Юродство: люди и тексты

Евге­ний Водо­лаз­кин
(рас­шиф­ровка встречи с чита­те­лями)

Юрод­ство зача­стую свя­зы­ва­ется исклю­чи­тельно с Рос­сией в быто­вом созна­нии или с Русью, что в корне неверно, потому что сход­ные явле­ния суще­ство­вали в разных куль­ту­рах — едва ли не во всех куль­ту­рах — хри­сти­ан­ских, нехри­сти­ан­ских; такого рода роль в обще­стве суще­ство­вала. Всё, что про­ис­хо­дит в мире, так или иначе соот­вет­ствует опре­де­лён­ным ролям, кото­рые те или иные люди играют. Мы знаем, что в обще­стве всегда есть лидер, в обще­стве всегда есть шут, и так далее. То есть само по себе это явле­ние не уни­кально, но юрод­ство — это не просто шутов­ство, не просто экс­цен­трика, и это нужно пони­мать. Юрод­ство — это особый духов­ный подвиг, и вот об осо­бен­но­стях этого духов­ного подвига мы с вами сего­дня и пого­во­рим.

Юрод­ство — это не чисто рус­ское явле­ние, как я уже сказал, это так. Но наи­бо­лее ярким цветом оно про­цвело именно в России, и это тоже нужно пони­мать. Кто его знает, почему. Может быть потому, что рус­ское ухо наи­бо­лее чутко к ирра­ци­о­наль­ному, может быть, это отно­сится к другим каким-то свой­ствам. Но юрод­ство на Руси было делом рас­про­стра­нен­ным, хотя, повторю, не исклю­чи­тель­ным. Как я уже сказал, юрод­ство — это не просто экс­цен­трика, хотя экс­цен­трика могла вклю­чаться в пове­де­ние юро­ди­вого и чаще всего вклю­ча­лась. Юрод­ство, если гово­рить коротко, это свя­тость, кото­рая хочет само себя скрыть. И поэтому юрод­ство это не пер­фо­манс, то есть внешне это может выра­жаться как пер­фор­манс, но это только пена над тем глу­бо­ким дви­же­нием воды, кото­рая идет под поверх­но­стью. Это свя­тость, кото­рая скры­вает себя, кото­рая, если угодно, стес­ня­ется сама себя. Святой стес­ня­ется быть святым, святой стес­ня­ется своей славы, и он начи­нает юрод­ство­вать. Об одном юро­ди­вом гово­рится, что днём он сме­ялся над миром, а ночью его опла­ки­вал. И как здесь не вспом­нить зна­ме­ни­тое гого­лев­ское о види­мом миру смехе и неви­ди­мым миру слезах, потому что для Гоголя его слу­же­ние было, если угодно, ну если не родом юрод­ства, то явле­нием каким-то доста­точно близ­ким. Юро­ди­вый — это чело­век, порвав­ший с обще­ством. Заметьте: очень важная черта юро­ди­вых в том, что юро­ди­вые, как пра­вило, не юрод­ствуют по месту житель­ства, что назы­ва­ется, по месту рож­де­ния. Юро­ди­вый обычно уходит. Уходит из род­ного города, из родной страны. Может быть, вы не знали, но это очень инте­ресно: многие, или ряд юро­ди­вых под­вя­зав­шихся на Руси, были ино­стран­цами, они не были рус­скими. Это были немцы, напри­мер, люди из латин­ских стран. Толи их куль­тура соб­ственно была слиш­ком для них серьёзна, то ли хоте­лось ради­кально сме­нить социум, но это люди, кото­рые при­ез­жали юрод­ство­вать на Русь из даль­них пре­де­лов.

Юрод­ству свой­ственно пре­не­бре­же­ние к телу. Юро­ди­вые ходили зимой боси­ком и летом тоже ходили часто голыми, ходили едва оде­тыми — причём, как вы пони­ма­ете, в усло­виях России это было совсем непро­сто — ходить боси­ком и ходить в одной рубашке, а то и без рубашки. Жизнь юро­ди­вых вообще была непро­стой. Юро­ди­вых били. Тоже ведь странно — при том, что на Руси всегда счи­та­лось боль­шим грехом бить или убить юро­ди­вого, тем не менее, юро­ди­вых били и уби­вали. Может быть, этот пара­докс только на первый взгляд, может быть, нечто очень запрет­ное, запрет­ный грех — он вызы­вает больше жела­ние его реа­ли­зо­вать, его сотво­рить. Поэтому юро­ди­вые были всегда биты — или очень часто, и при этом очень почи­та­емы. Вот такие пара­доксы рус­ского созна­ния.

Юро­ди­вый в чём-то сродни биб­лей­скому про­року, причём по несколь­ким пунк­там. Ведь пророк — это в биб­лей­ском смысле не только тот, кто пред­ска­зы­вает буду­щее. Если вы зна­комы с тек­стом Свя­щен­ного Писа­ния, вы помните, что про­роки не только пред­ска­зы­вают — про­роки обли­чают. И это едва ли не более важная функ­ция про­рока обли­чать, то, что назы­ва­ется «гла­го­лом жечь сердца людей» — обли­чать грехи, обли­чать власти, обли­чать всё, что достойно обли­че­ния. Пророк это такой голос истины. И в этом смысле, конечно, роль про­рока в рус­ском Сред­не­ве­ко­вье играли юро­ди­вые, кото­рые и обли­чали, но и пред­ска­зы­вали буду­щее, как мы увидим позже. Нако­нец, юро­ди­вые были тем инсти­ту­том, были той един­ствен­ной, может быть, кате­го­рией насе­ле­ния, кото­рая в Сред­не­ве­ко­вье вообще могла высту­пать против. Время было непро­стое, Сред­не­ве­ко­вье, и вспом­ним зна­ме­ни­тый сюжет, опи­сан­ный, кстати, не только рус­скими источ­ни­ками, но и ино­стран­ными, о том, как Иван Гроз­ный — в общем, злодей, если назы­вать своими име­нами всё, — он сна­чала разо­рил Нов­го­род и дви­нулся на Псков, чтобы сде­лать точно тоже с Пско­вом, и по дороге он встре­тил Николу Салоса — юро­ди­вого псков­ского. Это было пост­ное время, и Никола вдруг пред­ло­жил ему кусок мяса. Иван воз­му­тился и гово­рит: да как ты смеешь пред­ла­гать мне мясо, сейчас же Вели­кий пост! А Никола ему отве­чает: да ты людей ешь, что тебе мясо. Такое мог ска­зать только юро­ди­вый в сред­не­ве­ко­вой Руси. И самое-то уди­ви­тель­ное — после этого Иван повер­нул войска обратно в Москву, он не стал брать Псков, то есть он испу­гался, потому что это был глас Божий, и он это пони­мал. И кроме юро­ди­вого, такое сде­лать было абсо­лютно некому.

Я сказал два слова о сути юрод­ства, самое крат­кое. А теперь я хочу, чтобы мы с вами обра­ти­лись к тек­стам, кото­рые повест­вуют о юро­ди­вых, потому что текст — это то, чем зани­ма­ется фило­лог, и я хочу, чтобы вы просто немножко послу­шали этот заме­ча­тель­ный язык и эти заме­ча­тель­ные выра­же­ния, кото­рыми юро­ди­вые опи­сы­ва­ются. Где опи­сы­ва­ются пре­иму­ще­ственно юро­ди­вые? Конечно, в Житиях. К сожа­ле­нию, мало кто знает, что такое Жития по сути — это я заклю­чаю из вопро­сов, кото­рые мне задают часто из рецен­зий. Счи­та­ется что Жития — это нечто скуч­ное, это такие, в общем, эти­кет­ные жиз­не­опи­са­ния, сухие, сплошь с ног до головы цер­ков­ные, мало­ин­те­рес­ные. Это глу­бо­чай­шее заблуж­де­ние. Если в сред­не­ве­ко­вой лите­ра­туре мы найдем этот захва­ты­ва­ю­щий сюжет — это в первую оче­редь Житие, то есть любой совре­мен­ный детек­тив мерк­нет в срав­не­нии с хорошо напи­сан­ными Жити­ями. Поэтому надо сразу же отка­заться от того стран­ного пред­став­ле­ния, кото­рое часто ни на чём не осно­вано, той мифо­ло­гии о скуке Житий — это захва­ты­ва­ю­щие тексты. Когда мне при­хо­дится читать сту­ден­там лекции, я всегда говорю: читайте Жития, это более захва­ты­ва­ю­щее чем «Гарри Поттер». Я при­зы­ваю и вас Жития почи­тать.

А сейчас мы, может быть, вместе пого­во­рим об этих Житиях. Сейчас мы вспом­ним об основ­ных фун­да­мен­таль­ных каче­ствах юрод­ства, и будем смот­реть, как это выра­жа­ется в Житиях. Прежде всего о Житиях, что это за тексты. Одно из рас­про­стра­нен­ных мнений о Житиях, что они похожи друг на друга тек­сту­ально. Правда это? Да, это правда. Даже в совет­ское время это было частью про­па­ганды — что Жития — это ложь, поскольку одни Жития повто­ряют другие. Это дей­стви­тельно так — в целом ряде слу­чаев Жития повто­ряют преж­ние Жития. Почему так? Да потому, что созна­ние сред­не­ве­ко­вого чело­века было устро­ено совер­шенно отлично от нашего. В Сред­не­ве­ко­вье нет поня­тия пла­ги­ата, и в Сред­не­ве­ко­вье была ситу­а­ция, кото­рую выда­ю­щийся немец­кий визан­ти­нист Карл Крум­ба­хер описал как «лите­ра­тур­ный ком­му­низм». Что нра­вится в чужом тексте — то и беру. Почему это? Да потому, что было стрем­ле­ние к совер­шен­ному тексту. Этот текст созда­вался из хоро­ших тек­стов, но он должен был быть ещё лучше, чем преж­ний хоро­ший текст. Если чело­век встре­чает хоро­ший текст — почему же его не исполь­зо­вать. Лучше это или нет? — Нет. Обман это или нет? Нет. Почему? Да потому, что автор, как пра­вило, даже не под­пи­сы­вался. Это не было пред­ме­том его автор­ской гор­до­сти, он не полу­чал за это денег, однако если учесть, что боль­шин­ство сред­не­ве­ко­вых тек­стов ано­нимны, то понятно, что ни о каком пла­ги­ате речи быть не могло.

Почему же одни тексты заим­ство­вали из других, и как это про­ис­хо­дило в Житиях. Допу­стим, о чело­веке известно очень мало, а Житие нужно напи­сать. Соби­ра­ются кано­ни­зи­ро­вать того или иного свя­того чело­века — того, кого святым счи­тает молва, счи­тает народ. О нём соби­ра­ется све­де­ний, и вот све­де­ний о нём недо­ста­точно. И когда начи­нают писать Житие, берут текст Жития его небес­ного патрона. Допу­стим, Кирилл Коже­е­зер­ский — о нём известно меньше, — берётся из Жития Кирилла Бело­зер­ского или Кирилла Иеру­са­лим­ского. Небес­ный патрон — обычно это тот, кто носит то же имя, соимен­ный святой. Ложь это? — Нет, это не ложь. С точки зрения сред­не­ве­ко­вого чело­века, люди, упо­доб­лен­ные в имени, они упо­треб­лены в судьбе, в умо­на­стро­е­нии, в жизни своей, и даже, навер­ное, в поступ­ках. И исполь­зу­ются не только соимен­ные Жития — исполь­зу­ются Жития тех святых, кото­рые вели при­мерно такую же жизнь, или их подвиж­ни­че­ство было такого же рода как подвиж­ни­че­ство того, кто опи­сы­ва­ется в Житии. Нужно хорошо запом­нить, что лите­ра­тура сред­не­ве­ко­вая не сочи­ня­лась, не было сочи­ни­те­лей — точнее сочи­ня­лась в сред­не­ве­ко­вом смысле, потому что сочи­нять в сред­не­ве­ко­вом зна­че­нии озна­чало состав­лять. Лите­ра­тура Сред­не­ве­ко­вья — это лите­ра­тура ножниц и клея, когда из одних фраг­мен­тов текста созда­ются другие. И вот если мы вер­немся к юрод­ским Житиям — Житиям юро­ди­вых, мы увидим, что для Житий юро­ди­вых суще­ство­вало два основ­ных образца. Это Житие Симеона Эмес­ского и Андрея Юро­ди­вого. Эти пере­вод­ные Жития были пере­ве­дены с гре­че­ского. Это первые и глав­ные юрод­ские Жития, кото­рые ока­зали вли­я­ние на рус­ские юрод­ские Жития. Что значит «ока­зали вли­я­ние на Жития» — они не просто ока­зали вли­я­ние на тексты. Юро­ди­вый рус­ский, про­чи­тав эти Жития визан­тий­ских юро­ди­вых, вел себя соот­вет­ственно этим Житиям. То есть, пони­ма­ете, это под­ра­жа­ние не в тексте, или не только в тексте — это под­ра­жа­ние в жизни. Чело­век вел себя так, как должно вести. Причём это дохо­дило до сте­пе­ней край­них. Допу­стим, это не только юрод­ская черта. Если кто-то читал мой роман «Лавр», о кото­ром мы только что гово­рили, «Лавр» окан­чи­ва­ется тем, что он велит при­вя­зать верёвку к ногам и влечь его в дебрь болот­ную на съе­де­ние зверям, чтобы не было больше на свете даже его тела, кото­рым он согре­шил. Вот это, каза­лось бы, совер­шенно экс­тре­маль­ное пове­де­ние, и такое неве­ро­ят­ное какое-то отно­ше­ние к телу. Каза­лось, что может быть это выдумка чело­века, кото­рый сам к этому пришел — ничего подоб­ного. Вот то, что я описал в «Лавре» это не очень, может быть, частое, но довольно частое явле­ние в Сред­не­ве­ко­вье, причём не только в рус­ском, но ещё и в визан­тий­ском. От пре­не­бре­же­ния к своему телу неко­то­рые святые заве­щали их бро­сить просто в лесу, бро­сить в болоте. Если визан­тий­ские и, допу­стим, еги­пет­ские святые заве­щали бро­сить в пустыне тело, то пустынь на Руси, как известно, нет — пустыню в рус­ских текстах заме­няет болото.

Очень важно отда­вать себе отчет в том, что и лите­ра­тура Сред­не­ве­ко­вья и пове­де­ние Сред­не­ве­ко­вья чрез­вы­чайно тра­ди­ци­онны, они сле­дуют той или иной тра­ди­ции. Точно также рус­ские юро­ди­вые сле­дуют тра­ди­ции, зало­жен­ной юро­ди­выми визан­тий­скими, и, в первую оче­редь, Симео­ном Эмес­ским и Андреем Юро­ди­вым. Напри­мер, Про­ко­пий Устюж­ский в мороз, подобно Андрею Царе­град­скому, ложится спать с соба­ками, он гре­ется от собак, и там есть такой момент, когда собаки уходят, он гово­рит, что насколько же я отвра­ти­те­лен, что даже собаки не хотят рядом со мной лежать. Или, допу­стим, когда юро­ди­вый соби­рает мило­стыню, а потом отдает ее нищим — это есть в Житиях древ­него юро­ди­вого, но это повто­ряет Соль­вы­че­год­ский юро­ди­вый Иван Сам­со­но­вич, и причём это не просто, так ска­зать, бес­со­зна­тель­ное под­ра­жа­ние опре­де­лен­ным образ­цам, но служба Васи­лию Бла­жен­ному гово­рит: упо­до­бися пре­мудре Васи­лие всеми нравы и обычаи Симеону юро­ди­вому Христа ради. Но под­ра­жа­ния образ­цам суще­ствуют не только в отно­ше­нии визан­тий­ских юро­ди­вых — гораздо в боль­шей сте­пени рус­ским юро­ди­вым, более позд­ние юро­ди­вые под­ра­жают юро­ди­вым более ранним. Допу­стим, об Иоанне Устюж­ском агио­граф пишет быв­шему под­ра­жа­телю Бла­жен­ного Про­ко­пия, то есть Про­ко­пия устюж­ского. А кстати, Про­ко­пий Устюж­ский был, судя по всему, немец. Про­ко­пий Вят­ский под­ра­жает Андрею Царе­град­скому, Про­ко­пий Устюж­ский — Васи­лию Бла­жен­ному, Максим Мос­ков­ский име­ну­ется в службе не только после­до­ва­те­лем Андрея Юро­ди­вого или Симеона Эмес­ского, а гово­рится там: с юрод явися изво­ле­ние отче и оному див­ному Андрею после­до­ва­тель рев­ни­тель быть див­ному Симеону и вторым Твер­ди­сло­вом. Исидор Твер­ди­слов — юро­ди­вый, под­ви­зав­шийся на Руси, тоже бывший ино­стран­цем из пряж­ских земель. Вторый Твер­ди­слов на Руси пока­зася отче Мак­симе, покро­венно тело им. Иоанн Боль­шой Кабак просит похо­ро­нить его у Васи­лия Бла­жен­ного, напри­мер, и так далее. То есть мы видим, что суще­ствуют пони­ма­ние и осо­зна­ние юро­ди­выми себя в тра­ди­ции, в юрод­ской тра­ди­ции. Это не такой вот взрыв какой-то пас­си­о­нар­ный или не какая-то фан­тас­ма­го­рия, появ­ля­ю­ща­яся из ниот­куда. Юрод­ство имело на Руси и в Визан­тии свою глу­бо­кую и долгую тра­ди­цию. И эту тра­ди­цию осо­зна­вали не только авторы Житий, но и сами юро­ди­вые.

Как я уже гово­рил, важен мотив ухода из дома и стран­ни­че­ства. Юро­ди­вый поки­дает свой дом. Вы знаете, может быть, чисто по-чело­ве­че­ски, пси­хо­ло­ги­че­ски это понятно. Трудно быть юро­ди­вым там, где тебя там знают нор­маль­ным. А почему так? Да потому, что подвиг их в основе своей по сути очень похож — в нем есть свои отли­чия, — но это также уход от мира. Только пре­по­доб­ный уходит от мира в мона­стырь и скры­ва­ется от него, а юро­ди­вый уходит от мира другим обра­зом. Он вроде бы оста­ётся в миру, но он не при­над­ле­жит этому миру. Сума­сшед­ший не при­над­ле­жит соци­уму, он уходит от того мира, где он жил — от мира своих роди­те­лей, своей семьи, но к тому миру, в кото­рый он при­хо­дит, он не при­со­еди­ня­ется, он суще­ствует вне его, он для них ненор­маль­ный, он сума­сшед­ший, он урод — юро­ди­вый — это слово «урод». То есть он тот, кто не в ряду со всеми, и в этом отно­ше­нии подвиг юро­ди­вого — это такой же уход от мира, как подвиг мона­хов-отшель­ни­ков. И неуди­ви­тельно, что жиз­не­опи­са­ние мона­ше­ские очень напо­ми­нают жиз­не­опи­са­ния юро­ди­вых.

Как я уже гово­рил, подвиг юрод­ства — это подвиг сверх­за­кон­ный, То есть это, то чего не тре­бует самый стро­гий устав, это то послед­нее, что чело­век может отдать Богу, это выше того, что чело­век отдает Богу свое тело — он отдаёт свою лич­ность. Это послед­нее, что он может пода­рить Богу. Вот на это идёт юро­ди­вый, и поэтому подвиг сверх­за­кон­ный. Надо ска­зать, что в соче­та­нии двух подви­гов — отшель­ни­че­ства или мона­ше­ства и юрод­ства — они не про­ти­во­по­став­лены. Более того — монах может юрод­ство­вать, были и юро­ди­вые монахи. В част­но­сти можно вспом­нить об Иса­а­кии Печер­ском, о кото­ром повест­вует Киево-Печер­ский пате­рик. Чело­век Иса­а­кий, кото­рый про­сла­вился среди братии своей пра­вед­ной жизнью, начи­нает юрод­ство­вать. Почему? Он боится, что «слава от чело­век», как гово­рит Житие, не даст ему славы от Бога. И вот чтобы изба­виться «славы от чело­век», как гово­рят Жития, «бежа славы от чело­век», святой начи­нает юрод­ство­вать. Вот как гово­рит об этом Киево-Печер­ский пате­рик. Един же повар также бе именем тем Исаак Ильич и рече посме­яся (там два Исаака было — один повар, а другой Исаак, кото­рый служил на поварне, вот этот юро­ди­вый), и повар гово­рит Исааку посме­яся. Иса­а­кие, воно сидит вранче, иди ийми его (вон черный ворон сел на окно, он гово­рит: пойди, возьми ворона — это просто была такой шуткой.) Он же (то есть Иса­а­кий юро­ди­вый) покло­нися доземля и шед я врана и при­неси его перед всеми повары. То есть а он покло­нился, подо­шел к ворону, взял его и принес. И все оне­мели. И ужа­со­шася (ужас­ну­лись) вси о бывшем и пове­даша игу­мену и начата братиа оттоле честити его. Иса­а­кий же, не хотя славы чело­ве­че­ския, нача урод­ство тво­рити и пако­стити нача: ово игу­мену, ово же братии, ово мирь­скым чело­ве­ком. Друзии же и раны ему дааху. И нача по миру ходити и тако уродся сътвори…

Допу­стим, Жития Арсе­ния Нов­го­род­ского. Про­ведя в пра­вед­ных трудах около пяти лет, Арсе­ний заслу­жил особый почет окру­жа­ю­щих, кото­рого решил избе­жать, скрыв свои доб­ро­де­тели под маской юрод­ства. И в тако­вых под­ви­зях пребыв святый сей до пяти­лет­него вре­мени в ня же лета не моглоша ута­и­тися добрыя его детели (это доб­ро­де­тели). Исто­рия слов: «добрыя детели» — стя­ну­лось потом в «доб­ро­де­тели».

Что для юро­ди­вых важно и что их объ­еди­няет с пре­по­доб­ными, то есть со свя­тыми мона­хами? Это то явле­ние, кото­рое в запад­ном бого­сло­вии назы­ва­ется Imitatione Christi — под­ра­жа­ние Христу. И юро­ди­вый, и пре­по­доб­ный — они под­ра­жают Христу, и это, соб­ственно говоря, их важ­ней­шая задача. То есть — я опять повто­ряю рефре­ном — юрод­ство это не ёрни­че­ство, это не шутов­ство, просто само по себе это под­ра­жа­ние Христу, кото­рое не хочет быть узнан­ным и уви­ден­ным. Вот в службе Васи­лию Бла­жен­ному гово­рится: егда найдя на тя боже­ствен­ное раче­ние Васи­ли­е­чудне тогда мир­скими тешу трясе усердно после­дова Христу скорб­ным и тесным путем шествуя. Но упо­доб­ля­ется юро­ди­вый не только Христу — он упо­доб­ля­ется анге­лам. И здесь тоже — вот я опять ставлю это уда­ре­ние — заметьте, юрод­ские Жития очень похожи на Жития пре­по­доб­ных. Вот это уди­ви­тель­ное явле­ние, кото­рое нужно хорошо запом­нить, потому что подвиги их по сути своей очень близки. Есть очень извест­ное опре­де­ле­ние мона­ше­ства. Монах — это земной ангел небес­ный чело­век. Земной ангел и небес­ный чело­век — так опре­де­ля­ются монахи. И вот также опре­де­ля­ются юро­ди­вые. Срав­не­ние с анге­лами — это очень частое опре­де­ле­ние юрод­ства. Это ещё визан­тий­ская фор­мула «земной ангел, небес­ный чело­век». Вот это то, что опять-таки запад­ная наука бого­сло­вия назы­вала «imitatio angelorum» — ими­та­ция анге­лов, под­ра­жа­ние анге­лом. Так вот в службе Арсе­нию Нов­го­род­скому гово­рится: кто не твоя преб­ла­женне подвиги и воз­дер­жа­ния может испо­ве­дати, пре­муд­рее отче Арсе­ние, небес­ный чело­вече, земный ангеле. Опять-таки чисто мона­ше­ское опре­де­ле­ние дается юро­ди­вому. Ту же фор­мулу в этом кон­тек­сте нахо­дим в службе Васи­лию Бла­жен­ного: пре­ста­вися к вечным оби­те­лям и быв еси земный ангел и явися небес­ный чело­век.

Теперь особый пункт, о кото­ром мы гово­рили, и кото­рый я тоже хочу про­ил­лю­стри­ро­вать тек­стами Житий — это так назы­ва­е­мое том­ле­ние тела. То есть пре­зре­ние или, как иногда гово­рили, удру­че­ние тела, том­ле­ние тела. Житиям юро­ди­вых, как и Житиям святых мона­хов, пре­по­доб­ных, свой­ственна аскеза, свой­ственно вот это самое том­ле­ние тела. Аскеза юро­ди­вых в целом тра­ди­ци­онна, она при­мерно такая же, как аскеза мона­хов. Они изну­ряют себя постом, носят на теле кресты и вериги. Вот, напри­мер, Иоанн Боль­шой Колпак носил желез­ный колпак, носил вериги в два пуда и на срам­ных местах он ещё сделал себе медные кольца, чтобы бороться с похо­тью. Как юро­ди­вые, так и пре­по­доб­ные носили вла­ся­ницы, кото­рые ужасно цара­пали тело — к ним невоз­можно было при­вык­нуть, это вообще очень грубый мате­риал такой, с ост­рыми нитями, кото­рые уве­чили тело. Еще для Север­ной Руси свой­ствен­ный момент — это комары. То, что к несча­стью, потом пре­вра­ти­лась в пытку на Солов­ках, в конц­ла­гере, когда чело­века ста­вили на ночь на «кома­рики», как это назы­ва­лось, и на утро он умирал просто — из него выпи­вали всю кровь комар за ночь. A в Север­ной России комары — это страш­ное бед­ствие. Так вот святые удру­чали свою плоть тем, что раз­де­ва­лись до пояса или цели­ком, и ночью шли на болото. И на утро их нахо­дили без созна­ния и просто при­во­дили в чув­ство. Но только так чело­век мог побе­дить свою плоть, ставя себе такую задачу.

А вот в Житии Иосифа Зао­ни­ки­ев­ского в прак­тику вошло вре­мен­ное юрод­ство в стенах мона­стыря. По том прис­но­по­ми­на­е­мый Иосиф бла­го­урод­ство приим и начат в пазусе своей каме­ние носити, овогда песок и персть носити ухищ­ренно. То есть за пазу­хой своей он начал носить землю и камни. Тело свое удру­чая и в мраз­нощ­ный в той часовне тру­дяся. И на тело свое вла­ся­ницу неяв­ленно воз­деже (то есть он под одеж­дой наде­вал вла­ся­ницу, чтобы никому не было видно, что он носил вла­ся­ницу), от еяже остроты вси видеша по ногу его капли крови на землю непре­станно течаху. То есть вла­ся­ница этими своими ост­рыми шипами так ранила тело, что поняли что, он носит вла­ся­ницу только потому, что уви­дели, что на его ногах кровь, кото­рая капала с его тела.

А ноше­ние камней и ручная работа, конечно, напо­ми­нает нам зна­ме­ни­тую петер­бург­скую юро­ди­вую Ксению Бла­жен­ную, кото­рая по ночам зано­сила кир­пичи на леса стро­и­тель­ные, чтобы днем стро­и­тели могли про­дол­жать на работу над стро­и­тель­ством церкви Смо­лен­ской Божьей Матери в Петер­бурге. Будучи тра­ди­ци­он­ной, обычно аскеза иногда имела и нетра­ди­ци­он­ные формы. Напри­мер, юро­ди­вый Иван Сам­со­но­вич Соль­вы­че­год­ский — Он выщи­пы­вал по волоску себе бороду. Это, в общем, тоже было одной из сред­не­ве­ко­вых пыток, и он сам себе эту пытку при­ду­мал, и, как гово­рит Житие “иную досаду тво­ряше телу своему, мно­жи­цею бо истор­гану браду свою являше до толика, яко и власу ни еди­ному явля­тися” (что не было ни одного волоса) “еще же и лица своего плоть сщи­паше до язв кров­ных своими руками” (даже с кус­ками мяса он выры­вал бороду). И тако мучи себе Бога ради, томя плоть свою. Чело­век выщи­пы­вал свою бороду — а быть без бороды сред­не­ве­ко­вому чело­веку было непри­лично. Мы можем это понять, как стра­дали бояре, кото­рых Петр лишал бороды, когда боролся со Сред­не­ве­ко­вьем, они гово­рили, что наши лица голы. Зре­лому чело­веку появиться на людях без бороды было все равно что появиться без штанов. В Житии Арсе­ния Нов­го­род­ского рас­ска­зы­ва­ется о том, как Арсе­ний, если риза у него уже совсем про­ху­ди­лась, он доста­вал где-то лос­кутки, под­ши­вал те места, кото­рые про­ху­ди­лись, и его риза состо­яла из сплош­ных латок. И агио­граф очень образно выра­жает эту мысль — он опи­сы­вает, настолько плохой была риза Арсе­ния Нов­го­род­ского — так вот он такой образ исполь­зует, что если бы его ризу бро­сить в Нов­го­роде на торгу, и она лежала бы три дня посреди торга, то всё равно бы никто ее не поднял. А если мы учтем, что в Сред­не­ве­ко­вье одежда зна­чила очень много — одежды у людей было мало, одежда была доро­гой — одежда и пита­ние — то можно понять, насколько плохой была риза Арсе­ния.

Еще один пункт. Это без­молв­ство­ва­ние. И святые юро­ди­вые, и святые монахи часто без­молв­ство­вали. Без­молв­ство­ва­ние могло иметь разные формы. Из рус­ских святых, из рус­ских юро­ди­вых, к мол­чаль­ни­кам в опре­де­лён­ной сте­пени может отно­ситься, напри­мер, Михаил Клоп­ский. Он не был мол­чаль­ни­ком в прямом смысле, но когда его что-то спра­ши­вали или когда ему что-то гово­рили, он просто повто­рял послед­ние слова вопроса или послед­ние слова ска­зан­ного ему. Больше он не гово­рил ничего. Вот как о Васи­лии Бла­жен­ном ска­зано: в народе живый без­молв­ствуя, яко в столпе пре­бы­вая, хра­не­ния положи устом свои мол­ча­нии не гла­го­лаше яко без­гла­сен. О Про­ко­пии Вят­ском как ска­зано: речи его ник­тоже уведе, токмо в мол­ча­нии пре­бы­вая. А вот о Симоне Юрье­вец­ком ска­зано вот как (это я тоже исполь­зую в романе): его нашли в лесу, он ничего не гово­рил точию имя свое часто­ре­че­нием, якоже обычай бывает изу­мив­шимся, изве­щая, Симона себе име­но­ваше. Вот это кра­си­вое сло­вечко «часто­ре­че­ние» — «часто­ре­че­нием изве­щаше» — он гово­рил: Симон Симон Симон — это един­ствен­ное, что он гово­рит. Я это сло­вечко даже вста­вил в роман, оно очень кра­си­вое такое — часто­ре­че­ние. Это тоже была форма без­молв­ство­ва­ния. Кстати говоря, по выра­же­нию Алек­сандра Михай­ло­вича Пан­ченко, без­мол­вие — это иде­аль­ный язык юро­ди­вого. Соб­ственно говоря, всё, что он хотел ска­зать, он гово­рил своим пове­де­нием. Напри­мер другой юро­ди­вый — Иван Сам­со­но­вич Соль­вы­че­год­ский — он молчал, не отве­чая на обра­щен­ные к нему вопросы, или, как гово­рит Житие: иногда неда­ра­зум­ные речи гла­го­лаше, елико их не можно разу­меть.

Еще очень важный пункт, кото­рый объ­еди­няет юрод­ские Жития с пре­по­доб­ни­че­скими — это мотив того, что святой не имеет ничего, кроме своего тела. Вот это часто под­чер­ки­ва­ется — что у свя­того только и было, что его тело, больше он ничем не обла­дал. И вы знаете, что уди­ви­тельно сов­па­дают юрод­ские Жития с пре­по­доб­ни­че­скими даже там, где они, каза­лось бы, не могут сов­па­дать. Кстати, вот про роман немножко — как ком­мен­та­рий к роману встрою: в романе опи­сы­ва­ется у меня постри­же­ние. Как про­хо­дило постри­же­ние? Постри­га­ю­щий просил подать ему нож­ницы — под­стри­га­е­мый пода­вал ему нож­ницы, и постри­га­ю­щий нож­ницы ронял и гово­рил: подай мне еще раз нож­ницы, тот ему пода­вал нож­ницы, и так про­хо­дило три раза — чтобы все при­сут­ству­ю­щие убе­ди­лись, что чело­век под­стри­га­ется доб­ро­вольно, а не по при­нуж­де­нию. И вот на третий раз, когда под­стри­га­ю­щий полу­чал нож­ницы, он состри­гал часть волос с головы буду­щего монаха или схим­ника — есть два типа этого собы­тия; и он гово­рил, чтобы с воло­сами упали «долу вле­ку­щие муд­ро­ва­ния» — то есть те мысли, кото­рые влекут вниз — долу вле­ку­щие муд­ро­ва­ния. Уди­ви­тельно, но этот топос исполь­зуют и Жития юро­ди­вых, хотя, каза­лось бы, юро­ди­вые, как пра­вило, не под­стри­га­лись. Но как это дела­ется-чело­век решил юрод­ство­вать, и он сбра­сы­вает с себя одежду, он ходит нагим, и Житие его гово­рит: и вместе с одеж­дой упали долу вле­ку­щие муд­ро­ва­ния. То есть сбра­сы­ва­ние юро­ди­вым с себя одежды рав­но­ценно сбра­сы­ва­нию вот этому волос при постри­же­нии, почему и назы­ва­ется «постри­же­ние в монахи». И юро­ди­вые, и пре­по­доб­ные уми­рают для мира — мы уже гово­рили об этом, это фор­му­ли­ру­ется древ­не­рус­скими тек­стами как «умерт­вие в миру» или «умерт­вие мирови». Это один из харак­тер­ных топо­сов пре­по­доб­ных, кото­рые мы встре­чаем уже в Житии Фео­до­сия Печер­ского, когда мать, узнав, что он при­ни­мает мона­ше­ство — Фео­до­сий, — начи­нает пла­кать о нём как о мерт­вом, и часто о мона­хах их роди­тели, их родня, пла­кали как о мерт­вых, потому что они пони­мали, что из того мира — мира живых, мира в при­выч­ном смысле, монах уходит навсе­гда. Это начи­на­ется ино­бы­тие этого чело­века, он ещё живет как бы, но для мира он умер, причем умер настолько бук­вально, что дей­стви­тельно пла­кали. Потому что этот чело­век при­над­ле­жит уже не людям, не родне — он при­над­ле­жит только Богу. И вот эта фраза «умерт­вие миру» — она каса­ется и юро­ди­вых, потому что когда юро­ди­вый начи­нает юрод­ство­вать, он уми­рает для мира. Как мы уже гово­рили, он уми­рает для мира — того, в кото­ром он родился, из кото­рого ушел, но уже не ожи­вает для того мира, в кото­рый он пришел — в новый социум, он суще­ствует только в духов­ном мире, он суще­ствует только для Бога. Был такой святой Стефан Галич­ский — Степан Тро­фи­мо­вич Нечаев — он оста­вил уни­каль­ное письмо — про­щаль­ное письмо своей семье. Таких писем больше нет. Уходя юрод­ство­вать, он оста­вил уди­ви­тель­ный совер­шенно текст — он пишет своей матери Евдо­кии, жене Аки­лине. Письмо Сте­фана — это как бы про­щаль­ный завет уми­ра­ю­щего, он пишет это письмо и назы­вает все время себя мерт­ве­цом, а мать при этом голо­сит над ним, как над покой­ни­ком. Стефан заяв­ляет о смерти миря­нина и рож­де­нии юро­ди­вого. Вот как он пишет (и тут он пишет, кстати, совер­шенно так, как гово­рят ухо­дя­щие в мона­ше­ство): аще и телом отстаю от вас, но духом всегда с вами есмь, и попе­че­ние имея о вас, дабы изба­вил нас Бог от иску­ше­ния люта. Аще и телом отстоя от вас, но духом с любо­вью каса­яся ног ваших, про­ще­ния прошу от коеж­дого и до послед­него. Он просит про­ще­ния у всех, и гово­рит о том, что он уми­рает для мира.

Под­веду крат­кие итоги — в чем был пафос моего сего­дняш­него выступ­ле­ния о юро­ди­вых. В том что юрод­ский подвиг — это подвиг своего рода мона­ше­ский, и это не раз­мыш­ле­ния иссле­до­ва­те­лей — цити­руя мно­го­чис­лен­ные пре­крас­ное древ­не­рус­ские тексты, я вам пока­зал, что древ­не­рус­ский чело­век юрод­ство вос­при­ни­мал как род мона­ше­ства, и поэтому мне иногда после лекции о юро­ди­вых гово­рили: А вот таки это пер­фор­манс — это юрод­ство или нет? Там же есть эле­менты юрод­ства. Я говорю: да, эле­менты юрод­ства есть, но это самый незна­чи­тель­ный эле­мент юрод­ства, соб­ственно говор экс­цен­трика. И в общем, это дей­стви­тельно можно упо­до­бить пене над глу­бо­ко­вод­ным каким-то дви­же­нием. Если этого дви­же­ния нет, то оста­ется только пена, а пена может быть раз­ного про­ис­хож­де­ния, и ничего в ней спе­ци­фи­че­ски юрод­ского нет. Знаете, пара­доксы юрод­ства мнимые — всё что кажется стран­ным, в юрод­стве оно легко объ­яс­ня­ется, если войти в логику юрод­ства. Напри­мер, юро­ди­вые целуют стены одних домов в кото­рых живут небла­го­че­сти­вые люди или раз­врат­ные, гладят эти стены домов и бро­сают кам­нями в стены домов, где живут люди пра­вед­ные, бла­го­че­сти­вые. И выяс­ня­ется, что это не слу­чайно. Потому что юро­ди­вый целует и гладит тех анге­лов, кото­рые изгнаны из этих домов и не могут нахо­диться в этих домах — юро­ди­вый с ними раз­го­ва­ри­вает и просит их всё-таки побыть здесь, не ухо­дить и посмот­реть за этими людьми, и, может быть, помочь им. А кам­нями он швы­ряет в бесов, кото­рые не могут войти в дома людей бла­го­че­сти­вых и живут возле дверей, потому что в доме чело­века бла­го­че­сти­вого бес жить не может.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки