умер извест­ный обще­ствен­ный дея­тель. Всю жизнь он был ате­и­стом. Но на одре смерти благая весть о Боге и веч­но­сти кос­ну­лась и его. Он принял Христа и Его спа­са­ю­щую бла­го­дать. Однако в послед­нюю минуту, огля­ды­ва­ясь на про­тек­шую жизнь, он с гру­стью сказал: «Моя душа спа­сена, но… моя жизнь поте­ряна». Какое горь­кое при­зна­ние в этих послед­них словах уми­ра­ю­щего! Какой убе­ди­тель­ный призыв ко всем нам – лучшую пору своей жизни, ее весну, ее юность посвя­тить осу­ществ­ле­нию смысла, добра, кра­соты в окру­жа­ю­щих вас усло­виях, с ранних лет быть глиной в руках Боже­ствен­ного Вая­теля, Кото­рый силен пре­тво­рить ее в образ совер­шен­ной кра­соты, быть стре­лою в руке Все­дер­жи­теля, зная, что она рано или поздно достиг­нет иде­аль­ной цели, задан­ной чело­веку… быть бого­по­доб­ным.

В Москве, в дни рево­лю­ции, я видел в одном из жур­на­лов кар­тину… Высо­кая, стат­ная девушка идет через поле. Среди цветов алых и лазо­ре­вых она нащу­пы­вает дорогу длин­ным посо­хом. Она слепая. Она не смот­рит, а при­слу­ши­ва­ется кверху обра­щен­ным, насто­ро­жен­ным лицом. Перед нею вблизи зияет про­пасть… Под кар­ти­ной над­пись: «Родная, не осту­пись!»

Это зов к моло­дежи, ко всем, кто стоит на рас­пу­тье, кто блуж­дает, не зная дороги. Не к ним ли гово­рит Хри­стос: «Я есмь путь… никто не при­хо­дит к Отцу, как только через Меня. Я – свет… следуй за Мною».

Кончая, вспом­ним, с чего мы начали. Ужасно не иметь цели. Страшно знать цель и не иметь силы к ее осу­ществ­ле­нию. Эти два ужаса – бес­цель­но­сти и бес­си­лия – устра­няет Живой Смысл бытия – Хри­стос. Он – цель. И Он – источ­ник силы.

Стран­ствуя по разным краям Европы и Азии, я видел тысячи юношей и деву­шек, целое дви­же­ние моло­дежи ко Христу. Они нашли Его, и в Нем смысл и цель жизни. Они несут Его свет в прак­ти­че­скую, личную и обще­ствен­ную, жизнь. Своей дея­тель­ной и радост­ной жизнью они вновь и вновь сви­де­тель­ствуют миру, что Еван­ге­лие не уста­рело и не умерло – наобо­рот, мир и чело­век ста­реют и духовно уми­рают без его живо­тво­ря­щего света. Она, эта про­свет­лен­ная моло­дежь, испо­ве­дует рели­гию радо­сти и неис­ся­ка­ю­щей моло­до­сти духа, спо­соб­ную вдох­нов­лять и пре­об­ра­жать. Она зовет и тех, кто опоз­дал на пути, поспе­шить, пока день не скло­нился к вечеру, при­нять Свет Неза­кат­ный сего­дня, сейчас…

Дер­мань на Волыни 24 апр. 1939 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки