Божественные повеления

про­то­и­е­рей Павел Вели­ка­нов

Оглав­ле­ние


Запо­веди

Если спро­сить нашего совре­мен­ника, что ему больше всего не нра­вится в рели­гии, то ответ будет один: запреты. И, как пра­вило, запреты на то, что нередко очень хочется чело­веку.

Однако дей­стви­тельно ли запрет явля­ется глав­ным жиз­нен­ным нервом хри­сти­ан­ства? Ответ лежит на поверх­но­сти — доста­точно открыть Свя­щен­ное Писа­ние, чтобы уви­деть, что Бог ничего не запре­щает, но дает запо­веди. И все мно­го­чис­лен­ные «не убий, не укради, не пре­лю­бо­дей­ствуй, не зави­дуй» — лишь сви­де­тель­ства Бога о том, чего делать не сле­дует.

Запо­ведь — и запрет. Эти поня­тия сего­дня отож­де­ствили, и не здесь ли сокрыт корень мно­же­ства наших про­блем — напри­мер, нар­ко­ма­нии? Мы при­выкли искать сво­боды — сво­боды от любых огра­ни­че­ний и запре­тов, и в этом пола­гаем абсо­лют­ное усло­вие нашего сча­стья. Но так ли было всегда, или это ещё один попу­ляр­ный миф, при­ду­ман­ный кем-то неспро­ста?

Пер­во­здан­ный рай. Гар­мо­ния юного мира, в кото­рый чело­век вво­дится как хозяин. Ничто не пре­пят­ствует чело­веку, все тво­ре­ние смот­рит на него с вос­тор­гом и ожи­да­нием: если сейчас так хорошо, то как же станет пре­красно, когда чело­век своей твор­че­ской любо­вью пре­вра­тит в рай всю все­лен­ную? Да, он юн и неопы­тен. Но разве для чистого сердца, не зна­ю­щего зла и греха, напря­мую бесе­ду­ю­щего с Самим Твор­цом, нужен опыт?

Но если малень­кого ребенка обло­жить мяг­кими подуш­ками — как он научится ходить? Станут ли раз­ви­ваться его мышцы, когда сопро­тив­ляться нечему? Именно с такой же целью Бог поме­щает в раю древо позна­ния добра и зла. Нет, не для того, чтобы Адам с зави­стью взирал на пре­крас­ный и аро­мат­ный запрет­ный плод — в раю было полное изоби­лие всего, что только он мог поже­лать. Но должна быть отправ­ная точка, оттал­ки­ва­ясь от кото­рой он устрем­лялся бы к ещё боль­шему совер­шен­ству, увле­ка­лась Боже­ствен­ной кра­со­той, а не соб­ствен­ным про­из­во­лом.

Адам не знал, что такое стра­да­ние и смерть. Но своим глу­бо­ким умом, кото­рый с лег­ко­стью про­ни­кал в самую суть вещей, ощущал, что осно­ва­ние всего рай­ского бла­жен­ство — Бог. И когда Бог запо­ве­дал ему не вку­шать от запрет­ного древа, пре­ду­пре­див о неми­ну­е­мой смерти, Адам вовсе не был напу­ган. Он только понял, что есть два центра: Бог — и он сам; если делать, как гово­рит Бог, всё будет так же, как сейчас, с каждым мгно­ве­нием всё лучше и совер­шен­нее. «А если иначе? А если я сам? Меня ждет смерть — и неиз­вест­ность?» Но пер­вого чело­века эта мысль не отя­го­щала: выпол­нять запо­ведь для него не состав­ляло ника­кого труда, до того момента, когда между ним и Богом появи­лась жена, уже нару­шив­шая запрет…

Да, каждый из нас знает это жгуче-щемя­щее ощу­ще­ние сво­боды для греха: «А я хочу — и буду!» Пусть это лишь мгно­ве­ние, за кото­рым будет и разо­ча­ро­ва­ние, и горь­кие слезы рас­ка­я­ния, и ещё одна болез­нен­ная рана в душе — но кому-то этот момент может пока­заться самым сла­дост­ным мгно­ве­нием всей жизни — мгно­ве­нием моего бунта. Я против всего мира и Бога… И запо­ведь ока­за­лась пре­зрен­ной, и душа захлеб­ну­лась стыдом, узрев свою под­лость и небла­го­дар­ность…

Много вре­мени утекло с тех пор, много зла раз­ли­лось по земле, много чело­ве­че­ской заразы греха отра­вило окру­жа­ю­щий мир, пока Бог не заклю­чил с еврей­ским наро­дом завет. «Если вы будете Меня слу­шаться, Я буду вашим Богом — и выведу из плена смерти и греха, кото­рый сами одо­леть вы не в силах». И вот, на горе Синай Бог вру­чает Моисею десять запо­ве­дей — напи­сан­ных на камен­ных скри­жа­лях. Но почему в них так много «не»? Потому что мы давно уже не в раю. И чело­ве­че­ской злобе нужно было поста­вить четкие пре­делы, чтобы сохра­нить хотя бы какой-то живой оста­ток. То, что выхо­дит за эти гра­ницы — должно пре­се­каться. Порой жестоко. Почти всегда — бес­по­во­ротно. Иначе одер­жи­мого злом не оста­но­вить. И когда все смот­рели, как пре­ступ­ника заби­вают насмерть кам­нями, всякий пони­мал: не удержи себя, он бы сам ока­зался на месте этого несчаст­ного…

Вет­хо­за­вет­ные запо­веди поста­вили пре­делы для греха, но само зло не уни­что­жили. Мир ждал Спа­си­теля, ждал новой, чистой, Боже­ствен­ной закваски, кото­рая пере­ква­сила бы мир и дала силы каж­дому не только про­ти­во­сто­ять злу, но и пре­одо­ле­вать его. Крест­ной смер­тью и Вос­кре­се­нием Христа про­изо­шел прорыв из плена одер­жи­мо­сти грехом: теперь всякий кре­ще­ный верный Христу ока­зы­ва­ется в Хри­сто­вом воин­стве, во главе кото­рого — Побе­див­ший смерть и диа­вола! Поэтому ново­за­вет­ные запо­веди — звучат совсем по-дру­гому. Здесь уже нет запре­тов, одни лишь при­зывы к совер­шен­ству. Обрети радость сми­ре­ния — и ты не можешь не быть счаст­ли­вым. Отко­пай в глу­би­нах твоего сердца зате­ряв­шу­юся кро­тость — и обре­тешь весь мир. Сделай твое сердце кри­стально-чистым — и в нем не может не заси­ять Боже­ствен­ный свет. Открой своё сердце боли и скорби других — и оно оза­рится радо­стью любви. Отбрось от себя жажду мести и сла­дость обиды — и твое сердце ещё здесь, на земле, будет оби­та­ли­щем Свя­того Духа, чер­то­гами Христа. Одним словом, отдай всего себя Богу и ближ­нему, полюби даже своих врагов — и дыха­ние рай­ского бла­жен­ства снова напол­нит твою жизнь!

Боже­ствен­ные запо­веди можно выпол­нять, боясь нака­за­ния, кото­рое всё-таки пости­гает гре­ша­щего. И это хорошо: страх как узда для греха — разве не лучшее лекар­ство от без­за­ко­ния? Но есть и другой, более высо­кий путь: видеть в запо­веди усло­вие духов­ного воз­рас­та­ния, лест­ницу вос­хож­де­ния от греш­ной и пре­хо­дя­щей земли к свя­то­сти вечных небес. И это вдох­нов­ляет больше, чем боязнь ока­заться в аду. Однако есть ещё более совер­шен­ный путь испол­не­ния запо­ве­дей — тво­рить их по любви к ним; потому, что выше, чище и бла­го­род­нее их нет ничего. «Совер­шен­ный чело­век, — пишет Льюис, — ничего не делает из чув­ства долга; ему всегда хочется хоро­шего больше, чем дур­ного. Долг заме­няет любовь (к Богу или к другим людям), как костыль заме­няет ногу. Боль­шин­ству из нас посто­янно нужен костыль, но, конечно, глупо опи­раться на него, когда наши соб­ствен­ные ноги (любовь, вкусы, при­вычки) спо­собны дойти сами!»

Первая запо­ведь

«Спа­сены! Египет теперь оста­нется в памяти только как страш­ный сон. Чудом спас­лись! Но Кто Он, вывед­ший нас из еги­пет­ского плена? И что Он от нас хочет? Какую жертву надо при­не­сти, чтобы отбла­го­да­рить Его? Но почему Он молчит?»

Радость. Какие слова могут вме­стить это вооду­шев­ле­ние, охва­тив­шее весь еврей­ский народ, бежав­ший из могу­ще­ствен­ного Египта, этот неболь­шой, ничем не отли­чав­шийся от мно­же­ства прочих собран­ных в импе­рии наро­дов, — и так посра­мив­ший фара­она, что просто дух захва­ты­вало у вся­кого, кто слышал об этом!

Когда у под­но­жия Синай­ской горы собра­лись те, кто бежал из Египта, Моисей под­нялся на вер­шину. И Бог заго­во­рил. «Так скажи сынам изра­и­ле­вым: если будете слу­шаться голоса Моего, то будете Моим наро­дом». Три дня должны были тща­тельно гото­виться люди, отло­жив житей­скую суету, в посте и молитве, к при­ня­тию Закона. Нет, это был не просто живот­ный страх перед Боже­ствен­ным могу­ще­ством: страх перед Его мощью рас­тво­рялся бла­го­дар­но­стью к Тому, Кто спас от плена.

На третий день, кото­рый был пяти­де­ся­тым от еврей­ской Пасхи, то есть от исхода евреев из Египта, густое облако покрыло вер­шину горы Синая. Свер­кали молнии, гремел гром и раз­да­вался силь­ный труб­ный звук. От горы вос­хо­дил дым, и вся она сильно коле­ба­лась. Народ просто тре­пе­тал от ужаса. И только Моисей стоял на вер­шине, посреди буй­ства стихий, стоял недви­жим и спо­коен – ведь с ним гово­рил Сам Бог.

«Я Гос­подь, Бог твой, Кото­рый вывел тебя из земли Еги­пет­ской, из дома раб­ства; да не будет у тебя других богов перед лицем Моим». Это была первая запо­ведь, данная всему еврей­скому народу в лице Моисея. Словно фун­да­мент, на нее опи­ра­лись осталь­ные девять. Сорок дней и сорок ночей провел Моисей на вер­шине, внимая слову своего Творца и Гос­пода. Как ощу­ти­мое под­твер­жде­ние истин­но­сти ска­зан­ного, Бог вручил Моисею две камен­ных плиты, — скри­жали — на кото­рых были начер­таны десять запо­ве­дей.

Когда Моисей спу­стился с горы со скри­жа­лями в руках, он увидел леде­ня­щую душу кар­тину. Да, это его народ, только что обе­щав­ший Богу быть послуш­ным во всем, плясал и неистов­ство­вал вокруг Золо­того тельца, забыв и о Боге, и о Моисее, славя золо­той исту­кан за то, что он вывел из плена. От вида такого раз­нуз­дан­ного пир­ше­ства Моисей в ярости разбил о скалу скри­жали с запо­ве­дями Бога. Пир оста­но­вился. Холод­ный пот градом потек по лицам, сме­ши­ва­ясь с про­би­ва­ю­щи­мися пер­выми сле­зами рас­ка­я­ния. Теперь можно было ожи­дать чего угодно. И было бы поде­лом. Но видя рас­ка­я­ние народа, Бог велел Моисею выте­сать две новые камен­ные скри­жали, на кото­рых во второй раз начер­тал Десять запо­ве­дей.

Каза­лось бы, давняя исто­рия еврей­ского народа должна была бы покрыться пеле­ной веков и исчез­нуть. Однако десять запо­ве­дей так и стоят недвижны. И хри­сти­ан­ская вера не только не нару­шила их, но, напро­тив, пока­зала тот искон­ный смысл, кото­рый скры­вали в себе десять запо­ве­дей.

Первая запо­ведь едва ли может быть названа запо­ве­дью в полном смысле слова. Это прежде всего сви­де­тель­ство того, что Бог дей­стви­тельно суще­ствует.

Вторая запо­ведь

В фильме «Изгой» есть эпизод, кото­рый уди­ви­тельно тонко пока­зы­вает пси­хо­ло­ги­че­ский меха­низм появ­ле­ния идола. Когда ока­зав­шийся в полной изо­ля­ции на необи­та­е­мом ост­рове герой фильма — конечно, весьма далё­кий от какой бы то ни было рели­ги­оз­но­сти, пони­мает, что он здесь — абсо­лютно один, а шансы на спа­се­ние равны нулю, его всё силь­нее охва­ты­вает отча­я­ние. Отча­я­ние, близ­кое к безу­мию. Выхода нет. Слова ска­зать некому. Ты — один. И смерть — вот только кто скоро станет твоим това­ри­щем! Обе­зу­мев от отча­ян­ных попы­ток хотя бы раз­жечь огонь, окро­вав­лен­ными руками он уда­ряет в ярости по… фут­боль­ному мячу — но что это такое? Кро­ва­вый отпе­ча­ток руки ока­зы­ва­ется похо­жим на чьё-то лицо, пара дви­же­ний паль­цем — и вот он, другой, нако­нец-то появился Друг! В него пере­ли­лись те силы, кото­рые в бездне отча­я­ния рас­то­ча­лись во все сто­роны — и вот, пришло вдох­но­ве­ние, ещё немного усер­дия — и появился легкий дымок, затлели щепки, а языки огня окон­ча­тельно раз­ве­яли тьму отча­я­ния: не всё так плохо, как каза­лось!

Когда архео­логи обна­ру­жили в древ­них палео­ли­ти­че­ских посе­ле­ниях камен­ные ста­ту­этки, в кото­рых особо под­черк­нута идея мате­рин­ства, они с легкой руки назвали их «палео­ли­ти­че­скими Вене­рами». Это можно было бы счи­тать издев­кой над при­ми­тив­ным искус­ством пер­во­быт­ного мастера, если бы не одно обсто­я­тель­ство: для древ­него чело­века про­блема победы над смер­тью была куда более важна, нежели чем для героя «Изгоя». И над побе­дой под­ра­зу­ме­ва­лось не просто вре­мен­ное избав­ле­ние от опас­но­сти уме­реть — нет, здесь речь должна была идти о полном пре­одо­ле­нии тира­нии этой страш­ной вла­ды­чицы рода люд­ского. Но что может стать зацеп­кой, опорой для ищу­щего выхода мыш­ле­ния древ­него чело­века? Какой образ можно исполь­зо­вать, чтобы хоть как-то под­дер­жать уга­са­ю­щую надежду на избав­ле­ние? И этот образ один: мате­рин­ство, вечно для­ще­еся про­дол­же­ние рода — и таким обра­зом хоть малая, но победа над все­по­гло­ща­ю­щей смер­тью.

Почему же вторая запо­ведь Синай­ского зако­но­да­тель­ства так реши­тельно запре­щает идо­ло­по­клон­ство и вообще любое покло­не­ние кому бы то ни было, кроме Истин­ного Бога? Что пло­хого было в том, что люди полу­чали хотя бы неко­то­рую под­держку в своей вере в исту­ка­нов? К сожа­ле­нию, мы зача­стую смот­рим на древ­него чело­века словно на нашего совре­мен­ника, только вместо капищ с идо­лами мы идем в музеи и театры, а потреб­ность оста­ется всё та же: запол­нить душев­ную пустоту. Нет, язы­че­ский мир был куда праг­ма­тич­нее: сего­дня в голову никому не придет устра­и­вать жерт­во­при­но­ше­ние перед про­из­ве­де­ни­ями искус­ства, но в мире, где царило идо­ло­по­клон­ство, именно это и было цен­траль­ным свя­щен­но­дей­ствием. За редким исклю­че­нием языч­ника мало инте­ре­со­вали эсте­ти­че­ские каче­ства исту­кана: для него было гораздо важнее, чтобы он имел в себе силу — да, да, ту самую силу, от кото­рой зави­села чело­ве­че­ская участь.

«Идол в мире — ничто». Этими сло­вами апо­стол Павел убеж­дал хри­стиан быть сво­бод­ными от того живот­ного страха, кото­рым жили языч­ники перед неве­до­мыми и могу­ще­ствен­ными силами, ради успо­ко­е­ния кото­рых им не было жаль даже соб­ствен­ных детей. Бог, откры­ва­ю­щий Себя в Ветхом и Новом заве­тах — «Ведо­мый Бог»; в то время как языч­ники смутно ощу­щали, что за их исту­ка­нами скры­ва­ется некая страш­ная сила, люди Откро­ве­ния знали точное назва­ние этой силы: демоны. Конечно, в срав­не­нии с биб­лей­скими Заве­тами идо­ло­по­клон­ство было гораздо удоб­нее: здесь не было ника­ких запо­ве­дей, ника­ких огра­ни­че­ний для гре­хо­лю­би­вой души: только при­носи жертвы идолу, сви­де­тель­ствуя о своей связи с ним, и делай что хочешь! Свя­щен­ная про­сти­ту­ция, оргии и вак­ха­на­лии — все эти поня­тия пришли именно из той поры, когда язы­че­ские боги гла­вен­ство­вали в чело­ве­че­ском обще­стве.

Идо­ло­по­клон­ство потому-то и столь кате­го­рично отри­ца­ется Свя­щен­ным Писа­нием, что неми­ну­емо при­во­дит к Бого­бор­че­ству, пота­кая чело­ве­че­ским при­хо­тям. До при­ше­ствия Христа во плоти, когда всему миру был явлено Бого­че­ло­ве­че­ство Спа­си­теля, любая попытка чело­ве­че­скими руками изоб­ра­зить неопи­су­е­мое была обре­чена на обо­го­тво­ре­ние греха, кото­рый мерзок пред Богом. Именно поэтому в Ветхом Завете было кате­го­ри­че­ски запре­щено изоб­ра­жать Боже­ствен­ное, дабы не дать повода уму спо­ткнуться и снова ска­титься в язы­че­ский демо­низм и рас­пут­ство.

«Не сотвори себе кумира»… Сего­дня не так уж много идо­ло­по­клон­ни­ков, а всё же живет в людях нечто, пре­пят­ству­ю­щее им придти к Богу. Да, это они, наши совре­мен­ные кумиры, совсем не без­об­раз­ные, как язы­че­ские идолы, кото­рым губы салом мазали; нет, нынеш­ние боги вполне акку­ратны и эсте­тичны, неда­ром здесь тру­дятся лучшие дизай­нер­ские умы. Откуда этот мно­го­ча­со­вой изну­ри­тель­ный «шопинг», словно свя­щен­ное погру­же­ние в рай­ские кущи цар­ства мира сего? Откуда эта безум­ная жажда денег, удобств и ком­форта? Почему столько свя­щен­ного тре­пета в этом пошлом вещизме? Увы, ответ один: сего­дня наши вещи — это и есть те самые идолы, кото­рые тихой сапой запол­няют душу своим хламом. А как горят глаза, когда появ­ля­ется оче­ред­ная тех­ни­че­ская новинка — по сути, тот же хлам, только в новой упа­ковке? Разве не играет в нашем обще­стве теле­ви­де­ние, или лейбл на одежде, или брэнд про­из­во­ди­теля, ту же самую функ­цию, что в древ­но­сти — идол? Разве нас не при­учают верить им? Думать, что они на самом деле забо­тятся о наших нуждах, а не только об опу­сто­ше­нии чужого кар­мана?

Страшно ста­но­ви­лось языч­ни­кам, когда первые хри­сти­ане нис­про­вер­гали идолов, чтобы пока­зать их лжи­вость. Ведь пока есть в душе хоть мнимая, хоть при­зрач­ная опора на кумира — она не станет искать Бога. Может, не стоит про­во­ци­ро­вать Бога ещё раз про­ве­сти мас­со­вое сокру­ше­ние куми­ров, а потру­диться самим изгнать их из сердца?

Третья запо­ведь

С пер­вого взгляда на десять запо­ве­дей, обра­щает на себя вни­ма­ние их неод­но­род­ность. Почему, напри­мер, запо­ведь о непро­из­не­се­нии имени Бога стоит наряду с такими запо­ве­дями, как не убий, не укради, не пре­лю­бо­дей­ствуй?

Когда мир был ещё совсем моло­дым, не познав­шим отравы греха, отно­ше­ние к имени рази­тельно отли­ча­лось от нынеш­него. Бог при­во­дит к Адаму раз­лич­ных живот­ных, чтобы пер­во­здан­ный чело­век нарек им имена — это было то же самое, что рас­крыть сущ­ность созда­ния и вопло­тить в одно слово: ведь назвать — значит, познать.

В отно­ше­нии же чело­века имя зна­чило гораздо больше. Вся древ­няя куль­тура, в том числе вет­хо­за­вет­ная, сви­де­тель­ство­вала о вере в глу­бин­ную связь имени чело­века с его душой. Есть уди­ви­тель­ная ниточка, кото­рая про­тя­нута между име­нами, кото­рые мы впер­вые встре­чаем в виде гли­ня­ных таб­ли­чек, кото­рые клали при погре­бе­нии в Месо­по­та­мии, и име­нами, кото­рые сего­дня пишут в молит­во­сло­вах. Всё уходит: кости рас­па­да­ются, могилы исче­зают — но оста­ётся имя. И это имя не только дорого для любя­щих, оно дей­стви­тельно свято.

Тот, кто знал имя дру­гого, имел доступ к самому сокро­вен­ному в чело­веке. Именно поэтому в неко­то­рых куль­ту­рах суще­ство­вала тра­ди­ция сохра­не­ния имени в тайне и замене его вто­рич­ными, опи­са­тель­ными име­нами: пока другой не узнает твоего насто­я­щего имени, он не будет иметь власти над душой твоей — и эта вера была очень рас­про­стра­нен­ной.

Наряду с этим мы видим, что при глу­бо­кой пере­мене в жизни, чело­веку дава­лось новое имя. Так, Аврам после явле­ния Боже­ствен­ных послан­ни­ков ста­но­вится Авра­амом (Быт.17:5), Иаков — Изра­и­лем (Быт.32:28), а Савл после обра­ще­ния наре­ка­ется Павлом (Деян.13:9), И до сего дня эта тра­ди­ция дей­ственна: новое имя дается при кре­ще­нии, новое имя полу­чает ново­по­стри­жен­ный монах как сви­де­тель­ство обнов­ле­ния при при­ня­тии мона­ше­ства.

В Вет­хо­за­вет­ном пони­ма­нии имя — это не столько набор звуков или букв для отли­чия одного чело­века от дру­гого, сколько связь с самим чело­ве­ком: про­из­не­сти чье-то имя — значит, позвать или при­звать его.

Но если верно всё выше­ска­зан­ное, то к Богу это при­ло­жимо в несрав­нимо боль­шей сте­пени. Сила и слава Бога рас­кры­ва­ются и дей­ствуют через Его Имя. Именно поэтому скрыли свои имена и таин­ствен­ный послан­ник, боров­шийся с Иако­вом у потока Иавок (Быт. 32:29), и ангел, отве­чав­ший Маною: “Зачем ты спра­ши­ва­ешь о имени моем, оно чудно” (Суд. 13:18).

На горе Хорив, когда Моисей увидел куст, горев­ший, но при этом оста­вав­шийся невре­ди­мым, Бог открыл ему Своё имя: «И воз­звал к нему Бог из сере­дины куста, и сказал: Моисей! Моисей! Не под­ходи сюда; сними обувь твою с ног, ибо место, на кото­ром ты стоишь, есть земля святая. Я увидел стра­да­ние народа Моего в Египте. Итак пойди, я пошлю тебя к фара­ону; и выведи из Египта народ Мой, сынов Изра­и­ле­вых <…> И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сынам Изра­и­ле­вым и скажу им: «Бог отцов ваших послал меня к вам». А они скажут мне: «как Ему имя?» Что ска­зать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Изра­и­ле­вым: Сущий послал меня к вам» (Исх.3:14).

Бук­вально это имя озна­чает “Я есмь Тот, Кто Я есмь”. Дру­гими сло­вами, «Я — Тот, о Ком можно только ска­зать, что Он — Есть»: на чело­ве­че­ском языке нет слова, кото­рое было бы «именем» Бога в бук­валь­ном пони­ма­нии, кото­рое пол­но­стью бы рас­кры­вало сущ­ность его носи­теля. Откры­тое Богом имя запи­сы­ва­лось в виде четы­рех соглас­ных. Но, поскольку в древ­не­ев­рей­ском языке запи­сы­ва­ются только соглас­ные, а глас­ные добав­ля­ются при чтении, то и вари­ан­тов про­чте­ния имени было мно­же­ство. Един­ственно верное про­чте­ние охра­ня­лось как свя­тыня и пере­да­ва­лось в устной тра­ди­ции пер­во­свя­щен­ни­ков. Из бла­го­го­ве­ния к этому имени, иудеи пере­стали про­из­но­сить его со вре­мени окон­ча­ния Вави­лон­ского пле­не­ния. Зву­чало оно лишь раз в год из уст пер­во­свя­щен­ника, когда тот входил во Святое святых. В Новом Завете имя Божие в пол­ноте откры­лось Самим Вопло­тив­шимся Словом Божиим — Иису­сом Хри­стом: «Я открыл Имя Твое чело­ве­кам, кото­рых Ты дал Мне от мира; они были Твои, и Ты дал их Мне, и они сохра­нили слово Твое. Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, кото­рых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы. И славу, кото­рую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Отче Пра­вед­ный! и мир Тебя не познал; а Я познал Тебя, и сии познали, что Ты послал Меня; и Я открыл им имя Твое и открою, да любовь, кото­рою Ты воз­лю­бил Меня, в них будет, и Я в них».

Поскольку имя Божие сви­де­тель­ствует о Его при­сут­ствии, третья запо­ведь учит о бла­го­го­вей­ном отно­ше­нии к нему: «Не про­из­носи имени Гос­пода, Бога твоего, напрасно, ибо Гос­подь не оста­вит без нака­за­ния того, кто про­из­но­сит имя Его напрасно». Но что значит про­из­но­сить — то есть при­зы­вать Бога напрасно?

Имя Божие имеет огром­ную силу. Об этом сви­де­тель­ствует Еван­ге­лие, когда именем Иисуса Христа изго­ня­ются бесы, исце­ля­ются неиз­ле­чимо боль­ные, вос­кре­сают мёрт­вые. Однако когда испол­нен­ное силы святое Имя пре­вра­ща­ется в пустую при­сказку или про­из­но­сится без всякой мысли о Том, Кто при­зы­ва­ется — оно ста­но­вится раз­ру­ши­тель­ным. Поэтому без­вре­мен­ное про­из­не­се­ние Боже­ствен­ного имени или хуле­ние Его в Ветхом Завете нака­зы­ва­лось как самое страш­ное пре­ступ­ле­ние, наряду с убий­ством и пре­лю­бо­де­я­нием: дерз­нув­ший на такое поби­вался кам­нями насмерть.

Но разве сего­дня мы не погре­баем сами себя заживо под грудой пустых и ник­чём­ных слов, среди кото­рых святые имена уже ста­но­вятся неот­ли­чимы от пусто­слов­ной мишуры? Не здесь ли при­та­ился корень без­дей­ствен­но­сти наших молитв к Небу: можно ли нас услы­шать, когда мы сами пере­стаём слы­шать себя?

Чет­вер­тая запо­ведь

Каза­лось бы, нет более стран­ной запо­веди, нежели чет­вер­тая. Зачем Богу строго-настрого нака­зы­вать людей за несо­блю­де­ние… выход­ного дня? Какой рели­ги­оз­ный смысл в отдыхе, кото­рый явля­ется есте­ствен­ной пере­дыш­кой для всего живого? Или, быть может, это лишь при­спо­соб­ле­ние Запо­ве­дей к реа­лиям чело­ве­че­ской жизни, и только?

…Насту­пает шаббат. Для любого еврея это слово — свя­щенно. Ведь в этот день Творец почил от дел своих, шаббат и озна­чает — «покой». Еще с вечера пят­ницы накрыт празд­нич­ный стол; всё, что необ­хо­димо для тор­же­ства, зара­нее при­го­тов­лено. Шаббат — не просто день покоя или без­де­лья, как это может пока­заться со сто­роны; нет, это день, когда в доме Бог — пол­но­прав­ный хозяин. Ведь с точки зрения иуда­изма, именно бла­го­даря соблю­де­нию суб­боты еврей­ский народ смог сохра­нить свою само­быт­ность.

Для совре­мен­ного чело­века еврей­ский цере­мо­ниал, свя­зан­ный с шаб­ба­том, кажется забав­ным. Не зажи­гать огонь, не варить пищу, ничего не носить, никуда не ходить, не вклю­чать элек­три­че­ство, не поль­зо­ваться теле­фо­ном, теле­ви­зо­ром, ком­пью­те­ром, и это далеко не полный список — все эти запреты иуда­изма в отно­ше­нии суб­боты кажутся по мень­шей мере стран­ными. Да, уже после Вави­лон­ского плена иудей­ские зако­но­учи­тели очень жестко опре­де­лили все гра­ницы доз­во­лен­ного в этот день: не потому ли снова были пора­бо­щены евреи, что пре­не­бре­гали суб­бо­той? Конечно, в этом страхе было больше чело­ве­че­ского, нежели Боже­ствен­ного: и когда Хри­стос созна­тельно творил чудеса в суб­боту, исце­лял стра­дав­ших деся­ти­ле­ти­ями — это дела­лось только для того, чтобы пока­зать истин­ный смысл запо­веди о почи­та­нии суб­боты, вер­нуть к той непре­хо­дя­щей цен­но­сти запо­веди, кото­рая ока­за­лась глу­боко погре­бен­ной под мелоч­но­стью суб­бот­него цере­мо­ни­ала. «Суб­бота для чело­века, а не чело­век для суб­боты» (Мк.2:27), — так Гос­подь ука­зы­вал на место внеш­него обряда дня покоя.

Боже­ствен­ной суб­боты
хлеб­нули мы глоток.
От празд­неств и работы
закры­лись на замок.
Ни сует­ная дама,
ни улиц мель­тешня
нас не кос­нутся, Зяма,
до сере­дины дня.
Еще придут заботы,
но глав­ное в другом:
боже­ствен­ной суб­боты
нам терп­кий вкус знаком!

Б. Окуд­жава

Чет­вер­тая запо­ведь поды­то­жи­вает обя­за­тель­ства чело­века по отно­ше­нию к Богу: «Помни день суб­бот­ний, чтобы свя­тить его. Шесть дней рабо­тай, и делай всякие дела твои; а день седь­мой — суб­бота Гос­поду Богу твоему: не делай в оный ника­кого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни при­шлец, кото­рый в жили­щах твоих. Ибо в шесть дней создал Гос­подь небо и землю, море и все, что в них; а в день седь­мой почил. Посему бла­го­сло­вил Гос­подь день суб­бот­ний и освя­тил его».

Как ясно сле­дует из самой запо­веди, здесь чело­веку дается опре­де­лен­ный прин­цип отно­ше­ния к самой жизни. Нельзя чело­веку не рабо­тать — ибо он умрет с голода. Нельзя ему и не отды­хать — иначе он сорвется и погиб­нет. Но чет­вер­тая запо­ведь уста­нав­ли­вает опре­де­лен­ный ритм жизни, кото­рый напол­ня­ется особым, свя­щен­ным смыс­лом. Здесь серд­це­ви­ной ста­но­вится то время, когда изгнан­ный Адам словно воз­вра­ща­ется в рай­ский сад, где не было нужды в изну­ря­ю­щем труде, где весь мир радо­вался чело­веку и был ему послу­шен. Да, это было дано даром — но не отнято совер­шенно и сего­дня. Шесть дней труда — но ради того, чтобы вер­нуться в Эдем. Шесть дней труда — как сви­де­тель­ство готов­но­сти выпол­нить пове­лен­ное Богом, чтобы испра­вить роко­вую ошибку. И каждый раз день седь­мой — экза­мен, или сви­де­тель­ство пра­виль­но­сти пути. Когда пре­кра­ща­ется работа, и празд­ник откры­вает свои двери. Когда чело­ве­че­ское, житей­ское упразд­ня­ется — чтобы дать место Богу.

Уже гото­вит ста­рость
свой непре­мен­ный суд.
А много ль нам доста­лось
за жизнь таких минут?

Но с Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым в жизни чело­ве­че­ства появ­ля­ется новый рубеж, новая точка отсчета. И если первое время суб­бота соблю­да­лась хри­сти­а­нами иудей­ского про­ис­хож­де­ния, то уже в начале II века акцент суб­бот­него дня посте­пенно пере­хо­дит на сле­ду­ю­щий день — вос­крес­ный. Ведь именно в этот день, первый после суб­боты, хри­сти­ане соби­ра­лись для молитвы и при­ча­ще­ния. Обра­щая языч­ни­ков в хри­сти­ан­ство, апо­столы не тре­бо­вали от них соблю­де­ния суб­боты, но соби­рали их на молитву именно в вос­крес­ный день. Посте­пенно вос­крес­ный день стал отме­чаться повсюду, а рав­ноап­о­столь­ный импе­ра­тор Кон­стан­тин Вели­кий уза­ко­нил этот день как госу­дар­ствен­ный выход­ной.

Как сего­дня хри­сти­ане чествуют день суб­бот­ний? Прежде всего, вос­крес­ной молит­вой в храме, когда отла­га­ются все житей­ские попе­че­ния, и глав­ной зада­чей ста­но­вится достойно под­го­то­виться к встрече со Хри­стом в Таин­стве Евха­ри­стии. Но этим не огра­ни­чи­ва­ется свя­тость вос­крес­ного дня: ведь именно в этот день, поста­вив предел нескон­ча­е­мым забо­там, мы можем вспом­нить о тех, кто ждет нашей помощи или доб­рого слова. Выры­ва­ясь из житей­ской кру­го­верти, мы нако­нец-то можем ощу­тить себя сво­бод­ными для дел благих и вдох­но­ве­нья, дать нашим близ­ким ту любовь и вни­ма­ние, на что в будни у нас не хва­тает ни вре­мени, ни сил.

Над вино­град­ными хол­мами
Плывут златые облака.
Внизу зеле­ными вол­нами
Шумит померк­шая река.
Взор посте­пенно из долины,
Подъ­ем­лясь, всхо­дит к высо­там
И видит на краю вер­шины
Круг­ло­об­раз­ный свет­лый храм.

Там, в горнем незем­ном жилище,
Где смерт­ной жизни места нет,
И легче и пустынно-чище
Струя воз­душ­ная течет.
Туда взле­тая, звук немеет,
Лишь жизнь при­роды там слышна,
И нечто празд­нич­ное веет,
Как дней вос­крес­ных тишина.

Ф. Тютчев

Пятая запо­ведь

Есть на земле места, о кото­рых не при­нято гово­рить. Стоит лишь мимо­хо­дом, слу­чайно упо­мя­нуть — и словно в гости­ную вошел про­ка­жен­ный.

Да, вы правы: речь идет о местах, куда циви­ли­зо­ван­ное обще­ство выплё­вы­вает тех, кто ему больше не нужен. Дома пре­ста­ре­лых — вот они, кро­во­то­ча­щие раны чело­ве­че­ства… Но почему всё пере­во­ра­чи­ва­ется внутри, когда видишь этих моло­дя­щихся ста­ри­ков и старух, давно и искренне про­стив­ших своих люби­мых детей, изба­вив­ших счаст­ли­вые семьи от стар­че­ской обузы? Ведь что-то здесь явно не так, если в глазах — один и тот же вопрос: «За что?»

Среди запо­ве­дей, данных чело­ве­че­ству в Ветхом завете, запо­ведь о почи­та­нии роди­те­лей нахо­дится на особом месте. По счету, это пятая запо­ведь, запо­ведь, в кото­рой про­ис­хо­дит пере­ход от обя­за­тельств по отно­ше­нию к Богу к обя­за­тель­ствам, обра­щен­ным к ближ­нему. «Почи­тай отца твоего и матерь твою, как пове­лел тебе Гос­подь, Бог твой, чтобы про­дли­лись дни твои, и чтобы хорошо тебе было на той земле, кото­рую Гос­подь, Бог твой, дает тебе» (Вто­ро­за­ко­ние 5:16).

Осо­бен­ность этой запо­веди была отме­чена еще апо­сто­лом Павлом — это запо­ведь с обе­то­ва­нием. “Почи­тай отца твоего и мать, это первая запо­ведь с обе­то­ва­нием: да будет тебе благо, и будешь дол­го­ле­тен на земле. И вы, отцы, не раз­дра­жайте детей ваших, но вос­пи­ты­вайте их в учении и настав­ле­нии Гос­под­нем” (Еф.6:2-4).

Пятая запо­ведь не только первая, но и един­ствен­ная среди всех десяти, где Бог заклю­чает свое­об­раз­ный дого­вор с чело­ве­ком, обещая ему дол­го­ле­тие и бла­го­ден­ствие при усло­вии долж­ного отно­ше­ния к своим роди­те­лям.

Но зачем Богу таким особым спо­со­бом выде­лять то, что, каза­лось бы, явля­ется вполне есте­ствен­ным для чело­века? Разве ува­же­ние к стар­шим, почте­ние к роди­те­лям не есть нор­маль­ное состо­я­ние любого обще­ства, будет ли оно хри­сти­ан­ским или язы­че­ским? Разве не почи­та­ние пред­ков было одной из наи­бо­лее рас­про­стра­нен­ных форм рели­ги­оз­но­сти пер­во­быт­ного чело­века?

Отча­сти это дей­стви­тельно так. Но при этом исто­рия неод­но­кратно сви­де­тель­ство­вала о том, как языч­ники избав­ля­лись от своих немощ­ных пред­ков. В древ­ней Греции не только в Спарте ста­ри­ков сбра­сы­вали со скал. В Скан­ди­на­вии ста­ри­ков отво­зили уми­рать в лес. Адыги на Север­ном Кав­казе также сбра­сы­вали ста­ри­ков со скалы в реку. Жители Тибета, как только кто-то из стар­шего поко­ле­ния забо­ле­вал, выно­сили боль­ного из дома и остав­ляли на улице навсе­гда. В Иране ста­ри­ков отно­сили в горы, где и остав­ляли уми­рать с голода или быть рас­тер­зан­ными хищ­ни­ками. Среди буря­тов вплоть до начала ХХ века суще­ство­вал обычай уби­вать ста­ри­ков по дости­же­нии 60-ти лет­него воз­раста. Тот же воз­раст счи­тался пре­дель­ным и в Японии, где ста­ри­ков отво­дили уми­рать в горы. В цен­траль­ной и запад­ной Африке ста­ри­ков не только уби­вали, но и съе­дали…

Совре­мен­ное обще­ство избав­ля­ется от став­ших обузой уже более циви­ли­зо­ванно — изо­ли­руя ста­ри­ков в приюты, либо «помо­гая» рас­статься с жизнью посред­ством эвта­на­зии. Однако смысл оста­ется тот же: «Ста­рость, не мешай жить моло­дым!»

Однако не только бес­ко­неч­ная цен­ность чело­ве­че­ской жизни — будет ли это мла­де­нец либо дрях­лый старик — стала при­чи­ной появ­ле­ния пятой запо­веди. Боже­ствен­ное Откро­ве­ние Вет­хого и Нового Завета сви­де­тель­ствует об особом харак­тере отно­ше­ний между Богом и чело­ве­ком: здесь Бог — не просто Высший Вла­дыка, или Творец, или Судья: он прежде всего Отец!

Пятая запо­ведь уста­нав­ли­вает прин­цип иерар­хич­но­сти не только внутри семьи, но и во всём обще­стве. Честь быть отцом или мате­рью — не только почет, но прежде всего ответ­ствен­ность перед Богом за детей, за тех, кто вверен роди­тель­скому попе­че­нию.

Во время совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии веру­ю­щие молит­венно обра­ща­ются к Богу удо­сто­ить их неслы­хан­ной дер­зо­сти назы­вать Его, Небес­ного Бога, своим Отцом в молитве «Отче наш»! Это — вели­чай­шее дерз­но­ве­ние утвер­ждать, что Бог явля­ется любя­щим, а значит, и тре­бо­ва­тель­ным роди­те­лем. Значит, ты не одинок, если Роди­тель всегда рядом. Но Он не просто следит за твоими поступ­ками — Он еще и вели­чай­ший Педа­гог, кото­рый где оста­нав­ли­вает, а где под­тал­ки­вает и под­ска­зы­вает. Только вот понять и услы­шать можно только тогда, когда ты привык слу­шаться. Когда в твоей жизни есть, кого ува­жать и любить. Когда чье-то мнение про­пи­тано опытом и укра­шено житей­ской муд­ро­стью. Когда почте­ние к седи­нам для тебя — не пустой звук.

Так уж устро­ено у людей,
Хотите вы этого, не хотите ли,
Но только роди­тели любят детей
Чуть больше, чем дети своих роди­те­лей.

Роди­те­лям это всегда, при­знаться,
Обидно и странно. И все же, и все же,
Не надо тут видимо удив­ляться
И оби­жаться не надо тоже. 

Любовь ведь не лавр под куд­ря­вой кущей.
И чув­ствует в жизни острее тот,
Кто жерт­вует, дей­ствует, отдает,
Короче: дающий, а не беру­щий. 

А дети, приняв оте­че­ский труд
И ста­но­вясь уса­тыми «дет­ками»,
Уже как долж­ное все берут
И покро­ви­тель­ственно зовут
Роди­те­лей «ста­ри­ками» и «пред­ками».

И все же не стоит детей корить.
Ведь им же не век щебе­тать на ветках.
Когда-то и им малы­шей рас­тить,
Все пере­чув­ство­вать, пере­жить
И побы­вать в «ста­ри­ках» и «пред­ках»!

Эдуард Асадов

Шестая запо­ведь

Разве не было наив­ным гово­рить еврей­скому народу «не убий?», народу, кото­рому пред­сто­яло с ору­жием в руках отво­е­вы­вать обе­то­ван­ную землю? Чтобы оце­нить роль, кото­рую сыг­рали в миро­вой исто­рии эти два про­стых слова — «не убий» — нужно уви­деть их в кон­тек­сте всего Откро­ве­ния Вет­хого и Нового Заве­тов. Ведь именно зако­но­да­тель­ство, данное Богом через Моисея, про­из­вело реши­тель­ный пере­во­рот в миро­ощу­ще­нии одного из мно­же­ства коче­вых наро­дов; именно бла­го­даря этим пере­ме­нам еврей­ский народ стал исклю­чи­тель­ным в ряду осталь­ных.

Что же рево­лю­ци­он­ного было в этих двух про­стых словах — «не убий»? Если уви­деть, что сле­до­вало за ними согласно вет­хо­за­вет­ному закону, их кажу­ща­яся наив­ность уле­ту­чи­ва­ется. «Не убий» — это вер­шина; но к ней ведет мно­же­ство поста­нов­ле­ний, кото­рые подроб­ней­шим обра­зом регла­мен­ти­ро­вали отно­ше­ния между людьми — отно­ше­ния, впер­вые став­шие пра­во­выми.

Да, сего­дня многие из зако­нов Вет­хого Закона кажутся жесто­кими. За пред­на­ме­рен­ное убий­ство кого бы то ни было — смерть. За супру­же­скую измену — смерть. Уда­рив­шему отца или матерь — смерть. Непред­на­ме­рен­ное убий­ство кара­лось изгна­нием. При­чи­нен­ный ущерб должен быть ком­пен­си­ро­ван: око за око — это совсем не лите­ра­тур­ная алле­го­рия, а руко­вод­ство к обя­за­тель­ному дей­ствию: «Пере­лом за пере­лом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повре­жде­ние на теле чело­века, так и ему должно сде­лать» (Лев.24:19-20). Но как иначе можно было объ­яс­нить очерст­ве­лым серд­цам, что любовь к ближ­нему начи­на­ется с осо­зна­ния цен­но­сти своей соб­ствен­ной жизни? И если не хочешь позорно погиб­нуть сам, или стать кале­кой, не смей под­нять руку на дру­гого! Да, закон Мои­сеев был кате­го­ри­чен: любое соде­ян­ное тобой зло обя­за­тельно к тебе же вер­нётся; ника­кой без­на­ка­зан­но­сти не будет. Только страх неиз­беж­ного нака­за­ния, соот­вет­ству­ю­щего пре­ступ­ле­нию, и мог обуз­дать при­выч­ную жесто­кость и ковар­ство, про­бить брешь в толще чело­ве­че­ского эго­изма и свое­ко­ры­стия. «Если нече­сти­вый будет поми­ло­ван, то не научится он правде, — будет зло­дей­ство­вать в земле правых и не будет взи­рать на вели­чие Гос­пода» — так гово­рится в книге Исход (Ис.26:10).

Неуди­ви­тельно, что за время пре­бы­ва­ния в еги­пет­ском раб­стве изра­иль­ский народ почти утра­тил те основы нрав­ствен­но­сти, кото­рые были свой­ственны его пра­от­цам. Только кате­го­рич­ность закона ста­но­ви­лась един­ствен­ным кри­те­рием раз­ли­че­ния добра и зла, когда в созна­нии давно пере­ме­ша­лись заветы пра­от­цев и язы­че­ская раз­нуз­дан­ность. Только перед мери­лом закона ока­зы­ва­лись рав­ными нищий и царь, раб и гос­по­дин. Но всё-таки глав­ная задача закона была не в нака­за­нии: жест­кие рамки закона были только ограж­де­ни­ями дороги, кото­рая шла по краю про­па­сти, дороги, кото­рая вела к совер­шен­ству.

«Вы знаете, что пред­кам вашим было ска­зано: «Не убивай!» Тот же, кто совер­шит убий­ство, должен отве­тить за это перед судом. А Я говорю вам: даже тот, кто гне­ва­ется на брата, должен отве­тить за это перед судом; тот, кто скажет брату: «Дурак!» — должен отве­тить перед Сове­том; тот, кто скажет: «Отступ­ник» — должен отве­тить в огне геены» (Мф. 5:21-22). В этих словах Христа перед нами рас­кры­ва­ется искон­ная, изна­чаль­ная пер­спек­тива закона, дан­ного Моисею: его цель была не мало-маль­ски снос­ное житель­ство, ограж­ден­ное стро­го­стью закона, а совер­шен­ство, без­гра­нич­ное совер­шен­ство любви к Богу и ближ­нему, при кото­ром и речи не могло быть о каком-то нару­ше­нии запо­ве­дей: разве можно под­нять руку на того, кого любишь, как самого себя?

Запо­ведь «Не убий» поста­вила перед гре­хо­лю­би­вым чело­ве­че­ством серьез­ней­шую про­блему: чело­ве­че­ская жизнь — это цен­ность, несо­из­ме­ри­мая с любыми сокро­ви­щами, да и со всем миром. Как остро это ощу­щает Рас­коль­ни­ков, когда пере­сту­пает через грань жизни ник­чем­ной про­цент­щицы: «Он был в полном уме, затме­ний и голо­во­кру­же­ний уже не было, но руки все еще дро­жали. Он вспом­нил потом, что был даже очень вни­ма­те­лен, осто­ро­жен, ста­рался все не запач­каться.… Страх охва­ты­вал его все больше и больше. Ему хоте­лось поско­рее убе­жать отсюда. И если бы в ту минуту он в состо­я­нии был пра­виль­нее видеть и рас­суж­дать; если бы только мог сооб­ра­зить все труд­но­сти своего поло­же­ния, все отча­я­ние, все без­об­ра­зие и всю неле­пость его, понять при этом, сколько затруд­не­ний, а может быть, и зло­действ еще оста­ется ему пре­одо­леть и совер­шить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объ­явить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвра­ще­ния к тому, что он сделал.» Цен­ность каж­дого чело­века столь велика не только потому, что его бес­смерт­ная душа пере­жи­вёт этот тлен­ный и пре­хо­дя­щий мир. Един­ствен­ная цена чело­ве­че­ской жизни — это смерть Самого Бога, смерть Хри­стова, кото­рой и был выкуп­лен каждый чело­век из объ­я­тий ада и смерти. Поэтому каждое мгно­ве­ние чело­ве­че­ской жизни при­над­ле­жит Ему. Именно поэтому так реши­тельно и непре­клонно стоит Цер­ковь против абор­тов, само­убийств и эвта­на­зии, видя в этом не только наглое пре­ступ­ле­ние запо­веди «не убий», но и хуже зве­ри­ной жесто­ко­сти попытку устро­ить своё мимо­лёт­ное бла­го­по­лу­чие на чело­ве­че­ской крови.

Моисей! Раз­верзь народу вежды
Средь Синая огнен­ных стихий:
Не убий ни тело, ни надежду;
Ни мечом, ни словом не убий.

Не обо­роти во злобу пыл свой,
Не внимай словам иных витий,
Не убий того, кто не родился,
Воз­же­лав­ших смерти — не убий.

Помоги боль­ному и калеке:
Состра­да­нья чашу при­губи.
Не убий в себе ты чело­века,
Помыслы благие — не убий.

Не убий свой дар, что Мною даден,
На пустое век не рас­точи,
Не убий любови бла­го­дати,
Дружбу не убий, не рас­топчи.

И в суро­вый час нелёг­ких буден,
Спо­ты­ка­ясь, падая во тьму,
Не убий. Да не убитым будешь.
Пере­дай народу Моему.

Михаил Рез­ниц­кий

Седь­мая запо­ведь

«А вот взять — и пере­черк­нуть эту запо­ведь, как не бывшую? Тем более что она словно кость в горле: забыть её, и не поз­во­лять Богу вме­ши­ваться в личную жизнь чело­века! Как пре­кра­сен брак, когда сни­ма­ются все запреты и огра­ни­че­ния? А нужен ли он вообще, этот брак? Утром позна­ко­ми­лись, вече­ром поужи­нали, затем пооб­ща­лись — глав­ное, чтобы без послед­ствий! — и раз­бе­жа­лись. Снова сво­бода, никому ничем не обязан. Снова моло­дой и неже­на­тый. Кра­сота!»

Разве вы не слы­шите, как льется эта песня блуда с экра­нов теле­ви­зо­ров? как про­пи­ты­ва­ется ей созна­ние с мла­ден­че­ства, чтобы к взры­во­опас­ному воз­расту уже и фитиль был подо­жжен? Разве не посме­ши­щем сего­дня стали слова апо­стола Павла — ваши тела — это храм Свя­того Духа, а не члены блуд­ницы? И к чему пришли? Как их немного, этих счаст­лив­чи­ков, чей брак про­дер­жится больше года — и одной трети не набе­рётся…

Любовь раз­бита.
Из нутра изъ­едена.
Как рапан рас­ко­лота,
Зажа­рена и съе­дена.
И не надо молота.
В груди нако­вальня.
Вот такая вре­дина —
Без­дон­ная спальня.

Если шестая запо­ведь Синай­ского зако­но­да­тель­ства утвер­дила бес­ко­нечно высо­кое досто­ин­ство чело­ве­че­ской жизни, то сле­ду­ю­щая, седь­мая, уста­но­вила не только высоту супру­же­ских отно­ше­ний, но и открыла иную, прежде неве­до­мую пер­спек­тиву, для каза­лось бы обыч­ного чело­ве­че­ского дела — брака.

Дей­стви­тельно, почему запо­ведь вер­но­сти и цело­муд­рия — а именно об этом идет речь в седь­мой запо­веди — ста­но­вится настолько прин­ци­пи­ально важной, что за нару­ше­ние её по вет­хо­за­вет­ному закону сле­до­вало поби­е­ние кам­нями до смерти? Если бы содер­жа­ние брака огра­ни­чи­ва­лось вос­про­из­ве­де­нием потом­ства, более бес­смыс­лен­ной запо­веди при­ду­мать было бы сложно. Однако в Новом Завете рас­кры­ва­ется насто­я­щая глу­бина этой запо­веди: «Вы знаете, что было ска­зано: «Не нару­шай супру­же­скую вер­ность!» А Я говорю вам: даже тот, кто взгля­нул на жен­щину с похо­тью, согре­шил, нару­шив мыс­ленно вер­ность. Если твой правый глаз тебя вводит в грех, вырви его и отбрось! Для тебя будет лучше, если часть твоего тела погиб­нет, а не все твое тело бросят в геенну… Будьте совер­шенны, как совер­ше­нен ваш Небес­ный Отец!» (Мф. 5:27-48) Ока­зы­ва­ется, отно­ше­ния между супру­гами есть своего рода испы­та­тель­ный поли­гон, на кото­ром отта­чи­ва­ется не что иное, как вер­ность Богу и готов­ность любить ближ­него так же, как Бог любит даже про­кли­на­ю­щего Его чело­века! Именно в супруге — «втором Я» — скры­ва­ется загадка моей лич­но­сти: смогу ли я при­нять в себя дру­гого, в общем-то чужого чело­века как он есть, цели­ком, со всеми немо­щами и про­бле­мами — и остаться ему верным до смерти — либо удо­вле­тво­рив свои инте­ресы, отбро­сить, отвер­нуться и воз­не­на­ви­деть? Кто я для своей второй поло­вины — Бог, милу­ю­щий, про­ща­ю­щий и под­дер­жи­ва­ю­щий? Или же некто другой? Сергей Сер­ге­е­вич Аве­рин­цев, раз­мыш­ляя о смысле брака, как-то напи­сал сти­хо­тво­ре­ние, кото­рое начи­на­лось цита­той из Сартра:

«Другие — это ад»; так правду ада
Ад испо­ве­дал. Ум, пойми: в другом,
Во всяком, — другой, во всяком — кто
Не я, меня встре­чает непре­ложно
Единый и Един­ствен­ный — услышь,
Изра­иль! — и отхо­дит вновь и вновь
К Его един­ству, и пре­выше всех
Обособ­ле­ний, раз­де­ле­ний — то,

Что отдано дру­гому: хлеб и камень,
Любовь — и нелю­бовь. И пусть их тьмы
Неис­чис­ли­мые и толпы, этих
Других; и пусть зем­ному чув­ству бли­зость
Есть тес­нота, и мука тес­ноты, —
Себя отречься Он не может: другу —
И Друг, и Дру­же­ство; для нелюбви —
Воис­тину Другой. Любовь сама —
Неот­ра­зи­мый, нестер­пи­мый огнь,
Томя­щий пре­ис­под­нюю. Затвор
Бла­жен­ной нераз­луч­но­сти — геенне
Есть тес­нота, и мука тес­ноты.
Другой — иль Друг; любой — или Люби­мый;
Враг — или Бог. Не может Бог не быть,
И все в огне Его любви, и огнь
Один для всех; но аду Бог есть ад.

Седь­мая запо­ведь учит смот­реть на супру­же­ство не как на «непре­хо­дя­щий празд­ник моло­до­сти и любви», а как на подвиг, как на про­дви­же­ние к откры­той веч­но­сти глу­бине сердец любя­щих друг друга. Именно поэтому пре­лю­бо­дей­ство, да и вся плот­ская нечи­стота — не только грех против ближ­него, но и осо­бенно против Бога. Пре­да­тель­ством супру­же­ства, неце­ло­муд­рием чело­век отка­зы­вает и себе, и ближ­нему в освя­ще­нии; он опре­де­ляет и себя, и дру­гого как только «плоть и кровь». Обле­ка­ясь в одежды стыда и срама, он бро­сает Небе­сам дерз­кий вызов: «Ты думал, мы — храмы Твоего Духа? Нет, нам ближе скот­ство, в кото­ром устали не знаем!»

Вы хотите услы­шать Боже­ствен­ный ответ? Пожа­луй­ста — огля­ни­тесь вокруг. Кро­ва­вые горы нерож­ден­ных. Толпы раз­ве­ден­ных. Смер­тель­ная тоска в про­жжен­ных похо­тью глазах. И без­удерж­ная пляска смерти среди тех, кому бы жить да жить. Вот оно, наше, чело­ве­че­ское, слиш­ком чело­ве­че­ское, только чело­ве­че­ское…

Вось­мая запо­ведь

Что такое запо­ведь «не кради» для чело­ве­че­ства сего­дня?

Веревка, кото­рая свя­зы­вает руки для успеш­ной ком­мер­ции, остав­ляя никому не нужный шаткий шанс чест­ного биз­неса? Обре­че­ние себя на мате­ри­аль­ное про­зя­ба­ние, точнее, про­кля­тие «жить на зар­плату», как выра­зился герой совет­ского фильма?

Да есть ли вообще резон гово­рить об этой запо­веди в обще­стве, где давно при­выкли воро­вать на любом уровне соци­аль­ной лест­ницы? А утвер­жде­ние «не сво­ру­ешь – не про­жи­вешь» стало едва ли не один­на­дца­той запо­ве­дью стро­и­те­лей свет­лого буду­щего?

Если выстро­ить свое­об­раз­ную иерар­хию самых непо­пу­ляр­ных запо­ве­дей, можно не сомне­ваться: второе место после «не пре­лю­бо­дей­ствуй» займет именно эта, запре­ща­ю­щая воров­ство. Но почему Бог так настой­чиво, так неот­ступно встает на при­выч­ном чело­ве­че­ству пути, снова мешая быстро сле­пить счастьишко под­руч­ными сред­ствами?

Значит, в этой запо­веди речь идет на самом деле не столько о мате­ри­аль­ном бла­го­по­лу­чии, сколько о чём-то более важном, даже фун­да­мен­таль­ном, а именно – о поня­тии соб­ствен­но­сти.

Но разве ошибся псал­мо­пе­вец, сказав: «Гос­подня земля, и всё, что её напол­няет»? Разве мы не читаем в книге Деяний, что в первых хри­сти­ан­ских общи­нах никто ничего из своего имения не назы­вал «своим», но всё у них было общее? Разве не сказал Сам Хри­стос бога­тому юноше: «Если хочешь быть совер­шен­ным, пойди, продай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокро­вище на небе­сах» — чем и поверг его в глу­бо­кую печаль? Можно ли после этих неоспо­ри­мых и одно­знач­ных фактов вообще начи­нать раз­го­вор о соб­ствен­но­сти?

Однако вопрос, почему Бог так тре­петно отно­сится к сфере мате­ри­аль­ного бытия чело­века, оста­ется откры­тым. Доста­точно вспом­нить шоки­ру­ю­щие Еван­гель­ские строки о Страш­ном Суде: «Прочь от Меня, про­кля­тые! Потому что Я голо­ден был – и вы Меня не накор­мили, жаждал – и вы Меня не напо­или. Был чуже­стран­цем – и вы Меня не при­ютили, нагим – и вы Меня не одели, боль­ным был и в тюрьме – и вы не поза­бо­ти­лись обо Мне»! Полу­ча­ется, что для Бога эта зача­стую пре­не­бре­га­е­мая из мнимо-высо­ких побуж­де­ний область мате­ри­аль­ного ока­зы­ва­ется прин­ци­пи­ально важной, если именно в ней заклю­ча­ется ключ от чело­ве­че­ского спа­се­ния или поги­бели?

Можно смот­реть по-раз­ному на то, что окру­жает чело­века в его жизни – жилище, одежда, раз­лич­ные пред­меты, деньги, но не только: это и отно­ше­ния между людьми, при­вычки, обычаи, да и само время, в рамках кото­рого мало-помалу и исто­ща­ется запас песоч­ных часов чело­ве­че­ского бытия. Посмот­рев с одной сто­роны, можно ска­зать, что всё это – тлен­ное и пре­хо­дя­щее, да и по сути – не наше: всё равно не взять с собой на тот свет ни копейки, ни мил­ли­она. Тогда и раз­ницы нет, сколько денег у тебя в кар­мане, какая еда на столе, ездишь ли на машине или пешком ходишь, живешь ли в кар­тон­ной коробке на решетке мет­ро­по­ли­тена или в особ­няке на Руб­левке. Всё это прой­дет оди­на­ко­вым обра­зом, а гро­бо­вая доска – будет ли она из гор­быля или крас­ного дерева – поста­вит одну и ту же печать. И в таком под­ходе, что ни говори, есть своя правда.

Но можно взгля­нуть и по-дру­гому. Разве всё то, что меня окру­жает, не явля­ется про­дол­же­нием меня самого, свое­об­раз­ным рас­ши­ре­нием моего тела, моей жизни? Не будь этих средств, этих инстру­мен­тов в моих руках, что я мог бы сде­лать? Да, всё это – не вечно, однако и букет цветов, кото­рый дарится люби­мому чело­веку, тоже не стоит в вазе годами! Среди неза­пи­сан­ных изре­че­ний Христа – агра­фов – есть такой призыв: «Будьте опыт­ными меня­лами!» Разве не странно слы­шать такой призыв из уст Того, Кто только что пове­лел всё про­дать и раз­дать нищим? Но здесь идет речь о высшем умении – искус­стве менять вре­мен­ное и пре­хо­дя­щее на вечное и бес­цен­ное!

После гре­хо­па­де­ния, когда чело­век ока­зался перед лицом враж­деб­ного мира, Бог Сам одел пра­ро­ди­те­лей в кожа­ные одежды. Как тро­га­те­лен этот эпизод – Бог забо­тится об отвер­нув­шемся от Него чело­веке как любя­щий роди­тель; и кожа­ные ризы, без кото­рых чело­веку теперь не про­жить, в пони­ма­нии святых отцов – вся мате­ри­аль­ная среда, кото­рой окру­жает себя чело­век с тех давних времен. Как вели­чай­ший Педа­гог, Гос­подь вру­чает Своим детям мир как воз­мож­ность про­явить себя в нём: либо как хищ­нику и вору, либо как муд­рому и тру­до­лю­би­вому домо­пра­ви­телю. Будучи полу­чен­ным из Боже­ствен­ных рук, этот мир теперь дей­стви­тельно соб­ствен­ность чело­века – правда, на время, для испы­та­ния. И если он будет верен в малом – этом, пре­хо­дя­щем, мате­ри­аль­ном – то ему можно будет дове­рить и вечные оби­тели – но только если экза­мен этой жизни не окон­чится про­ва­лом. Неуди­ви­тельно, почему в мона­сты­рях издревле суще­ствует закон: любой грех, даже тяжкий, может быть прощен брату, но только не воров­ство: решив­шийся похи­тить чужое неза­мед­ли­тельно изго­ня­ется из числа мона­стыр­ской братии. Ведь если посмот­реть на первый роко­вой посту­пок в чело­ве­че­ской исто­рии – гре­хо­па­де­ние пра­ро­ди­те­лей, то основ­ным моти­вом здесь было именно… воров­ство, жела­ние похи­тить Боже­ствен­ные досто­ин­ства, обман­ным путем «стать как Боги». Вот как далеко тянется эта нить про­во­ро­вав­ше­гося чело­ве­че­ства!

Для Бога мате­ри­аль­ное поло­же­ние чело­века, каким бы оно ни было, бес­ко­нечно зна­чимо: это его ору­дий­ная среда, это его «инстру­мен­та­рий спа­се­ния», без кото­рого чело­век едва ли пре­успеет в самом глав­ном деле – спа­се­нии души. Значит, тот, кто похи­щает чужую соб­ствен­ность, не просто «осво­бож­дает от излиш­ков», но своей дерз­кой рукой выби­вает данную Богом опору, на кото­рой и стро­ится здание спа­се­ния. Именно поэтому так кате­го­рична вось­мая запо­ведь, кото­рая не огра­ни­чи­ва­ется одними соци­аль­ными послед­стви­ями воров­ства, но откры­вает новую пер­спек­тиву отно­ше­ния к своим и чужим мате­ри­аль­ным благам: «Кто крал, впредь не кради, а лучше тру­дись, делая своими руками полез­ное, чтобы было из чего уде­лить нуж­да­ю­щимся» (Еф. 4:28).

Девя­тая запо­ведь

Мы лжём себе и лжём другим —
и даже самым доро­гим,
играя в глупую игру.
Мы начи­наем поутру
всем лгать, и нет пре­дела лжи
у изо­лгав­шейся души!
Она устала врать и врать —
всё повто­ря­ется опять

А. Красин

О как хоте­лось бы ска­зать после этих строк про­стран­ную и вдох­но­вен­ную, с пафо­сом, речь о том, что нет ничего страш­нее лжи. Что лгать нельзя. Нико­гда и ни в чём. Ни при каких обсто­я­тель­ствах. И даже когда знаешь, что твоя правда станет при­чи­ной несча­стья дру­гого. И даже когда услы­шав твою правду, ближ­ний больше не захо­чет жить. И нельзя замал­чи­вать правду, даже когда она никому не инте­ресна и от тебя отма­хи­ва­ются, как от сен­тябрь­ской мухи. Ска­зать и о том, чтобы почаще вспо­ми­нали, что правда глаза колет; вот и колоть ей, направо и налево, без устали, с раз­маху и из-за угла…

Стоп. Какая-то стран­ная у нас правда полу­ча­ется, — злоб­ная. Может, конечно, кому-то именно такая по душе. Но вот только не было у Христа такой правды, злоб­ной. Другое Он кричал со Креста, когда Его при­ко­ла­чи­вали гвоз­дями: «Прости им…» Не было в Нем злоб­ной правды и тогда, когда бичом выго­нял тор­гов­цев из храма. Только горечь. От чело­ве­че­ской мелоч­но­сти и заско­руз­лого бес­чув­ствия. Да и гово­рил Он прит­чами и обра­зами, вместо того, чтобы прямо ска­зать всю правду о Себе перед наро­дом: «Вот, Я – Мессия, Я – Царь Изра­и­лев!»

Оче­видно, что у Христа была какая-то особая Правда, иная, чем у людей. Этой Правде не надо было кри­чать о себе на всех углах и пере­крест­ках; она ста­но­ви­лась оче­вид­но­стью для тех, кто шёл за Ним – и душев­ной маятой и сму­ще­нием в серд­цах, кому такой Мессия был совсем не нужен. Чело­ве­че­ская правда тре­бо­вала забить кам­нями согре­шив­шую – а Его, Хри­стова правда, не могла не про­стить. Не чело­ве­че­ской ли прав­дой и была в итоге при­гвож­дена на позор­ном месте Правда Божия?

Хри­стос, как Новый Адам, в совер­шен­стве выпол­нил то, что не сделал тот, первый. И запо­веди, начер­тан­ные Боже­ствен­ным пер­стом на скри­жа­лях Моисея. И вообще весь вет­хо­за­вет­ный закон, кото­рым веками вос­пи­ты­вался еврей­ский народ. Но путь испол­не­ния Хри­стом запо­веди «не лги!» идет гораздо дальше нашего, при­вычно-быто­вого пред­став­ле­ния о поря­доч­но­сти и чест­но­сти.

Ведь любой может ска­зать, что вокруг лгут все. Поли­тики – лгут, реклама – сплош­ная ложь, в мага­зине обве­ши­вают, а дети – так те вообще просто завра­лись! Сплош­ной кокон лжи, в кото­ром мы живём!

Липкая ложь обмо­тала ладони,
Как пау­тина.
Не оди­ноко, не страшно, не больно —
Просто про­тивно.
Тянется нитью с упор­ством трам­вая —
Шепот удушья.
Просит любви, а в ответ вызы­вает
Лишь рав­но­ду­шье.
Надо тер­петь. Или пла­кать. А может
Выпря­мить спину?
Вся наша правда сме­шана с ложью
Напо­ло­вину.
Вся наша правда — внутри. А сна­ружи —
Лишь пау­тина.
Вот бы схва­тить, потя­нуть и раз­ру­шить…
Только про­тивно.

Е. Бах­те­рева

Да, нам дей­стви­тельно про­тивно при­ка­саться к чужой лжи. Воняет. Зато к своей – давно при­выкли. Срос­лись. Срод­ни­лись. Уже и не заме­чаем. Только попро­буй ото­рвать – и сразу болит, чего-то не хва­тает, род­ного и при­выч­ного. Так и живем, брезг­ливо отво­ра­чи­ва­ясь от внеш­них неправд, и лас­ково лелея соб­ствен­ную ложь – ложь мыслью, ложь словом, ложь всей жизнью. Да и правду нашу стоит чуть глубже коп­нуть – а там всё та же ложь, только не явная, сокро­вен­ная.

Прав­до­ис­ка­тель­ство Хри­стово было напрочь чуждо бес­по­кой­ства о внеш­ней «поря­доч­но­сти» или «при­лич­но­сти». Да, Ему ничего не стоило исце­лить в пят­ницу или втор­ник, но Он спе­ци­ально нару­шает суб­бот­ний покой. О как больно было видеть, как Боже­ствен­ная Правда Закона свя­зы­ва­лась по рукам и ногам мнимой пра­вед­но­стью, а по сути – лжи­во­стью чело­ве­че­ской! Горе, горе лице­ме­рам, влюб­лен­ным в соб­ствен­ную непо­гре­ши­мость, для кото­рых лжи­вость стала сино­ни­мом бла­го­че­стия!

Не лечится лжи­вость чело­ве­че­ская ни кнутом, ни пря­ни­ком, ни зако­нами, ни вос­пи­та­нием. Ведь отец лжи – диавол – бле­стяще вла­деет любыми мето­дами вос­пи­та­ния, да и пра­во­вед он изряд­ный. И там, где слы­шится его дыха­ние – правды Божией не ищи. Най­дешь только чело­ве­че­ские правды, такие разные и про­ти­во­ре­чи­вые, скорее правды, чем неправды, где «почти-правды» пере­ме­ша­лись с «не-совсем-прав­дами», но все гор­де­ливо назы­вают себя высо­кими име­нами. Кто не возг­ну­ша­ется этой липкой пау­тины чело­ве­че­ской лжи, кто не побо­ится разо­рвать этот клей­кий, все­по­гло­ща­ю­щий кокон? – Хри­стос сделал это. Только в Нём нет ника­кой лжи. И есть един­ствен­ная победа над всей ложью жизни, какой бы мелоч­ной или гран­ди­оз­ной она ни была – Его смерть, позор­ная. Его вос­кре­се­ние, слав­ное.

Деся­тая запо­ведь

Одна­жды спро­сили муд­реца, какие глаза видят лучше: черные или серые, муж­ские или жен­ские, глаза чело­века, или же глаза птицы? — «Лучше всего видят глаза завист­ли­вых. Они видят всё: и вблизи самое малое, и то, что нахо­дится вда­леке; одного только не видят — доб­рого, а если и видят, напол­ня­ются сле­зами и ста­ра­ются не видеть, как бы сами невольно закры­ва­ясь. Прячься сколько хочешь, запи­райся, уда­ляйся, без­молв­ствуй в своем жилище, убегай в пустыню — глаза завист­ли­вого достиг­нут тебя и там и увидят, что ты дела­ешь. Завист­ли­вый имеет как бы некие зри­тель­ные трубки, через кото­рые он видит очень далеко»… (Свящ. И. Миня­тий)

Нет в душах чело­ве­че­ских более пагуб­ной стра­сти, чем зависть. Как ржав­чина изъ­едает железо, так зависть — душу, в кото­рой она живет. Словно ехидна, про­гры­зая носив­шую её утробу, зависть пожи­рает своего хозя­ина. Неда­ром в сред­не­ве­ко­вых мини­а­тю­рах зависть рисо­вали в виде жен­щины, кото­рая ест сердце, вырван­ное из соб­ствен­ной груди. Ее обыч­ный символ — змея, кото­рая иногда изоб­ра­жа­ется с высу­ну­тым языком.

Хри­сти­ан­ское Откро­ве­ние утвер­ждает, что именно с зави­сти начи­на­ются все зло­клю­че­ния мира: «Зави­стью дья­вола вошел в мир грех, и грехом — смерть»… Опи­са­ние зави­сти, при­над­ле­жа­щее перу заме­ча­тель­ного бого­слова IV века свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого, дей­стви­тельно можно назвать хре­сто­ма­тий­ным: «Зависть есть скорбь о бла­го­по­лу­чии ближ­него. Поэтому у завист­ли­вого нико­гда нет недо­статка в печа­лях и огор­че­ниях. Урожай ли на поле у ближ­него? дом ли изоби­лует всеми житей­скими потреб­но­стями? или нет у него недо­статка в радо­стях? — все это — пища болезни и уве­ли­че­ние скорби для завист­ли­вого. Крепок ли кто или здоров? — это пора­жает завист­ли­вого. Красив ли другой лицом? — это новый удар завист­нику. И тяжко в этой болезни то, что завист­ли­вый не может ска­зать о ней. Хотя потуп­ляет он глаза, ходит унылый, сму­щен­ный, печаль­ный и поги­бает от недуга; однако же, когда спро­сят о стра­да­нии, сты­дится открыть свое несча­стие и ска­зать: “Я чело­век завист­ли­вый и злой; меня сокру­шают совер­шен­ства других; бла­го­ден­ствие ближ­него считаю для себя несча­стием”. Но поскольку не реша­ется выска­зать сего, то в глу­бине удер­жи­вает болезнь, кото­рая гложет и сне­дает его внут­рен­но­сти». А.С. Пушкин пре­красно пока­зал это состо­я­ние в сти­хо­тво­ре­нии:

Добра чужого не желать
Ты, Боже, мне пове­ле­ва­ешь;
Но меру сил моих ты знаешь —
Мне ль нежным чув­ством управ­лять?
Оби­деть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На все спо­койно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна мне вся бла­го­стыня.
Но ежели его рабыня,
Пре­лестна… Гос­поди! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти, —
О боже пра­вед­ный! прости
Мне зависть ко бла­жен­ству друга.
Кто серд­цем мог пове­ле­вать?
Кто раб усилий бес­по­лез­ных?
Как можно не любить любез­ных?
Как рай­ских благ не поже­лать?
Смотрю, том­люся и взды­хаю,
Но стро­гий долг умею чтить,
Стра­шусь жела­ньям сердца льстить,
Молчу… и втайне я стра­даю.

Почему же именно такой запо­ве­дью завер­ша­ется Дека­лог — «Не желай дома ближ­него твоего; не желай жены ближ­него твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближ­него твоего»? Почему вдруг зависть, эта вечная чело­ве­че­ская спут­ница, вдруг ока­за­лась наряду с высо­кими при­зы­вами еди­но­бо­жия и почи­та­ния роди­те­лей?

На самом деле, для деся­той запо­веди зависть — лишь оче­вид­ная каж­дому вер­шина айс­берга чело­ве­че­ских жела­ний. Но разве здесь ска­зано, что вообще запре­ща­ются какие бы то ни было жела­ния? Нет! Эта запо­ведь запре­щает желать только чужое, не — своё, не — свой­ствен­ное тебе. Но что тогда значит желать «своего», раз­ре­шен­ного, бла­го­сло­вен­ного?

Как это ни звучит пара­док­сально, «своё» у чело­века только то, в чем он не вла­стен. То, что ему дано здесь и сейчас. Можно ли дерз­кой рукой пере­ме­нить время, в кото­рое мы живём? стать моложе или старше лет на пять­де­сят? при­об­ре­сти другую внеш­ность, обра­зо­ва­ние, таланты, других роди­те­лей? — и этот список можно про­дол­жать бес­ко­нечно долго. О как часто именно это и явля­ется пред­ме­том зави­сти! Старик зави­дует юнцу и про­кли­нает Бога, что не вер­нуть былое, а пер­во­класс­ник закаш­ли­ва­ется удуш­ли­вым табач­ным дымом, лишь бы хоть немного стать «взрос­лее»…

Деся­тая запо­ведь завер­шает Боже­ствен­ное Откро­ве­ние, данное Моисею. Она снова обра­щает нас к первой — запо­веди любви к Богу — и тем самым соеди­няет все запо­веди в нераз­де­ли­мый круг. Ведь зависть — это глав­ный враг радо­сти. Грех зави­сти рож­да­ется там, где исчезла бла­го­дар­ность. Где умолкло сла­во­сло­вие Богу. Где поте­ряно умение жить реаль­ной, насто­я­щей жизнью — и радо­ваться каж­дому мгно­ве­нию. Но такая радость воз­можна лишь тогда, когда в душе есть мир и глу­бо­кая уве­рен­ность в том, что ты — под защи­той Все­выш­него. Что всё, что тебя окру­жает сейчас — Его дар тебе, а всё другое будет излиш­ним. Когда глаза под­няты к Небу, источ­нику всех благ, а не хищ­ни­че­ски рыщут вокруг…

Законы

«Тош­нота». Так назы­ва­ется одно из про­из­ве­де­ний Жан-Поля Сартра, фран­цуз­ского фило­софа XX века. Именно этим словом мыс­ли­тель опре­де­лял миро­ощу­ще­ние совре­мен­ного чело­века, видимо, имея в виду, что голо­во­кру­же­ние и тош­нота – обыч­ные симп­томы утраты ори­ен­та­ции в про­стран­стве.

И дей­стви­тельно, чело­век Антич­но­сти, Сред­не­ве­ко­вья, Воз­рож­де­ния и Нового вре­мени руко­вод­ство­вался в жизни четко очер­чен­ной кар­ти­ной мира. И даже совер­шая роко­вые ошибки, по край­ней мере, делал это уве­ренно, следуя пусть ложной, но яркой путе­вод­ной звезде. Совре­мен­ный чело­век, огля­ды­ва­ясь вокруг, видит лишь раз­мы­тые очер­та­ния ланд­шафта: вер­ти­каль свя­щен­ного и мир­ского отсут­ствует, ибо для него нет вещей, кото­рые нельзя сде­лать пред­ме­том насмешки; гори­зон­таль добра и зла уте­ряна, потому что все при­знано отно­си­тель­ным и не суще­ствует истин, не под­ле­жа­щих сомне­нию. Отсут­ствие ясно­сти в мыслях, речах и поступ­ках, поис­тине, харак­тер­ная черта нашего вре­мени. Кто из нас спо­со­бен пусть оши­бочно, но внятно объ­яс­нить, что такое любовь и долг, честь и спра­вед­ли­вость? Или опре­де­ленно отве­тить на вопрос: «Что значит быть муж­чи­ной? Хри­сти­а­ни­ном? Рус­ским?»

Не имея четких карт и ясных ори­ен­ти­ров, совре­мен­ному чело­веку невоз­можно выбрать себе цель и сле­до­вать к ней прямым, крат­чай­шим путем. Если же бытие не напол­ня­ется стрем­ле­нием к цели, то чело­веку не оста­ется ничего дру­гого, кроме театра непре­рыв­ных сию­ми­нут­ных раз­вле­че­ний. Герои про­шлого – это вожди и про­роки, муд­рецы и воины, свя­щен­ники и поэты. Все они к чему-то зовут и куда-то ведут, а потому при­об­ре­тают исклю­чи­тель­ное зна­че­ние в куль­туре пути и цели. Совре­мен­ная жизнь выдви­гает на первый план иные фигуры и самыми попу­ляр­ными людьми ста­но­вятся спортс­мены, актеры, кули­нары, клоуны и про­сти­тутки.

Струк­туры нашей кар­тины мира раз­мыты вслед­ствие пре­не­бре­жи­тель­ного отно­ше­ния к зако­нам. Когда-то законы были формой выра­же­ния Истины. Сего­дня мы пре­вра­тили их в инстру­мент выяс­не­ния отно­ше­ний. Нена­сто­я­щие законы напо­ми­нают тира­нов, обма­ном захва­тив­ших власть в госу­дар­стве: в них никто не верит, их не почи­тают, их не слу­ша­ются.

В иуда­изме суще­ствует шесть­сот три­на­дцать зако­нов (мицвот). Среди них немало таких, кото­рым трудно найти рели­ги­оз­ный, нрав­ствен­ный или меди­цин­ский смысл. Дело в том, что народ, беру­щий начало от Авра­ама, долгое время не имел соб­ствен­ной земли, по пери­метру кото­рой можно было бы вко­пать погра­нич­ные столбы. Но без границ народ суще­ство­вать не может. Ведь гра­ница – это грань вещи, уни­каль­ная форма, при­да­ю­щая ей само­быт­ность, отде­ля­ю­щая ее от осталь­ного мира. Без этого отде­ле­ния и даже неко­то­рого про­ти­во­по­став­ле­ния любой народ момен­тально рас­тво­ря­ется в других сооб­ще­ствах и теря­ется в исто­рии. Вместо физи­че­ских границ изра­иль­скому народу были даны куль­тур­ные. Это и есть законы, бла­го­даря кото­рым он сохра­нялся на про­тя­же­нии многих веков, несмотря на то, что боль­шую часть вре­мени про­во­дил в рас­се­я­нии.

Мы оши­ба­емся, пола­гая, будто мы при­ду­мы­ваем, вводим или упразд­наем законы. Это есте­ствен­ные гра­ницы вещей. Тот, кто берется про­во­дить их про­из­вольно, только дез­ори­ен­ти­рует сам себя и в конеч­ном итоге начи­нает испы­ты­вать голо­во­кру­же­ние и тош­ноту. Мы при­выкли отно­ситься к зако­нам пре­не­бре­жи­тельно. Но тот, кто не сте­ре­жет свои гра­ницы или без­думно дви­гает погра­нич­ные столбы туда-сюда, рис­кует ока­заться без­дом­ным и без­ли­ким «граж­да­ни­ном мира» и повто­рить судьбу капли воды, упав­шей в океан.

Нельзя не заме­тить, что ясность миро­воз­зре­ния древ­него грека сов­па­дает в нем с уди­ви­тель­ным и почти ска­зоч­ным для совре­мен­ного чело­века почи­та­нием зако­нов. Дав Спарте законы, Ликург поза­бо­тился, чтобы они были веч­ными и неиз­мен­ными. Он объ­явил, что едет в Дельфы, и взял со спар­тан­цев клятву не менять зако­нов до своего воз­вра­ще­ния. Спар­танцы покля­лись. Тогда Ликург уехал в Дельфы и там, на чуж­бине, бро­сился на меч. Даже тело свое он заве­щал сжечь, а пепел раз­ве­ять над морем, чтобы его останки не попали в Спарту. Спар­тан­ские законы оста­лись неиз­мен­ными навеки.

Кто захо­чет внести в закон хоть какое-нибудь изме­не­ние, поста­но­вили Залевк и Харонд, тот должен явиться в народ­ное собра­ние с петлей на шее и сде­лать свое пред­ло­же­ние. Если его отверг­нут – он должен тут же на месте уда­виться. Вообще же законы сле­до­вало соблю­дать во что бы то ни стало. «Лучше дурные законы, кото­рые соблю­да­ются, чем хоро­шие, кото­рые не соблю­да­ются», – гово­рили греки. Оба древ­ней­ших зако­но­да­теля пока­зали это своим при­ме­ром. У Залевка сын совер­шил пре­ступ­ле­ние, за кото­рое по закону пола­га­лось выко­лоть оба глаза. Залевк не стал его оправ­ды­вать и только попро­сил суд, чтобы один глаз выко­лоли у сына, а второй – у него самого. Харонд запре­тил в законе появ­ляться в народ­ном собра­нии при оружии, а сам одна­жды, пре­сле­дуя врага, вбежал в собра­ние с мечом на боку. «Ты нару­ша­ешь соб­ствен­ный закон, Харонд!» – крик­нули ему. «Нет, под­твер­ждаю!» – отве­тил он, выхва­тил меч и прон­зил себе грудь.

Нару­шая рели­ги­оз­ный закон, мы оправ­ды­ваем себя еван­гель­скими сло­вами Христа: «суб­бота для чело­века, а не чело­век для суб­боты», «если у кого из вас осел или вол упадет в яму в суб­боту, кто не выта­щит его тотчас?» Но тот, кто умеет читать, может заме­тить, что ска­зан­ное отнюдь не отме­няет закона. Просто Хри­стос, ука­зы­вая на лице­ме­рие фари­сеев, отка­зы­вает им в праве судить Его, ведь «Сын Чело­ве­че­ский – гос­по­дин и суб­боты». А потому в тот момент, когда воз­ни­кает иску­ше­ние обойти неудоб­ный закон, стоит пом­нить заме­ча­ние одного не лишен­ного ост­ро­умия рав­вина: «Лично я не полезу за упав­шим в яму ослом в суб­боту. Ведь иначе в яме ока­жется сразу два осла».

Чело­век, не при­зна­ю­щий зако­нов, по сути, упразд­няет соб­ствен­ные гра­ницы, дела­ется бес­фор­мен и неин­те­ре­сен. И наобо­рот, хоро­шие законы, подобно шли­фо­валь­ному камню, при­дают ему без­упреч­ные грани, являя миру кра­соту дра­го­цен­ного камня. Так на играх в древ­ней Олим­пии старик искал себе места среди зри­те­лей. Он про­би­рался между ска­мьями, но места не было. Он дошел до скамей, где сидели спар­тан­ские юноши, – все как один вско­чили перед ним. Ста­дион раз­ра­зился руко­плес­ка­ни­ями. Старик вос­клик­нул: «Все греки знают, что такое хорошо, но только спар­танцы умеют посту­пать хорошо». А кто-то сказал: «Только в Спарте стоит жить до ста­ро­сти».

Науч­ный бого­слов­ский портал Богослов.ru

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки