- Торжество Православия
- Торжество Православия
- Неделя Торжества Православия
- Торжество Православия
- За чистоту веры
- Неделя Всех святых в земле Российской просиявших
- Русские святые
- О немощах
В книге бесед протоирея Владимира Цветкова «Торжество православия» говорится о важности усвоения человеком православного вероучения не на словах, а на деле. Вслед за прп.Софронием (Сахаровым) батюшка повторяет: важно не только торжествовать по поводу того, что мы называемся православными; важно, чтобы православие восторжествовала над нами. Чтобы православными стали наши сердца, и, соответственно — наши мысли и поступки.
В этой книжице мы собрали проповеди и беседы, которые прозвучали в узком кругу сестричества Софрониевой пустыни, однако, несомненно имеют ценность для многих верующих. Тема, как всегда у о. Владимира Цветкова, одна и та же — православное мировоззрение и воплощение его в жизни. Очень назидательно вникать в то, как батюшка находит каждый раз новые ракурсы, новые глубины при разговоре о, казалось бы, привычных праздничных днях.
Книгу открывают четыре проповеди, произнесенные в скиту с 2018 по 2021 год в неделю Торжества Православия — и диву даешься тому, как из года в год о. Владимир по-новому переживает этот праздник, как находит слова, для того, чтобы передать своим духовным чадам его глубину и непреходящее значение. И таким
3 образом всем нам дает пример того, что в духовной жизни не должно быть остановки, привычки, заученности, обрядоверия, которые ведут к опустошенности и смерти душевной. Нужно постоянно двигаться вперед. Вернее, это движение в глубину, когда в уже привычных фактах открываются все новые и новые смыслы.
Талант или Божий дар обретения новых смыслов, которым наделен о. Владимир Цветков, демонстрируют и две проповеди на праздник Всех святых, в земле Российской посиявших. О привычном говорится так, что мы заново знакомимся с русской святостью, видим горизонты, к которым надо стремится и в душе рождается благодарение Богу, которое А. С. Суворов выразил словами: «Мы — русские! Какой восторг!».
Но неслучайно вслед за этими вдохновляющими проповедями мы поставили в книжку беседу «О немощах», которая напоминает о том, как мы все далеки от святости и наш путь — это осознание своих немощей и покаянное делание.
Людмила Ильюнина
Торжество Православия
Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Аминь!
Возлюбленные братья и сестры. Сегодня у нас первая неделя Великого поста, то есть первое воскресенье по окончании первой седмицы Великого поста. Называется этот праздник Торжество Православия. И возник он по поводу победы над иконоборчеством. Это была страшная ересь, отвергавшая иконы и тем самым, ставившая под сомнение само воплощение Господа Иисуса Христа. Ибо если Господь воплотился, то Его можно изобразить по человечеству. Если нельзя изображать Иисуса Христа, то можно только как у мусульман орнаменты, буквы — и именно это повлияло на возникновение ересей. Или у иудеев — Бог не изобразим, ибо он не имеет вида. И это справедливо для тех, кто именно так воспринимает Бога.
Но Иисус Христос, воплотившись явил возможность не только иконопочитания, но вообще всей христианской культуры, возможность отображения в материальном вещественном виде духовных явлений, действий благодати Божией, откровений Божественных. В частности, в виде Священного Писания или храмов, Таинств, богослужебных текстов и так далее.
И сегодня мы с вами празднуем Торжество Православия, послужили молебен, милостью Божией освятили воду. Праздник в этом году совпал с нашим престольным праздником — памяти иконы Божией Матери Иверской, в честь которой у нас сооружен храм. Так соединяются два праздника. Мы радуемся в нашей обители празднику и вспоминаем еще о том, что в этот день много лет назад произошло важное событие — митрополит Георгий явился ко дню рождения патриарха Алексия II и вместе с поздравлениями обратился к нему с просьбой о том, чтобы была возможность принять нас в Нижегородской епархии. Ибо он уже был рукоположен в епископы и принял на себя эту ответственность за епархию. Мы встречались с ним, когда он еще не был митрополитом, когда он был экономом Лавры Троице-Сергиевской, рассказали о своем неприкаянном состоянии. И он обратился к патриарху, ибо обе части наших сестер находились до этого, так же, как и я сам под руководством патриарха в ставропигиальных монастырях — Иоанна Рыльского монастырь ставропигиальный и Валаамский монастырь, вторая половина наших сестер на скиту Сергиевском подвизалась. И сам я перед этим находился в Валаамском монастыре ставропигиальном патриаршем. И патриарх — обычно в день ангела сердце именинников и именинниц как-то оно размягчается, — и он благословил нас. Несмотря на все наши согрешения, наши такие неудобные свойства и качества, тем не менее, он снизошел и разрешил нас принять. То есть снял с нас прежнее запрещение принимать нас в какой-либо епархии или в каком-либо месте. И мы получили в этот день благословение патриарха, но не сомневаюсь — по молитвам Владычицы нашей Богородицы в день почитаемой Иверской. А перед этим мы, едва ли не полтора года, уже подвизались на этом месте, но как гости, как паломники, паломницы. В этот день мы получили патриаршье благословение, и можно отсчитывать года от хиротонии нашего владыки и года нашего здесь пребывания — они примерно одинаковы. Они различаются, наверное, всего в несколько дней. Вот какое событие мы сегодня празднуем.
Иверская икона у нас с Афона — там она была изготовлена. Греки приезжали, и от них мы получили эту икону.
В отношении продолжающегося поста надо сказать несколько слов. А именно: в пост нам предлагается возможность перейти на следующую ступень, на какой бы ни находились, даже если такая ступенька, которая в аду находится или основывается — неважно. Или уже какието райские ступеньки, духовные и прочие — неважно. Нам предлагает пост и время, и молитвы, чтобы перейти выше. Вот мы слушали канон Андрея Критского — там говорится о том, как встать на следующую ступеньку. Оттолкнуться от того, что у нас было даже и хорошего — не в том смысле, что отбросить и забыть — но с тем, чтобы оно послужило возможности дальнейшего духовного развития, дальнейшего движения. Ибо мы так и ходим по ступенькам — только отталкиваясь от одной, мы можем встать на другую. Подтягиваем ту ногу, которой оттолкнулись, и так поднимаемся вверх.
Мы знаем, что даже в мирском требуется понуждение, труд, подвиг, отторжение какое-то, жертвенность. Даже простые вещи — например, зубы почистить, помыться в бане или еще чтото сделать, даже пойти на трапезу. Казалось бы, необходимое — и обязательно оно требует усилий. А тем более, когда человек изучает какието ремесла или какие-то науки, искусства — там требуется много труда. Иногда необыкновенный такой труд как мы знаем, авва Дорофей, когда он учился, подвизался, непрерывно читал книги или как старец Софроний (Сахаров) рассказывает, что когда он был художником, то он даже во сне что-то писал, какие-то картины. Просыпался и продолжал свою живопись, когда он еще жил в миру, в Париже. И все земное требует усилий, требует движения вверх, к следующему, большему мастерству, большим знаниям, большим подвигам, жертвам, трудам.
И это же мы видим за эту неделю, если мы действительно использовали все то, что могли, а ну если мы не вполне использовали, то у нас есть еще время пять недель поста и еще Страстная седмица. Но Страстная, там уже будет не наш подвиг, а подвиг Господа нашего Иисуса Христа.
Мы можем увидеть самих себя иными — что мы не какие-то отъявленные чревоугодники — можем и попоститься. А если вдруг пришло время — как вот в блокаду Ленинграда давали на день 125 грамм хлеба каждому человеку, кто работал на заводах. 125 грамм — это 1/8 часть буханки, если разделить пополам, еще пополам, и еще разделить четвертушки пополам — это 125 грамм. И люди выживали, и не все умерли — кто-то умер, кто-то остался жив. И вот эта неделя является неким уроком нашим и еще неким напоминанием — что после нее можно уже ослабить пост, вареное там вкушать, куда-то три капли масла растительного капнуть, для смазки, и так далее, а потом ослабить и молитву, поскольку тут не каждый день уже канон Андрея Критского — то есть это, как говорится, нам для разгона, чтобы мы увидели способность нашу, готовность и умение и пользу поста. А пост — он сопряжен с молитвой, ибо молитва без поста бесплодна, а пост без молитвы бесполезен и не дает ничего. Но пост, сопряженный с молитвой, дает духовные плоды, — то есть мы приобретаем добродетели. Но, конечно, только те, на которые мы сами сделаем заявку, решимся, сами себе скажем: это я не делаю или делаю.
Но есть еще больший подвиг, больший труд — когда мы решаемся жить по вере Господа Иисуса Христа, жить с Господом и подражать Ему, быть похожим на Господа Иисуса Христа — как преподобный Паисий Святогорец, нами почитаемый. Вполне понятно, что сразу это не получится, но отчасти или как это только можно, изо всех сил нужно постараться. Затем, обращаться к Господу Богу постоянно, чтобы все время быть с Богом, потому что Он — центр нашей жизни, Он спас нас, Он выкупил нас из рабства дьяволу, греху и смерти. Чтобы постоянно быть с Богом, постоянно помнить о Нем, постоянно жить в присутствии Божием, напоминать себе о Его присутствии, наполнять вселенную Его присутствием, это присутствие помнить. Жить в Боге с тем, чтобы наше сердце и наш ум соединялись в молитве, творили молитву Иисусову. Мы имеем благословение вслух читать, потому что когда про себя, то потом уже никак. А если вслух, то мы уже сразу видим, и сестры видят, спросить могут: чего ты не молишься, задумалась, молитву не забудь, читай вслух: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…» — на вдох, — «…помилуй меня грешную (или грешного)» — на выдох. Этим устным призыванием сердца на молитву мы показываем свою веру в Иисуса Христа и сможем стяжать его милости и дары в свое время. Это как человек тонет и кричит: «Спасите, спасите!» Ну, кто-то идет по набережной Невы, оглянется на крик, смотрит — тонет человек, прыгает и спасает его. Вот есть такие люди, не боящиеся холодной воды.
Вот так важна память Божия, — мы об этом говорили — привилась ли она нам? Если бы не пост, может и не привилась бы или отпала, потом опять нужно ее привлекать. Святые отцы говорят, что Иисусова молитва — это память Божия, она выражается в виде молитвы. Как палку опускают в воду, а она ее выталкивает.
Падшее естество не хочет никаких молитв, никаких литургий, никаких причащений, исповедований, оно атеист по существу. Неважно, где наша совесть, наш ум, мы будем безбожниками, которых 99,9, никого этим не удивишь. Соответственно, наше падшее естество надо держать в жестком теле, дрессировать его, как дрессируют собаку. Вот у нас недрессированная овчарка — вы видели, какой это вид имеет. Так же, если наша плоть будет не дрессированная, ее надо в загородку загонять и на цепь сажать, чтобы конура была и через загородку что-то ей бросать. Чтобы мы не уподоблялись этому псу, нашу плоть надо дрессировать. Надо не поддаваться на то, что она хочет. Потому что наша основная жизнь такая: когда мы не молимся, мы спрашиваем у плоти, спрашиваем себя, что я хочу. И что отвечает плоть, что она хочет — поспать, поесть, прилечь, присесть, почитать что-то, занятие какое-то что нравится, посмотреть куда-то, Но, если мы так будем жить, точно погибнем.
А если мы будем спрашивать — что я должен сделать как христианин в этой ситуации, вот в этих обстоятельствах, которые даны нам от Бога как поступать — тогда это будет уже другое дело. Всякое делание духовное требует понуждения. Надо плоть свою заставлять, надо ее понуждать. Даже если отдрессируем ее, все равно она захочет куда-то ускользнуть или както увернуться, расслабиться, поспать, поесть, убежать от труда, или взять что-то наименьшее и сказать «я занят». Ночами особенно занят — не будешь в келью ходить и смотреть, чем он там занят: поклоны кладет или Иисусову молитву читает, Евангелие изучает, плачет, кается, может залил там весь пол слезами и прочее — кто там его знает.
Вот это первое делание, о которм мы говорили, оно, наверное, привилось нам, и второй раз объяснять не надо. Мы знаем такое делание — это память Божия — молитва Иисусова. Как святые отцы говорили, что человек должен представлять себя будто он в болоте, уже погружается, только голова осталась, и он вопиет: «Господи, помилуй!». Но сам погружается, все больше и больше, в глубину падшести, плотяности. Это первое делание.
А второе делание, о котором мы тоже говорили = это то, что мы должны увидеть в себе действие греха. А грех — это смерть. Возмездие за грех — смерть. Имеется в виду, что можно рассматривать вот такой-то грех, вот такой — кого-то обидел, кого-то осудил, тут расслабился, тут раздражился, но это так, это все как пыль,это сплошь грех, пока мы не святые. Пока мы не умалили Бога, чтобы Дух Святой вошел в нас, чтобы мы были святыми как Паисий и другие наши старцы — Софроний, и прочие. Мы под властью смерти, под властью греха, и мы от одного греха переходим к другому. Будем ли мы их замечать и называть на исповеди, или, так сказать, не будем, все равно — это может быть неважным. Пока мы не видим, что совесть пробуждается, и тогда может, с каким-то грехом мы начнем бороться. По отдельности с грехами бороться тоже хорошо, но этого мало. Иметь надежду на спасение, на победу можно, если мы решимся бороться не с грехами, а с грехом.
То есть, если мы поймем, что вся жизнь наша — грех, и последствия греха — смерть духовная, отделенность от Бога, что благодати нет у нас, мы чудес не творим и непрестанно не молимся, не плачем о грехах и так далее, а мечтаем, принимаем помыслы. И вот молитва Иисусова — это средство, от того, чтобы остановить поток помыслов. О чем мы думаем? А думаем мы не сами, а нами думают падшие духи. И все помыслы, которые приходят нам в голову — от падших духов, 99,9 %. Когда, может быть, есть захотелось, убраться или на послушание пора идти — «хватит спать, лежать, да, уже стыдно», — тогда, может, этот помысел и не считается от бесов, в нем что-то доброе. НО мы должны помнить о том, что помыслами нашими, умом нашим владеют падшие духи. Отец Софроний (Сахаров) говорит, что задача христианина овладеть своим умом, но и не только умом, но и сердцем, и волей своей. А ими владеют падшие духи, плоть. А плоть — это наш враг. Три врага — мир, устроение его, «как люди живут»; мы понесли в страстях этот мир до Суда. Плоть — вот она, обложена врагом, борись с ним, когда хочешь, упражняй, давай утруждай. И падшие духи — в виде помыслов, в виде предложений, которые они нам предлагают — вот то сделай или то. И если это противно Евангелию, а мы все равно делаем. Вот это и есть наше состояние.
Так вот в посту мы видим, в эту седмицу мы видели и можем увидеть, что нами владеет грех. И он сплошной, непрерывный. Нельзя на земле никуда укрыться там, — где нет воздуха. Но при этом воздуха мы не замечаем, не думаем о нем. Вряд ли мы раз или два поблагодарили Господа, что есть воздух и мы можем им дышать, — просто дышим. Вот примерно таким же воздухом для нас является грех. А в падшем состоянии, поскольку оно тотальное, так люди неверующие вообще не понимают, какой грех, что это вообще такое. «Какой Бог, какие Царствия небесные, чтото еще — нет»… Они живут в темнице размером со Вселенную или земной шар, или свою плоть. И там сидят в этой темнице как в тюрьме и думают — вот оно то, что надо, вот это жизнь, вот это мое и Я. На самом деле все не так.
Задача наша — решиться начать бороться с грехом. А почему это нужно? А потому что какието грехи мы себе просто дозволяем. Мы считаем, что это еще не грех, это «не очень грех». Или какой там грех, здоровье у меня не очень, да и уже возраст — почему бы мне не полежать, а почему бы еще часочек, а еще, и вообще — тут так хорошо, лежишь, тепло, печка топится… У кого-то другие какие-то грехи. Но всегда те, которые мы дозволяем, мы не боремся с ними, мы даже их не называем на исповеди, мы так их таим, потому что, если назову, уже совесть скажет — «а что ж ты каешься, а не борешься». Так вот, если мы можем придти в себя и уже пришли на секундочку — вот во посту хотя бы, и мы можем увидеть, что нами владеют падшие духи, нами владеет грех. И мы только от одного греха переходим к другому. Еще раз повторяю: решиться бороться можно и начать побеждать, только если мы решимся бороться со всеми грехами. Просто понять, что надо бороться вообще с грехом. И разделять свои поступки и слова — грех это или служение Господу, или это жертва. Как старец Паисий говорит: «Радость рождается от жертвы».
То есть надо осознать эту сладость греха — он же, грех, не просто так существует, он нас как-то услаждает: покурить, выпить, поболтать, поспать, поесть — ну, если это все не для продолжения жизни или по необходимости и так далее… Если бы не было в грехе сладости, никто бы не грешил. И мы, живя в миру, понимаем, что есть зоны, про которые знаем — это сладость, с которой надо бороться или же ограничивать. Потому что, то что не в меру — то от бесов. Будь ли это еда, будь ли это сон, будь ли это разговор или еще что-то, что бы то ни было — отдых и так далее.
Так вот в пост мы можем увидеть и почувствовать, что победа может быть тогда, и начало духовной жизни состоится, если мы решимся бороться с любым грехом, который будут предлагать в помыслах падшие духи и плоть, соединенная и в дружбе находящаяся с помыслами и падшими духами, а я буду это отвергать. — Нет, не желаю, это грех, это Богу неугодно, это не по заповеди, это не приближает к Богу, это не то, с чем мы собираем со Христом. Господь говорит: «Кто не собирает со Мной (то есть, живя по заповедям), тот расточает». Так вот, если мы хотим собирать, если мы хотим не просто небо коптить, а святыми уже стать как старец Паисий, хотя мы вряд будем как он, совершенно как он, — это уже такие вершины снежные, но просто хотя бы спастись, хотя бы просто иметь надежду на милосердие Божие. Надежду на то, что Господь все-таки помилует, простит, видя, что мы старались, боролись, что мы шевелились, что мы понуждали себя. Может и падали, и расслаблялись, и опять возвращались на свой грех, но мы боролись — вот это мы можем спрашивать с самого себя. То есть от своего ума и сердца, и воли. Потому что мы же не рабы плоти. Мы во плоти, но мы не плоть, потому что сутью нашей является душа. Как только душа отходит, вся плоть разлагается, ее зарывают по-быстрому, чтобы не воняла, чтобы зловоние не распространялось. Понятно, что в каждом из нас самое важное — это душа бессмертная, образ и подобие Божие. А плоть — это оболочка некая, необходимая, важная, тоже являющая собой образ и подобие Божие, но в результате грехопадения она стала нашим врагом. И мы с ней боремся. Она-то, по крайней мере, с нами постоянно борется, круглые сутки. А мы — насколько и как каждый соизволит.
Так вот, есть в посту такая возможность, может быть не сейчас, может быть на второй неделе, может — на третьей, мы решимся — «Господи, помоги решиться бороться с грехом!» Вообще с грехом, любым грехом. Если видишь, что это грех — надо прикладывать все силы, собрать в кулачок всю свою волю, ум — и начать бороться.
Господи, помоги нам начать духовную жизнь!
25 февраля 2018 г.
Торжество Православия
Возлюбленные о Господе братья и сестры! Прошла первая седмица Великого поста, через труд и подвиг отказа от многоядения, сластолюбия и некоторой свободы — мы вошли в Великий пост. Мы теперь видим, что мы совсем не такие, какими себя понимаем в простое время, скоромные дни и прочая… Господь открывает нам наши язвы, наши грехи, чтобы мы могли их увидеть, оплакать и исправиться. Не сами по себе подвигами, постом, поклонами, молитвой, а благодатью Божией, которая нисходит на души кающихся, сокрушенных сердцем.
У нас бывает, что мы, когда плачем о грехах, вспоминаем только грехи тяжкие какие-нибудь, которыми мы согрешили, но это неправильно или, можно сказать, несовсем верно, ибо так мы можем впасть в уныние, вспоминая их. Мы можем начать отчаиваться и сомневаться — прощены ли грехи, если я продолжаю грешить как и прежде. Нет, они прощены!
Но, тем не менее у нас еще кроме грехов есть еще страсти, привязанности, привычки. И, не победив их, мы еще не достигли святости. Ибо, если бы мы победили их, мы были бы святыми, мы бы чувствовали себя иначе, мы постоянно были бы в молитве, мы бы всех любили, мы бы никого не оскорбляли, не обижались, не раздражались, не унывали — это было бы совсем другое состояние. Те, кто видел святых, общался с ними хотя бы раз в жизни, тот может понять, что это такое. Это очень важно — увидеть святого, встретиться с ним, хотя бы раз в жизни. Святые сейчас еще остаются, хотя уходят, один за другим, — вот в прошлом году, мы насчитали, восемь старцев почило о Господе. Но и сейчас святые люди существуют. Мы должны иметь стремление увидеть их, ощутить благодать, получить благословение, некие послушания и советы в своей жизни.
Так вот, мы решили плакать, а пост — это время плача о грехах своих. О чем же плакать мы должны? Мы должны оплакивать отнюдь не свои прежние грехи — они прощены. Грехи прощаются легко, мы пришли, назвали их, но нужно принести плоды, достойные покаяния. То есть оставшуюся жизнь провести в плаче, в сокрушении, в благодарении Богу за то, что Господь нас простил, помиловал нас. И мы живы, несмотря на иногда и тяжкие грехи, которыми мы согрешили. Так вот, когда мы приступаем к плачу, мы не должны, повторю еще раз, вспоминать своих тяжких грехов и даже средних, или какие-либо иные, иногда бывает и небольшой грех, но он как заноза, или в глаз пылинка попадает, и мы уже не можем ничего видеть. А мы должны оплакивать не прошлое, а то состояние, в котором мы сейчас находимся — то есть то, что мы сейчас есть.
И мы видим… Мы, когда решимся оплакивать то, что мы есть, должны спросить себя: когда умрем, то войдем ли в вечную жизнь в том состоянии, в котором мы находимся? Изменилось ли оно к лучшему? Исправили ли мы в себе что-то? Стали ли мы другими, более светлыми, более радостными, более милосердными, больше любящими Бога и ближних, свою бессмертную душу или нет? Это зависит от нас. Плач, сокрушение, покаяние заключается в том, чтобы рассматривать теперешнее состояние, в том, что я сейчас не делаю, что должен делать? Что я делаю такое, что не должно? Какие заповеди я еще не исполняю? Вспомним те запреты и те предупреждения, которые мы видим в Евангелии и в Апостоле и увидим, что мы нарушаем их, позволяем себе грешить, зная, что это грех. И надо увидеть, что наше теперешнее состояние, в котором мы находимся, сколько бы нам лет не было — происходит из детства, с того времени, как мы в семь лет начали грехи исповедовать. Мы начинаем видеть, что хочу доброе — не получается, а злое, греховное, мне самому это не нравится — с легкостью это делаю. Да, я потом каюсь, даже в этот момент, может быть, сразу после греха сокрушаюсь, но тем не менее, у меня пока еще нет силы владеть собой с тем, чтобы не делать злого и понуждать себя на доброе.
Вот это маленькое такое замечание, касающееся поста, который продолжится еще. Мы вступаем с завтрашнего дня, с сегодняшнего уже дня во вторую Седмицу Великого поста. Нам необходима такая установка: рассматривать себя — что же я есть сейчас. Что-то во мне уже исправлено, что-то я уже не делаю из того, что делал до того, как пришел к церкви, к Богу, первый раз поисповедовался, причастился, а что-то продолжаю еще делать — вот это мы и будем оплакивать. В этом наша работа, наш подвиг, это наша задача, это то наше изделие, которое мы принесем перед Лицо Божие и после смерти, и на Страшном Суде. Позаботимся, чтобы как можно меньше было греховного, страстного, но как можно больше доброго. Или хотя бы покажем усилия для того, чтобы делать доброе и воздерживаться от злого.
Сегодня праздник Торжества Православия, что же это за торжество? Здесь можно вспомнить слова митрополита Антония (Блюма), где он говорит, что это не мы восторжествовали над миром, где неверие, где люди не веруют в Бога, где живут по своим страстям, где делают, что хотят и прочие всякие безобразия, и не каются, и не чувствуют, что это плохо, а считают, что в этом смысл жизни. А торжество заключается в том, что Господь таинственным образом восторжествовал над нашей душой и какими-то путями Своими, Своим промыслом, не насилуя нас, все-таки привел нас к церкви, поставил перед Лицом Его, даровал нам сокрушение сердца, покаяние в грехах и дозволил нам подойти к Чаше и принять Тело и Кровь Христа Воскресшего с тем, чтобы иметь надежду на вечную жизнь, воскресение. Господь даровал нам то, чтобы быть с Господом, чтобы быть внутри Господа, внутри Тела Христова, церкви. Не только здесь, на земле, приходя в храм, но и во веки веков. Аминь!
2019 г.
Неделя Торжества Православия
Во имя Отца, и Сына и Святаго Духа! Аминь.
Возлюбленные о Господе братья и сестры! Сегодняшний день у нас — праздник и неделя Торжества Православия. Это торжество было установлено после того, как в течениеболее ста лет византийская империя управлялась еретиками-императорами, от которых происходили гонения на тех, кто почитали иконы. Например, советская власть продержалась 70 лет, вавилонский плен — тоже в течение 70 лет, а иконоборцы боролись с иконами, мучили и убивали поклоняющихся им, — в течение 100 лет череда императоров-иконоборцев. Императорами ставились патриархи, которые придерживались ереси иконоборческой. Гонения были на монашествующих. Они прежде всего противились ереси— и прп.Федор Студит, и прп. Иоанн Дамаскин, и многие другие принимали мученичество за почитание икон.
И вот, наконец, наступает день Торжества православия, собирается Собор, на котором утверждается почитание икон. И в этом догмате иконопочитания, который является четвертым определением догматическим — их всего четыре догматических определения — Символ Веры и еще три догмата, — говорится о том, что истинное почитание подобает Богу, но почитательное поклонение подобает иконам и всему, где изображен крест — на священных сосудах или еще каким-либо образом, и это поклонение почитательное, поклонение изображению священному восходит на Первообраз, и от этого образа мы получаем благодатность и освящение наших душ. Этот догмат, будучи утвержденным на Соборе, остается и доселе непоколебимым.
Мы видим, что не было иконоборчества в западной части империи Римской, у католиков тоже были иконы, но постепенно они превратились в картины, а потом в такие непонятные изображения. Сейчас они возвращаются в некотором отношении к иконопочитанию, мы видим в католических храмах православные иконы — и Владимирскую икону Божией Матери и Троицу, и другие иконы.
Про этот праздник Торжества Православия, преподобный Софроний (Сахаров) говорит: «А какой смысл, и кто над кем торжествует? Торжествуем не мы, отдельно взятые личности, а торжествует Благодать Божия над нами». Что ей каким-то таинственным образом удалось восторжествовать, а торжество происходит в результате победы. То есть Она побеждает наше плотское естество, наши помыслы плотские, наши страсти, которые у всех у нас еще не изжиты — мы не святые, и это заметно невооруженным глазом, но тем не менее, Благодати Божией удалось победить нас. В результате по своей ли воле, или наши родители нас покрестили, и сами мы, может, хотя бы один раз причастились Тела и Крови Христа, покаялись и знаем, какие таинства находятся в церкви. Другое дело, насколько активны мы и насколько послушаемся церкви — это уже другой и более сложный вопрос.
Но суть в том, что мы не отвергаем Господа Иисуса Христа как Сына Божия, не отвергаем праздников, богослужений, порядков церковных и канонов, которые создавались в течение двух тысяч лет. А уж подчиняемся мы им или нет, это другое, и личное отчасти, дело. Но, тем не менее, факт, что те, кто собираются в церковь на богослужение, те, кто посещают храмы и не просто посещают, а причащаются Тела и Крови Христа, они исповедуют свои грехи, борются со страстями, молятся Господу и находятся на связи с Господом. Как преподобный Паисий Святогорец говорил: «Чтобы лампочка горела, нужно, чтобы провод был подключен к генератору», к Господу. Насколько наши лампочки горят? Это уже у каждого индивидуально. Вот это первое и самое важное.
Господь победил нас и мы как побежденные, как пленные, плененные благодатью Божией, красотой Лика Христова, красотой церкви, святых, мучеников и того устроения церкви, которое существует уже больше двух тысяч лет, мы оказываемся в таком благодатном божественном состоянии. Но у нас у каждого остаются такие разные страсти, привычки и заморочки. То есть мы еще не оторвались, мы не святые, это явно видно, не скроешь. Но тем не менее, Господь собирает верных в церкви — это первое и главное, то, что касается сути этого праздника.
И еще надо сказать о сегодняшнем Евангелии, которое читалось на молебне к Торжеству
Православия. Там говорится о любви к ближнему: «Смотрите не презрите ни одного из малых сих». «Малые сии» — это какие-то совсем грешники явные, их презирают верующие, да и мы соучаствуем… И вот Господь говорит: «Смотрите не презрите ни одного из малых сих», самых меньших, как бы ничтожных, потому что их ангелы непрестанно видят Лицо Божие. Он говорит об утерянный овце, о том, как пастырь оставляет своих овец в горах на вершинах духовной жизни и спускается вниз и ищет — куда это опустилась, куда и на что прельстилась эта овца заблудшая, старается ее найти и берет на плечи, несет к стаду, чтобы присоединить к стаду, чтобы она была такая, как все. И постилась, и молилась, и причащалась, соборовалась, имела духовника, послушалась духовнику — такое уже забываемое в современности, и, кстати, это началось еще до революции. Сначала отпали от послушания духовнику, а потом считалось, что такое — иметь духовника, это только монахи должны… А потом начинают жить по-своему, впадать в прелести, и никто же не посоветует, а духовника нет — он не молится, отсутствующий духовник за меня лично, не ищет глазками — где же мое чадо духовное, почему его что-то давно не было, или вот стоит, а что-то не причащается — так далее.
Вот в сегодняшнем Евангелии нам Господь напоминает, чтобы мы не презирали ни одного из малых сих. Чтобы мы всех любили, понимали, видели, что каждый человек — это частичка Тела Христова, частичка Церкви. И что наши отношения, что наше спасение зависит от любви к Богу и от любви к ближнему, притом к любому человеку, даже если он и некрещеный — тем более мы должны показать себя православными, проявить любовь. С тем, чтобы они, видя эту любовь, пришли некрещеные — покрестились, а которые давно не причащались — решили причаститься, покаяться.
И вот сегодняшний день, Торжества Православия, раз уж над нами восторжествовала Церковь, нужно и нам восторжествовать над своими страстями, над своим самолюбием, эгоизмом, похотями, привычками. И возлюбить и понять, что вокруг нас не просто люди, как деревья колеблющиеся, как видел то слепец, кого Господь исцелил — «Как ты видишь людей?» — «Как деревья колеблющиеся». Чтобы люди для нас не были деревьями колеблющимися, но были драгоценными жемчужинами, которые находятся в земле, то есть в грязи, и чтобы мы пожелали продать свое имение, то есть свой эгоизм, любовь к своим страстям любимым, и приобрели это поле с этой драгоценной жемчужиной — ближним нашим, который нуждается в нашей любви.
Богу нашему слава! Всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!
Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Аминь! Возлюбленные о Господе братья и сестры!
2020 г.
Торжество Православия
Закончилась первая седмица, самая строгая. Первые три дня до среды по уставу мы не должны вкушать ничего. По немощи нашей мы чтото позволяем себе, нисходим по разным причинам, по немощи, по возрасту и так далее. Может быть, по непривычке. Если кто привыкает к чему-то, он так уже и действует. Но привычки бывают хорошие, а бывают плохие.
Вот церковь учит нас доброму, ибо она готовит нас к вечной жизни. Не только дух, но и душу и тело готовит. И вот телесность наша, она самая такая недрессированная, и поэтому с ней наибольшие сложности. Она что-то просит — и все, и побежали, и получили что хотели. Но, как говорил святитель Нектарий Эгинский: «Тело — это осёл, на котором мы должны войти в Царствие Небесное». Ясно, что он должен быть дрессированный, чтобы он управляемый был, не куда-то направился, куда сам захотел — ослицу увидел или зелень какую-то там съесть, или просто порезвиться. Соответственно для этого существует для нас пост.
Господь говорит, что бесы изгоняются только молитвой и постом. Пост — это воздержание от греха, от того, что не дозволено, а молитва — способ понуждения, без молитвы мы не сможем понуждать себя ни на что доброе. Молитва помогает и является понуждением на доброе. Попробуем что-то без молитвы — не получится. Помолились: «Святый Боже, помоги! Святый Ангеле Божий, хранителе, помоги!» — и легко всё. Будь ли это пост, будь ли это молитва, поклоны, терпение; обиделись, сами обидели, вот — чтобы разбираться с собой, и прочее. Но эти два делания должны быть у нас совершенными. Или, если пока несовершенны, то упражняться постоянно.
Человек свободен и разумен, и на доброе уже сам сможет понуждать себя — если он круглый год слышит Евангелие, сам читает. Если он православный христианин, то читает главу Евангелия, две главы Апостола, в обязательном порядке утренние и вечерние молитвы, как нас учили святые отцы — посты соблюдать, в среду и пятницу. В среду Господа предали, в пятницу распяли — мы постимся. И остальные посты. Наиболее важный и наиболее строгий пост — это Великий пост. Он называется Четыредесятница — это десятина от года. Вот мы грешим, так или иначе — без греха невозможно прожить, — в чем-то мы нарушаем, себе попускаем. А иногда люди некоторые все себе попускают — никакого там ни воздержания, ни молитвы, ни понуждения — ничего нет. И живут как попало, как скоты, собственно говоря. Как смотришь на котов — вот, он делает, что хочет — туда пошел, там понюхал, что-то не нравится, тогда к окошку или к двери — выпустите. Вот и мы такие, так сказать, необузданные, неприученные, недисциплинированные.
«Дисциплус» — это значит «ученик». «Дисциплина» — это значит «ученичество». Мы все ученики. Но хотим ли мы учиться? Хорошему… Есть ли в нас Учитель? Бывает учитель, и рядом он живет, но мы не обращаем на него внимания. То есть, у нас нет вопросов. «У матросов — нет вопросов». Мы не спрашиваем, живем, спрашивая только себя. Я и учитель, и ученик, и ученица. Что хочу — то и ворочу. Захотел и пошел, пришел, думаешь, — что там, как мне делать, — и делаю то, что хочу. Потому что, никто не видит, никто ничего не скажет, ну и ладно. А совесть не работает. У нас два таких свойства очень важных — это страх и совесть. Как управитель в Евангелии говорит: «Бога не боюсь и людей не стыжусь». То есть «Бога не боюсь» — это совесть. Есть у нас совесть. Вот что-то полагается в церковной жизни, и я знаю об этом, но все равно не боюсь. Это у нас проблемы с совестью, то есть со страхом Божиим. «В начале премудрости страх Господень». Первое: если мы Бога не боимся, то есть не боимся в каком смысле — мы не боимся Его обидеть, оскорбить нарушением заповедей, живя не по Евангелию, а по своей волюшке. А воля — она вся в страстях, в желаниях — вот, хочу, наслаждения — чем и как насладиться. Тут — тем и тем, а там — другим, тут неудобно — люди видят, а вот трапеза поставлена — ешь, что дали. А где свобода — там мы видим, что мы есть по существу, а не по принуждению.
Так вот, Четыредесятница — это десятая часть от года. Мы отдаем Господу десятину. В Евангелии от Луки говорится о фарисее, что он о десятине только заботится а остальным пренебрегает. Но святые отцы толкуют эту притчу так, что и десятину следует исполнять, и милость не забывать. Например от всего, что мы приобретаем, налог государство берет: раз ты подданный, то должен внести свой вклад на армию и соответствующие органы, и да, на охрану границ. Так и Господь — десятина в храме была, и она не отменена. А отдаю ли я десятину? Я готов самое простое — это бросить в ящик в церкви, но это не самое лучшее. Самое лучшее, если ты найдешь человека нуждающегося, бедного, сироту и прочее. Если ты эту десятину потратишь на милосердие, на ближнего — это больше. Если ты по лености своей, — где-то искать кого-то и связываться с ним, принуждать себя к милосердию, легче просто — пришел, ящик нашел и бросил потихонечку, когда никто не видел, десятую часть от зарплаты. Но, если мы все на себя любимого тратим, тут судья нам Бог. Это значит, что у нас совесть не работает, то есть мы Бога не боимся. То есть совесть работает именно так — боимся мы или не боимся Бога, а стыд — это перед людьми. Иногда бывает, стыд есть, а страха Божьего нет. Не работает совесть. И тогда, мы видим, что получается.
Очень полезно видеть все в натуральном виде — кто я есть по существу, когда никто не видит, и что я из себя представляю. Мне иногда и самому это интересно. Или даже удивительно — как же это я творю и то, и то? И что же я на самом деле? А что же я, когда на меня смотрят? Это и значит, что у меня стыд работает, а совести нет. Я начинаю изображать такую театральную постановку, делаю что-то на виду — чтобы смотрели зрители. То есть выбор — быть или казаться? Если ты христианин, ты вообще должен быть, но если ты только кажешься таким — ты лицедей, лицемер. Да, если ты еще жив, то можешь исправиться. Если ты понял, после этого покаялся и начал жить по совести. Не только по стыду, а и по совести.
А если тебе все равно? Значит, не решился еще жить по заповедям, не решился жить по совести. А по наслаждению — еще стыд ограничивает. Но если б не стыд и не обстоятельства по промыслу Божию, что было бы? Во все тяжкие, и там «людей ничтожных века, быть может, всех ничтожней он», — как говорит Пушкин в стихотворении «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон». Ну, у нас не Аполлон, конечно, и жертва у нас другая, «жертва Богу дух сокрушен», но тем не менее. Культура — сила, про Бога не всегда скажешь, а про Аполлона — можно.
Значит, мы даем десятину, если у нас какието труды, для освящения. Для чего десятина — это освящаются те 9/10, которые ты заработал, чтобы они были освященными. Раньше еще от фруктов и овощей, которые выросли на огороде, приносили в Израиле, но потом эта традиция как-то утратилась. Верующие где-то в деревнях и сейчас приносят в храм плоды трудов, самое простое — десятина от трудов. В городах, какие там овощи он выращивает — цветочки, в лучшем случае на окошке.
Так вот вернемся к посту. Это десятина от года — Четыредесятница. Мы отделяем ее и посвящаем Богу, и уже живем по максимуму, в полном напряжении. То есть мы такие расслабленные, а можно в духовном смысле проверить себя и пощупать, как там у меня мышца? А можно в расслаблении постоянно жить, как на горочке — и поехала плоть. А душа-то не может без плоти, с плотью и душа, и дух расслабляются.
Это очень важно. И вообще сегодня у нас — Торжество Православия. Кого над кем торжество? Это что, мы победили мусульман, католиков — ничего подобного. Это православие победило меня. Но, может, не до конца еще. Что-то там во мне победило, главную извилину, ага — вот тут православное что-то есть, так как уже прочитал столько книг. И вот тут православию удалось меня победить.
Некоторые в монастыре находятся, некоторые в миру подвизаются, но соблюдают пост, в воскресные дни посещают храмы обязательно — если ты жаждешь воскресения мертвых. И в воскресение, седьмой день, хоть он и восьмой — воскресный, но тем не менее, — для Бога трудись. Но прежде всего, с утречка в храм на литургию, где Господь Себя приносит в жертву, и ты там постоишь. И, как мы сегодня слышали, раз в две недели миряне должны причащаться. Может быть, и нам раз в две недели, нужно спросить у отца Иоанна, а то мы, может, часто причащаемся, а это не всегда во благо? Если не живем по Евангелию, а причащаемся на каждой неделе, — тут вопрос. Но только старцы могут решить.
Да, кстати, причащаться — это одно, а важно иметь духовника. А чтобы иметь духовника, надо написать исповедь за всю жизнь, разобраться с собой сначала. Потом принести себя, свою жизнь, к ногам духовника. Он скажет, как часто причащаться. Может, кому-то чаще или реже, или еще с какими-то комментариями. Правило как читать, утренние и вечерние молитвы. И со всеми вопросами обращаться к нему, чтобы все было по благословению, а не от «ветра в голове». Хотя, можно и в монастыре жить, а все делать по-своему. Есть у нас опыт такой. А что — запросто, живу и делаю, творю, что захочу.
Но, тем не менее, над нами Православие восторжествовало, так что сегодня Торжество. Преподобный Софроний говорит в своей проповеди, чтобы мы не думали, что мы над кемто восторжествовали православные — ничего подобного. Это Православие восторжествовало над нами, и какими-то таинственными способами, промыслительными, как-то мы оказались даже в монастыре, не то, что в храме. Или начали исполнять все то, что полагается по уставу, по правилам. То есть то, что должен делать православный христианин.
Это первое — Торжество над нами Православия. И мы все в какой-то мере лишь православные. «Вот я — православный», — может сказать только святой. Но святые же не скажут, что «я православный», а тем более, «святой». Они просто живут свято и только боятся — как там не потщеславиться, не потерять благодать, как бы не погордиться, не переесть и не превратиться скота, и лишиться благодати, не обидеть — и опять же, лишиться благодати Божией. То есть святым очень тяжело, не думайте, что это просто, не стремитесь особенно к святости — в том смысле, что надо знать, что если Бог даст вам святости — это крест, это такой подвиг. Это уже все — никакой страсти, никакого «что бы поесть еще», или вкусненькое вместо чегото постненького и так далее. Не все, что на ум приходит, скажешь, не все чувства излиешь на ближнего. Так что, достаточно праведности — так начнем. Или просто — быть православным христианином по уставу православной Церкви. Сегодня праздник. Впишемся в это!
Если не получилось у нас на первой седмице или раньше там не очень постились — ну, у нас достаточно до Пасхи времени, начнем. Все скоромное отдадим животным — если у нас нет, то на улице — собачки, кошечки там бегают. Вот у меня одна такая кошечка была, бегала под окном — так я подсел на это кошатолюбие, начал ей рыбу покупать и бросать в окошко. А потом, раз — и исчезла она, что-то там с ней случилось. Но вот такая любовь к котам, сострадание, жаление, оно осталось. Господь все устраивает — надо следить за промыслом Божиим, то есть за обстоятельствами жизни. Ведь волос не падает с головы без воли Божией. Поэтому по обстоятельстам жизни можно увидеть меру промысла надо мной. И в прошлой моей жизни — где и как я жил и сейчас, и на ближних тоже.
Вот отец Иоанн (Крестьянкин) говорит так, известный такой его слоган: «Духовная жизнь — это вера в Промысел Божий и рассуждение с советом». Советом с духовником, имеется в виду. А если у нас нет совета с духовником, мы не православные еще, не начали духовную жизнь. А если еще у нас промысел Божий забыт, промысел Божий нам не нужен, а мы сами о себе позаботимся… И начинаем промышлять уже. Ну, что делать — человек слаб, как говорится, и очень часто, и во многом, и почти во всем. Но Господь знает, что мы слабы, поэтому Он и милует нас, поэтому и воплотился, и умер за нас. Но, тем не менее, Он дал нам достаточно строгие заповеди, определенные границы. Что такое заповеди? Заповеди — это как заповедник, допустим, как Беловежская пуща, и там зубры ходят, и их нельзя стрелять. А если этот зубр посмотрит, что какие-то другие там животные бегают, а загородочка не очень высокая, и туда перепрыгнет, подумает, что там тоже чтото интересное или лучше даже живется, а там-то стрелять уже можно. И зубрика этого — раз, и подстрелят, и съедят или что-то еще, на колбасу переделают. Так вот, мы должны жить в заповеднике, то есть в границах заповедей, и тогда нас никакой зверь не подцепит, то есть не введет нас по крайней мере в смертный грех. Ну, это еще от совести зависит, понятно. Но если мы заповедь нарушим, то, соответственно, выпрыгнем туда, через забор, и нас подстрелят — падшие духи толкнут или поведут как быка на убой или овцу. То есть будешь делать то, что сам не хочешь и самому стыдно, а будешь водку пить, наркотик курить или еще чего-нибудь там, что мы тут будем рассказывать. А что делать? Ты решил, что внутри заповедей тебе плохо, и что состояние здоровья не позволяет, и перепрыгнул — а там тебя уже ждут враги наши. Будем внимательны!
Если мы веруем в Бога, то веруем, что и падшие духи существуют, хотя мы их не видим. И что у нас есть Ангел-хранитель, с которым мы почти не общаемся, то есть не спрашиваем его, не советуемся, не просим помощи и молитвы, или чтобы он просто благословил, помог что-то сделать, даже мелочи какие-то — лампадку даже зажечь.
Я вот лампадку зажигаю и всегда вспоминаю про Ангела-хранителя: «Святый Ангел, помоги!» — чтобы не пролить масло. И так, общаюсь с ним, пока лампадку зажигаю и масло подливаю.
Что еще можно сказать. Вот сегодня мы слышали Евангелие о Нафанаиле. Вот образ, как отец Иоанн (Крестьянкин) говорил, каждого христианина. Все мы должны стараться услышать от Господа то, что услышал Нафанаил: «Вот израильтянин в нем же льсти несть». А кто такие «израильтяне», значит — подлинно верующие. Получил одобрение от Самого Господа Иисуса Христа. Когда Господь говорит нам, может, неслышимо, но мы это чувствуем, по присутсвию благодати или какой-то-то такой радости. Это Господь сказал «о, этот израильтянин» или «как израильтянин поступил». А тут — как безбожник, как мавритянин или хананиянин, и так далее, и так далее. Но о плохом не будем говорить.
Короче говоря, спасение наше и будущее — а ведь мы все умрем, — зависит от того, помним ли мы о смерти. Церковь — это лекарство от смерти, это училище благочестия. Если мы решимся учиться у нее и делать то, что она скажет, то в конце концов мы можем умереть тихо, спокойно, и наследовать уже навечно Царствие небесное. А если не будем… Скажем — ой, такой заповедник, такие заповеди и правила, да еще и страшим себя тем, чего даже и нет, что и не требуется от православных христиан — ну, будем лучше жить по свободе. Но свобода — это дар Божий. Свобода — это одна часть Образа Божия. Образ Божий находится у нас в духе, не в плоти, в плоти там нет его. Образ Божий заключается в безсмертности, безсмертии души, в разуме, разумности и свободе. Вот святые действительно разумны, они действительно свободны — то есть свободу направляют на добро, на исполнение заповедей, и наследуют безсмертие. Но безсмертие у нас потенциальное, как возможность, потому что мы можем оказаться безсмертными в аду или же безсмертными в раю.
Кстати про ад. Там будут страшные муки, но муки даже будут как-то облегчать нам, потому что в Псалтири сказано: «На небо взыйду, там Ты еси, — пророк Давид говорит. — В ад сойду — там Ты еси». Господь везде — и на небе, и в аду. Если мы окажемся там, то мы увидим там Господа, заповеди Которого мы не исполняли, а жили по помыслам с левой стороны, и прочее. Это нас будет мучить, что мы прожили жизнь иначе, не так, не в заповеднике, не по заповедям, не так, как должны были, а так, как нас учил искуситель. Мы верим, что у нас есть справа Ангел-хранитель, а слева — падший дух. И он идет отвечать своему господину по заходе солнца и получает инструкции, как и в чем искушать нас следующие сутки, приблизительно представляя план нашей жизни, но с точностью на 2/3, на 66,6%.
Короче, сегодня у нас праздник, вынесены иконы. Праздник иконопочитания, поводом была победа над иконоборчеством. И это очень важный момент. Более ста лет иконоборчество продолжалось. Уничтожали иконы, гнали иконопочитателей, было ужасно. Самые гонения продолжительные и по всей империи были именно во времена иконоборчества, много было мучеников, исповедников. Но вот мы сегодня празднуем — православие победило, победило иконопочитание.
Будем внимательными, будем достойными почитателями икон. И мы должны помнить, что каждый из нас — тоже икона, потому что, обладая образом Божиим, а образ — это и есть икона, мы должны почитать не столько себя и свой образ, а образ и икону, которая в ближнем — образ и подобие Божие.
Богу нашему слава!
2021 г.
За чистоту веры
Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Аминь!
Сегодня мы празднуем память двух великих Александрийских святителей, которые боролись с двумя самыми опасными ересями, которые были в истории Церкви. Это — арианство и ересь несторианства. Географически — после их анафематствования ариане двинулись на север и там проповедовали свою ересь. И неслучайно именно северные народы потом, впоследствии перешли в протестантизм. Такое отклонение от католичества. А несториане — они двинулись на восток, вплоть до того, что в Средней Азии несториане имели 60 епархий.Там, где Узбекистан, Казахстан и Киргизия там же. Я там служил, в Киргизии — там в музее есть кресты времен несторианства и другие артефакты. Даже в Китае был пресвитер Иоанн, судя по всему, он тоже был несторианин. Было это недолго, но тем не менее, было движение ереси на восток.
Можно вообще сказать, что арианство — это была ересь западная, потому что в Александрии возникла эта ересь, которая обладала определенным интеллектуальным свойством — именно неприятием дихотомий, антиномичности, двуединств и так далее — такая монистическая область. Она была наследница античности и некоторое время оказалась противницей христианства.
А несторианство — это восточная ересь из Персии — это были области интеллектуальной двойственности, которой сложно было принять Единство, тем более двуединство. А христианство — это двуединство. Это антиномия, это Господь Иисус Христос, который Бог и человек. Единое лицо и два естества — божественное и человеческое. Вот это — сущность, центр нашего вероисповедания, и вот это — сложность для запада воспринять двуединство, а для востока (Персия и т.д.) было несложно — у них есть учение, что существуют два бога, темный и светлый, они борются. Это трагедия непонимания, она основана на интеллектуальных возможностях или на интеллектуальных традициях.
Но и мы… Нам-то было проще, мы после тысячи лет всех арианских и несторианских еретических поветрий, крушений и нападений на Церковь, мы получили христианство в чистом виде, такой чистый кристалл. И уже восприняв его, мы вложили свои свойства и качества славянского русского духа — милосердие, терпимость к согрешающим. У нас не было казней, у наших предков, смертной казни не было. Если убивал — плати виру, деньги плати. Епископам греческим пришлось уговаривать — разбойники развелись, что вы творите, надо как-то все же наказывать, в том числе и смертной казнью. И тогда вынужден был князь Владимир и последующие князья принять вот этот закон, несвойственный русскому духу. Русскому духу свойственно милосердие, сострадание, даже и к преступникам, даже и к убийцам или кому бы там ни было. Как у Тютчева: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя…». Вот это принятие в рабском виде, именно это сострадание Христу, а через это сострадание каждому согрешающему.
Но мы уже, грубо говоря, вырожденцы, потому что мы русскость свою потеряли, православие у нас интеллектуальное в основном, не глубокое, не аскетическое, это уж точно. А всякая метафизика она интеллектуальная, поверхность только коры головного мозга она захватывает, а до сердца может не доходить. Притом, этому подвержены не только мужчины, хотя это немощь более мужского пола, но и женщины тоже. Когда женщина теряет милосердие, делает аборты или еще чего-то, какие-то безобразия и прочее — то все, тут уже антихрист приближается, и церковь скукожится до трех православных христиан. Как говорил Нектарий Оптинский в 20-е годы, что в конце света будет три православных христианина: епископ, священник и мирянин». Причем интересно — если «мирянин», так женского пола вообще не будет что ли в церкви? Епископом не может женщина быть, священником тоже, хотя под «мирянином» может девица какая-нибудь оказаться, например.
Это общий такой обзор. Свт. Афанасию пришлось еще с дьяконства на Первом Вселенском соборе бороться с арианством. Арианство было мощнейшей ересью, и победа далась большой кровью и большими трудами. Почти все столетие, весь IV век была эта борьба с арианством.
А потом возникла другая, восточная ересь — несторианство, она потом выродилась в монофизиство и монофилидство, но уже под влиянием александрийской школы. Может, в эти философские дебри лучше не забираться, но тем не менее, это история нашей церкви, это наша история. Это то, что наши отцы, греки, которые нам принесли и даровали веру, у кого мы восприняли христианство, они это все пережили большой кровью. Много мучеников было и в борьбе с арианами, и с несторианами, и далее потом — монофинитами, монофизитами, потом в борьбе с иконоборчеством были реки крови. А мы уже пользовались плодами и цветами умиротворенной Церкви, и могли вложить свои качества духовные и свойства, которые язычники, наши предки вложили, о которых не надо забывать, молиться о них и не гнушаться. Если 1000 лет у нас христианство, то 6,5 тысяч лет наши предки были язычниками. И о них надо молиться, как некоторые пишут в помянник сродников «от Адама». Иногда пишут «до Адама», это если вниз двигаться, а если вверх «от Адама» родственники. А они все кто? Язычники, 6,5 тысяч лет — язычество и только 1 тысяча лет — христианство. Поэтому тут надо быть аккуратными. И сострадательными. Ну, и в наше время язычник — это не самый плохой человек, хотя у нас язычества-то в чистом виде и нет, а какие-то так сказать, изображения. Тут один язычник к нам приезжал. Но это так, Скандинавия, Ирландия, Исландия. Исландия прежде всего их привлекает.
Может быть, так мы слишком далеко ушли, но, короче говоря, это были редчайшие столпы, те, кто веру православную сохранил, свт.Афанасий одни из величайших столпов. И неслучайно на иконе — у нас тут три святых, я пригляделся, там еще Игнатий Богоносец, покровитель нашего святителя Игнатия Брянчанинова, может, тоже неслучайно. Он показал как бы пример мужества в борьбе сначала с язычеством, потом уже с ересями. С ересями бороться приходилось не столько кровопролитием или готовностью мужественно претерпеть смерть за веру, за Господа Иисуса Христа, за Церковь, а сколько в интеллектуальном плане, чтобы создать противоядие против ереси и строить богословие. Оно же строилось как бы рецептивно — возникла ересь и в ответ на нее возникало соответствующее богословие. А потом уже становилось оно богословием Церкви, и тем самым это все было донесено до нас из конца первого тысячелетия. И мы восприняли в готовом виде — все разложено по полочкам. В интеллектуальном смысле мы не очень сильны были всю нашу историю, только, может, последние двести лет, максимум. Но тем не менее.
Вот это то, что касается похвалы и прославления двух александрийских великих, можно сказать величайших, святых: свт.Афанасий — конечно, это столп веры, и свт.Кирилл. Утром мы читали о том, какое мужество проявили святые, когда проходил собор в Эфесе и Антиохийский патриарх-еретик анафематствует Кирилла. Святитель как верный раб и храбрый воин Христа Бога и Пречистой Матери Божией, вооружился против врага Христова и твердо стал за честь Божию и Пресвятой Богородицы. На этом соборе установлен был тот догмат веры, что воплотившийся от Пречистой Девы Марии Господь наш Иисус Христос есть истинный Бог, а родившая Его Пречистая Дева Мария есть истинная Богородица. Когда это состоявшееся определение было провозглашено народу, то большая радость была среди всех верующих.
Это было движение и в пространстве, и в интеллектуальном плане, и в богословском, и прочее. Как потом было при турецком влдычестве — «я христианин», — потерпеть страдания, и умереть. Но это легко говорить — когда мы сидим тут, в тепле, и рассуждаем.
Сегодня мы слышали Евангелие, которое в синоптических евангелиях повторяется, — приходит юноша, или в другой интерпретации — как сегодня, просто человек состоявшийся, и спрашивает: «Учителю благий, что сотворю да живот вечный наследую?». Понятно. Вот это нам такой вопрос — ищем ли мы как наследовать жизнь вечную? Что сотворю, чтобы наследовать? Потому что то, что я творю, это может быть ведет к погибели и вечным мукам вне Царствия Небесного? И нам это напоминают в воскресный день — что я делаю, чтобы наследовать Царствие Небесное? Это тема сквозная, не только в этом Евангельском чтении.
Вот здесь ещетакая тонкость есть. Смотрите, — притом не всякий это замечает, — этот человек, юноша просто обращается: «Учителю, благий, что сотворю да живот вечный наследую?» А заметьте, что говорит Господь — не сразу о Царствии Небесном, Он говорит: «Никтоже благ, только Бог». Он говорит Учителю «благий». Между прочим на это обратили внимание «Свидетели Иеговы» — они же не исповедуют Иисуса Христа как Бога, вот они Иегову, то есть Отца, так можно сказать, исповедуют, а Сына Божьего Иисуса Христа и Духа Святаго тем более не исповедуют, — страшная ересь. Лев Николаевич Толстой так же придерживался этого. Так вот, смотрите, юноша говорил: «Учителю благий», и Господь говорит: «Не называй Меня благим. Никто не благ, только Бог». О чем это? Разве это значит, что Господь говорит: «Я не Бог, не называй Меня благим»? Ничего подобного. Если вникнуть, то святые отцы так объясняют это место, свт.Феофилакт, например. Он говорит: смотрите, вопервых в Евангелии, когда обращаются к Учителю, это значит веруют в Иисуса Христа как в ученого человека, это как уважительное — доктор, профессор, доктор наук каких-то, — вот такое уважение к нему, потому что все эти интеллектуальные вещи для нас очень значимы. Так вот, Господь говорит: «Не называй Меня благим». Если ты обращаешься ко Мне как к Учителю, по-человечески уважаешь Меня, якобы Я такой ученый и прочее, что ты находишь, чему бы ты хотел поучиться у Меня — какому-то знанию, пониманию, может, толкованию Священного Писания? На самом деле речь вот о чем. Или ты меня называй Учитель, но не прибавляй благий, потому как никто не благ — никакой учитель, никакой человек не может быть благим. И все блага, которыми мы обладаем, они получены от Бога, а не приобретенные. Вот кстати это нам-то следует признавать, что ничего — ни добродетели, ни доброго дела, ни помысла, ни свойства мы сами не обрели. А то мы считаем, можем посчитать просто свойством личности какую-то качественность, а других презирать. Ну и падшие духи радуются этому — «да-да презирай, презирай всех, считай себя лучше, в чем-то и по качеству своей личности». Но речь сейчас не о том.
Так вот, Господь говорит: обращайся ко Мне как Богу, тогда можешь говорить: «Господи благий». Потому что, когда к Иисусу Христу обращаются как к Богу, видя Его божественность, тогда обращаются «Господи». Но иногда есть это обращение «учитель», даже жены-мироносицы обращаются так, но уже в каком-то недоумении: «Равви», — называют уже воскресшего Христа. Не потому, что они веру в Господа Бога потеряли, а просто в недоумении, потому что обратиться к Учителю, это ближе в уме, — «Равви». Поэтому Господь говорит: «Не называй Меня благим». Не то, что это значит, что Я не Бог, но не обращайся ко Мне так, потому что никто не благ только Бог. Имейте в виду, очень важно обращение к человеку.
Как мы обращаемся к ближним? Опять же. «Прости меня, сестра» или «Прости меня, мать», или «матушка». Матушка у нас старшая, мать — сколько у нас тех, кого можно назвать «мать» — у нас Елена по старшинству, мать Иринея, и вот еще у нас мать Анна — вот такое уважительно обращение, что не просто — сестра, а, значит, мать. В обращении очень много заложено. Кто ты вообще — Хам, Сим или Иафет? С этого начинается общение, когда мы обращаемся к человеку, показываем — кто я.
К нам приезжал Дугин Александр и говорил, что нужно развивать у нашей молодежи евразийской дендизм. Да. То есть некое благородство, аристократизм некоторый, если считаем, что мы правильно понимаем мир, как и прочие традиционалисты — так будьте благородными. Поэтому — упражняйтесь в благородстве и нигде не понижайте свой уровень, не действуйте как третье сословие. А будьте воинами, мудрецами. Соответственно, чтобы к вашему поведению, обращению, к тому, что вы говорите, как вы говорите, не было претензий. Вообще мы, христиане, не очень обращаем внимание, как мы выглядим со стороны. А если смотрим со стороны, то так — уважают меня или не уважают, и почитают ли мое достоинство, которое только я вижу единственный, а они как-то не замечают по разным причинам.
И вот, возвращаясь к этому тексту. Там кратко: «Учитель благий, что сотворю да живот вечный наследую». Да, там важно: «живот вечный» и так далее. Еще раз обратим внимание на этот момент — Господь останавливает сразу, прежде всего на том, что «Никто не Бог, только Бог». Поэтому к Богу особое отношение и к божественному. Есть ли у нас к божественному такое особое отношение? А то может со всем смешиваться и не выделяться? А к человеку уважаемому — мы называем его учитель. Вот приезжает Александр Гельевич Дугин, и мы воспринимаем как учителя, профессора, дважды доктора наук, еще и кандидата философии, доктора социологии и политологии, но только не «благий». Кстати, можно было никакие диссертации не защищать, Дугин остался бы Дугиным и без всяких регалий. Но они не влияют, а помогают, когда обращаются к нему или читают его книги. То есть не просто — человек там взял на досуге написал 25 томов — хотите, читайте, хотите — не читайте, ваше дело. И так здесь важный водораздел — обращение, как мы обращаемся к людям, к ближним своим.
И разделяем — просто ближних, сродников, и затем — учителей. Ну, учителя — мы их уважаем. Господь, правда, говорит — не называйте себя учителями, потому что один у вас Учитель. И отцами не называйте, и наставниками не называйте. Потому что это наставничество — онтология. Учительство, наставничество и отцовство — только в Боге.
Вот на это я хотел обратить внимание. Смотрим, как мы обращаемся, смотрим за тем — а как я себя позиционирую. То есть я последнее место занимаю, вижу все свое ничтожество. Как святые отцы говорили: начало духовной жизни, когда человек все свои грехи увидит как песок морской. И что он будет считать — «ко мне както не очень вежливо обратились? Что-то как-то не замечают моих достоинств, не понимают, что такое из себя представляю?» Это все про себя, в уме, конечно. И что я же раздражусь, разозлюсь, раз ты меня не уважаешь, я буду к тебе относиться так же, как и ты ко мне — невежливо. Ну, это уже наши проблемы. И самое первое в духовной жизни — это увидеть себя — вот, что же я есть такое по существу. Меру своей онтологичности, если говорить философским языком. Если там ноль, то не думать, не выпячиваться, не надуваться, не изображать что-то, не искать, чтобы заметили что-то, что только я вижу, и притом вижу по наведению падших духов, по помыслам своим и прочее.
А если нет смирения, то ничего нет. Тогда уж о любви и речи нет. Это важный такой момент. Я думаю, что когда мы Священное Писание читаем, многие вещи проскакиваем. Потому что, когда пятидесятый, сотый раз прочитываем, у нас уже нет внимательности усмотреть то, что раньше не видел. А потом, под старость уже, могу сказать, начинаешь читать и каждый раз что-то совершенно новое, будто раньше этого не написано было в Евангелии, не читал просто этого. Не то, что новое понимание, а слова сами — как будто их раньше не было. Как будто читаешь — и кто-то вписал их в мое Евангелие, я только сейчас это увидел.
Господь еще говорит: смотрите, как вы слушаете. Это относится и к Евангелию, но и к чтению тоже, — смотрите, как вы читаете. Потому что, когда вы читаете, вы фактически озвучиваете прочитанное и слышите. Но вообще-то это неправильный способ — такого озвучивания во время чтения. А лучше, чтобы текст сам тебе говорил, а ты слушал. То есть смотрел — и слушал. Это два важных канала восприятия внешнего мира, в том числе и текстов. Но это уже совсем другая опера.
А так, будем внимательны — как мы обращаемся друг к другу, как мы обращаемся к себе — «ваше превосходительство» или еще как-нибудь, «ваше превосходство» над ближними. И будем почитать наших светильников, наших святых. И тех, которые пролили кровь для того, чтобы утвердить православие. На крови мучеников православие держится, и мучеников, и новомучеников. Так что понятно, что выпендриваться не следует, а смиряться. Мы пользуемся тем, что сделано было за семь с половиной тысяч лет, особенно за последние две тысячи лет нашими отцами, нашими мучениками, нашими новомучениками.
И все, что у нас есть положительного — это все от них, по их молитвам, по их благодати, за их страдания, и за их богословский подвиг. Предоставления нам, потомкам, истинного православного богословия, истинного православного учения.
Богу нашему слава! Ныне и присно и во веки веков, аминь!
Неделя Всех святых в земле Российской просиявших
Сегодня, после Недели всех святых, празднуется особый отряд всех русских святых, потому что Господь наш Иисус Христос — военачальник, полководец, у Него разные полки. Разделяются они по национальным автокефальным церквам, которые собирают под свои знамена воинов, и затем наиболее отличившихся, выдающихся, которые побили наибольшее количество врагов, проявили мужество, благоразумие — те, кого полководцы, местные военачальники предлагают, чтобы их наградили, сделали их приближенными, поставили их в круг приближенных Царя.
И вот сегодня празднуются, кстати не только русские святые, еще празднуются афонские святые и синайские святые. Недавно был установлен такой праздник — тех, кто на Синае подвизался. На Афоне — это агиориты, афониты, это, кого мы знаем, кто записан в святцы. Вот есть такая книга, которая называется «Афонский патерик», там описаны жития всех святых, которые подвизались на Афоне. Притом не только те, которые есть в наших святцах, и греческие святые, которые были канонизированы Элладской церковью. Но мы еще их не канонизировали, в частности всех мучеников, пострадавших от турок.
Но сегодня праздник русской православной Церкви. Земля русская радуется о том, что многие ее сыны оказались достойными, не только среди людей получили почет, уважение и любовь, были прославлены их имена, но и Богом. Так что Церковь засвидетельствовала, что эти люди — святы, что они угодники Божии, что они угодили Богу — не только служили людям, но и угодили Богу. Что не только суд человеческий, но и Суд Божий определяет их как светильники, которые ночью жизни сей светятся христианам. То есть это как Солнце Правды — Христос удаляется, становится незаметным, и остаются одни звездочки. И вот Луна — она символизирует Божью Матерь, а ниже — звездочки святых, ангелов. Они там разные — побольше, поменьше, средние и совсем маленькие.
И вот нам еще в древности, в Ветхом Завете всем, всему человечеству было такое благословение, заповедь — «будьте святы как Я свят». Господь пришел и сказал так: «Будьте совершенны как Отец ваш Небесный». Это — предел человеческих достоинств, которые стяжают с помощью благодати Божией — святость, совершенство. Или еще «Будьте милосердны, как милосерден Отец ваш Небесный» — этому прежде всего учиться надо у Бога: святости, совершенству и потом, милосердию. Но также еще и смирению. Господь говорил: «Научитесь от Меня яко кроток есть и смирен сердцем». Кротость и смирение.
Мы знаем, что среди нас многие носят имена русских святых. Вот отец Иоанн (Крестьянкин), когда его спрашивали: «Кто у меня святой?», то он всегда говорил, что вот Александр Невский или Кирилл Белозерский, или Геннадий Костромской, то есть называл русских святых. А те, кто благословлялся уехать и где-то служить в зарубежных странах, то он не благословлял, как правило, ну если только на Афон. И советовал служить и подвизаться в родном Отечестве, чтобы приносить пользу русскому народу
И надо вспомнить сегодня, вот у нас икона новомучеников, исповедников российских. Мы знаем, что около тысячи двухсот святых всего было канонизировано до начала революции 17-го года, и после было канонизировано гораздо больше тех святых, которые явились до революции. За 1000 лет, то есть, за 900 лет с небольшим, явилось меньше святых, чем те, которые явились после революции — новомученики, исповедники, не только исповедники, но и преподобные, которые явили себя защитниками, свидетелями веры. Это говорит о том, что хотя Русь уже оказалась недостойной царя и православия как государственной религии, по одной причине, — прежде всего это интеллигенция — голова, с головы рыба гниет, но, тем не менее, народ, святители, монашествующие, священники, — вот они засвидетельствовали, что все же Русь — святая, и явился сонм мучеников.
Как-то, находясь в Лавре Саввы освященного, я отпросился у старца Серафима, архимандрита съездить на Гроб Господень в Иерусалим, послужить в день памяти Всех русских святых.
«У вас что, у русских, много святых что ли?» — он говорит, — «Ах, да, новомученики! Ну ладно, давай тогда. Новомучеников мы знаем, съезди там, послужи». Вот я съездил, послужил на Гробе Господнем, литургия была, многие паломники из России были, из Украины была большая паломническая группа, священников 60, наверное, архиереи там.
В греческих храмах — могу сказать, кого из русских святых почитают в Греции, кого там знают. Знают Серафима Саровского, все знают Серафима Саровского, даже монастырь в Греции есть под Афинами — преподобного Серафима и блаженного Августина, известный такой монастырь. Один из греческих священников рассказывал, что ему явился преподобный Серафим Саровский и сказал, что, я вот молюсь за Грецию и за тебя, а ты вот не молишься. Наш батюшка Серафим в монастыре св.Саввы всегда на литии поминал Серафима Саароф — Серафим Сароф, не Саров. И еще там почитают Ольгу, в храме росписи есть св. Ольги. Знают Сергия Радонежского, знают оптинских старцев, Иоанна Кронштадтского, знают епископа Игнатия Брянчанинова, его произведения, произведения Феофана Затворника. Так вот некоторых святых знают, но в принципе, еще еще кого-то мало знают, к примеру, Владимира равноапостольного — это они знают, но в святцах греческих там очень мало русских святых, совсем немного. Но тем не менее, греки знакомы с духовностью русской православной. Вот Паисия Величковского стихотворения переведены на греческий язык. Но не все жития и не все творения святых наших русских известны, но все-таки многие святые там постепенно входят в обиход. Тем более, что понтийские греки, которые здесь в России жили, они приехали на родину и там переводили, и переводят на греческий язык и жития, и творения святых отцов наших русских.
Это не так важно — кто там знает и где наших святых, хотя самых наших выдающихся святых знают. Тоже новомучеников наших почитают, знают, что было огромное количество их, так что мы до сих пор канонизируем их каждый год, и еще будет много канонизировано, надеюсь. Еще не все далеко, может быть если и половина известна самых выдающихся, кто подвизался. Начиная, конечно, с архиереев, священников, диаконов, монашествующих, но всех святых больше гораздо, чем мы поминаем.
И Русь не умерла, она доселе дает святых. Многие канонизированы в недавнее время, которые жили совсем не так уж давно, вот и свт. Лука (Войно-Ясенецкий), вот у нас мощный Серафим Вырицкий, прп.старец Кукша, Амфилохий преподобный, ну и многие другие святые, которые среди нас жили и еще не канонизированы — Иоанн (Крестьянкин), отец Николай Гурьянов, Зиновий, Серафим, Андроник — известные глинские старцы. И многие другие старцы, которых мы знаем, и с которыми многие встречались в жизни, и которые несомненно будут канонизированы в недалеком будущем.
И Русь святая, она объемлет собой всех и вся. Но даже если будут еще многие канонизированы — у Бога есть еще свои, таинственные святые, которых никто знает, только Он, а потом может быть они откроются. Так и в Византии было, и в наше время. Недаром есть такой праздник — «Всех преподобных отцов в подвиге просиявших», то есть преподобные, известные или неизвестные. То же и новомученики, когда мы их поминаем, в конце января, в начале февраля, в одно из воскресений, то там поминаются и все те, кто еще не канонизирован, и мы их, может быть, не знаем, их имен.
Сегодня мы вспоминаем, что и наш старец Софроний тоже, надеемся, будет причислен к лику русских святых, так что он в сонме святых нарадуется. У Бога нет времени, и наши канонизации, которые во времени совершаются, менее важны, чем та радость, которую Бог Сам видит, которую родил и вырастил в избранниках, называемых нами святыми.
Еще раз повторяю, что многие наши друзья, знакомые, здесь присутствующие имеют своими покровителями русских святых, так что у них сегодня еще один день ангела. В прошлое воскресенье у всех был день ангела — всех святых. А в это воскресенье — только те, у кого русские святые. Мы их празднуем. Всех поздравляю с памятью русских святых — тех, у кого покровители святые русские, поздравляю с днем ангела.
Все святые, в земле Российской просиявшие, молите Бога о нас!
Русские святые
Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь!
Возлюбленные о Господе, сегодня Святая Русь празднует Святых, в земле Российской просиявших. То, что принесла церковь русская в всеобщую вселенскую сокровищницу — наших русских святых — сегодня мы празднуем. Это праздник Русской православной церкви. Но когда я находился в богоспасаемом граде Иерусалиме, на Святой земле, и попросился у игумена, у схиархимандрита Софрония, — ему было уже под сто лет, а умер он на 102-м году, 75 лет управляя Лаврой Саввы Освященного, — я пытался отпроситься чтобы он благословил послужить на Гроб в день Всех русских святых, а он говорит: «А что, а много их?». То есть что за русские святые? Там, греческие — понятно, а потом так говорит: «Да, ведь мученики еще были». Так что есть у вас святые. Хотя в храме, который был сооружен на его средства, была икона, фреска написана на левой стороне, северной, и там — великомученица Евфимия и Ольга равноапостольная, они в один день празднуются. Но в основном греки даже не подозревают, что кроме греческих святых есть еще какие-то другие.
Но, тем не менее, мы знаем, что до начала, когда мученики пострадали — это было около 900 русских святых. Не так много, в принципе. А сейчас они без числа, по причине, что канонизируются новые и новые святые — вот, в частности и наш преподобный Софроний, еще пока отчасти канонизирован, то есть в украинской части Русской православной церкви. Но это просто такой казус, как-то странно это со стороны выглядит. Хотя, например, вот у нас есть праздник Всех русских святых, а вот праздника всех греческих святых я так и не нашел в календаре. Они видимо считают, что какие там особенные греческие святые, все святые — греческие, так или иначе, прямо или косвенно. Откуда взялись они? А проповедовали где-то там, на севере, проповедовали греки, и вот в результате и Россия образовалась, и святые русские.
Но сегодня я даже не знаю, что сказать, обычно в этот день я вспоминаю проповедь одного русского святителя — митрополита Антония (Блюма), который пытался рассказать о главных свойствах русских святых. И первое свойство, он говорил, это — терпение, долготерпение, в котором русские святые подражали Господу, конечно же. И вообще святые — это те, которые подражали Господу и действовали в Господе, и Господь действовал в них. Так вот, терпение их — это терпение Христово. Они терпели в подвигах своих, в борьбе со страстями, в ситуациях сложнейших, иногда политических. Или вот, святые во времена татаро-монгольского ига, я уже не говорю про советское время и так далее. И вот это свойство терпения, долготерпения… Даже есть такой стих: «Край родной долготерпения, край ты русского народа…». Так что это свойство относится не только к святым, но и к русскому народу. «Край родной долготерпения, край ты русского народа…».
И вот это свойство, конечно, необыкновенное и особенное, и только обладая таким свойством, народным свойством, можно было пройти через междоусобицу княжескую, через татаромонгольское иго, через Смуту, когда Москва была захвачена польско-литовскими захватчиками, поставлен был лжецарь, вельможи присягнули ему, и так далее. Только горстка была, — Гермоген митрополит, Пожарский, Минин, Нижегородчина, им все же удалось освободить Россию от этого захвата и вернуть самостоятельность. Затем, пережили раскол, страшное испытание для Русской церкви, и эта рана до сих пор не зажила, она все равно кровоточит, и страдает Русская православная церковь. Затем, 19 век, когда 3/5 монастырей были уничтожены императрицей Екатериной. Затем вот этот бюрократический период и, в то же время, век Оптиной пустыни, Паисия Величковского и святых наших замечательных — святителя Игнатия, Феофана Затворника. Опять же, откуда эта святость? Что и как народ терпел на местах — вот, крепостное право, когда свободы вообще не было, это же рабство! Рабство, прямое рабство — когда продавали людей за деньги, проигрывали в карты и все такое прочее — ужас какой-то. И это все перетерпел русский народ. Правда, не так страшно было потому, что патриархальность сохранялась. И крестьяне в мире с помещиками жили, — а там Салтычиху вспоминают и еще какие-то случаи, но это были единицы. В основном, помещики воспринимали крестьян как часть своей семьи или по крайней мере заботились — все же это имущество, оно денег стоит. И вот это все перетерпели. Революцию претерпели — вот это обнагление, бушевание страстей, когда вкусили крови, те, кто считал, что защищает Родину. И потом, видите, эти люди вернулись с фронта, для них убийство не было преступлением, а уже навык был или жажда, как вот после Афгана или Чечни. Эти люди шли в какие-то западные и наши формирования, в бандиты, только чтобы убивать. И это все перенесли — революцию эту коммунистическую, семьдесят лет вавилонского плена. Затем сейчас терпят олигархический капитализм, всё, что они творят, чтобы они там ни выдумывали, — вся эта власть над народом, управление, для которого народ — ничто, десять тысяч рублей получают зарплату и пенсию даже еще меньше. Какой-то прожиточный якобы минимум — прожили бы управленцы месяцочек так, Дума или кто там, олигархи. И все это терпят люди!
А если бы не было этого терпения, или какую-нибудь революцию устроили, как там свергли короля во Франции, гильотинировали, значит, и короля, и королеву. «Права человека» и так далее. Какие права! У нас этого не было. У нас было и есть терпение — «Край родной долготерпения, край ты русского народа». И вот это вот терпение — одно из свойств наших русских святых. Святые, это кто? Это лучшее русского народа. И любые святые любого народа. У других народов есть святые. И мы должны понимать, что это ничто иное, как в чистом виде — вера, в чистом виде — сердце, воля, чувства, верность Господу.
Первое, это, как митрополит Антоний (Блюм) говорит — это терпение. Терпение удивительное — терпение святых. То есть это — свойство Божие, как Господь потерпел и никого не осудил, никого. Это во всем Евангелии. Простая вещь — попробуем не осуждать. Если мы христиане, мы должны подражать Господу и никого не осуждать. Сострадать. Если просто не осуждать, то возможно потом возгордишься — вот я какой. А надо именно — сострадать тем, кого ты хочешь осудить, а ты — сострадай ему, ему тяжело, на него напали падшие духи. Старец Порфирий Капсокаливит говорит — вот, зверь нападет на человека или разбойник, мы же стараемся как-то защитить. А если напали падшие духи, и вот он в этом состоянии находится и что-то творит, говорит, что-то делает, и так далее — что надо делать? Осуждать? Дурацкое дело, не хитрое. А надо сострадать. Прямо встать на его сторону, вместе с ним терпеть это нападение падшего духа и молиться. Когда бы и что бы ни случилось, — молись за него, не надо с ним спорить или еще чего-то доказывать, а молись! Проси Бога, чтобы Господь избавил и отогнал этого зверя невидимого.
Терпение. Потом, следующее, второе свойство, — какое свойство? — это уничижение, уничиженность, собственно говоря. Как Тютчев говорил, что «Всю тебя земля родная в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя…». То есть вот это «в рабском виде», именно рабский вид был воспринят русским народом. Первые наши святые Борис и Глеб, вот они, подражая именно этому подвигу Господа, приняли смерть. Они — первые миряне, которые были канонизированы, и первые страстотерпцы, такой особый чин — не было его в Византии. Они не стали сопротивляться и отдали возможность княжеского достоинства, княжения, саму жизнь. Удивительный подвиг.
Вот эта уничиженность с памятью о том, что Господь явился не как царь или вот какие античные боги были — властные, все уничтожали своих врагов и прочее, а он явился Младенцем в яслях и потерпел поношение, и был унижен и осужден на смерть, поругание претерпел. Такого Бога не выдумаешь, таким мог явить Себя только подлинный истинный Бог. Он принял на Себя все наши грехи, и сострадает всем нашим не только страданиям праведным, а и неправедным, как говорит старец Софроний (Сахаров). То есть и в пьяницах, и в разбойниках, — «в темнице бых и посетили Меня». Кто там в темнице-то сидит? Преступники были в темнице — и мы их посетили. То есть Господь сострадает болящим, нищим, бездомным, без одежды и голодным. А так же и преступникам, которые совершили реальные какие-то преступления, сидят в темнице — вот как Он сказал «в темнице бых и посетили Меня».
И третье свойство святых — это любовь. Любовь была воспринята, потом она является и следствием, и дополнением, это треугольник — уничижение и готовность страдать и сострадать, и любовь — это все едино. Это как бы единая добродетель божественного происхождения. Она была воспринята, и наши святые подражали ей и свидетельствовали о том, что и в падшем естестве, и во все времена, в страшные времена гонений, уничижения, расстрелов и прочее, можно сохранять любовь. Любовь к кому? К гонителям, кто уничижает, кто предает, кто отвергает, кто борется с верой, с православием, с храмами и святынями, со всем святым и прочее.
Вот эти три качества, можно их выделить, вспомнить. И это три качества не только наших святых, а те, которые мы тоже должны усвоить. Если мы хотим быть русскими, мы говорим: «Мы — русские, с нами Бог!». Да, конечно, если ты — Суворов, то хорошо, а если ты просто в храм пришел, первые шаги, может первые десять, двадцать, тридцать лет постишься, молишься. Вот давай тогда, если ты христианин, давай — терпи уничижения, вообще терпи все, что Бог тебе будет посылать. Если ты веруешь в Бога, значит веришь в промысел Божий, и если что-то посылается — принимай это. А ты еще чего-то хочешь, у тебя какие-то страсти. Ну да, потом придешь в себя, поймешь, — и чего надо было? Вот так и будем мы учиться и усваивать терпение, долготерпение, любовь. Если уничижают — радоваться, — Слава Тебе, Господи, мы вместе с Господом — страдали, будучи вместе с Господом.
Богу нашему слава!
О немощах
Немощь, которую мы видим в себе, — и она отчетливо видна, — приводит к тому, что мы в ближнем видим тоже только немощь, она бросается в нос как запах или что-то такое. Если мы не молимся, то так и остается все. Потому что молитва помогает увидеть достоинства в человеке, образ и подобие Божие, образ Христа в ближнем, как и в себе видеть Христа. Если Он во всех людях, то и во мне тоже. Естественно, мы ведь причащаемся Крови и Плоти Христа, в Христа облекаемся в крещении.
Короче говоря, мы только тогда люди, тогда только я становлюсь человеком, когда я со Христом, когда я молюсь, когда я могу благодатью Господа, Которому молюсь, и через молитву получаю благодать — лампочка моя подключена к генератору и она горит, — тогда только я могу видеть правильную картину мира. А прежде всего, правильно понимать ближнего. И тогда только я могу его любить, потому что любить его грехи, его немощи, его страсти, его слабости просто по-человечески невозможно. Ведь благодать дает видеть достоинства, лучшую сторону, то, что сокрыто. Вот как грязью что-то покрыто, навоз, а там под грязью алмаз, бриллиант, — и мы, конечно, думаем, что это навоз, а он просто покрытый грязью бриллиант или жемчужина. Господь говорит, что если человек узнает, что там в навозной куче жемчуг, то он идет, продает имение и покупает эту кучу навоза, недорого. И радуется, что приобрел этот бриллиант.
Поэтому без понуждения, без принуждения не войти в Царствие Небесное. Понуждай себя ежесекундно, а если ты не можешь — ежеминутно или насколько можешь. Но хорошо даже если ты один только раз в день вспоминаешь о Боге, хорошо хоть раз — на бой часов, как свт. Иоасаф Белгородский. У него молитва такая была «на бой часов» — на каждый час. Понятно, что требуются усилия. Причем, на это усилие никто не может понудить, может только предложить, может напомнить. Ну как можно понудить человека любить Бога и ближнего? Никак. Более того, это не просто даже для монашествующих, для священников, а уж неверующим — это не просто невозможно, а они и такой задачи не ставят. Они, видя немощи человеческие, очень хорошо разбираются в них, живут среди них, но это все равно, что жить на скотном дворе, в котором не убирается навоз. Действительно, запах такой поначалу неприятен, но потом человек привыкает и так вот и живет. Как притча о болоте — человек идет через болото и видит, что там человек уже по пояс завяз, пытается его вытащить, а он говорит: «Ты что делаешь, оставь, я здесь живу». Он уже привык в этом болоте, в этом затхлом воздухе, среди этих ложных ценностей, среди этих обольщений, которыми он готов обольщаться, и думает, что это жизнь. Что это и есть то, ради чего он родился и то место, где происходит соревнование, и он включается в это соревнование: кто будет богаче, кто будет больше власти иметь, кто будет славнее. Кто там в группе будет более ловок, в каком-нибудь деле, которым они объединены.
И вот наша задача — восстанавливать все время этот рубильник генератора от Бога, постоянно его подключать. Он по слабости или по силе притяжения земного все время будет вниз опускаться и отключаться, а его надо постоянно опять врубать с тем, чтобы опять ток шел. Чтобы мы могли иметь энергию божественную, благодать, чтобы у нас была возможность видеть правильно мир и ближнего — в нем Христа, а не ту обиду, которую мне нанес человек вчера или позавчера. Или просто общение с ним мне затруднительно, и это неподъемный подвиг. Но, если я имею благодать и подключена моя лампочка к генератору, то я могу понудить себя вступить с ним в отношения. Могу потерпеть хотя бы, не говоря уже о том, чтобы как-то ему и помочь. Настолько и так, как вразумляет Господь, а не укорять его или учить как надо жить, или там еще чего-то. Что там не надо делать, а что надо делать.
Эта мораль — она очень скучная штука, когда нас учат что-то делать так, как надо. В принципе, мы все знаем, как надо, нас учить не нужно — но в нас не хватает силы, в нас не хватает благодати. Для этого мы читаем утренние молитвы, на ночь — вечерние, ходим на богослужения, послушаемся, отсекаем свою волю — для того, чтобы держать благодать Духа Святаго, ибо это является смыслом жизни человека на земле.
«Время — это деньги вечности», как преподобный Серафим говорил. Он говорил, что цель христианской жизни — стяжание благодати Духа Святаго. А стяжание благодати Духа Святаго не просто какой-то запас, а дается для того, чтобы ее сразу пускать в дело, в оборот. То есть действовать по любви, нетривиально, ассиметрично, неожиданно, странно, может безумно даже, но по благодати и на пользу своей душе и душе ближнего. Потому что для ближнего ничего полезней не бывает, как отношения с человеком, находящимся в благодати, то есть в молитве, то есть — подключенным к генератору, который является Любовью. Если мы к генератору любви — Богу подключены, то мы тоже можем любить Самого Бога — Его же благодатью, и ближнего, и даже самого себя. Но аккуратно, разумно, со смирением, с покаянием, с осознанием грехов, но в то же время с радостью — что я в Боге сейчас нахожусь. Потому что, когда мы искренне обращаемся к Богу и молимся, то мы — святы, как говорил св.Иоанн Кассиан в «Добротолюбии».
Святость — это когда человек находится в отношениях с Богом, с Иисусом Христом. И если мы молимся — то мы святы. Мы конденсируем, собираем эту святость с тем, чтобы потом ее тратить на сложные какие-то ситуации, когда требуется понуждение, любовь. Потому что любовь ничего не боится, даже смерти. А то, если нам предложат умереть за Христа, а у нас не будет благодати, то мы не сможем умереть за Христа. Только во Христе и Христовой любовью, Его благодатью это возможно. И, чтобы в этот момент ее иметь, нужно тренироваться, чтобы у нас был навык, чтобы нас не застигли врасплох — в какойнибудь обиде, скорби, унынии, печали, огорчении, недовольстве и прочее. А мы можем быть недовольны и Богом, не только людьми. Но собой мы редко бываем недовольны, хотя уныние — это есть недовольство собой, в том числе. Вот я себе не нравлюсь, я себя не люблю, по тем или иным причинам, постоянно или иногда. И от этого я такой мрачный и печальный. Вот я попал в такое тело, и оказалась у меня такая жизнь, что она радости мне не приносит. На самом деле не приносит потому, что я не тружусь, не понуждаю себя приобретать благодать, которой бы я смог возлюбить себя. Не только потерпеть себя, но потерпеть и Бога, потерпеть и ближнего, весь этот мир падший. Даже не только здесь у нас в лесу, где окружающий мир любить не так уж и сложно, потому что он Божий, всё это — деревья, цветы, живность всякая и прочее. Айв городе, где все искусственное, все потребительское, все для удовлетворения страстей или, по крайней мере, потребностей человеческих.
Вот такое длинное предисловие. Вспомним тот день, который вы провели по договоренности — что наша община учится любить Бога и ближнего; ближние — это мы все, тут находящиеся. И у кого что получилось или у кого чтото не получилось, может быть так приобрели опыт, почему не получается или не получилось. Вот, если кто-то хочет об этом сказать, то мы все с удовольствием послушаем.
У нас еще дополнилась наша община кандидатом — послушница Людмила, так что у нас предметов для любви количественно увеличилось. Теперь нам надо любить ее как члена общины — рабу Божию Людмилу со всеми ее недостатками, грехами, страстями, но с тем, чтобы видеть красоту ее личности, видеть Христа в ней, видеть образ и подобие Божие, также как и в каждом из нас.
Есть желание что-то сказать? Вот, Ольга, наша матушка сейчас скажет.
О. — В отношении любви я, наверно, мало что могу сказать, а в отношении сегодняшнего чтения мне понравилось, что старец говорит, что не нужно бояться быть уязвимым. Человек, который ходит в маске, ему не нужно бояться снять маску и быть собой, потому что…
О. Владимир. — Потому что маска — это защита. На самом деле — латы такие или бронежилет.
О. — Во-первых, это как-то не то, что вдохновляет, а ты понимаешь, что в масках-то ходят не только люди, но и монахи. Это общая проблема такая — снять маску обычно больно бывает, не бояться, что тебя обидят, прощать всем…
О. Владимир. — То есть, без щита ходить на брань, как Давид против Голиафа. Но любовь отнюдь никогда не применялась, чтобы обидеть, в надежде, что человек потерпит.
Если он обижает, если он досаждает, бьет, то это значит, что он уже не в себе. То есть он вообще даже не человек в это время. Он есть только некая возможность, некая форма без содержания. Особенно, если это послушник или монах. Поэтому такой подход говорит о чем? Чтобы ты сказал: я беззащитный, выходить без маски не буду, и не надейтесь. И если меня тронете, то не обрадуетесь. Я терпеть этого не буду, и не подставлю правую щеку, не буду искать пройти два поприща или еще чего там. Так что возьмите на заметку и пусть ваша любовь будет какой угодно, и ко мне тоже, я с удовольствием приму любовь, но если вы не в себе, получите по полной программе, может быть, даже больше, чем зададите мне. Это все понятно. Это падшее естество, иного тут нет, но это очень скучно. Некто сказал, что все жанры литературные и все виды творчества хороши, кроме скучного. Ну а скучным может быть все — рассказ, стихотворение, музыка, драма, кино, и так далее, проповедь может быть скучной. Может быть скучным даже человек. Но, тем не менее, его надо любить. Скучных тоже — скучных, унылых, печальных, задумчивых. Даже, если ты видишь, что он готов тебя уязвить, задать тебе трёпку, а его все равно надо любить, потому что иначе мы не будем христианами, иначе мы будем лжецами. То есть мы будем лгать самым худшим видом лжи — делом. Не словами или видом, а делом, действиями.
Любовь — это не простота такая, которая хуже воровства. А любовь еще есть и рассуждение. О том, что своими действиями, даже проявлениями любви, можешь вызвать негативное чувство или отношение ближних. Поэтому ты можешь обойти человека, о котором ты знаешь, что ты ему когда-то досадил, а он помнит об этом и как только видит тебя, он сразу иголки выпускает и меч вытаскивает из ножен, закрывает забрало, так сказать, и ждет, когда ты или мимо пройдешь, или чего-то скажешь, — и тогда ты получишь. Поэтому, в этом случае, надо его оббежать, то есть избегнуть прямого столкновения.
Любовь не всегда может выражаться в каком-то контакте, слове и прочее. Иногда — в молчании или молчаливом, так сказать, обходе и уходе от контакта. Потому что любовь — это крайний вид рассуждения. Рассуждение выше поста и молитвы или дара прозорливости, но любовь выше и дара рассуждения. Поэтому любовь содержит в себе рассуждение и прозорливость, и пост, и молитву, и подвижничество, и прочее. Причем, это подвижничество — деятельное, не должно останавливаться, то есть прекращаться. Потому что покаяние и все действия аскетические должны сопровождать человека всю его жизнь. Это начало, середина и конец духовной жизни. А мы сходим с дистанции… Как вот человек бежит марафон, начинает качаться, прислоняется к бортику стадиона и падает, теряет сознание. Так и мы — то же самое. И мы не все время бежим ровненько, мы сходим, потом встаем, идем, потом опять куда-нибудь заблудимся, потом сориентируемся и опять выходим на дорогу. На тесный путь, ведущий в жизнь вечную.
Понятно, что все не просто. Но самое важное — это решимость, решимость быть христианином на деле, решимость на деле исполнять заповеди, решимость читать Евангелие и слышать его с желанием и определенными силами, которые ты готов приложить на то, чтобы следовать этим путем. То есть, надо прикладывать усилия, когда идешь на службу, прикладывать усилия, когда встаешь утром вовремя на звон. Прикладываешь усилия, даже когда на трапезу идешь. Я смотрю, мы как-то опаздываем на трапезу, но вы помните, что было сказано, что если кто опоздает без уважительной причины — корову там или козу не доил, а вот просто расслабился или чем-то занимался, то будет у нас стоять перед иконами и читать молитву Иисусову за нас, грешных, чтобы мы не объелись. Так что имейте в виду — будьте верны в малом.
Господь предупреждает: будь верны в малом. В малом, в духовном Господь действует… Как вот любил игумен Валаамский епископ Панкратий говорить, что Бог в малом, а дьявол в крайностях. Дьявол в крайность какую-то пытается ввергнуть — в чрезмерность или недостаточность. А Бог в малом. То есть мы вздохнем даже без слов и можем получить такую благодать, что на целый день хватит, или весь мир изменится. Более того, Бог не требует великих подвигов или трудов, потому что обязательно им будет сопутствовать гордыня. Трудно не оценить свой подвиг, великий, как великий подвиг. И Господь может даровать нам целый день, так что мы будем в благодати и в радости. Будем радоваться солнышку, соснам красивым. Вот напротив растет сосна — не налюбуюсь на нее. Японцы очень любили сосны, сакуру, Фудзияму описывать в своих стихах. Такие эстетические центры, коды японские…
Кто-нибудь еще хочет сказать, поделиться опытом?
Могу сказать, что вот я сам слаб. Трудно любить ближнего, как выяснилось на деле. Бога — невероятно трудно, а ближнего… Но если решишься только, сразу Господь дает благодать и радость. Но если благодать и радость — то моего подвига тут никакого нет. Понятно, что это такое — Господь дает решившемуся новоначальную благодать, для разгона, как бы аванс. А потом Он уже отойдет, и ты будешь своими силами, то есть и молясь, и послушаясь, и отсекая свою волю, но если ты будешь любить и знать — что чуть одна прореха и благодать уйдет, как дырочка в шине — шина сдулась и все, то ты будешь бережлив и внимателен к мелочам. Здесь не обидеть, тут потерпеть, тут понудить себя, тут бумажку поднять, там поправить посудину от края стола отодвинуть и так далее. То есть, ты будешь жаден до подвига, жаден до служения ближнему, ты будешь внимателен к нему. То есть, центром твоей жизни станет ближний. Не все время, конечно, придется возвращаться к себе, да и пойдешь в келью — ты уже там центр, и то, там ты тоже молишься за ближних. Но если ты в среде людей, в социуме, в общине, тогда вот они центры, в них Христос — в этой Христос и в этой Христос.
Итак, Господь дает новоначальную благодать — задаток такой, аванс, кредит. Вот такой кредит можно брать у Бога, благодатью, но с тем, чтобы потом рассчитаться, потрудиться. Именно так: мы все сначала по благодати трудились с тем, чтобы уже потом продолжать трудиться своими силами, с усилием, с понуждением. Потому что не сказано, что тот, кому будет дан дар благодати, любви например, тот войдет в Царствие Небесное, а сказано, что понуждающий себя войдет в Царствие Небесное. Что Царствие Божие нудится, и понуждающий себя входит в него. То есть, себя надо понуждать. Вот это «себя», «я» — одна часть моей личности хочет Царствия Небесного, а другая часть не хочет. И вот та, которая хочет, должна понуждать ту, которая не хочет, понуждать ее идти в Царствие Небесное. То есть — исполнять заповеди, любить ближнего, молиться, собирать благодать как в лесу собираем. Поскольку мы русские все собиратели, а собирать можно не только грибы-ягоды, а собирать и вот эти крупиночки любви, вот эти вздохи. Вот этим малым доброделанием подвизаться, как отец Иоанн (Крестьянкин) благословлял.
Вот. Я так много говорю и не даю вам сказать. Кто хочет еще сказать? Ксения, ты хочешь сказать, я чувствую… Хорошо. Может, кто еще?
Но вот это центр нашей жизни — Евангелие, центр иноческой жизни, монашеской, центр христианства и просто жизни. Если я этого не делаю, если не собираю со Христом, то расточаю, то есть нищаю. Это значит что? Ангел-хранитель ослабляется, его сила воздействия на меня и управление мною, а сила падшего духа усиливается, и меня ведут по дорогам, на которых шипы и тернии, и я обдеру там все бока, все одежды раздеру, красивые, хорошие, а то и кожу свою. Израненный, хорошо, если догадаюсь вернуться и выберусь, сориентируюсь и опять вернусь на тесный путь, ведущий в вечную жизнь. Широкий путь, уводящий в пагубу, и узкий, приводящий в жизнь вечную. То есть надо сужать себя, а русский человек — широк. «Я бы сузил» (Достоевский), я сузил бы до того, чтобы ему идти можно было по тесному пути. По широкому — в ад. По тесному пути идти очень трудно, то есть там расселина такая очень небольшая, а я широкий. И дорога дошла до этой расселины, и тут уже между Сциллой и Харибдой. Ну как тут пролезать? Надо диету соблюдать или поклонники класть, не есть недельку-две, тогда, может, пролезешь.
Сказано, что понуждающий войдет в Царствие Небесное, а заповедь основная — заповедь любви. Так что, соответственно — понуждать себя на дела любви. Может, у тебя чувства нет — вот как ты будешь любить врага — ты будешь понуждать себя на дела любви. Если он голоден — накорми его, если странник, ты впустишь его и так далее. Или будешь ждать, пока у тебя чувства появятся к нему любви, и тогда ты откроешь дверь? Так сказать: «Ты постой, а я помолюсь, может у меня любовь образуется, а то понудительная такая любовь, это не любовь никакая». А он скажет: «Да понудь себя просто, не надо мне чувства любви, просто я есть хочу».
Сестра: — То есть любовь — это не чувство, а степень самоотвержения.
О. Владимир. — Вот мне помогла матушка. Не надо чувств, потому что как мы понимаем чувства — вот любовь, это какое-то чувство юноши к девушке, а девушки к юноше. А наша любовь — в самоотвержении. А там девушка к юноше чувствует любовь, юноша к девушке, а потом — «разбилась лодка любви о быт». Он выходит в трусах и в майке, она — в бигудях и с отечными глазами, потому что вчера они немножко выпили и закусили, погуляли, — и вся любовь. И юноша говорит: «И это с ней мне жить всю жизнь?» А она говорит: «Это мой жених, который стоял под венцом?», — и падает в обморок. Раньше, в институтах благородных девиц, учили правильно падать в обморок, чтобы голову не разбить. То есть, надо было, чтобы сначала ноги прогнулись, потом на пятую точку и потом уже заваливаться набок. И еще потом, чтобы рядом кто-то стоял, и чтобы ты ему в руки именно упала. И чтобы он нежно обхватил тебя за талию, прижал к себе как бы нечаянно, спасая тебя, чтобы ты не разбилась.
Так что, не бойтесь, а понуждайте себя. Еще можно сказать о том, что такое любовь. Как матушка сказала, любовь — это мера готовности к самоотвержению. Вот как ракета летит — пока она готова к самоотвержению. Вот она какие-то части из себя выбрасывает, сжигает что-то в себе. Или свечка — если она не готова к самоотвержению, то мы ее зажжем, а она не захочет гореть, не захочет сжигаться. Ее свет нужен другим, это она понимает, вот даже благовоние, вот как не зажигаешь — а оно не горит, к самоотвержению не готово. А свечка — это символ веры, надежды и любви. Любовь — это огонь, надежда — это фитиль, а вера — это воск. Вот так же и ракета — если она не будет сжигать и выбрасывать свои части, то она двигаться не будет. Поэтому нам Господь дал столько всего, чтобы мы от этого отвергались, чтобы мы выбрасывали через сопла. Вот даже на лодке, — она остановилась, и чтобы двигаться — надо что-то за борт выбрасывать. И в меру того веса, что мы отбросили, она начнет двигаться по воде.
Сестра. — Чаще говорите нам об этом.
О. Владимир. — А я что делаю? Да я-то ладно, а вот старцы говорят, сколько уже лет, а все говорят об одном и том же: о том, чтобы мы спасали свою душу. «8ауе оиг тоик» — «Спасите наши души».
Ну, еще кто у нас что-нибудь скажет? Душеполезное или из опыта. Как вчера и вот сегодня, получилось поупражняться в любви к ближнему? А вот есть такая радость — наконец мы нашли смысл и суть, и теперь просто — мы поняли, что такое быть христианином, быть послушником, быть человеком. Ну теперь, всё — «развернись рука, раззудись плечо», — как там, у Кольцова. Никто ничего не хочет сказать? На этом заканчиваем?
Да, если мы будем думать о том, какие последствия будут, что потом скажут, а посмеются ведь наверное, — «что это она, что-то такое ненормальное, может, она заболела», — то, конечно, никакой любви, никакого самоотвержения быть не может. Мы будем оставаться килькой в собственном соку, то есть запаянные в баночки. Вот какая есть, худая или нехорошая, или что-то хорошее в себе нахожу и понимаю, что есть и какие-то недостатки, но попробуй сдвинься. И поймешь, что любовь — это крайний, высший образ творчества. То есть это — самый крайний, самый тяжелый вид творчества человеческого. Можно «Войну и мир» написать, а любви не иметь. Если бы была любовь к Богу и к ближним у Льва Николаевича Толстого, он бы не был бы тем, кем он был. Понятно, что стать гением русской литературы, написать «Войну и мир» и все остальное — 80 томов собрание сочинений, это легче, чем творчество любви.
А творчество — это риск, риск, что окажешься в смешном положении, окажется, что это ошибка, что это вообще не будет принято людьми, что над этим посмеются, что имидж такого умного человека или рассудительного, или еще какого-нибудь значительного человека он понизится на несколько пунктов. Если мы заранее рассчитываем то, к чему это приведет, не будет ли отрицательных последствий, то это явно не любовь. Любовь — она не рассуждает. Если бы Александр Матросов рассуждал бы, то он не бросился бы на амбразуру, потому что он рассчитал бы последствия — вот я упаду на амбразуру, через меня пройдет пулеметная очередь, шансов, что наши придут и меня вылечат, никаких нет, потому что там будут стрелять пока я не отпаду — то есть всю ленту расстреляют. И понятно, что после этого ни на какую амбразуру не захочется прыгать. Или Гастелло, чтобы самолет врезался в эшелон с горючим немецким. Подумал бы: «Ну ладно, может как-нибудь все же спрыгну с парашютом, потом еще потружусь, еще летчиком побуду и несколько самолетов собью».
Понятно, что в любви есть некое дерзновение, некое безумие. Мы должны отказаться от рассудительности, от логики и перейти в ту область, где нет логики, нет разумности, рассудительности. Там, где ангелы и святые, и мученики. Я думаю, что вот отцу Даниилу Сысоеву угрожающие письма были, чтобы он прекратил с мусульманами полемизировать. Не то что ругать просто, а полемизировать, например — с Али Вячеславом Полосиным, бывшим священником, с которым я служил перед одним престолом, в одном храме. Но он не перестал выступать, он знал, чем может это закончиться с большой вероятностью. И его матушка говорила потом об этом после его смерти, после того, как его убили. Он продолжал, зная, чем это может кончиться, чем оно и кончилось. Но, однако, он не остановился, он не начал рассуждать, взвешивать — что получится, что обо мне подумают, как у меня жена останется, трое детей, и прочее, как они будут жить дальше без меня.
Комментировать