Бого­сло­вие в кон­тек­сте куль­туры

Сергей Аве­рин­цев

Лекция на начало учеб­ного года в Свято-Фила­ре­тов­ской мос­ков­ской высшей пра­во­славно-хри­сти­ан­ской школе, 14 сен­тября 1997 г.

Доро­гие друзья, поздрав­ляю вас всех с нача­лом учеб­ного года и с цер­ков­ным ново­ле­тием. В загла­вии моей лекции есть два суще­стви­тель­ных: бого­сло­вие и куль­тура. О бого­сло­вии гово­рить страшно, поэтому я, как чело­век робкий, начну с того, о чем гово­рить менее страшно, — о куль­туре.

Если мы попро­буем узнать из того, что гово­рят вокруг нас каса­тельно суж­де­ний Отцов Церкви о куль­туре, о куль­тур­ной тра­ди­ции, о куль­тур­ных формах, кото­рые в те вре­мена были язы­че­ским насле­дием, то если мы еще не читали как сле­дует самих Отцов, нам при­дется пере­жить стран­ное недо­уме­ние. Наши совре­мен­ники, более того, наши еди­но­верцы, в зави­си­мо­сти от образа своих мыслей, в зави­си­мо­сти от своих мнений уве­ряют нас либо в том, что пред­ста­ви­тели хри­сти­ан­ской мысли пат­ри­сти­че­ской поры сурово ана­фе­мат­ство­вали язы­че­ское куль­тур­ное насле­дие и подали нам пример полной замкну­то­сти, закры­то­сти, словно бы вхо­дя­щей в хри­сти­ан­скую аскезу, либо, если они при­дер­жи­ва­ются иного, про­грес­сист­ского, либе­раль­ного образа мыслей, мы услы­шим от них, напро­тив, заве­ре­ние, будто Отцы просто без всяких про­блем при­няли язы­че­скую антич­ную куль­тур­ную тра­ди­цию, без вся­кого раз­рыва пере­ра­бо­тав ее внутри себя в куль­туру хри­сти­ан­скую.

Когда же мы читаем самих Отцов Церкви, ситу­а­ция ока­зы­ва­ется пора­зи­тельно слож­ной, более слож­ной, чем это пред­став­лено не только у только что помя­ну­тых идео­ло­ги­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ных, идео­ло­ги­че­ски анга­жи­ро­ван­ных цер­ков­ных пуб­ли­ци­стов, но, пожа­луй, и у ака­де­ми­че­ских спе­ци­а­ли­стов по пат­ри­стике во всем мире. Спе­ци­а­ли­сты часто любят клас­си­фи­ци­ро­вать Отцов Церкви, рас­пре­де­ляя их по раз­лич­ным направ­ле­ниям: было направ­ле­ние, более нега­тивно отно­сив­ше­еся к антич­ной куль­туре, — скажем, сириец Татиан (вообще говоря, для восточ­ных наро­дов, для сирий­цев и еще более для коптов, довольно есте­ствен­ным обра­зом харак­те­рен особый скеп­сис, каса­ю­щийся гре­че­ской куль­туры, гре­че­ской циви­ли­за­ции, кото­рая была им во вре­мена заво­е­ва­ний Алек­сандра Вели­кого навя­зана — обыч­ный ком­плекс борьбы с куль­тур­ным коло­ни­а­лиз­мом, но это особый вопрос).

Другие, как Иустин Муче­ник, видели в гре­че­ской духов­ной куль­туре еще язы­че­ского вре­мени некое педа­го­ги­че­ское под­ве­де­ние к хри­сти­ан­ству и даже нечто срав­ни­мое по этой роли уго­тов­ле­ния с Ветхим Заве­том. Когда же мы читаем сами тексты, ситу­а­ция ока­зы­ва­ется, как ска­зано, слож­нее. Мы нахо­дим очень выра­зи­тель­ные места как будто бы про­ти­во­по­лож­ного зна­че­ния (по крайне мере при све­де­нии на плос­кость) — у одних и тех же авто­ров. Мы встре­чаем подчас дра­ма­ти­че­ские кол­ли­зии: бла­жен­ный Иеро­ним, уда­лив­шись в пустыню, оста­вив не только все досто­я­ние, но и сто­лич­ную жизнь ради пустыни, взял с собой книги, и в том числе настолько лег­ко­мыс­лен­ного автора, как коме­дио­граф Плавт. Затем неко­то­рая как бы двой­ная жизнь, кото­рую он вел в пустыне, при­вела к гроз­ному виде­нию. В этом виде­нии, при­шед­шем к нему, когда он и физи­че­ски был болен, он услы­шал очень страш­ные слова: Ciceronianus es, non Christianus — ты не ученик Хри­стов, ты ученик Цице­рона.

Несо­мненно, после этого виде­ния Бл. Иеро­ним осу­ще­ствил какие-то аске­ти­че­ские усилия для того, чтобы иерар­хия цен­но­стей внутри его созна­ния стала иной. Одного он не сделал и после этого виде­ния — он не отка­зался от чтения антич­ных авто­ров (он сам рас­ска­зал в одном письме об этом виде­нии, но и после этого у него встре­ча­ются антич­ные цитаты). Даже при этом край­нем случае он не понял виде­ния как одно­знач­ного при­каза выбро­сить из головы, а также из скром­ного хра­ни­лища свит­ков в той пещере, где он жил в пустыне, — тексты антич­ных авто­ров. Ибо, с одной сто­роны, хри­сти­а­нин, оста­ва­ясь хри­сти­а­ни­ном, ста­ра­ясь быть верным обету своего кре­ще­ния, есте­ствен­ным обра­зом не может поз­во­лить себе рас­смат­ри­вать куль­туру и рели­гию как две шизо­фре­ни­че­ски раз­де­лен­ные сферы жизни и уж подавно не может рас­смат­ри­вать свою веру как часть куль­туры, отно­ся­щу­юся к куль­туре как к целому, — скажем, как это пред­став­ля­ется во всех исто­риях куль­туры: знаете, боль­шая глава «Исто­рия куль­туры такой-то эпохи», и там будут раз­делы — рели­гия, фило­со­фия, лите­ра­тура, искус­ство и прочие пункты по списку.

Хри­сти­а­нин, не пере­ста­вая быть хри­сти­а­ни­ном, не может пере­стать счи­тать для себя обя­за­тель­ным слово: «Оставь все и иди за Мной…» С другой сто­роны, чело­век, живу­щий с людьми, хотя бы монах, живу­щий с мона­хами, иеро­мо­нах, про­по­ве­ду­ю­щий в церкви, не имеет выбора: отка­зы­ваться ему от куль­туры или нет. До тех пор пока чело­век живет с людьми и дей­ствует среди людей, воз­мож­но­сти в этом отно­ше­нии таковы: он может иметь хоро­шую куль­туру, куль­туру похуже, а может выбрать и соот­вет­ственно иметь совсем дурную куль­туру, но отсут­ствия куль­туры, «нуле­вого вари­анта», своего соб­ствен­ного про­стран­ства, своей ком­наты, «отмы­той» от куль­туры, он не может иметь. Мы в быто­вом раз­го­воре упо­треб­ляем слова вроде «отсут­ствие куль­туры», «бес­куль­ту­рье», «некуль­тур­ность» и т. д., но на самом деле это всего лишь быто­вые выра­же­ния, кото­рые озна­чают совсем не то, что они озна­чают сло­весно, эти­мо­ло­ги­че­ски. Это нико­гда не отсут­ствие куль­туры, а порой, скажем, очень плохая куль­тура, порой еще более плохая куль­тура, и т. д. Чело­век не может, не давая обета мол­ча­ния, выйти из про­стран­ства языка (и еще вопрос, может ли он это сде­лать, дав обет мол­ча­ния, — ведь и к Богу он обра­ща­ется, хотя и ста­ра­ясь выйти за слова молитвы, но все-таки повто­ряя про себя эти слова).

Еще одно корот­кое заме­ча­ние о слове «куль­тура». Хотя сло­во­со­че­та­ние cultura mentis — воз­де­лы­ва­ние ума — упо­треб­ля­лось еще у клас­си­че­ских рим­ских авто­ров антич­ной поры, напри­мер у того же Цице­рона, однако сло­во­со­че­та­ние это в про­дол­же­ние антич­но­сти, сред­не­ве­ко­вья, Воз­рож­де­ния, ран­него нового вре­мени сохра­няло статус мета­форы. Это была мета­фора, не термин, и притом надо было нор­мально гово­рить не «куль­тура», а именно «cultura mentis» — воз­де­лы­ва­ние ума (одна из столь обыч­ных для нашего языка агро­но­ми­че­ских мета­фор, не правда ли — слово «семи­нар» или «семи­на­рия», как известно, значит «рас­сада»).

Воз­де­лы­ва­ние ума… Только в XIX веке в немец­ком языке, пер­во­на­чально именно в немец­ком языке, уко­ре­ня­ется упо­треб­ле­ние слова «куль­тура» в тер­ми­но­ло­ги­че­ском зна­че­нии. В евро­пей­ские языки слово это входит со скри­пом. По-англий­ски, на хоро­шем старом англий­ском языке, для того, чтобы обо­зна­чить чело­века, обла­да­ю­щего не просто зна­ни­ями, а в лучшем смысле этого слова куль­ту­рой — в мир­ском смысле слова «духов­ной» куль­ту­рой, пола­га­ется гово­рить, что он — civilized. Вы знаете, у немцев Шпен­глер уста­но­вил другой поря­док, нынче хорошо извест­ный и у нас: что-то живое, орга­ни­че­ское и твор­че­ское назы­ва­ется куль­ту­рой, а циви­ли­за­ция — это как раз что-то внеш­нее, нетвор­че­ское, неор­га­ни­че­ское и мерт­вое. Но если думать об эти­мо­ло­гии слов, а также об их исто­рии в других языках, не в немец­ком, то худо-бедно циви­ли­за­ция вос­хо­дит к слову civis — граж­да­нин. Циви­ли­за­ция — это то, что дает людям при­лично друг с другом жить как сограж­да­нам, в состо­я­нии кол­ле­ги­аль­ной, раз­де­лен­ной друг с другом сво­боды, — это не так плохо.

Во фран­цуз­ском языке, правда, при­ла­га­тель­ное culturel вообще не засви­де­тель­ство­вано до два­дца­тых годов нашего века — так поздно фран­цузы стали гово­рить «culturel». И любо­пытно, что чело­век, настолько глу­боко свя­зан­ный с немец­кой куль­ту­рой, как наш поэт-сим­во­лист Вяче­слав Иванов, не любил слова «куль­тура» и выска­зы­вал одоб­ре­ние сопро­тив­ле­нию роман­ских наро­дов к уста­нов­ле­нию этого слова. Так или иначе, для наших совре­мен­ни­ков слово «куль­тура» пере­стало быть мета­фо­рой и стало тер­ми­ном и кон­цеп­том, еще раз повто­ряю, кон­цеп­том позд­ним, ассо­ци­и­ру­е­мым, не правда ли, с общими кур­сами исто­рии куль­туры, в кон­тек­сте кото­рых куль­тура ока­зы­ва­ется как бы сов­мест­ным скла­дом или, скажем, музеем, куда скла­ды­ва­ется, сно­сится вся сумма создан­ного или лучшее (но всякий отбор сомни­те­лен) из напи­сан­ного писа­те­лями и живо­пис­цами, что-то из музыки, фило­со­фии, — ну, и рели­гии и т. д. Кстати говоря, тот же Вяче­слав Иванов, сим­во­лист, чело­век, как поэты обычно бывают, отнюдь не отец церкви, чело­век, кото­рого столько корили за эстет­ство, очень энер­гично выска­зы­вался за то, чтобы в нашем созна­нии оста­ва­лась доста­точно четкой вне­по­лож­ность веры куль­туре, ее транс­цен­дент­ность. Есте­ственно, веру­ю­щий чело­век иначе не может.

Но вот что сде­ла­лось со словом «куль­тура». Вы знаете, у древ­них греков, людей, столь твор­че­ских именно в обла­сти куль­туры, нашему слову «куль­тура» соот­вет­ство­вало совсем другое слово — пай­дейя. А пай­дейя — это для каж­дого грека совер­шено про­зрач­ное слово со зна­че­нием «вос­пи­та­ние». Разу­ме­ется, куль­тура, как греки ее пони­мали, — это не вос­пи­та­ние в наив­ном мора­ли­за­тор­ском и наив­ном ути­ли­та­рист­ском смысле слова, это не обу­че­ние эле­мен­тар­ному бла­го­нра­вию. Но так или иначе, смысл, в кото­ром куль­тура есть вос­пи­та­ние, должен выяс­няться мыслью каждой эпохи, он должен обсуж­даться, он должен быть пред­ме­том спора, но эта связь никоим обра­зом не должна быть поте­ряна. Ужасно, когда куль­тура дела­ется про­стой суммой того, что назы­ва­ется искус­ством, того, что назы­ва­ется лите­ра­ту­рой и т. д.; а в наше время, когда, как всем известно, пере­стало быть понятно, в чем иден­тич­ность того же искус­ства, той же лите­ра­туры и т. д., когда, давным-давно можно выста­вить любой пред­мет — и это будет инстал­ля­ция, это будет искус­ство, и когда как будто бы именно невос­пи­тан­ное пове­де­ние (отнюдь не в бла­го­нравно-бюр­гер­ском, а в любом смысле) оце­ни­ва­ется как куль­тура, как куль­тур­ное твор­че­ство, куль­тур­ная дея­тель­ность, куль­тур­ная актив­ность — это осо­бенно сложно.

Я никоим обра­зом не наме­рен, зала­мы­вая руки, пуб­лично гне­ваться на время, в кото­рое мы живем, но про­бле­ма­тич­ность того ста­туса, к кото­рому пришло поня­тие куль­туры в наше время, должно ясно созна­ваться — в част­но­сти и в осо­бен­но­сти — веру­ю­щими людьми.

С другой сто­роны, правота, хотя бы частич­ная правота рев­ни­те­лей и обли­чи­те­лей теку­щих состо­я­ний куль­туры, в част­но­сти тепе­реш­него состо­я­ния, состоит в том, что хри­сти­а­нин имеет не только право, но и обя­зан­ность не робеть, когда ему гово­рят: «Ну как, неужели ты не знаешь, что уже все пере­до­вые, куль­тур­ные люди давно при­няли такие-то и такие-то тезисы?» — здесь он, как и всякий мыс­ля­щий чело­век, всякий живой чело­век и, тем более, всякий веру­ю­щий чело­век, имеет право и обя­зан­ность время от вре­мени, когда надо, гово­рить: «Нет!» Мне рас­ска­зы­вал один фран­цуз­ский актер, кото­рый на ста­ро­сти лет стал рев­ност­ным като­ли­ком, а в моло­до­сти был более или менее неве­ру­ю­щим, как он спра­ши­вал своих като­ли­че­ских сверст­ни­ков: «Почему вам не нра­вятся такие-то и такие-то модные книжки?» — и ему отве­чали: «Parce que c’est pas vrai!» («Потому что это неправда!») Вот такую наив­ную спо­соб­ность, когда надо ска­зать: «А вы знаете, это все-таки неправда», мы должны сохра­нять.

С другой сто­роны, мы обя­заны ясно раз­ли­чать две вещи: мы имеем право и обя­зан­ность не согла­шаться с рас­про­стра­нен­ными мне­ни­ями нашего вре­мени, с тем, что учи­няют интел­лек­ту­аль­ные кутю­рье, с trends, как нынче на всех языках гово­рят; но мы не имеем ни обя­зан­но­сти, ни права поз­во­лять себе интел­лек­ту­аль­ную нечест­ность и отво­ра­чи­ваться от реаль­но­сти, в кото­рой живем. Необ­хо­димо только про­во­дить раз­ли­че­ние между реаль­но­стью и «измами», кото­рые на этой реаль­но­сти пара­зи­ти­руют. Реаль­ность — это реаль­ность, она несо­вер­шенна, мы живем в юдоли плача, в мире, где нам обе­щано, что мы скорбь будем иметь, но это та реаль­ность, какая нам дана Богом, в кото­рую мы поме­щены, и мы не должны при­ду­мы­вать ника­кой другой, мы не должны жить в реаль­но­сти вооб­ра­жа­е­мой. А при­ня­тие или непри­я­тие интел­лек­ту­аль­ных мод — другой вопрос.

Я явля­юсь по слу­чай­но­сти един­ствен­ным рус­ским, един­ствен­ным пра­во­слав­ным и одним из очень немно­гих веру­ю­щих членов Париж­ской ака­де­мии куль­тур (именно так, во мно­же­ствен­ном числе). Там гос­под­ствует настро­е­ние секу­ля­ризма и лаи­цизма, и вот когда на эту тему про­из­но­си­лись, так ска­зать, нази­да­ния членам ака­де­мии, я заявил про­тест. Ну вы знаете, что во фран­цуз­ском языке «лаи­цизм» — это даже еще резче, чем секу­ля­ризм, это тепе­реш­ний сино­ним того, что в XIX веке назы­ва­лось бы анти­кле­ри­ка­лизм, если не прямо-таки «dеchristianisation», как гово­рили во вре­мена фран­цуз­ской рево­лю­ции. Я встал и заявил про­тест: «Если бы име­лись в виду „laicitе“ и „sеcularitе“ как реаль­ное состо­я­ние совре­мен­ного обще­ства, то я не заяв­лял бы ника­кого про­те­ста, — но вы мне навя­зы­ва­ете идео­ло­гию.

Лаи­цизм и секу­ля­ризм — это уже идео­ло­гия. Я при­е­хал из своей страны, где мы имели слиш­ком непри­ят­ный опыт с навя­зы­ва­нием идео­ло­гии и т. д.» Вот я думаю, что мы должны отчет­ливо раз­ли­чать реаль­ность, кото­рую мы должны в опре­де­лен­ном смысле ува­жать именно как реаль­ность, кото­рая не только что-то отни­мает у нас срав­ни­тельно с преды­ду­щими эпо­хами, но, несо­мненно, и что-то дает, мы не смеем закры­вать глаза ни на что, чему она нас научает, даже если мы полу­чаем «вместо муд­ро­сти опыт­ность, // прес­ное, неуто­ля­ю­щее питье», как ска­зано у Ахма­то­вой, если мы всего-навсего ста­но­вимся опыт­нее и никак не мудрее — все равно мы не имеем права при­тво­ряться, что мы все еще в каком-то Граде Китеже. Мы должны быть — страшно ска­зать — уче­ни­ками Хри­сто­выми вот здесь и сейчас, не где-то еще. Но что каса­ется «измов» — то это совсем другой вопрос.

А теперь я пере­хожу, нако­нец, к бого­сло­вию. Это слово я про­из­ношу не без неко­то­рого тре­пета, и мне вспо­ми­на­ется, как один из заме­ча­тель­ных фило­со­фов нашего века, немец­кий фило­соф Карл Ясперс объ­яс­няет в своей авто­био­гра­фии, почему он, твердо зная еще со школь­ной скамьи, что будет зани­маться фило­со­фией, не стал посту­пать на фило­соф­ский факуль­тет. Ему каза­лось невоз­мож­ным выго­во­рить: «Я соби­ра­юсь посту­пить на фило­соф­ский факуль­тет». Взрос­лые будут спра­ши­вать: «Маль­чик (или моло­дой чело­век), а кем ты, соб­ственно, будешь?» — «Фило­со­фом…» Платон, Ари­сто­тель, Кант, Гегель — а теперь вот я буду фило­со­фом. Ну, вы пони­ма­ете, что к бого­сло­вию все это отно­сится по фор­муле «кольми паче». С другой сто­роны, в Первом посла­нии апо­стола Петра мы читаем слова: «Будьте всегда готовы вся­кому, тре­бу­ю­щему у вас отчета в вашем упо­ва­нии, дать ответ с кро­то­стью и бла­го­го­ве­нием» (1Пет. 3:15).

Кро­тость — это весьма важно, между прочим, как закон для хри­сти­ан­ского бого­слов­ство­ва­ния; но я о другом: очень инте­ресны эти слова — «отчет» и «ответ». Отчет — по-гре­че­ски упо­треб­лено слово «апо­ло­гия». Вообще говоря, мы знаем, что ранних хри­сти­ан­ских бого­сло­вов при­нято назы­вать апо­ло­ге­тами, но апо­ло­гия в быту тех времен было обыч­ным обо­зна­че­нием для защи­ти­тель­ной речи в суде. Это слово «апо­ло­гия» сразу пред­по­ла­гает идею неко­его судо­го­во­ре­ния. В каком смысле судо­го­во­ре­ние? В тече­ние дли­тель­ного вре­мени пред­по­ла­га­лось, и это соот­вет­ство­вало вполне гар­мо­нично и есте­ственно опре­де­лен­ным струк­ту­рам куль­туры, опре­де­лен­ным струк­ту­рам созна­ния, что это судо­го­во­ре­ние наи­луч­шим обра­зом реа­ли­зу­ется в прении о вере, постро­ен­ном напо­до­бие судеб­ного прения о вере с ина­ко­ве­ру­ю­шими и также с неве­ру­ю­щими. И очень важным заня­тием бого­сло­вов в тече­ние многих веков было состав­ле­ние дока­за­тельств бытия Божия, но и также, разу­ме­ется, спор с ина­ко­ве­ру­ю­щими.

Сейчас едва ли люди при­хо­дят к вере или опре­де­ляют свой выбор веры в такого рода ква­зи­су­деб­ной аргу­мен­та­ции, кото­рая сама собой воз­ни­кала, с полной есте­ствен­но­стью, я повто­ряю, в пре­ниях между хри­сти­а­нами и языч­ни­ками, между хри­сти­а­нами и иуде­ями, между раз­лич­ными направ­ле­ни­ями и затем, увы, раз­ными кон­фес­си­ями внутри хри­сти­ан­ства. И в пер­спек­тиве, в ретро­спек­тиве минув­ших времен это все может при­ви­деться насмеш­ли­вому и неве­ру­ю­щему наблю­да­телю так, как Гейне изоб­ра­зил этот самый спор капу­цина с рав­ви­ном, что было, конечно, неспра­вед­ливо; однако я нико­гда не видел никого из моих совре­мен­ни­ков, кто был бы убеж­ден в вере именно аргу­мен­та­цией такого рода.

Что каса­ется споров меж­ре­ли­ги­оз­ных и меж­кон­фес­си­о­наль­ных, то рас­скажу два случая из моей жизни. Первый — это как раз интер­кон­фес­си­о­наль­ный раз­го­вор. У меня есть в одной евро­пей­ской стране хоро­шая зна­ко­мая, искрен­няя хри­сти­анка, искрен­ность кото­рой для меня обра­зец, чело­век умный и в самом хоро­шем смысле этого слова про­сто­сер­деч­ный, — так вот, веро­ис­по­ве­да­ния она одного из про­те­стант­ских, и одна­жды я ее задел тем, что, как свой­ственно пра­во­слав­ному, выра­зил сочув­ствие тра­ди­ци­он­ному почи­та­нию Матери Божией. И она мне при­слала письмо, в кото­ром пере­чис­ляла по списку, списку, давно извест­ному, все те места Писа­ния, кото­рые исполь­зо­ва­лись всегда как про­те­стант­ский аргу­мент против почи­та­ния Божией Матери. Мне пока­за­лось непри­лич­ным вовсе отка­заться от этого заня­тия, поэтому я ей исправно пере­чис­лил все те места, кото­рые защит­ники почи­та­ния Божией Матери, пра­во­слав­ные и като­ли­че­ские, упо­треб­ляли в этом споре, — а затем я не удер­жался и при­пи­сал: «Как Вы дума­ете, в тысяча кото­рый раз — или каким четы­рех­знач­ным, пяти­знач­ным или более числом должен быть обо­зна­чен тот раз, в кото­рый мы друг другу предъ­явили оба эти списка?» Это с одной сто­роны. С другой сто­роны, я должен ска­зать, что всю мою жизнь нико­гда не считал себя вправе при­ста­вать к людям веру­ю­щим и ина­ко­ве­ру­ю­щим, кото­рые живут в своей вере, выра­жая им мои несо­гла­сия; но одна­жды я ока­зался в совсем особой ситу­а­ции.

Моло­дая чета, оба еврей­ского про­ис­хож­де­ния, но родив­ши­еся в семьях вполне сред­не­со­вет­ских, где всякие следы какой бы то ни было рели­ги­оз­ной тра­ди­ции давно были раз­ру­шены, заду­ма­лись — не избрать ли им какую-нибудь рели­гию. Они при­хо­дили ко мне и спра­ши­вали меня о хри­сти­ан­стве. В то же время они встре­ча­лись с иуда­и­стами при изу­че­нии иврита в каком-то кружке (это было во вре­мена вполне совет­ские, все было весьма под­польно). В оче­ред­ном раз­го­воре они с вопро­ша­ю­щей инто­на­цией пере­да­вали мне: «А те гово­рят, что…» Ну, я отве­чал по мере сил. А потом они при­хо­дили туда и гово­рили: «А он гово­рит, что…» — «А вот они гово­рят, что…» В конце концов дело дошло до зна­ме­ни­того места из про­рока Исайи: «Се дева зачнет во чреве…» — почему «алма», почему не «бетула»? И я по этому поводу рас­ска­зал об одном любо­пыт­ном откры­тии, обсуж­дав­шемся в биб­ле­и­стике вскоре после второй миро­вой войны, а нынче чуть ли не забы­том.

Среди уга­рит­ских тек­стов, как известно, язы­че­ских, воз­ник­ших в тех самых краях, где затем была Святая Земля Изра­иля, но еще Изра­иля не было, — в одном тексте, кото­рый дошел сугубо фраг­мен­тарно, есть эта фор­мула. Притом весь кон­текст этого места застав­ляет понять, между прочим, дело так, что это корни, суще­ству­ю­щие также в еврей­ских словах: «бетула» — одно­знач­ное обо­зна­че­ние дев­ствен­ницы, и «алма» — слово, упо­треб­лен­ное у про­рока Исайи и упо­треб­ля­е­мое и так и так, — оба эти слова в уга­рит­ском тексте фигу­ри­руют как сино­нимы, свя­зан­ные кон­тек­стом син­так­си­че­ского парал­ле­лизма. Это, конечно, важно для вопроса исто­рии семан­тики, как и для вет­хо­за­вет­ной эгзе­гезы, потому что Ветхий Завет воз­ни­кал в тече­ние более нежели тыся­че­ле­тия; но моих собе­сед­ни­ков более всего заин­те­ре­со­вало, что Исайя уже, по-види­мому, цити­ро­вал изре­че­ние, более древ­нее, и что какое-то соот­вет­ству­ю­щее чаяние было у людей издревле. Это на них так подей­ство­вало, что они кре­сти­лись. Ну вот, вы видите, полу­чи­лось все-таки что-то вроде довольно тра­ди­ци­он­ного прения, но подей­ство­вало в итоге не совсем тра­ди­ци­он­ное сооб­ра­же­ние…

Что каса­ется дока­за­тельств бытия Божия и всего подоб­ного; упо­мя­ну­тый выше Карл Ясперс сказал: «Der bewiesener Gott ist kein Gott» («дока­зан­ный Бог, — Бог, бытие Кото­рого дока­зы­вают, — это не Бог»). Надо ска­зать, что в XVII в. нечто подоб­ное гово­рил Блез Пас­каль, но это едва ли довод против дока­за­тельств бытия Божия, даже если они не дей­ствуют на нас так, как это пер­во­на­чально пред­по­ла­га­лось. Едва ли где-нибудь, кроме мате­ма­тики, а также судеб­ного рас­сле­до­ва­ния в самом три­ви­аль­ном смысле этого слова, дока­за­тель­ства что-нибудь раз и навсе­гда дока­зы­вают: но также не надо к этой функ­ции реду­ци­ро­вать их зна­че­ние. Про­це­дура дока­за­тель­ства есть повод систе­ма­ти­че­ски отве­тить самому себе, оппо­ненту, чита­телю и всем прочим пер­со­на­жам, вовле­чен­ным в раз­го­вор, на очень важный вопрос: «А как, соб­ственно, ты себе это пред­став­ля­ешь?» Вы знаете, что в про­дол­же­нии исто­рии хри­сти­ан­ской мысли выстав­ля­лись раз­ного рода системы дока­за­тельств бытия Божия. В сущ­но­сти, это нача­лось еще в дохри­сти­ан­ской мысли, и очень важную пара­дигму в этой связи пред­ло­жил Ари­сто­тель: ряд причин не может идти в бес­ко­неч­ность. Каждая при­чина есть след­ствие другой при­чины; но некра­сиво, без­об­разно, нелепо пред­ста­вить себе, что этот ряд бес­ко­не­чен. (Совре­мен­ный чело­век пере­спро­сит Ари­сто­теля: «А почему, соб­ственно? Откуда мы знаем? — Все воз­можно, everything goes…»)

Пока что отме­тим, что ари­сто­те­лев­ское дока­за­тель­ство оче­вид­ным обра­зом свя­зано с неко­то­рым рядом пред­по­сы­лок. Во-первых, для совре­мен­ного созна­ния, как оно в пози­ти­вист­ском типе науч­но­сти себя арти­ку­ли­рует, при­чин­ность не имеет ничего общего с аксио­ло­гией, с каче­ством, с цен­но­стью, с местом на лест­нице цен­но­стей. Но для антич­ного и для сред­не­ве­ко­вого чело­века это не могло не быть свя­зано. Почему так? Потому же, почему для чело­ве­че­ства до самых послед­них поко­ле­ний, чуть ли не до момента, кото­рый упро­щенно можно лока­ли­зо­вать в шести­де­ся­тых годах нашего века для всего света, начи­ная с Сор­бонны, — роди­тели счи­та­лись почтен­нее, нежели дети. Роди­тели суть при­чина бытия детей, соде­тель­ная при­чина — causa efficiens, как это назы­ва­ется у Ари­сто­теля и в схо­ла­стике; поэтому вопрос о при­чинно-след­ствен­ном отно­ше­нии связан для Ари­сто­теля с некой иерар­хией цен­но­стей, и это затем раз­ви­ва­ется в хри­сти­ан­ской мысли: у Авгу­стина бытие Божие дока­зы­ва­ется из поня­тия summum bonum, наи­выс­шего блага.

А затем у целого ряда хри­сти­ан­ских мыс­ли­те­лей, и гре­че­ских и латин­ских, речь идет о том, что само суще­ство­ва­ние блага и, с другой сто­роны, усмат­ри­ва­е­мое нами несо­вер­шен­ство в тех благах, с кото­рыми мы стал­ки­ва­емся, при­во­дит нас к мысли о высшем, чистом и совер­шен­ном благе, с одной сто­роны, увен­чи­ва­ю­щем вос­хо­дя­щую иерар­хию, как бы лест­ницу (лест­ница должна куда-то вести, куда-то при­во­дить), с другой же сто­роны, дающем меру, обра­зец, эталон, кри­те­рий для опре­де­ле­ния того, что мы нахо­дим непол­ным благом в тех несо­вер­шен­ных явле­ниях, с кото­рыми мы стал­ки­ва­емся. Равным обра­зом антич­ный и сред­не­ве­ко­вый чело­век нахо­дил акси­о­мой тож­де­ство бытия и блага. Быть — это само по себе есть благо, поэтому если Бог — это совер­шен­ное благо, то даже сатана — зло несо­вер­шен­ное: он — созда­ние Божье, хотя и извра­тив­шее себя, и от Бога он полу­чил дар бытия, кото­рый даже его злая воля не может до конца раз­ру­шить и т. д.

С этим свя­зано онто­ло­ги­че­ское дока­за­тель­ство, пред­ло­жен­ное Ансель­мом Кен­тер­бе­рий­ским в XI веке, а до него пред­вос­хи­щен­ное Авгу­сти­ном: высшее благо не может не быть, потому что если оно не есть, то оно не имеет в числе своих совер­шенств совер­шен­ства бытия. Это соот­вет­ствует прин­ципу, кото­рый схо­ла­стами фор­му­ли­ро­вался так: ens et bonum converturtur — сущее и благо суть поня­тия вза­и­мо­за­ме­ня­е­мые. Но Фома Аквин­ский раз­вер­ты­вал, в сущ­но­сти, Ари­сто­те­лев довод: дви­же­ние пред­по­ла­гает пер­во­дви­га­тель, при­чин­ность пред­по­ла­гает пер­во­при­чину, слу­чай­ное пред­по­ла­гает абсо­лютно необ­хо­ди­мое, иерар­хия каче­ства, иерар­хия цен­но­стей пред­по­ла­гает верх­ний предел, а целе­со­об­раз­ность пред­по­ла­гает цель целей и т. д. И, в сущ­но­сти, даже такое явле­ние ново­ев­ро­пей­ской мысли, резко про­ти­во­по­ста­вив­шее себя всем преды­ду­щим попыт­кам дока­за­тельств, как кан­тов­ский посту­лат прак­ти­че­ского разума, все еще оста­ется суще­ствен­ным обра­зом в рамках некоей тра­ди­ци­он­ной системы аксиом, кото­рую в тече­ние тыся­че­ле­тий — разные люди в разных куль­ту­рах — нахо­дили само собой разу­ме­ю­щейся. Как известно, Кант объ­яв­ляет, что бытие Божие не может быть дока­зано чистым разу­мом, т. е. разу­мом, не ста­вя­щим чело­веку ори­ен­тира, а зани­ма­ю­щимся отвле­чен­ным рас­смот­ре­нием пред­ме­тов (отвле­чен­ным от чело­ве­че­ских задач). Прак­ти­че­ский разум, т. е. разум в той его функ­ции, в кото­рой он ори­ен­ти­рует чело­века в бытии, выдви­гает посту­лат бытия Божия, ибо чело­век должен иметь абсо­лют­ный ори­ен­тир — ори­ен­тир своего совер­шен­ство­ва­ния.

Целый ряд более или менее тра­ди­ци­он­ных рели­ги­оз­ных мыс­ли­те­лей в XX веке — и като­ли­че­ские неото­ми­сты, и пра­во­слав­ные онто­ло­ги­сты, как о. Павел Фло­рен­ский, как Эрн и т. д., склонны были рас­смат­ри­вать Канта как пре­дель­ную про­ти­во­по­лож­ность хри­сти­ан­ского созна­ния: «Столп злобы бого­про­тив­ныя», — гово­рил Фло­рен­ский о Канте. Вы пони­ма­ете, мы с вами не зани­ма­емся тем, чтобы выне­сти окон­ча­тель­ный вер­дикт о Канте, но у Канта, при всем его субъ­ек­ти­визме, нена­вист­ном и неото­ми­стам, и Фло­рен­скому, и Эрну, оста­ется вера в объ­ек­тив­ность хотя бы мораль­ной задачи чело­века. Если у чело­века есть задача совер­шен­ство­ва­ния, то совер­шен­ство­ва­ние пред­по­ла­гает объ­ек­тив­ные и вечные кри­те­рии совер­шен­ства. Совре­мен­ные «измы» отве­тят вам на это, что сама идея совер­шен­ства в соот­не­се­нии с несо­вер­шен­ством — это ужас­ный авто­ри­та­ризм, это навя­зы­ва­ние чело­веку чего-то такого, эли­тизм, может быть, — потому что, как любил гово­рить чита­е­мый у нас Клайв Стей­плз Льюис, люби­мая фор­мула совре­мен­но­сти: «я не хуже тебя».

Я вижу, что мне пора при­бли­жаться к концу, и я сейчас очень коротко попро­бую ска­зать, чем все-таки должно быть бого­сло­вие, дабы его можно было назвать бого­сло­вием. Во-первых, мы должны пораз­мыс­лить о факте, науча­ю­щем нас осто­рож­но­сти. Во вре­мена Отцов Церкви и Все­лен­ских Собо­ров, в самые клас­си­че­ские вре­мена бого­слов­ской рефлек­сии, термин «бого­сло­вие», по-гре­че­ски «тео­ло­гия», вовсе не был одно­значно фик­си­ро­ван­ным тер­ми­ном, так же как слово «фило­со­фия» упо­треб­ля­лось очень широко, и в том числе — для обо­зна­че­ния бого­слов­ство­ва­ния, напри­мер, у так назы­ва­е­мых кап­па­до­кий­ских отцов Церкви — у св. Васи­лия Вели­кого, св. Гри­го­рия Бого­слова, св. Гри­го­рия Нис­ского. В те вре­мена бого­слов­ство­ва­ние было опре­де­лен­ным обра­зом свя­зано с воз­мож­но­стью такого собы­тия, как Все­лен­ский Собор, — это было время фик­са­ции основ­ных, цен­траль­ных, осно­во­по­лож­ных, исход­ных дог­ма­тов хри­сти­ан­ского веро­уче­ния, три­ни­тар­ных, хри­сто­ло­ги­че­ских и т. д., всякое бого­слов­ское сочи­не­ние обра­ща­лось к пол­ноте Церкви и в той или иной сте­пени было соот­не­сено с этой общей ситу­а­цией.

Как вы знаете, в пра­во­сла­вии все­лен­ских собо­ров после VII-го не было, а у като­ли­ков был послед­ний все­лен­ский собор в 60‑е годы нашего сто­ле­тия, срав­ни­тельно не так давно. Вы знаете также из Кар­са­вина и других авто­ров, что про­екты пра­во­слав­ного Все­лен­ского Собора или собора, кото­рый назы­вался бы всего лишь «все­пра­во­слав­ным», обсуж­да­ются уже давно, деся­ти­ле­ти­ями; посмот­рим, что Бог даст, но Все­лен­ский Собор — очень спе­ци­фи­че­ское явле­ние. Это не моя тема, но очень важно понять чрез­вы­чайно про­стую вещь — Все­лен­ский Собор не соби­рает себя сам: необ­хо­димо должен быть при­зна­ва­е­мый всем все­лен­ским хри­сти­ан­ством пред­сто­я­тель, свет­ский или цер­ков­ный, кото­рый соби­рает Все­лен­ский Собор. Дело даже не в про­за­ич­ных орга­ни­за­ци­он­ных обсто­я­тель­ствах, хотя они тоже всегда суще­ствуют (и о важ­но­сти их даже при­ме­ни­тельно к такой мало­сти, как наша школа, вы только что так много слы­шали), но есть гораздо более роко­вой вопрос: сколько бы ни собра­лось архи­ереев из сколь­ких бы помест­ных церк­вей, несо­мненно будут несо­глас­ные, потому что если бы было все­об­щее согла­сие, Собор соби­рать неза­чем. Эти несо­глас­ные не при­едут, раз никто не имеет власти велеть им при­е­хать, и когда при­е­хав­шие скажут: «Мы — Все­лен­ский Собор», то они отве­тят: «Вы — само­званцы». Но это значит, что Все­лен­ский Собор как кон­крет­ное инсти­ту­ци­о­наль­ное явле­ние очень сильно связан с тео­кра­ти­че­ской реаль­но­стью хри­сти­ан­ской антич­но­сти и отча­сти сред­не­ве­ко­вья.

В наше время все зна­чи­тельно слож­нее. Я думаю, что, во-первых, бого­слов­ским нельзя назы­вать сочи­не­ние, кото­рое не обра­ща­ется — хотя бы по своей задаче (нели­це­мерно, нелу­каво при­ня­той авто­ром) — ко всей пол­ноте Церкви. Это значит, напри­мер, что оно не обра­ща­ется только к кол­ле­гам, к кол­ле­гам гос­по­дина автора. Боже избави, это не озна­чает, будто и в бого­слов­ских дис­ци­пли­нах не должно быть уни­вер­си­тет­ской науки и раз­го­во­ров между ком­пе­тент­ными спе­ци­а­ли­стами, однако нельзя не видеть, что на Западе (и в пра­во­сла­вии тоже — в рус­ской, напри­мер, диас­поре или в гре­че­ской диас­поре, где бого­сло­вие невоз­бранно раз­ви­ва­лось и как раз в первой поло­вине XX в. имело такие замет­ные и ощу­ти­мые успехи) бого­сло­вие имеет тен­ден­цию ста­но­виться заня­тием для спе­ци­а­ли­стов, причем более всего именно в тра­ди­ци­он­ных кон­фес­си­о­наль­ных рамках — като­ли­че­ских, люте­ран­ских, каль­ви­нист­ских. Биб­лей­ская экзе­геза — это что-то, уже давно несу­ще­ству­ю­щее хотя бы для т. н. обра­зо­ван­ной пуб­лики, для людей, не явля­ю­щихся спе­ци­а­ли­стами (тем более, что, как вы пони­ма­ете, во всем мире (а не только у нас, где сейчас так много гово­рят о кри­зисе рус­ской интел­ли­ген­ции) амплуа обра­зо­ван­ного чело­века, есте­ственно свя­зан­ное с какими-то релик­тами сослов­ного чле­не­ния обще­ства, — выбы­вает, убы­вает из жизни, уходит вместе с амплуа «народа», совсем про­стого народа, кото­рый живет по дерев­ням, как жили отцы и деды).

Мы окру­жены в любой стране (в Европе, понятно, больше, чем в тре­тьем мире) людьми гра­мот­ными, при­вык­шими иметь свое суж­де­ние, однако скорее — из теле­ви­зора или из радио, чем из книг, а если и из книг, то из книжек, из брошюр, а не из томов. С другой сто­роны, у всего есть какие-то объ­ек­тив­ные и серьез­ные при­чины, с кото­рыми вовсе не так легко спра­виться. Возь­мем ту же биб­ле­и­стику. Во всем мире суще­ствуют ученые спе­ци­а­ли­сты по биб­ле­и­стике, напри­мер, в Южной Африке, и мы твердо знаем, что нам чрез­вы­чайно трудно выбрать мгно­ве­ние, когда где-то на земном шаре не завер­ша­лась бы оче­ред­ная биб­ле­и­сти­че­ская статья или книга. Мы вот сейчас гово­рим, а кто-то ставит точку или прин­тер пере­стает печа­тать, и уже готово все. Спе­ци­а­лист есть спе­ци­а­лист, он обязан читать то, что пишут его кол­леги, все, что выхо­дит, он обязан на это отзы­ваться и отве­чать, ему уже неко­гда рас­ска­зы­вать об этом просто «обра­зо­ван­ным людям». Ему почти что неко­гда пере­чи­ты­вать тексты… Слов нет, очень реаль­ное, очень серьез­ное обя­за­тель­ство — знать все, что за это время выска­зали кол­леги, чтобы не откры­вать вело­си­пе­дов и не позо­рить себя.

Что же каса­ется просто «обра­зо­ван­ных людей», неспе­ци­а­ли­стов, то до них все дохо­дит в неве­ро­ятно вывер­ну­том виде, хотя их никто не обя­зы­вает читать бро­шюрки вроде ате­и­сти­че­ских бро­шю­рок в нашем совет­ском про­шлом. Мне как-то в Австрии при­шлось высту­пать на семи­наре пере­вод­чи­ков. Обсуж­дался мой пере­вод из одного из Еван­ге­лий, там были люди, кото­рый знают рус­ский язык (таких довольно много в Австрии), а притом инте­ре­су­ются Еван­ге­ли­ями. Они меня по поводу истол­ко­ва­ния одного места спро­сили, почему я пони­маю его именно так. Я сказал: «Да вы знаете, вот есть кумран­ская парал­лель». — «Как, разве кумран­ские тексты изданы, опуб­ли­ко­ваны, обна­ро­до­ваны?» В чем дело? Долго и неин­те­ресно рас­ска­зы­вать: отча­сти из-за кон­флик­тов между пре­ста­ре­лыми уже теперь кумра­но­ве­дами пер­вого при­зыва, кото­рые живы, и неко­то­рого их неже­ла­ния под­пус­кать к тек­стам других людей, а они между тем дрях­леют и уходят, помимо того, что они пере­ссо­ри­лись между собой (это тема вполне отдель­ная), — из-за всего этого какое-то, теперь уже срав­ни­тельно неболь­шое, коли­че­ство тек­стов все оста­ется неопуб­ли­ко­ван­ным. Пуб­ли­ка­ция в какой-то момент оста­но­ви­лась, задер­жа­лась, тор­мо­зится, по поводу чего печа­та­ются бро­шюры отно­си­тельно гнус­ного заго­вора то ли Вати­кана, толи еще кого. Из этих брошюр у чита­теля оста­ется впе­чат­ле­ние, что во всяком случае ни один кумран­ский текст до сих пор не опуб­ли­ко­ван.

Вы пони­ма­ете, что это про­ис­хо­дит не совсем без вины ака­де­ми­че­ских ученых. Было же время, еще срав­ни­тельно так недав­нее, когда ака­де­ми­че­ский ученый мог, как немец­кий исто­рик древ­него Рима Теодор Момм­зен, напи­сать осно­ван­ную на своих серьез­ных иссле­до­ва­ниях, но тем не менее инте­рес­ную для каж­дого обра­зо­ван­ного чело­века пяти­том­ную исто­рию Рима (и полу­чить за нее одну из самых первых Нобе­лев­ских премий по лите­ра­туре!) Но это все давно разо­шлось: ака­де­ми­че­ская наука (в том числе бого­сло­вие, экзе­ге­тика, напри­мер), — сама по себе, а на про­ти­во­по­лож­ном полюсе — какие-нибудь неопро­те­стант­ские направ­ле­ния, фун­да­мен­та­ли­сты в изна­чаль­ном зна­че­нии этого слова. (Вы ведь знаете, что фун­да­мен­та­лизм — это само­на­зва­ние группы в аме­ри­кан­ском про­те­стан­тизме: люди, кото­рые читают Библию и раз­го­ва­ри­вают о ней как веру­ю­щие, но не знают и не хотят знать, чем же зани­ма­ется теперь наука.) И нет ника­кой сере­дины, ника­ких посред­ни­ков!

Далее, бого­сло­вом не может быть чело­век, кото­рый слиш­ком одно­значно, слиш­ком одно­мерно ото­жеств­ляет себя с неко­то­рым оди­оз­ным (или даже сим­па­тич­ным) идео­ло­ги­че­ским направ­ле­нием, и в силу этого ведет раз­го­вор исклю­чи­тельно с людьми, кото­рые уже зара­нее — его еди­но­мыш­лен­ники; кото­рые при­няли его идео­ло­гию и теперь узнают из его трудов иллю­стра­тив­ные подроб­но­сти.

Бого­слов обязан давать ответ; по слову апо­стола Петра, давать ответ на вопрос, на воз­ра­же­ние, на вызов, и притом давать его «с кро­то­стью». Кро­тость для чело­века, заня­того мыслью, вклю­чает в себя также то, что я назвал бы — прошу про­ще­ния за тяже­ло­вес­ное сло­во­со­че­та­ние — има­ги­на­тив­ным сочув­ствием, готов­но­стью хотя бы в акте вооб­ра­же­ния, так ска­зать, влезть в шкуру самых край­них своих про­тив­ни­ков: вот что они чув­ствуют, а что за этим стоит, а какая доля истины дает хоть какую-то силу той неправде, кото­рую они гово­рят, — если я убеж­ден, что это неправда. Ну а что каса­ется науч­но­сти, вы пони­ма­ете, с одной сто­роны, нельзя зани­маться куль­тур­ной дея­тель­но­стью, ути­ли­та­рист­ски огра­ни­чи­вая ее.

Куль­тур­ной дея­тель­но­стью нельзя зани­маться от сих до сих. Нельзя ска­зать, что если я иссле­до­ва­тель, или лите­ра­тор, или что-то такое, то я вот что-то такое делаю, что непо­сред­ственно необ­хо­димо для поуче­ния моих ближ­них и даль­них, а больше — ни еди­ного слова. Тот же свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов писал стихи просто для себя — вот так, как насто­я­щий музы­кант садится за пиа­нино и не может этого не делать. С другой же сто­роны, разу­ме­ется, среди сти­хо­тво­ре­ний Гри­го­рия Бого­слова абсо­лютно пре­об­ла­дают серьез­ные рели­ги­оз­ные мотивы, но там есть и стихи, напи­сан­ные просто для себя и для люби­те­лей поэзии, разу­ме­ется, при полном воз­дер­жа­нии от несов­ме­сти­мых с аске­зой автора тем и моти­вов, но с оче­вид­ной готов­но­стью к куль­тур­ной игре.

В этом же смысле нельзя ска­зать: наука должна делать только то, что к поуче­нию и т. д. С другой же сто­роны, тео­ло­гия не должна, бого­сло­вие не должно забы­вать об опас­но­сти, обри­со­ван­ной в одной пове­сти австрий­ского писа­теля Вер­феля. У него есть повесть с таким сюже­том. Некая бла­го­че­сти­вая жен­щина, бедная, при­слуга, но так как она при­слуга очень хоро­шая, то срав­ни­тельно не самая бедная, решает выучить свя­щен­ника на свои деньги, чтобы он о ее душе молился. Она от своих зара­бот­ков все время отчис­ляет деньги для неко­его моло­дого чело­века, кото­рый вместо того, чтобы стать свя­щен­ни­ком, на эти деньги при­об­ре­тает неко­то­рые знания, нужные ему, чтобы сочи­нять кросс­ворды, и сочи­няет кросс­ворды.

Вот это, с одной сто­роны, — опас­ность предъ­явить к куль­туре ути­ли­та­рист­ские тре­бо­ва­ния и этим ее заду­шить, выйти из воз­мож­но­сти насто­я­щего раз­го­вора с людьми, дава­е­мого куль­ту­рой, и оста­вить за собой только спо­соб­ность вопи­ять: «Оле зло­нра­вие!», или, в лучшем случае, что-нибудь сен­ти­мен­таль­ное, что тоже непри­годно — непри­годно в воз­духе, в атмо­сфере вот этого конца два­дца­того сто­ле­тия, когда сен­ти­мен­таль­ность осо­бенно резко дис­кре­ди­ти­ро­вана. С другой сто­роны — уход в игры ума, кото­рые что-то значат для несколь­ких спе­ци­а­ли­стов. Бого­сло­вие есть в той сте­пени бого­сло­вие, в какой оно обра­ща­ется к Церкви и исхо­дит из того, что при вся­че­ском раз­но­мыс­лии самого имени Гос­пода нашего доста­точно, чтобы суще­ствен­ным обра­зом людей объ­еди­нить.

Спа­сибо за тер­пе­ние, с кото­рым я был выслу­шан.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки