Святой апостол Филипп, из числа 70-ти, родился в Кесарии Палестинской, был женат и имел детей. После Сошествия Святого Духа двенадцать апостолов поставили его на диаконское служение в Иерусалимской Церкви и поручили, как и прочим шести диаконам, заведовать приношениями верующих и заботиться о вдовах, сиротах, убогих. Старшим среди семи перводиаконов был святой архидиакон Стефан. Когда начались гонения и первомученика Стефана иудеи побили камнями, апостол Филипп покинул Иерусалим. Он переселился в Самарию и там успешно проповедовал христианство. В числе обращенных апостолом был знаменитый волхв Симон, который, "крестившись, не отходил от Филиппа" (Деян.8:9-13).
По указанию Ангела Господня апостол отправился на дорогу, соединявшую Иерусалим с Газой, и там встретил сановника царицы Эфиопской, которого тоже обратил в христианство (Деян.8:26-39). Святой апостол Филипп неутомимо проповедовал Слово Божие во многих странах Ближнего Востока, расположенных рядом с Палестиной. В Иерусалиме апостолы рукоположили его в сан епископа и послали в Лидию, где он крестил многих. Скончался святой Филипп в глубокой старости.
Ещё жития
Жития преподобных Феофана Никейского и Феодора Начертанного, исповедников
Преподобный Феофан исповедник и брат его Феодор исповедник Начертанные родились в Иерусалиме от родителей-христиан. Старшим был Феодор. Он с раннего детства избегал детских забав и любил посещать церковные службы. Вместе с младшим братом Феофаном (память 24 октября) он был отдан на обучение пресвитеру в Лавре святого Саввы. Оба брата приняли иночество; святой Феодор был возведен в сан пресвитера.
Когда император-иконоборец Лев V Армянин (813–820), изгнав благочестивого царя Михаила I Рангава (811–813), стал покровительствовать иконоборческой ереси, патриарх Иерусалимский послал обоих братьев в Константинополь для защиты православия. Прибыв в византийскую столицу, святые исповедники смело выступали в защиту иконопочитания. В словесном состязании Лев был посрамлен. Он приказал нещадно бить обоих братьев, а потом сослал их в заточение и строго запретил помогать им в чем-либо.
При следующих императорах, Михаиле II (820–829) и особенно при яром иконоборце Феофиле (829–842), обоих братьев вернули из ссылки и опять уговаривали присоединиться к иконоборческой ереси, но они всё так же твердо и мужественно претерпели все мучения и снова были изгнаны. Но немного спустя их вызвали опять. На этот раз их подвергли жестокому избиению, и, наконец, над ними было совершено невиданное истязание. Раскаленными иглами на их лица нанесли якобы позорящие их надписи – 12 стихотворных строк, в которых о святых исповедниках говорилось как о "сосудах суеверного заблуждения". Отсюда утвердившееся за святыми братьями наименование Начертанных. Перед пыткой святого Феодора городской епарх просил один лишь раз причаститься вместе с иконоборцами, – за это им обещали свободу. Но святой мученик ответил: "Это всё равно, как бы вы сказали: "Мы только отрубим тебе голову, а потом иди, куда хочешь". После пытки святых братьев заточили в местечке Апамее, где святой Феодор скончался ок. 840 года. Святой Феофан дожил до окончания иконоборческой ереси и скончался в сане епископа Никейского. Преподобный Феофан был автором многих сочинений в защиту православия. Мощи преподобномученика Феодора были перенесены в Халкидон, где от них совершались исцеления.
Первый приснопамятный оптинский старец Лев (Наголкин) родился в г. Карачеве Орловской губ., и в святом крещении наречен был Львом. В миру он вращался в купеческом быту и служил приказчиком в пеньковом деле, возил пеньку для сбыта на дальние расстояния. Однажды юноша подвергся нападению от волка, который вырвал у него из ноги огромный кусок. Будучи необычайно сильным и смелым, Лев засунул кулак в глотку волка, а другой рукой сдавил ему горло. Обессиленный волк упал с воза. Старец Лев прихрамывал после этого всю жизнь.
Сметливый и в высшей степени способный приказчик во время переездов сталкивался с представителями всех классов общества. Он хорошо освоился с манерами и бытом каждого из них. Этот опыт пригодился ему в годы старчествования, когда к нему приходили и раскрывали душу самые разные люди, знатные и незнатные.
Начало монашеской жизни преп. Лев положил в Оптиной Пустыни, но потом перешел в Белобережскую Пустынь, где в то время настоятельствовал известный афонский подвижник о. Василий Кишкин. Вскоре Лев принял монашеский постриг с именем Леонид. Здесь он прошел искус обучения монашеским добродетелям: послушанию, терпению и всем внешним подвигам. В 1804 г. он стал преемником о. Василия. Еще до назначения своего настоятелем, преподобный прожил некоторое время в Чолнском монастыре, где встретился с учеником старца Паисия Величковского о. Феодором и стал его преданным последователем. Старец Феодор обучал преп. Леонида высшему монашескому деланию, этой «науке из наук и искусству из искусств», как зовется подвиг непрестанной молитвы, посредством которой происходит очищение сердца от страстей. В это же время преподобный познакомился с инспектором Орловской семинарии игуменом Филаретом, будущим митрополитом Киевским. Это обстоятельство имело для старца значение в его последующей жизни.
Как только старец Леонид был назначен настоятелем Белобережской Пустыни, о. Феодор перешел к нему на жительство. Впоследствии оба подвижника во многих скитаниях прожили совместно около двадцати лет. Под руководством о. Феодора преп. Леонид достиг высоких духовных дарований.
В Белых Берегах о. Феодора постигла продолжительная болезнь, после которой построили ему уединенную келью в лесной глуши, в двух верстах от обители, где он и поселился с о. Клеопой. К этим великим подвижникам вскоре присоединился и сам преподобный, сложивший с себя звание настоятеля в 1808 году. Здесь в пустынном безмолвии он принял келейно пострижение в схиму и наречен был Львом. Вскоре после этого старцы Лев и Клеопа переселились в Валаамский монастырь, а в 1812 году к ним присоединился и старец Феодор.
Около шести лет прожили великие старцы в Валаамском скиту, где им вначале жилось хорошо, как об этом писал о. Феодор: «Взаправду можно похвалиться милосердием Божиим на нас, недостойных, явленным: привел нас в место безмолвное, спокойное, от человеков удаленное, молвы свобожденное». Тамошний юродивый Антон Иванович сказал: «Торговали хорошо». То есть привлекли к себе мудростью и смирением многих братий, которые к ним стали ходить за духовным руководством. Им удалось спасти от глубокого отчаяния келиарха монастыря о. Евдокима, который, исполняя внешние подвиги, не мог справиться с такими страстями, как гнев и пр. Старцы указали ему истинный путь к отверзению сердца, и он понял смиренную науку отцов, начал смиряться, возрождаться и впоследствии сам стал учителем братии. Имена Леонида и Феодора всегда были на его устах. Игумен монастыря о. Иннокентий вознегодовал, что старцы отняли у него его ученика, и обратился с жалобой к Петербургскому митрополиту Амвросию. Из Петербурга приехала комиссия, старцы были оправданы, а игумену было сделано строгое внушение. Но зная человеческую природу, старцы побоялись оставаться на Валааме, в особенности после посещения монастыря князем Голициным, который оказал им особое внимание. Они перебрались в Александро-Свирский монастырь.
В 1820 году государь Александр I объезжал северные свои владения. Путь его пролегал вблизи Александро-Свирского монастыря. Жившие там старцы о. Феодор и преп. Леонид почтительно предложили своему настоятелю приготовиться к встрече государя, хотя в его маршруте монастырь этот не был обозначен. Отец настоятель прислушался к совету старцев и в день, указанный ими, ожидал императора у ворот. Между тем государь на пути, по своему обыкновению, расспрашивал о местности и ее жителях у ямщиков – иногда сам, иногда через кучера Илью, неизменного своего возницу. Приближаясь к дороге, где поставлен был крест в знак близости монастыря и для указания к нему пути, государь спросил: «Что это за крест?». Узнав же, что недалеко Свирский монастырь, он велел туда ехать. При этом начал расспрашивать, – каково в монастыре и каковы братия. Ямщик, нередко туда ходивший, отвечал, что ныне стало лучше прежнего. «Отчего?» – спросил государь. «Недавно поселились там старцы о. Феодор и о. Лев; теперь и на клиросе поют получше, и во всем более порядка». Государь, слыхавший от князя Голицина эти имена, пожелал со старцами познакомиться. Между тем ожидавшие царя, испытанные скорбями старцы сотворили между собою краткое совещание, как поступить, если государю угодно будет посетить их, и решили, чтобы не вызывать у братии зависти, молчать. Подъехав к монастырю, государь удивился встрече: «Разве ждали меня?». Настоятель сказал, что вышел навстречу по совету старцев. Приложившись к мощам, царь спросил: «Где здесь о. Феодор и о. Лев?». Старцы несколько выдались, но на все вопросы императора отвечали сдержанно и отрывисто. Государь это заметил и прекратил вопросы, но пожелал принять благословение от о. Феодора. «Я монах непосвященный, – сказал смиренный старец, – я просто мужик». Царь вежливо откланялся и поехал в дальнейший путь.
Во время пребывания в Александро-Свирском монастыре преп. Леонид однажды ездил по делам в Петербург и из рассказа о его пребывании в столице видно, что уже тогда он был истинным прозорливым старцем, обладателем многих духовных дарований. Он посещал там одну духовную дочь, которую спас от неправильного духовного устроения, именуемого прелестью. Однажды старец пришел к ней и потребовал, чтобы она немедленно переехала на новую квартиру, которую ей предлагали и от которой она отказывалась. Старец настоял на своем. Ночью в старую ее квартиру забрался ее бывший слуга с целью ограбления и убийства. Его намерение было потом доказано.
Когда скончался великий старец о. Феодор, преп. Леонид не сразу прибыл в Оптину Пустынь, куда его призывали епископ Филарет Калужский и преп. Моисей – настоятель обители. Сначала его удерживали в Александро-Свирском монастыре, потом он пробыл некоторое время в Площанской Пустыни, где находился преп. Макарий – его будущий помощник во время старчествования в Оптинском скиту и впоследствии его преемник в старчестве.
Наконец, в Оптину Пустынь (1829 г.) прибыл основатель знаменитого ее старчества – той духовной школы, откуда вышла вся плеяда последующих старцев. Заслуга преп. Леонида не ограничивается только основанием старчества, им был дан тот импульс, который вдохновлял последующие поколения старцев в течение целых ста лет – до самого конца жизни и процветания знаменитой Оптиной Пустыни. Великие старцы преп. Макарий и преп. Амвросий, были его учениками.
Старец Леонид прибыл в Оптину Пустынь уже на склоне лет. Он был большого роста, величественный, в молодости обладавший баснословной силой, сохранивший до старости, несмотря на полноту, грацию и плавность в движениях. Его исключительный ум, соединенный с прозорливостью, давал ему возможность видеть людей насквозь. Душа старца была преисполнена великой любви и жалости к человечеству, но действия его иногда были резки и стремительны. О преп. Леониде нельзя судить как об обычном человеке, потому что он достиг той духовной высоты, когда подвижник действует, повинуясь голосу Божию. Вместо долгих уговоров он иногда сразу выбивал у человека почву из-под ног и давал ему осознать и почувствовать свою несостоятельность и неправоту, и таким образом своим духовным скальпелем вскрывал гнойник, образовавшийся в огрубевшем сердце человека. В результате лились слезы покаяния. Старец знал, каким способом достигнуть своей цели.
Жил недалеко от Оптиной один барин, который хвастался, что как взглянет на старца Леонида, так его насквозь и увидит. Был этот барин высокий, тучный. Приезжает он раз к старцу, когда у него было много народа. А у преподобного был обычай, когда он хотел произвести на кого особое впечатление, то загородит глаза левой рукой, точно от солнца, приставив ее козырьком ко лбу. Так поступил он при входе этого барина и сказал: «Эка остолопина идет! Пришел, чтобы насквозь увидеть грешного Леонида, а сам, шельма, семнадцать лет не был у исповеди и Св. Причащения». Барин затрясся, как лист, и после каялся и плакал, что – грешник неверующий и, действительно, семнадцать лет не исповедывался и не причащался Св. Христовых Таин.
Другой случай. Приехал в Оптину помещик П. и, увидев старца, подумал про себя: «Что же это говорят, что он необыкновенный человек! Такой же, как и прочие, необыкновенного ничего не видно». Вдруг старец говорит ему: «Тебе все дома строить. Здесь вот столько-то окон, тут столько-то, крыльцо такое-то!» Нужно заметить, что П. по пути в Оптину увидел такую красивую местность, что вздумал выстроить там дом и составлял в уме план, какой он должен быть и сколько в нем окон, в чем и обличил его старец. Когда же П. стал исповедываться, преподобный напомнил ему забытый им грех, который он даже за грех не считал.
Еще однажды был случай, когда один приезжий господин объявил старцу, что приехал на него «посмотреть». Старец встал с места и стал поворачиваться перед ним: «Вот, изволите посмотреть меня». Господин пожаловался на него настоятелю, который ему возразил, что старец святой, и по его словам был ему и ответ. Приезжий после этого немедленно вернулся к преподобному, кланялся ему земно и говорил: «Простите, батюшка, я не сумел вам объяснить о себе». Старец выслал из кельи присутствующих и беседовал с приезжим два часа. После этого тот прожил в Оптиной месяц, часто ходил к старцу, потом писал ему письма, объясняя, что он был в отчаянном положении и что старец оживил и воскресил его.
Славный и знаменитый герой Отечественной войны, находясь по пути со своей частью поблизости от Оптиной Пустыни, заглянул в скит к старцу Леониду. Старец спросил у него его фамилию.
– Кульнев, – отвечал генерал, – я остался после отца малолетним, поступил в учебное заведение, окончил курс наук и с того времени нахожусь на службе.
– А где же ваша матушка?
– Право, не знаю, в живых ли она, или нет. Для меня, впрочем, это все равно.
– Как так? Хорош же вы сынок.
– А что же? Она мне ничего не оставила, все имение раздала, потому я и потерял ее из виду.
– Ах, генерал, генерал! Что мелешь? Мать тебе ничего не оставила, а все прожила. И как это ты говоришь, что все она раздала? А вот об этом-то ты и не подумаешь, что она едва могла перенести удар лишения твоего родителя, а своего супруга: и с этого времени и до настоящего стоит перед Богом, как неугасимая свеча, и как чистая жертва посвятила свою жизнь на всякое злострадание и нищету за благо своего единственного сына Николушки. Вот уже около тридцати лет она проходит такой самоотверженный подвиг. Неужели же эти ее молитвы для своего Николушки не наследство? У многих генералов при всех изысканных средствах дети не лучше прохвостов, а Николушка и без средств, да вот генерал!
Глубоко потрясли Кульнева эти простые, но и правдивые старческие слова. Обратившись к св. иконам, он зарыдал. Затем генерал при безчисленных благодарностях спросил адрес своей матери. А прибыв к ней, он на коленях подполз к ее кровати и целовал у нее руки и ноги… Старушка чуть не умерла от радости…
Очень характерен рассказ одного афонского монаха, о. Парфения, посетившего старца Леонида. Монах был одет в мирскую одежду, однако старец, называя его афонским монахом, запретил ему становиться перед собой на колени, как это делали миряне. Среди присутствующих был человек, который, по его словам, пришел «получить душеполезное наставление», но, вопрошенный старцем, сознался, что не исполнил прежнее старческое приказание. Он не бросил курение, как приказал ему о. Леонид. Преподобный грозно велел вытолкать этого человека вон из кельи. Потом пришли три женщины в слезах, которые привели одну лишившуюся ума и рассудка. Они просили о больной помолиться. Старец надел на себя епитрахиль, возложил конец епитрахили и свои руки на главу болящей и, прочитав молитву, трижды перекрестил ее главу и приказал отвести в гостиницу. Сие делал он сидя, потому что уже не мог встать, был болен и доживал последние свои дни. Когда о. Парфений посетил старца на другой день, вчерашняя больная пришла совершенно здоровой, а выгнанный господин пришел просить прощения. Старец его простил, и повторил свое приказание. Афонский монах ужаснулся, что старец, не боясь вреда для себя, творит исцеления. Преподобный ответил: «Я сие сотворил не своей властью, но это сделалось по вере приходящих, и действовала благодать Святого Духа, данная мне при рукоположении, а сам я человек грешный».
Чудеса, совершаемые старцем, были безчисленны: толпы обездоленных стекались к нему, окружали его. «Случилось мне однажды, – писал иеромонах Леонид (Кавелин, будущий наместник Троице-Сергиевой Лавры), – проезжать из Козельска в Смоленскую губернию. По дороге в уединенных деревушках поселяне, узнав, что я еду из Козельска, наперерыв спешили узнать что-нибудь о старце Леониде. На вопрос, откуда вы его знаете, они отвечали: «Помилуй, кормилец, как нам не знать о. Леонида? Да он для нас, бедных, неразумных, больше отца родного. Мы без него, почитай, сироты круглые».
Иначе относились к старцу некоторые духовные лица, в том числе калужский епархиальный архиерей преосв. Николай, который творил много неприятностей Оптиной Пустыни. Этот епископ имел твердое намерение сослать старца Леонида в Соловецкий монастырь для заключения. Предыдущий же епископ Калужский Никанор, будущий митрополит С.-Петербургский, уважал старца. В бытность преподобного в Калуге встречные лица, узнав его, становились на колени и кланялись ему в ноги. Увидев это, начальник полиции решил, что дело нечисто и сделал соответственное донесение епископу Никанору. Владыка вызвал к себе старца и на вопрос, как он верует, старец спел ему Символ веры по-киевски, т.е. начиная с низкой ноты и повышая тон до самой высокой. По пословице «рыбак рыбака видит издалека», добрый владыка понял, кого он видит перед собой и почему старцу кланяются в землю. Он задержал старца у себя в течение нескольких дней, ухаживал за ним, угощал его, так что старец два дня не ел, вернувшись домой. К сожалению, этот добрый архипастырь правил в Калуге недолго, тогда как епископ Николай правил долго и даже пережил старца.
Старчествование преп. Леонида продолжалось в Оптиной Пустыни с 1829 и до года его кончины, последовавшей в 1841 г., т.е. двенадцать лет. Этот промежуток времени старец переживал как почти непрерывное гонение. Когда он прибыл в Оптину Пустынь, игумен Моисей передал ему духовное руководство братией, а сам занялся исключительно хозяйственной частью и ничего не предпринимал без старческого благословения. Так же относился к старцу Леониду и брат игумена, скитоначальник Антоний.
Против старца восстал некто о. Вассиан, который себя считал старожилом в монастыре и не признавал старческого руководства. Этот о. Вассиан признавал только внешние подвиги умерщвления плоти. Подобный ему инок описан Достоевским в романе «Братья Карамазовы» под именем Ферапонта. Вассиан стал писать доносы на старца.
Однако в течение первых шести лет гонения еще не принимали крутого характера. Но с течением времени дело стало принимать более угрожающий оборот. Так, еще к начальному периоду относится запись некой Паши Труновой, сестры Павла Трунова, старцева ученика. Она рассказывает, что однажды в бытность ее в Оптиной Пустыни, старец Леонид запретил ей прийти к нему назавтра, так как «будет суд». «Кого же будут судить?», – спросила Паша. «Да меня же», – ответил старец. На другой день следователи допрашивали весь монастырь, но все показания благоприятствовали преподобному. Это было начало. С 1835 г., и особенно в 1836 г., гонения усилились. Кроме всех ложных донесений, калужский преосвященный получил еще через московскую тайную полицию анонимный донос с обвинениями по адресу старца и настоятеля. Говорилось, что последний несправедливо оказывает скитским старцам предпочтение перед живущими в монастыре и что скит причиняет монастырю большой урон, и если он не уничтожится, то древняя обитель разорится и т.д. Следствием этого доноса было то, что настоятель был вызван для объяснений, а старцу Леониду было запрещено носить схиму, т.к. он был пострижен келейно, и строжайше запрещено принимать посетителей.
Старца перевели из скита в монастырь и там переселяли из кельи в келью. Преподобный относился к этим невзгодам с полным благодушием; с пением «Достойно есть…» он самолично переносил на новое место икону «Владимирской» Божией Матери – благословение преп. Паисия Величковского старцу Феодору. «Однажды игумен Моисей, – говорит жизнеописатель преп. Леонида, – проходя по монастырю, увидел огромную толпу народа перед кельей старца, между тем как последовало из Калуги повеление архиерея никого не пускать к нему. Отец игумен вошел к старцу в келью и сказал: «Отец Леонид! Как же вы принимаете народ? Ведь владыка запретил принимать». Вместо ответа старец отпустил тех, с кем занимался, и велел келейникам внести к себе калеку, который в это время лежал у дверей кельи. Его принесли и положили перед ним. Отец игумен в недоумении смотрел на него. «Вот, – начал старец свою речь, – посмотрите на этого человека. Видите, как у него все члены телесные поражены. Господь наказал его за нераскаянные грехи. Он сделал то-то и то-то, и за все это он теперь страдает – он живой в аду. Но ему можно помочь. Господь привел его ко мне для искреннего раскаяния, чтобы я его обличил и наставил. Могу ли я его не принимать? Что вы на это скажете?». Слушая преподобного и смотря на лежащего перед ним страдальца, о. игумен содрогнулся. «Но преосвященный, – промолвил он, – грозит послать вас под начало». «Ну так что же, – ответил старец, – хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же Леонид! Я к себе никого не зову: кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародье многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие духовные нужды?».
Отец игумен Моисей ничего на это не мог возразить и молча удалился, предоставляя старцу жить и действовать, как укажет ему Сам Бог.
Старцу пришлось бы туго если бы не заступничество обоих митрополитов Филаретов. Митрополит Киевский защитил старца, находясь на чреде в Синоде, а также посетив Оптину Пустынь, где оказывал преподобному в присутствии епархиального архиерея особые знаки уважения. К митрополиту Филарету Московскому прибег письменно старец о. Макарий через епископа Игнатия Брянчанинова, который в юности был учеником преп. Леонида. Митрополит Филарет написал калужскому епископу: «Ересь предполагать в о. Леониде нет причины».
Незадолго до смерти старца опять возникли гонения на него и на монашествующих женских обителей, духовных дочерей оптинских старцев. Монахини были изгнаны.
Это гонение было основано на невероятном невежестве. Старца называли масоном, а святоотеческие книги, такие как творения Аввы Дорофея, данные им монашествующим, – «чернокнижием». Однако перед самой кончиной его монахини были оправданы, так что старец вздохнул свободно. Впоследствии лучшие ученицы преп. Леонида заняли начальственные должности в монастырях.
С первых чисел сентября 1841 года старец стал ослабевать и проболел пять недель.
Исцеления больных и бесноватых
Принимая отеческое участие во всех нуждах обращавшихся к нему, преп. Леонид, кроме душевного назидания, не отказывался подавать им помощь и в телесных болезнях, указывая некоторым на испытанные народные средства. Преимущественно, он употреблял для лечения так называемую горькую воду, которой у него выходило в день иногда до полутора ушата. Горькую воду не переставали в обители приготовлять и раздавать больным и после кончины старца, но после него эта вода потеряла ту многоцелебную силу, чтобы помогать от всяких болезней, хотя от некоторых болезней помогает.
Некоторых из приходивших к нему больных старец отсылал к мощам Святителя Митрофана Воронежского, и бывали примеры, что болящие, прошедши сотни верст, исцелялись на пути и, подобно самарянину, возвращались благодарить целителя.
Многим страдавшим от недугов телесных, часто соединенных с душевными недугами и потому не всегда понятных для людей обыкновенных, о. Леонид подавал благодатную помощь, помазывая их елеем от неугасимой лампады, теплившейся в его келье пред «Владимирской» иконой Божией Матери, которая, как мы уже сказали, была благословением старца схимонаха Феодора, ученика великого старца Паисия (ныне эта икона хранится в женском монастыре «Ново-Дивеево» в США). Употребляя это средство, старец, видимо, возлагал всю свою надежду на милость и помощь Божию, на заступление Царицы Небесной и на молитвы духовного своего отца. По вере старца и приходивших к нему, помазание это оказывало великую благодатную силу: через него многие получали исцеление в телесных недугах, утешение в скорбях и облегчение в душевных бранях. Но так как старец помазывал у страждущих женщин крестообразно не только чело, уста и ланиты, но иногда, также крестообразно, гортань и перси, то за сие он терпел большое нарекание от соблазнявшихся. Некоторые и из его учеников просили его оставить такой способ целения, но убедить его никак не могли. Конечно, силу и значение такого помазания знал лучше их преп. Леонид, когда употреблял оное до самой предсмертной своей болезни, и всегда благотворно.
Приводили к преп. Леониду и многих бесноватых. Было также не мало и таких, которые прежде и сами не знали, что они одержимы бесом, и только в присутствии старца, по обличении им таившейся в них прелести, начинали бесноваться. Так нередко бывало с теми из мирских неразумных подвижников, которые все спасение души своей поставляли в том, что облагались тяжелыми железными веригами, нисколько не помышляя об очищении сердца от страстей. Преп. Леонид приказывал с таких людей снимать вериги и, когда воля его исполнялась, у некоторых из них становилось явным беснование. На всех таких страдальцев старец возлагал епитрахиль и читал над ними краткую заклинательную молитву из Требника, а сверх того, помазывал их елеем или давал им оный пить, и было очень много поразительных случаев чудесных исцелений. Некоторые говорили тогда, а может быть скажут и теперь: «Да это не трудно: и всякий может помазать елеем и прочесть заклинание». В ответ на такое возражение можно напомнить пример сыновей иудея Скевы, которые начали было по примеру св. апостола Павла изгонять духов именем Иисуса Христа: «Иисуса знаю, – отвечал бес, – и Павел мне известен, а вы кто?» (Деян.19:15).
Приведена была к о. Леониду шестью человеками одна бесноватая. Как только она увидела старца, упала пред ним и сильно закричала: «Вот, этот-то седой меня выгонит; был я в Киеве, в Москве, в Воронеже – никто меня не гнал, а теперь-то я выйду». Старец читал над нею молитву и мазал ее святым маслом из лампады Божией Матери. Вначале же, когда ее вели к старцу, она страшно упиралась, и наступила ему на ногу, так что до синевы оттоптала ему больной палец ноги, который после долго болел. После молитв старца бесноватая встала тихо и пошла. Потом ежегодно приходила она в Оптину уже здоровая; и после смерти о. Леонида с верой брала с могилы его землю для других, от которой они тоже получали пользу.
«Вскоре по поступлении моем в Оптину Пустынь (около 1832 года), – рассказывал о. игумен П., – когда келейниками у о. Леонида были о. Геронтий, о. Макарий Грузинов и Павел Тамбовцев, привели к старцу бесноватую крестьянку, которая во время беснования говорила на иностранных языках, чему свидетелем был Павел Тамбовцев, несколько знавший иностранные языки. О. Леонид читал над нею раза три молитву, мазал ее елеем от неугасимой лампады пред иконой Божией Матери и давал ей пить это масло. В третий раз ее привели совсем в другом виде, и когда Тамбовцев попросил ее поговорить, как говорила она в прежние разы, на иностранных языках, она сказала: «И-и-и, батюшка! Где мне говорить на иностранных языках? Я и по-русски-то едва говорю, и насилу хожу. Слава Богу, что прежняя болезнь прошла».
Рассказывал козельский житель С. И., который был одним из преданных учеников преп. Леонида. «В тридцатых годах я, как и теперь, занимался приготовлением горшечной посуды. Жили мы с матушкой в своем домике. Лошади у нас не было, а была порядочная повозка. Накладу, бывало, горшков в эту повозку, попрошу у кого-нибудь лошадку и свезу горшки-то на базар. Так, бывало, и жил. В это время стоял у нас в доме солдат поляк, но потом отошел от нас и сбился с толку. Раз, улучивши удобное время, он залез к нам на двор и стащил колеса с нашей повозки. Объяснил я батюшке о. Леониду свое горе, и сказал, что знаю вора, и могу отыскать колеса. «Оставь, Семенушка, не гонись за своими колесами, – отвечал батюшка. Это Бог тебя наказал: ты и понеси Божие наказание, и тогда малою скорбию избавишься от больших. А если не захочешь потерпеть этого малого искушения, то больше будешь наказан». Я последовал совету старца, и как он сказал, так все и сбылось. В скором времени тот же поляк опять залез к нам на двор, вытащил из амбара мешок с мукой, взвалил на плечо, и хотел пройти с ним через огород, а с огорода идет к нему навстречу матушка. «Куда ты, – говорит, – это несешь?». Тот бросил мешок с мукой и убежал. Вскоре за этим был и другой случай. У нас была корова; мы решились продать ее. Нашли купца, сторговались и взяли задаток. Но покупатель почему-то несколько дней не брал от нас коровы. Наконец, взял ее к себе. А в следующую затем ночь влез к нам вор и разломал закуту, где стояла наша корова – без сомнения, чтобы украсть ее, но ее уже там не было. Так опять Господь по молитвам старца избавил нас от напасти. После сего через много лет был со мной и третий подобный случай. Оканчивалась Страстная седмица и наступал праздник Пасхи. Мне почему-то пришло на мысль перенести все свои нужные вещи из своего домика к сестре соседке. Так я и сделал. А как наступил первый день праздника, я запер со всех сторон свой дом, и пошел к утрени. Всегда, бывало, эту утреню я проводил радостно, а теперь, сам не знаю отчего, в душе было что-то неприятно. Прихожу от утрени, смотрю – окна повыставлены и дверь отперта. Ну, думаю себе, должно быть был недобрый человек. И, действительно, был, но так как все нужные вещи были перенесены к сестре, то он и ушел почти ни с чем. Так три раза исполнялось на мне предсказание батюшки о. Леонида, что если понесу малое наказание Божие, то больше уже Бог не станет наказывать меня».
«С детства у меня было большое желание жить в монастыре, – рассказывала монахиня О., – и в 1837 году, когда мне было двенадцать лет, просила я мать свою оставить меня в девичьем монастыре в Киеве, где мы были проездом. Она на это не согласилась, а обещала поместить меня в Борисовскую Пустынь, когда мне будет пятнадцать лет. Но вскоре после этого она скончалась. Отец же мой никак не хотел меня отпустить в монастырь раньше 35-летнего возраста.
Много я об этом скорбела, и в 1840 году, когда мне минуло пятнадцать лет, я очень опасалась, как бы участь моя не была решена против моего желания, и потому я уже хотела тайно уйти из родительского дома. Но одна моя тетка, которая была хорошо расположена ко мне, взяла меня к себе в дом, а потом уговорили отца моего поехать в Оптину Пустынь к батюшке о. Леониду и предоставить ему решить мою участь. Отец мой согласился. Когда мы явились к о. Леониду, он, никогда не знавши нас, назвал нас всех по имени и сказал, что давно ожидает таких гостей. При такой неожиданной встрече мы все стали в тупик, не зная, что отвечать. Потом мы поодиночке входили в его келью, и тут батюшка всем по устроению говорил настоящее, прошедшее и будущее. Меня впустили к нему после всех. В ожидании той минуты, когда мне нужно было к нему идти, я находилась в большом страхе, а вышла из его кельи покойной и с большим утешением душевным. Он меня благословил прямо в Борисовскую Пустынь, и за его молитвы родитель мой уже более не удерживал меня, но обеспечения денежного мне никакого не дал. А когда старца спросили, как я буду жить, его ответ был: «Она будет жить лучше лучших». Слова батюшки о. Леонида во всем сбылись. В 1841 году родитель мой сам привез меня в Борисовскую Пустынь, в которой и по сие время живу, и всегда на опыте видела и вижу над собой во всем Промысел Божий за святые молитвы старца».
«В 1839 году девица из дворян Щигровского уезда приехала к старцу о. Леониду за благословением, чтобы поступить в монастырь. Он сказал ей: «Подожди еще год, и тогда побывай у нас». Она поехала домой со скорбью, что долго ожидать, и боясь как бы в течение этого времени что-либо ей не по препятствовало. Также и приехавши домой, много скорбела и плакала. В этой скорби она два раза видела во сне, что старец дал ей кусок хлеба, в первый раз без соли, а во второй посоливши, и говорит: «Не скорби! Я сказал, что будешь в монастыре, только прежде побывай у меня». Когда минул год, она поехала в Оптину, и как только увидела о. Леонида, и не успела еще ничего передать ему, он ей сказал: «Ну, что скорбела и плакала? Ведь я дал тебе кусок хлеба, и ты съела, теперь будь покойна». Тут же она получила от него благословение поступить в монастырь.
У одной Тульской купчихи по кончине ее мужа осталась дочь девица, которую мать хотела отдать в замужество, и отправилась за благословением к о. Леониду. Он велел привезти ее к себе, сказав, что имеет для нее прекрасного жениха. Мать сама привезла дочь к старцу, а он благословил отвезти ее в Белевский девичий монастырь, в котором она скоро кончила жизнь.
Источник: сайт «Оптина Пустынь»
Единая память просиявших в Оптиной пустыни преподобных, мучеников и исповедников установлена в день празднования Собора преподобных Оптинских старцев (11/24 октября) по благословению Святейшего Патриарха Кирилла от 27 октября 2016 года. Празднование внесено в месяцеслов по благословению Святейшего Патриарха Кирилла от 31 января 2018 года.
Прозвание Постник, с которым известен преподобный Феофан, указывает, что строгий пост был тем путем, которым он приблизился к Господу. Мощи преподобного Феофана Постника открыто почивают в Антониевой пещере. Обстоятельства жизни его не описаны в памятниках Лавры.
Мученицы Зинаида и Филонилла, родственницы святого апостола Павла, были родом из Тарса. Святые оставили свой дом и поселились в пещере близ города Димитриады и жили там в непрестанных молитвах и трудах. Они владели врачебным искусством и охотно лечили всех, кто обращался к ним за помощью, исцеляя их души обращением к Истинному Богу. За святую ревность о Господе проповедницы приняли мученический венец: идолопоклонники побили их камнями.
Филарет Иоаннович Великанов родился 14 мая 1873 года в семье дьякона города Верхнего Ломова. Окончил Пензенскую духовную семинарию и указом за №9091 Пензенской Духовной Консистории 7 октября 1891 года был определен на псаломщицкое место к соборной церкви города Нижнего Ломова. С 18 октября 1895 г. состоял учителем Нижне-Ломовской воскресной школы. Однако, чувствуя в себе призвание к служению церковному, по собственному прошению, 10 сентября 1896 года указом Духовной Консистории за №4261 был назначен на диаконско-учительское место в с. Суркино Наровчатовского уезда, а 25 мая 1896 г. епископом Пензенским и Саранским Павлом (Вильчинским) рукоположен во диакона к Христорождественской церкви того же села. 11 июня 1897 года указом все той же Пензенской Духовной Консистории за №6762, Филарет Великанов был перемещен в село Большой Азяс Краснослободского уезда, а резолюцией Епархиального Преосвященного от 23 августа 1901 года за №3883 (по предложению училищного правления) назначен экономом Краснослободского духовного училища.
2 марта 1904 года указом Пензенской Духовной Консистории за №3534 о. Филарет был назначен диаконом с. Оброчного Краснослободского уезда, в марте 1904 года – экономом Тихоновского духовного училища г. Пензы, а 10 июня 1909 года – экономом Пензенской духовной семинарии. Высокопреосвященным Владимиром, архиепископом Пензенским и Саранским, рукоположен в сан священника 30 октября 1916 года. В том же году его перевели на должность эконома Казанской Академии.
Февральский и октябрьские перевороты о. Филарет воспринял, как ужасные и несправедливые события, однако всецело положился на волю Божию и продолжил свое духовное служение вопреки неизбежно надвигающемуся террору.
10 октября н. ст. 1918 года, председателем ЧК по борьбе с контрреволюцией на чехословацком фронте Лацисом был подписан ордер №343 на обыск и арест священника Филарета Великанова, а 11 октября отцу Филарету уже предъявили показания двадцатиоднолетнего Кузьмина, "коммуниста отряда ЧК", и Тимофея П., "взводного отряда ЧК", которые во время белочешского мятежа будто бы были опознаны Великановым, когда тот – вооруженный (!) – ходил по Академической слободке и требовал расстрела прятавшихся коммунистов. Свидетельство Кузьмина (до работы в ЧК служившего денщиком у генерала Воронова) могла якобы подтвердить одна женщина, но ее "не оказалось в городе", показания же другого "свидетеля" и вовсе были опровергнуты его земляком (тем, что приютил скрывавшегося чекиста), заявившим, что во время осмотра квартир академических служащих Великанов не только не был вооружен, но и никому ни арестом, ни расстрелом не угрожал.
Сам священник не мог понять, как это можно требовать расстрела тех, кого он в глаза-то не видывал. Да и не ведал отец Филарет за собой никакой вины, поэтому и из Казани никуда не бежал, не скрывался. Положение священномученика в тюрьме было очень тяжелым – это видно из его писем, которые он писал своим друзьям. Но именно в этих посланиях обнаруживается его истинно православная душа. 31 октября ст. ст. в журнале собрания Казанской Духовной Академии появилась следующая запись: "Перед началом заседания Преосвященный Ректор Академии сообщил о внезапной кончине эконома Академии, священника Филарета Иоанновича Великанова.
В 2000 году – по решению юбилейного Архиерейского Собора иерей Филарет Великанов был причислен к лику общероссийских святых в числе других новомучеников и исповедников Российских.
Память ему совершается 24 октября, в день его мученической кончины, а также – в день, когда празднуется Собор новомучеников и исповедников Российских.
Источник: religare.ru
Священномученик Александр Гривский родился 25 мая 1874 г. в погосте Болчино Порховского уезда Псковской губернии в семье протоиерея Симеона Афанасьевича Гривского. Семья, в которой он родился, принадлежала известному в Псковской губернии роду Гривских. Представители этого рода оставили заметный след в истории Псковской губернии. Они подвизались на ниве образования, народного просвещения и культуры, многие становились священнослужителями.
В семье протоиерея Симеона Афанасьевича Гривского сыновья шли по стопам отца. Протоиерей Симеон служил в Христорождественской церкви с. Чирская, преподавал Закон Божий и заведовал церковно-приходской школой. Его сыновья – Александр, Сергий и Никандр, подрастая, один за другим поступали в Псковскую Духовную семинарию. После окончания семинарии они приняли священный сан и служили священниками в разных приходах Псковской епархии. Сам глава семейства продолжал служить Святой Церкви до глубокой старости.
В годы гонений XX столетия все трое братьев-священников стали мучениками за Христа. Двое из них прославлены в лике святых новомучеников и исповедников российских. Старший в семье, священник Александр Гривский, был расстрелян ЧК в 1918 году; священник Никандр Гривский, служивший в Христорождественской церкви п. Почеп Торопецкого уезда Псковской губернии (ныне Тверская обл.), был приговорен НКВД к 10 годам лишения свободы. В Соловецком концлагере он тяжело заболел и получил инвалидность. В 1932 г. заключение в концлагере было заменено ему на ссылку до окончания срока. В 1938 г. НКВД санкционировал его новый арест и приговорил к 5 годам лишения свободы за «контрреволюционную деятельность». 2 октября 1940 года священник Никандр Гривский скончался в заключении в Обозерском лагпункте Архангельской обл. Священномученик Никандр Гривский прославлен в лике святых новомучеников и исповедников от Тверской епархии.
Младший из братьев, священник Сергий Гривский, настоятель Вышегородской церкви Дедовичского р-на, один из самых активных представителей духовенства своего времени, был арестован органами НКВД в 1937 г. На допросах он, не выдержав давления следствия, признал свою «вину» по ложно возведенному на него обвинению в контрреволюционной и антисоветской деятельности, был приговорен к высшей мере наказания по ст. 58 УК РСФСР и расстрелян 3 декабря 1937 г. в застенках Псковской тюрьмы. Захоронен в безвестной могиле.
Священномученик Александр Гривский образование получил в Псковской Духовной семинарии. Материальное положение семьи Гривских было далеко не блестящим: отцу протоиерею не всегда удавалось изыскать средства для оплаты обучения трех своих сыновей, и Александр часто попадал в список должников за обучение. Служба о. Александра в духовном ведомстве началась с первой ступени посвящения: в 6-м классе семинарии он был облачен в стихарь, причем происходило это в алтаре Свято-Троицкого Собора. Семинарию он закончил по второму разряду и был определен псаломщиком в церковь погоста Дубки, где служил около года. В 1900 году правящий архиерей перевел его в Христорождественскую церковь села Чирская. В этой церкви находилась чудотворная, особо чтимая псковичами икона Божией Матери Одигитрия-Чирская, явленная Русской Церкви в княжение Василия I Дмитриевича. 7 лет служил и возрастал духом будущий пастырь-мученик под сенью этой великой святыни Псковской земли.
В 1907 году Александр принял сан священника с назначением в погост Сине-Никола Опочецкого уезда, где служил около 1 года. Затем, с благословения Высокопреосвященного Арсения (Стадницкого), архиепископа Псковского и Порховского, он был переведен в с. Подоклинье к церкви Богоявления Господня. В Богоявленском храме села Подоклинья также находилась великая святыня – Ватопедская икона Божией Матери «Отрада и Утешение». Икона (копия) была пожертвована в 60-е гг. XIX столетия известным странником-слепцом Григорием Ивановичем Ширяевым, имевшим обыкновение длительно проживать после странствий у владелицы села Подоклинья, княгини Анастасии Николаевны Урусовой. Празднование иконе бывало 21 января при очень большом стечении народа.
Подоклинье располагалось на Петербургском почтовом тракте к северу от Порхова, недалеко от Никандровой пустыни, которая привлекала к себе огромное количество богомольцев, шедших поклониться мощам великого молитвенника Псковской земли прп. Никандра-пустынножителя. Сюда богомольцы хаживали пешком помолиться в течение всего года или шли «по завету». В престольные праздники и памятные дни Никандрова пустынь собирала до десяти (и даже более) тысяч богомольцев. Подоклинье находилось на пути к обители, и богомольцы останавливались здесь поклониться чтимой иконе Божией Матери и передохнуть. Отец Александр, принимая богомольцев, предоставлял им пищу и кров в своем доме. По воспоминаниям современников, семья Подоклинского батюшки была известна и уважаема также и за его попечение о странниках.
Чуть ли не ежедневно, если судить по сводке клировых ведомостей, отец Александр совершал крещения, венчания, отпевания в своем приходе, насчитывающем около 3-х тысяч человек. В семье Гривских детей не было, поэтому о. Александр мог отдаваться пастырскому служению с тем большим усердием. Богоявленская церковь неизменно собирала множество прихожан. Уровень народного благочестия был весьма высок в этой глубинке, народ любил свои святыни, и здесь традиционными были многочисленные местные праздники – в каждом селении свой. К местным православным обычаям принадлежали и т.н. «крестохождения» – посещения церковным причтом домов прихожан со святым крестом. По пути по просьбе жителей совершались остановки и служились молебны. К Подоклинскому приходу было приписано 9 часовен: 1 каменная и 8 деревянных. Известна одна из них, сохранившаяся при шоссейной дороге в Подоклинье. Она наполовину вошла в землю, но осталась неповрежденной. Проведение богослужений в часовнях и попечение об их благоустройстве также входило в круг забот Подоклинского батюшки.
Жизнь большого прихода заставляла отца Александра пребывать в непрестанной духовной бодрости и молитве. Как и всякий священнослужитель своего времени, о. Александр преподавал Закон Божий в близлежащих учебных заведениях. Он законоучительствовал одновременно в Подоклинской и Бляницкой земских школах. Кроме того, нес епархиальные послушания – был членом Правления Порховского Духовного училища. Во внимание к пастырским трудам отца Александра Духовная Консистория 6 мая 1911 г. наградила его набедренником.
Супруга отца Александра – матушка Нина Симеоновна Гривская – имела хорошее образование. Она окончила курс в Институте Императрицы Марии в С.-Петербурге и занималась преподавательской деятельностью, что было в традиции семей духовенства того времени.
Наступил роковой 1917 год. Начались расправы богоборцев с «классовым врагом» – православным духовенством и церковнослужителями. Отец Александр не мог молчать, взирая на беззакония, творившиеся повсеместно. С амвона стало звучать его смелое слово в защиту веры и народных святынь, осквернявшихся представителями богоборческой власти. Его слово приобрело обличительный характер. Многим было ясно, что большевики не простят священнику его проповедей, раскрывающих суть происходящего в стране.
Так оно и случилось. Осенью 1918 года настоятель Подоклинской Богоявленской церкви был арестован и препровождей в тюрьму г. Порхова. О том, что происходило далее, можно судить по сохранившейся переписке Порховского благочинного протоиерея Евгения Лебедева с Новгородским архиереем, митрополитом Арсением (Стадницким) 18 октября 1918 года о. Евгений рапортовал Владыке: «Сим имею долг донести Вашему Высокопреосвященству, что 11 октября с.г., Порховского уезда села Подоклинье священник Александр Гривский по постановлению Чрезвычайной Комиссии Советской власти расстрелян в Порхове. После него осталась вдовою жена его Нина Симеоновна. Детей нет».
На это сообщение последовала резолюция Владыки: «Так как до настоящего времени по данному делу нет никаких сведений:
1. Запросить Чрезвычайную Следственную Комиссию г. Порхова, за какую вину расстрелян священник села Подоклинье Александр Гривский;
2. О том же запросить и протоиерея Евгения Лебедева;
3. Выразить сочувствие вдове – Нине Симеоновне Гривской».
Получив резолюцию архиерея, Новгородский епархиальный Совет послал запрос в ЧК Порховского уезда по факту гибели священника села Подоклинье.
«Чрезвычайная комиссия сообщает, – говорилось в ответе от 21 ноября 1918 года, – что священник села Подоклинье Порховского уезда Александр Гривский был расстрелян за принадлежность к контрреволюционному направлению и погромную проповедь в церкви». О том же извещал Епархиальный Совет и Порховский благочинный: «...точно неизвестно, за какую вину расстрелян священник Александр Гривский, вероятно, за проповедь противу Советской власти».
Сведения о мученической кончине отца Александра, хоть и скудные, все же дошли до наших дней.
Отец Александр при аресте был сильно избит. В его аресте принимала участие молодая женщина в черной кожаной тужурке, входящая в рабочую группу ЧК. Она была грозой местного края; о ее жестокости ходили страшные слухи, ее видели во многих местах, где совершались подобные аресты. Отец Александр не мог устоять на ногах. Он упал. Побои не прекращались. Избитый, полуживой о. Александр был поднят за руки и за ноги и брошен на подводу. Когда подвода двинулась, было видно, как содрогаются в конвульсиях ноги священномученика. Отца Александра увезли в г. Порхов.
11 октября 1918 года отца Александра расстреляли за городом, в так называемых «Песках». Подробности расстрела неизвестны. Могила священномученика Александра не обнаружена.
При аресте присутствовала матушка, Нина Симеоновна Гривская. Она едва осталась жива, потрясенная происходящим. После расстрела о. Александра она оставалась в Подоклинье и продолжала работать учительницей. Впоследствии ей пришлось скрываться как жене «служителя религиозного культа». Простые люди жалели ее, помогали, кто как мог. В случаях явной опасности прятали по разным домам. Уважаемая односельчанами, Нина Симеоновна Гривская дожила до глубокой старости и окончила свою жизнь в Подоклинье. Похоронена на местном кладбище.
Священник Александр Гривский был расстрелян одним из первых в Псковской епархии, как дерзновенный и бесстрашный пастырь, не убоявшийся обратить обличительное пастырское слово против богоборческого режима и его адептов. Он служил Святой Церкви в священном сане 11 лет. Светлая память о нем в народе Божием, несмотря на годы, жива и поныне.
Село Подоклинье, где священноиерей Александр возрос в меру святости, замечательно еще и тем, что сквозь годы беспримерных гонений, войн и пожарищ сохранило свою главную святыню – древнюю Подоклинскую Богоявленскую церковь и в ней – дивную икону Божией Матери «Отрада и Утешение».
Источник: edapskov.narod.ru
Собо́р преподо́бных О́птинских ста́рцев