Материнство и воспитание детей

• Проблемы воспитания детей сегодня
• Святое материнство
• Чему нужно учить детей
• О роли женщины в спасении мира
• Евангелие — это про нас, про меня

Оригинал

Беседы были записаны духовными чадами протоиерея Владимира более 10 лет назад, но актуальны и по сей день и будут актуальны для новых поколений. Потому что, как говорит батюшка, основываясь на предвидении богоносных отцов — от женщины-матери зависят конечные судьбы мира. Материнское сердце — главная преграда для погибели мира.

Тема этой книги — материнство — касается каждой женщины. Казалось бы, что рассуждать о естественно-природном явлении. Отец Владимир утверждает, что не все так просто: материнство — это качество, которое должна взращивать в себе каждая дочь Евы, чтобы стать дщерью Матери Божией. Батюшка настаивает на том, что материнским сердцем должны обладать не только жены, которые растят детей, но и бездетные женщины и монахини. Удивительное толкование предлагается в одной из бесед — после пострига инокиню называют «матушкой», таким образом постоянно напоминая ей о том задании, которое она получила, приняв монашество — стяжать материнское сердце. Сердце, полное сострадательной любовью ко всем людям и ко всей твари. Так же и земнородных матерей отец Владимир призывает «расширить свое сердце» — относиться по-матерински не только к своим детям, но и ко всем детям.

Следуя заветам прп. Серафима Саровского, отец Владимир Цветков говорит о том, что и иночествующие мужского пола, особенно настоятели монастырей, епископы и патриархи должны, проявляя отцовскую строгость и попечительность, не забывать о том, что относиться ко всем нужно по-матерински и так же стремиться к тому, чтобы стяжевать материнское сердце.

В беседах батюшка рассказывает о том, как этого можно достигнуть и передать своим детям, воспитывая их не «по стихиям мира сего», а по-христиански.

В книгу мы так же включили беседу с пространным толкованием на тему фарисейства — главного недуга, который противоположен материнской сострадательности.

Беседы были записаны духовными чадами протоиерея Владимира более 10 лет назад, но актуальны и по сей день и будут актуальны для новых поколений. Потому что, как говорит батюшка, основываясь на предвидении богоносных отцов — от женщины-матери зависят конечные судьбы мира. Материнское сердце — главная преграда для погибели мира.

Проблемы воспитания детей сегодня

Мы давно не встречались, на день Ангела отца Иоанна я не смог попасть. Но вот мы только сейчас смогли встретиться. Тут есть вопросы, и на них попробуем ответить.

Во-первых, сейчас наступило такое время, когда мы должны особенно внимательно жить, потому что враг рода человеческого получает все большую власть над миром, над средствами массовой информации, над душами человеческими. Падшие духи выходят из «мест заключения», борьба обостряется, так что даже и верующие, священники, все удивляются скорбям, искушениям, нападкам, обольщениям нашего времени. Мир тонет в греховной пагубе, мы это видим невооруженным взглядом. Нужно быть очень внимательным, чтобы спастись, чтобы остаться хотя бы порядочными людьми, не говоря о том, чтобы иметь некие залоги христианские, чтобы иметь надежду на милость Божию, на спасение души.

И мы видим, что объектом нападок в настоящее время является внутренний мир человека. Мы все находимся на фронте, в ближайшем контакте с противником, этот фронт не физический, географический, как вот во время Второй мировой войны, а он проходит через наше сердце и через сердце каждого человека. Кроме того, мы можем видеть, что основным объектом нападения для падших духов и злонамеренных людей является семья. А в семье — дети. Мы слышим всякие лозунги о борьбе за популяцию, помощь семьям, которые родили второго, третьего ребенка и параллельно с этим, с 2002 года, идет натиск такой системы, которая называется «ювенальная юстиция».

Уже множество семей разрушено, то есть пострадало, когда ювенальная юстиция забирает под надзор органов детей из семей благополучных под надуманными предлогами. И это уже носит такой массовый характер, во всех регионах создают проекты ювенальной юстиции, несмотря на то, что только в первом чтении был принят закон, еще не принят он ни во втором, ни в третьем. И множество разного вида протестов происходит по этому поводу.

Этот проект — мало кто о нем что знает. Один человек, который вхож в кулуары Госдумы, обратился к одному из депутатов и спросил: «Что вы думаете о ювенальной юстиции?». Он сказал: «Да вещь хорошая». А когда он ему дал посмотреть фильм о ювенальной юстиции, что там такое, то после этого он сказал: «А я и не знал этого». То есть даже депутаты, которые голосуют, знаете — партия «Единая Россия», имеющая конституционное большинство, — эти депутаты не знают того, что происходит на местах.

И в это время Рождественских чтений, на которых я присутствовал, Ирина Медведева и Шишова — они как раз говорили об этом. Там собрались представители различных ассоциаций по защите семей — «Много деток хорошо!» самая известная и другие. И в частности, там рассказывали сами родители, что с ними сделали, и как дети были отняты у них, и через что они прошли. Так в одной семье, у них забрали и отправили в инфекционное отделение деток, и там заразили туберкулезом, а потом мальчика в детдом, и там его изнасиловали. Забрали всех четверых детей. Ну и так далее.

Все эти ужасы, их, конечно, лучше не вспоминать, потому что это как ножом по сердцу. Но существует фильм, к сожалению, я не помню, как там называется и на каком из сайтов он есть, в интернете.

— «Стена?»

О. Владимир. — Нет, «Стена» — это один из фильмов, там не один фильм, их несколько. Но, во всяком случае, если у вас есть возможность пользоваться интернетом, то найдите «Ювенальная юстиция», Медведева и Шишова, и там можно выйти на эти материалы.

Итак, мы поговорим немножко о семье. Почему при всем том, что сейчас разрушается здравоохранение, педагогика с ЕГЭ, от которого оказалось, что в институтах 50% отчисленных, потому что не могли сдать экзамены те, кто получали очень высокие баллы по ЕГЭ, особенно из кавказских и других отдаленных районов. Они не могли грамотно написать заявление о поступлении, прошение. А теперь институты оказались с нехваткой учащихся, и приходится набирать через полугодие новых и переделывать планы, и так далее. При этом, никто не cдается, потому что это все по указанию сверху, а сверху — это не с нашего верха, а тот, который находится вне наших границ, как и ювенальная юстиция, как и ЕГЭ, и болонская система.

И теперь наступает день, когда уже нечего сидеть и чего-то ждать, и думать, что «моя хата с краю» — это не лучший вариант. Нужно свидетельствовать о том зле, которое существует, — это то, что мы можем. Вот как священник выходит с Чашей и говорит: «Верую Господи и исповедую…». Мало веровать, надо еще исповедовать. Вот теперь требуется вероисповедование. Если мы этого не понимаем, это дело нашей совести. Вера не только в обряде — как обрядоверие, исполнение обряда, участие в Таинствах, но надо и свидетельствовать своей жизнью, показать, что мы по крайней мере боролись, противились. Ну как? Например, писали президенту, а него там есть блог и можно писать туда, соответственно о нашем отношении в частности к ювенальной юстиции. Еще надо сказать, что на западе это явление давно уже развивается, в Америке где-то с начала 20 века, а во Франции с конца Второй мировой войны. И даже у нас эти прежние комиссии по подросткам, тоже были созданы под давлением ювенальщиков, но cлава Богу они превратились в разумную, сохранившую еще христианские корни милосердия структуру, которая действительно защищала детей и защищала родителей, и так далее.

А теперь смотрите: как только в первом чтении приняли закон, сразу 30 фирм образовалось мгновенно, чуть ли не в недельный срок, по усыновлению и, так сказать транспортировке на запад, наших детей. Причем им не нужны бомжи, им не нужны беспризорники, которых по официальным данным 2 миллиона, а по неофициальным — 5 миллионов. Им эти дети не нужны, чтобы их брать и усыновлять. Им нужны нормальные семьи, сытые, здоровые, а не больные дети с тем, чтобы их усыновили те, кто не имеет детей. И желающих вот такую диковинку, как русский ребенок, воспитать в своем духе, очень много.

Это все такие моменты, которые подвигли нас опять возвратиться к этой теме — о семье. Но о ней мы можем говорить бесконечно, особенно сейчас, когда разрушают семьи, собственно, просто крадут наших детей. То есть киддэппинг в государственном масштабе — дети крадутся, продаются, получают чиновники, или кто там — деньги. А что с детьми там происходит — никто не знает, это не отслеживается, как правило. Или потом узнается, слышим что был процесс какой-то убили или забили ребенка в Америке, а он из России, русский, что там им сначала срок дали, потом оправдали…

Но посмотрим на семью с христианской, православной точки зрения — что же это такое? Если у нас семья крепкая, разумная и детей правильно, разумно воспитываем, тогда Господь сохранит их. Если же мы окажемся неразумными, то должны сами пенять на себя: мы подумали, что нас не коснется, с нами этого не случится. Потом аборт делают, им говорят, что умирают женщины во время аборта, а они говорят, что «со мной этого не случится». Наверно, те, которые умирали в аборте, они тоже не думали, что случится смерть, иначе бы этого и не сделали. Так и тут.

Так вот, семья. Семья — это, прежде всего, малая церковь. Но и общество говорит, что семья это — ячейка общества. Что это значит? Общество в лице своей элиты разрушает самое себя. Если ячейки, если клеточки организма начать уничтожать, то организм погибнет. Значит, это делают люди, которые не интересуются состоянием общества, его благоустройством, а интересы у них другие — понятно, какие. У нас господствует религия поклонения золотому тельцу, поклонения потребительству, хищничеству, корыстолюбию и так далее.

Мы как-то говорили, что два зверя, с которыми надо бороться и постараться победить — это страх и корысть. Да, корысть по-славянски означает «похищение чужого». Когда нападает орда, похищает — и вот это — корысть. То есть они захватили сейчас Россию — элита и все остальное сейчас под их руководством, под руководством поклонения золотому тельцу. Люди, которые за определенные деньги продадут совесть, сделают то, что не полагается и прочее, и теперь пользуются этим и захватывают те ценности, которые еще есть. С нефтью и газом разобрались, с лесом, водой и все прочее, а теперь перешли уже на нематериальные ценности. Потому что дети — это не материальные ценности, духовные ценности.

Затем. По мнению святых отцов существуют два вида жительства христианского. Первый вид — это семья, то есть созидание семьи, воспитание детей. Причем, в семье подразумевается необязательно рождение и воспитание детей, потому что, если детей нет, это не значит, что надо разводиться. У католиков, по римскому праву, если детей нет, то можно развестись. В православном понимании семья существует для взаимной помощи и спасения, она — средство на пути к спасению. Если детей нет — ну что ж, нет, так нет, не дал Бог, — значит, спасать надо себя. Это уже полумонашеская жизнь получается. Детей нет, а остальные проблемы решаются уже внутри семьи. И второй тип жизни и устроения, освящаемый церковью, это монашество. То есть, когда человек посвящает себя Богу, когда семьей для него становится та община, в которой он живет. И там также устроено семейно — много детей, есть отец и мать как правило, в женских монастырях — игуменья и духовник, и так далее. То есть монастырь строится по тому же принципу, по которому строится семья. И эта семья должна приводить ко Христу, и эти дети, — это дети Божии, которые даны под руководство и попечение старших в этой общине монашеской.

Нападение до монастырей пока еще не дошло, но следующий удар будет по монастырям. Это понятно. Пока не тут-то было — там люди мужественные, стойкие, мужские монастыри, прежде всего, да и женские тоже, там тоже хватает мужественных подвижниц. Значит, начали с семьи. Развалить семью — это значит развалить и Россию. И церковь. Одним ударом семерых убивахом — и семью, и церковь разрушить. И, соответственно, после этого бери живьем, или делай что хочешь. Ведь это разрушение — ломать — не строить, оно проще. Как на понижение действовать — вводить разврат, порнографию и все прочее, опускать уровень культуры — это проще, чем поднимать народ к высотам культуры, к высотам духовной жизни, к церкви.

Мы это знаем на себе — что быстро падаем и медленно встаем. Бесово легко, Божие тяжело. Прихватило — потащило, а чтобы отвязаться, сколько времени надо. Ясно, что бесам и на бесов работать легче. Но это не значит, что надо унывать. И фактически тут вот что еще получится: те, кто реально являются христианами, только они смогут защитить своих детей. Если надо, то я не знаю, что сделаю. Так, из одной семьи пытались забрать детей, отец их выкрал из опеки и предупредил: «Буду стрелять. Я вооружен, у меня есть право на ношение оружия, я буду стрелять». И занял оборону и защищал с оружием в руках своих детей. Вот такой буквально случай.

Вот я и говорю, что не беспризорных подбирают и отправляют, какие проблемы — 5 миллионов, бери, эшелонами вывози. А тех, кто им нравится. Те, кто изъял детей, знали, что будет разрушена семья и будет разрушен менталитет, то есть надо сделать из нас рабов. Потому что, если мы не сможем защитить своих детей, то всё, — мы не нация, мы просто биороботы, мы просто животные с человеческим лицом. Как там в Талмуде сказано про такое, что Господь создал гоев с человеческим лицом, только для того, чтобы было нестрашно на них смотреть, и чтобы общаться с ними было не очень неприятно. Притом это не ортодоксальный иудаизм, а все эти секты, отклонения типа хасидов и прочих каббалистов. Я знаком был с иудеями, которые во многом превосходят по молитве и по самоотвержению многих православных. А уже к евреям, как к нации, это никакого отношения не имеет. Также как по ЧК и НКВД нельзя судить о том, какие русские люди. В каждом народе есть подонки и есть герои, святые, гении и так далее.

* * *

Итак, какие у нас возможности? Ведь это относится не только к тем, у кого есть дети или кто только еще собирается создать семью. Вот была война Отечественная, на фронте воевали наши братья и сестры, у меня вот отец воевал, и мать воевала на фронте, дядя мой воевал и погиб, а остальные-то люди жили, в военное время, даже во время блокады — семьи, дети, — война войной, а обед детям — по расписанию надо давать.

Необходимо усилить молитву и следить, какие опасности. А то там в школах преподают соответствующие предметы, называют телефоны, по которым звонить, если обидели родители. И там есть целый список, что значит обидели: если будет нарушен режим, если будет питание недостаточное и неправильное, если синяк какой-то обнаружится, когда придет в школу. Даже если ребенок сам упал — все, его забрали не разбираясь, еще и свидетелей нашли, что его били и прочее. Короче, детей надо защищать как на линии фронта. Еще раз скажу — враг среди нас, а самый страшный — вообще внутри нас: наше безразличие, теплохладность, малодушие, корысть, страхи. И вот они не способствуют тому, чтобы достойно защитить Отечество и веру православную, и наших детей.

Так что мы должны делать? Опять же, если говорить о семье — надо строить православную семью соответственно. А это не так просто — часто бывает, что один супруг верующий, а другой неверующий. Или оба верующие, а у них духовники разные, или еще какие-то сложности в самой семье. И тем не менее, необходимо воцерковлять деток, необходимо, чтобы была иерархия внутри семьи, чтобы жена слушала своего мужа как главу Даже, если он неверующий, все равно — он глава семьи. А уже как — это надо советоваться с духовником семьи. Необходимо детей воспитывать в традициях русских, и как вести себя за столом, и как друг с другом, чтобы не было безобразного такого поведения, когда дети совершенно неадекватны — они хватают все, берут, тянут. В гости пришли, уже чего-то сломали, двинули, что-то рухнуло и разбилось.

Детей надо воспитывать. Чтобы детей воспитывать, нужно тратить на это время. Это творчество, но это и обязанность родителей. Жены спасаются чадородием. Но не только родить — и животные родят, курочка вот походит два месяца с цыплятами, а потом бросает их, и они уже сами как хотят. Инстинкт пропал — и все, она уже не несушка-курочка и занимается своими делами. Необходимо детей воспитать, чтобы они были трудолюбивыми, я говорил уже много раз об этом и чтобы они были послушными. Они не будут трудолюбивыми, если не будут послушными. А если у него такой пример перед глазами, что папа приходит домой, поел и к телевизору —какой тут пример трудолюбия? Мама — ну, для девочек, может быть, и то, если она будет учить — мыть посуду с детства, табуреточку подставлять, свою чашечку-ложечку помыть, ведро небольшое, специально для нее, чтобы выносила мусор, в магазин вместе ходила, чтобы несла маленькую авоську, и так далее.

И для мальчиков тоже мужчины могут найти какое-то занятие — что-то исправить, что-то там приделать, где-то как-то улучшить, или просто пойти на улицу и снег покидать. Сейчас столько возможностей. Лопатку купили маленькую, а себе большую — и кидай, сколько там, полчасика хотя бы покидали и уже хорошо. Это и для здоровья полезно, на свежем воздухе, и трудолюбие прививается.

Затем, семьи должны находить такие же православные семьи, общаться друг с другом. Но только с теми, в которых благовоспитанные дети, а не то, чтобы они услышали слова там разные, как в детском саде, узнали о безобразиях и прочее. Находить семьи, которые в одном духе, и желательно того же духовника. Вот видим в храме — причащаются дети и семьи, и надо стараться познакомиться, благословиться у отца Иоанна. И вообще почаще обращаться к духовникам. А то мы все сами делаем.

Или вот говорит: «А я же нужные книжки читала, но вот ребенок такой». А какие бывают ошибки в воспитании? Вот тут недавно был как раз у нас пример такой, но это неважно даже — пример не пример. Если у мамы такой инстинкт мощный, его надо ограничивать, материнский инстинкт, потому что многие, сотни миллионов людей погибли от этого необузданного материнского инстинкта. Эти избалованные дети, которые погибли потом, из-за тех задатков, которые вложены были в детей баловством. Почитайте свт. Феофана Затворника «Путь ко спасению», там в первой части пересказывается беседа свт. Иоанна Златоуста о воспитании. Кстати, ее надо не то что прочитать, а выучить наизусть или переписать и развесить по стенам.

Так вот, две ошибки в семейной педагогике. Первая ошибка — это суперопека. Мать переживает, а если уж приболеет ребенок — то все, конец. С рук не спускает, положит его, а он орет — надо сразу хватать его. Да не просто на руки, а чтобы ходить и нянькать. Ни пописать, ни заняться чемто, ни суп сварить. Так это что? Дети — они захватчики, они заплакали — и сразу ой-ой-ой, тут же все исполнять. Если вы к этому с младенчества приучите детей, они потом так и будут жить, сядут на вашу шею и не захотят слезать до самой вашей смерти. А то еще после вашей смерти будут: «Вот, молитвами мамы моей, Господи, помилуй меня грешного!». Она ведь молилась уже достаточно и в храм ходила, а мне этого и не надо может уже, такой запас заделала, наследство такое передала, замучила трех духовников почти что насмерть, так что можно жить спокойно.

Значит, вот эта суперопека, когда ребенка не отпускают от себя, в куклу превращают и делают, что хотят. Думают, что они делают, что хотят, а это ребенок делает с мамой что хочет. Чуть что, и сразу — игрушку ему эту купи, конфет коробку — да, пожалуйста все что угодно, особенно, когда средства позволяют. Вот это — суперопека. Что таким образом получается с детьми — они перенасыщены любовью материнской, но впадают в зависимость от любви и ищут, и будут искать хищнически человека, который будет их так же нянчить, так же будет исполнять все желания. Если это девочка — будет стараться мужа такого найти, который будет исполнять все ее желания. А если мальчик — то найдет такую жену, которая будет без ума от него, будет второй матерью и будет так же к нему относиться. А если нет — то развод и в разные стороны.

Эти дети не приспособлены к освоению мира, они не адаптированы к миру. Им придется руководить, манипулировать кем-то, найти того, кто бы делал, что он хочет. И эти дети, как правило, очень чувствительны. Само по себе это станет состоянием невроза — они боятся и темноты, и закрытого помещения, и открытого помещения, и форточки, и еще чего-нибудь, всех врачей, лечения зубов — они всего боятся. Только мама — должна быть стопроцентная защита на всю оставшуюся жизнь. Вот это называется суперопека.

Нужно избегать этого с самого начала жизни ребенка — положили, запеленали — и заснул. Ну и покричал, но «на всякий там чих здороваться» не нужно. Мама занята, ей некогда, подошла когда уже что-то сделала. А если очень нравится плакать — ну поплачь побольше. Если не будет ответа, то или замолчит или громче будет кричать — они же соображают, они гораздо умнее, чем нам хотелось бы. Но нам не поддаваться на эту агрессию, не считать себя обязанным делать то, что ребенок захочет, а воспитывать ребенка.

Старец преподобный Варсонофий Оптинский говорил: «У меня мама умерла рано, и у меня была мачеха. У мачехи-то нет инстинкта этого, материнского слепого. Она меня будила раненько, и 10 километров по снегу до церкви. Я просыпался уже в процессе этого хождения. И она меня приучила к церкви, к молитве, на молитву и пост, и прочее — без всякого милосердия». И соответственно этот мальчик и стал старцем. Генералом мог стать — когда пришла из Генерального штаба бумага о возведении его в генеральское достоинство, то он уже в Оптину ушел и стал там старцем оптинским, святым, преподобным. Вот видите — плоды воспитания без суперопеки. Плоды воспитания мачехи. Потому что в сказках обычно мачехи такие суровые, зато какие Золушки получаются у этих мачех! Так что, сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам и молодицам — урок!

Но есть и вторая ошибка, она называется депривация. Когда ребенка отстраняют и не думают о нем вовсе — орешь, и ладно, поорал и перестал. Обычно так бывает в так называемых неблагополучных семьях. В результате дети становятся, об этом все и везде знают, немилосердными, жесткими, пронырливыми, пробивными, сейчас очень много таких. Как Чубайс говорит: «Наглость, наглость и еще раз наглость». Это депривированный ребенок.

То есть, он знает что, где и как, никакая мораль, вера — ничего этого не надо, «я знаю, как жить, что и где достать» и прочее. Там никаких ни комплексов, ни неврозов, ничего нет — но и совести нет, стыда нет. Вот такими детьми наполняются тюрьмы, колонии детские. Когда мы были в Колпино в детской колонии, то начальник нам говорил какой расклад насельников колонии — 33%, то есть треть — дети психически больные, с отклонениями; 33% детей из хороших семей, очень обеспеченных, то есть те, кто получал суперопеку; и 33% детей из неблагополучных семей — депривация. То есть вот это контингент не только детской колонии, а практически и дальше — и тюрем, куда потом они попадают.

Поэтому родители должны держаться серединки, и быть внимательными, надо смотреть, что надо какому ребенку и в какое время. Дети — это агрессоры, они захватят максимум территории, потом очень медленно будут отдавать, что захватили. Не надо пускать далеко, не надо давать им осваивать мир, делая то, что им хочется и нравится. Чтобы дети действовали соответственно по послушанию, были послушны, были трудолюбивы, веровали в Бога и еще были милостивыми, надо учить милосердию. Как? Там кошечку, собачку, может, мышку беленькую, попугайчика или там как уже… Или там участок на даче разрабатывать и стараться, чтобы веточки не ломать — все живое хранить, говорить о том, что все это живое, все от Бога, все творение Божие.

Значит, запомним эти две такие ошибки, два таких направления в воспитании, которых мы должны избегать. И еще мы должны дорожить семьей. Для этого надо дорожить отношениями супругов друг с другом и отношениями с детьми, и отношениями между детьми. А достигается это трудом. Без труда и лапти не сплетешь.

— Матушка мне говорила: «Бойся первой ссоры. Отдаляй ее как можно дольше». Хорошие слова, верно?

О. Владимир. — Хорошие. Если не удалось отдалить, то надо ссориться по науке. А именно: «Милые ссорятся, только тешатся». Чтобы это было утешение, а утешение не в самой ссоре, а в конце, когда один из супругов — не тот, кто больше виноват, а тот, кто более духовно сильней, попросит прощения, и они помирятся — ничего слаще не бывает. Как будто только что замуж вышли или поженились. Еще старец Нектарий Оптинский говорил молодоженам: «Вы каждый должны думать, что вы недостойны своего супруга, супруг супруги», и так далее. То есть, если супруги будут понимать, что ему счастье привалило, благодарить всю жизнь, думать «радость какая, что он мой муж или она моя жена» и благодарить, тогда семья будет крепкая. Тогда ее сложно будет не то что развалить, а даже как-то повредить.

И надо понимать, что служение семье — это служение Отечеству, служение Родине, служение Пастырю Небесному, Церкви. Это не просто там — супруг денежки принес, заработал, жена приготовила все, дети ухоженные, воспитанные, не балуются, особенно, когда пришли в гости или в гостях, тем более. Короче говоря, речь идет о том, чтобы мы все постепенно становились настоящими христианами. Не только, когда мы утренние и вечерние молитвы читаем или в храме стоим, но постоянно и везде. Были внимательны, следили за собой, решили найти корень греха — и какая там страсть, и бороться с нею, рассматривать себя и спрашивать духовника — а как там, а что во мне, и так далее. У старца Самсона (Сиверса) есть такие рекомендации по тому, чтобы не то, чтобы каяться, а находить корни греха и с ними бороться, с этими корнями. Не просто называть грехи — такую простыню написать, и думать, что все в порядке, теперь как ангел чистый. Потом опять все то же самое, хоть и не переписывай — все, копию сделал и носи ее, или на компьютере забабахал — и носи каждый раз, с небольшими изменениями, чтобы 2–3 греха дополнительных, вне, так сказать, списка.

Фактически, стояние мира зависит от России. А стояние России зависит от семьи. У монашествующих — там надо предков вымаливать, о будущем молиться, чтобы катастрофы какие-то не произошли. А настоящее состояние мира очень важно для семейных. И они должны молиться об этом — «о мире всего мира, о стоянии святых Божиих церквей, о соединении всех». Итак, есть зона ответственности семейных — это мир, в котором они живут. Зона ответственности монашествующих — это монастырь — отгородились от мира и отвечают за то, что там, в этих стенах, происходит. А за стенами миряне, то есть — семейные, естественно. Если не семейные, то это неестественное состояние — надо, чтобы было благословение духовника, надо разобраться, почему человек один, почему у него нет пары. Если там животные, приходит весна, они уже чувствуют, что один — это не нормально, и ищут себе пару. А тут у нас хоть и весна приближается, а многие так и остаются в одиночестве. И девушки остаются в девицах, и мальчики в юношах. Конечно, тут свободы больше для эгоизма, больше возможности себя утешать и прочее. Особенно, если еще и мама такая заботливая — и накормит, и напоит, и на работу не пошлет, и учиться не заставит, — какие там замужества и женитьбы. Извините меня!

Ну, уж про всякие там гражданские браки и говорить не буду. Это уже вовсе не в ту сторону.

— Батюшка, объясните, пожалуйста, православный взгляд на НЛП, эриксоновский гипноз и психотренинги.

О. Владимир. — Ну, психотренинги разные бывают, а НЛП и эриксоновский — не благословляются, поскольку это манипуляция сознанием, подвизаться в этом не следует и подвергаться.

— Что делать, если хорошего близкого человека, страждущего последствиями многочисленных мозговых травм, отключкой сознания, один «хороший друг» таскает на эти тренинги?

О. Владимир. — Попробуйте отстоять, что делать? Молитесь за душу известного вам человека. Искренне, горячо и как можно дольше.

Святое материнство

Разрушительное действие греха более всего проявляется именно на женском поле. Женский пол более отчетливо, ясно и ужасным образом извращается, когда не сохраняет целомудрие, девство, или когда не достигает того достоинства матери, к которому призывает Господь и самое естество женское учит исполнению предназначения.

Мы знаем, что два призвания у нас существует, два вида жизни благословляются и освящаются церковью. Это хранение девства ради Христа, девства и целомудрия, которое должно привести, как мы говорили, и к восстановлению девства, если оно утеряно физически. А те, кто сохранил девство по плоти, к освящению его, к приобретению душевного девства, то есть приведения в порядок своих отношений с миром и с людьми. Духовное девство — это святость. Но и духовное материнство — это тоже святость.

Мы помним такое слово преподобного Серафима Саровского, который говорил Антонию иеромонаху: «Ты, вот, будешь настоятелем большого монастыря, и будь всем отцом. Даже я скажу тебе — будь всем матерью». То есть, иеромонаха, будущего настоятеля Троице-Сергиевской Лавры, собеседника и духовника святителя Филарета (Дроздова) преподобный Серафим учит быть матерью. И апостол Павел говорит: «Доселе я в муках рождения, пока не отобразится в вас Христос». Итак, материнство духовное не ограничивается сферой семьи. Мать христианка — это не та, которая любит своего ребенка только, и является матерью только своему ребенку. Мы знаем, что жена должна быть и матерью своему мужу, потому что она забрала его от матери, и родная мать иногда очень переживает по этому поводу и ревнует, и смотрит — как там она его, сына, кормит и обстирывает, и убирает, и прочее. И могут возникать конфликты, если что-то качественно хуже. Это материнство как-то явно проявляется, но не только к мужу, но ко всем вообще сродникам.

Вот бывает так, что человек как-то жил-жил, потом произошло что-то с ним, например, девушка себя вела не очень прилично, а вот родила, притом без мужа, и вдруг стала такой матерью, что все удивляются. Она так заботится о своем ребенке, так переживает, что на удивление. И потом это отношение к ребенку изменяет и отношение ко всем людям, ближним, сначала ближний круг, конечно. То есть, она примиряется со своими ближними, начинает сочувствовать своей матери, она начинает понимать ее, — что такое она сделала и что происходило, когда ее рожали и воспитывали, не спали ночами. И она начинает воспринимать себя все более и более, по мере своих сил, матерью все тех, кого она встречает, кого она видит.

И вот надо сказать, что мир, в котором мы живем, он жив количеством материнской любви. И, если количество материнской любви уменьшить до какого-то уровня критического, то мир перестанет существовать, и придет Антихрист. То есть, мир перестанет существовать в его христианском виде. Сколько надо этой материнской любви и когда произойдет ее умаление, трудно сказать. И вот, когда говорится в Священном писании, что «из-за преумножения беззакония оскудеет любовь», — то я так полагаю, что это — материнская любовь. Потому что материнская любовь, она из всех видов любви самая высокая, если понимать ее не как эгоистическую любовь-инстинкт. Материнская любовь самая бескорыстная, мать практически не ожидает от ребенка ответа. Она не качества ребенка любит, а его самого Что бы ребенок ни делал, она все равно его любит. Он, может, ноги об нее вытирает, он может бандитом стать, грабить ее, на наркотики деньги забирать у нее, на ее пенсию жить и прочее, — а она его все равно любит. Она не обижается и рада самому факту, что он жив и что он есть, и что можно ему служить, ему помогать, о нем заботиться.

Можно сказать, что так любит нас Господь — ни за что. Бог любит, как мы знаем, каждого как единственного, единственное свое чадо, и каждого — больше всех. Бог любит нас материнской любовью. Именно в материнской любви эта любовь божественная отражается максимальным образом. То есть, это как бы прожектор для мира, который показывает все более обезбоживающемуся в наше время миру, что Бог есть. Потому что, если есть вот такая бескорыстная материнская любовь, то несомненно есть божественная любовь, осколочком которой или проявлением которой, явлением, или образом и подобием которой является материнская любовь, в особенности, если она выходит за пределы любви к своему сыну или дочери, которых она родила.

Мы знаем, что основные профессии, где преуспевает женщина, где она раскрывается, а не уничижается, потому что многие профессии унижают ее, хотя она может быть того и не понимает, — это педагогика и медицина. Потому что будучи педагогом, она любит весь класс, любит материнской любовью. И может терпеть и всякие недостатки, и всякое их хулиганство, и прочее. Причем, не просто терпеть во вред, такой неразумной материнской любовью, как часто мать любит — все дозволяет, балует, но потом чадо погибает и в геене огненной проклинает свою мать, которая тем, что все дозволяла, баловала, фактически его погубила. Но это уже извращение материнской любви — такая слепая, можно сказать скотская любовь. А истинная, разумная любовь, она как все истинное и разумное не имеет предела, она выходит за пределы.

Любовь истинная, которая зажигается от своего ребенка, она распространяется дальше и дальше. Как солнышко, оно не может светить на десять метров, оно освещает всю вселенную, в какие-то другие там дали летит этот лучик, и солнышко видно и в противоположном конце галактики, метагалактики и так далее. Так и любовь.

И вот, мир, в котором мы живем… Еще можно сказать, что мы беззащитны перед любовью. Но когда говорится о любви, то надо понимать не привычную людям любовь, как они понимают, то есть плотскую любовь. Как сказано в Евангелии: кому больше прощено, тот больше любит. Или «она (блудница) возлюбила больше, и ей прощается больше». Блудница, которая пришла к Господу и помазала Его мирро, она ведь его любила какой любовью? Материнской. Прозорливой любовью. Она не понимала, что она делает, поэтому плакала она, может, не столько о своих грехах, сколько о том, что Господь идет на страдания. И Господь говорил с ней по-своему, чтобы она поняла, что «она приготовила Меня к погребению». Именно этой материнской любовью она принесла Ему тот дар, который был необходим. Потому что тот, кто любит, дарит именно то, что необходимо, что по существу, в самую точку. А когда мы не любим, то мы дарим то, что мне хочется и нравится, и хотелось бы, в детстве.

И вот эта материнская любовь, ради которой, собственно, и имеет смысл вступать в брак, венчаться, она должна расширяться до возможных пределов, на сколько сил хватит, «якоже можаху». И в чине венчания, там так и написано: просим, чтобы вино, елей были в доме, чтобы подавать и нуждающимся, чтобы вот эта чаша — дом, она освещала и питала окружающих, тех, кто нуждается и так далее. И не только хлебом, вином, елеем, но прежде всего — любовью.

Те случаи, когда мы слышим в Евангелии о милосердии к ближним, не только в Евангелии, но и вообще в истории, о милосердии к нуждающимся, больным — это какая любовь? Материнская. Кто в идеале, на физиологическом, можно сказать, уровне, может нас миловать и миловал по существу? От кого из земных существ из тех, с кем мы встречались, мы испытывали эту любовь? От матери.

* * *

Я могу так сказать: если мы увидим, что в центре мира стоят два светильника — девство и материнство, мы тогда глубже поймем и Евангелие, и себя, и ближних наших, и наши обязанности, и заповеди, некоторые в особенности, и вообще смысл этого мира поймем.

Ведь Господь тоже о Себе говорит, как о матери. Где говорит? Когда смотрит на Иерусалим, Он говорит: «Я как курица хотел бы покрыть крыльями птенцов», — кто видел, как курица, когда пролетает какой-нибудь сокол или беркут, она так расширяется, перья разводит и такой круг получается, чуть ли не полтора метра, и она квохает и все цыплята со всех сторон бегут, бегут под нее и прячутся. И она над ними стоит, пока хищник не пролетит. Потому что, если он вдруг опустится, то тогда он схватит ее, а детки все останутся в живых. Так Господь себя сравнивает с этой матерью.

Тут мне рассказывали такую историю, что шли охотники и увидели тетерку, которая на яйцах сидит. Они подошли, а она даже не шелохнулась, потому что там яйца были. Пожалуйста, бери ее, — а там чего брать, кости одни, она вся высохла, не ела. А в другой раз, когда они прошли кусок леса, который сгорел, то увидели такое зрелище: гнездо и там птица, по-моему, это глухарка была, косточки ее опалившиеся и скорлупки. То есть огонь был вокруг, а она не улетела, она сгорела, но прикрыла своим телом эти яйца, своих птенцов, и не зря пожертвовала своей жизнью — они таки вылупились и улетели, остались живы.

И мы знаем множество примеров материнской любви. Опять же мироносицы, что их вело? Какой любовью они были водимы? Кто так может? Только мать. И не зря, девушку, которую постригают в иночество или в мантию, называют «мать». Хотя она может быть совсем юная. Потому что ей говорится о ее предназначении. Не о том, кем она стала сразу после пострига, а о том, кем она должна стать, что она должна приобрести, как она должна относиться к людям, ко всему миру и к самому Господу Иисусу Христу.

И вот, наконец — вселенское, можно сказать космическое, абсолютное Материнство, которое явлено в самом замечательном, прекрасном и неповторимом виде — в Пресвятой Богородице оно продолжает жить, являться, действовать и спасать нас всех. Я не говорю уже о том, что еще и матери там молятся за нас, которые уже отошли от нас. Они там у своих окошек стоят и смотрят: что и как там их чадо. Они ни о ком и ни о чем не молятся в первую очередь, и ни о чем не заботятся. И молитвы их не о себе. Матери наши больше молятся там за нас, чем мы за них. Они молятся за нас день и ночь, двадцать четыре часа. А сколько мы молимся за своих матерей в течение суток?

И вот эта материнская любовь, она находится на вершине человеческого рода, сияет, как на елку там звездочку приделывают новогоднюю, и в то же время она- в фундаменте нашего бытия. Нас мать родила каждого, никто из нас сам не родился. И мы живы только благодаря материнской любви. То есть она лежит в фундаменте нашего бытия человеческого и нашего духовного бытия. Потому что все, что мы имеем, что мы есть, оно получено нами и обладает нами, поскольку Господь пролил Кровь Свою. Ради Его пролитой Крови и по молитвам Пресвятой Богородицы мы живы. Никто из нас ничего не имел, не имеет, и не будет иметь кроме молитв Пресвятой Богородицы, кроме материнской Ее любви. Все, что мы имеем вокруг, сам этот мир, стояние его — это воплощение материальное материнской любви Пресвятой Богородицы, нашей единой Матери и матери всех тех матерей, которые жили на земле и могли вместить эту духовную любовь материнскую.

Задача матери или просто женщины семейной, даже, если у нее детей нет, стать матерью в духовном смысле, жить и действовать так, как действует мать. Но так же и все, кто уходят в монастырь, становятся иноками, инокинями — они все должны стать матерями. И в этом отношении ни преимущества, ни разницы нет, а общее для всех предназначение. Если иеромонахи и игумены должны быть матерью и матерями, то и мы все с вами имеем благословение и обязанности. Если апостол Павел в муках рожал: «дотоле мучался пока не отобразится в его детях Христос», то мы должны понять, что материнство — это наше кардинальное, фундаментальное свойство и обязанность. И мы должны возрастать в материнской любви по отношению ко всем людям, которые есть. И заповеди, которые даны нам — это заповеди материнской любви. И суд, о котором говорится, — это суд материнской любви. Как ты: посетил ли болящего, одел ли нагого, накормил ли голодного, в темнице находящегося? Как, был ли ты матерью? Потому что только материнским чувством ты мог это сделать.

А если ты не был матерью, не накормил, не посетил, то будешь изгнан вон. Таким образом, у нас выбор очень простой — либо мы становимся матерями, матерью, либо нас выгоняют из Царства Небесного. И говорят: ты не годен. Не посетил Меня, не накормил Меня, не одел Меня, в темницу не пришел, когда Я там страдал, поэтому «отойдите от Меня все делающие беззаконие».

Но тоже самое касается и девства. Девство — это тоже всеобщая заповедь. Мы говорили, что девство касается и семейных, что в Царствие Небесное войдут только девственники. Мы знаем, что у Пресвятой Богородицы фрейлинами являются девы. Но не только девы. Там хоть и нет преподобной Марии Египетской, но я не думаю, чтобы она была очень далеко от великомученицы Екатерины и Варвары, и других дев. Девство — это всеобщее наше призвание, и все мы должны стать девственниками, очистившись, покаявшись в своих грехах, если таковые были, того или иного рода, неважно какого, больше или меньше. Приобрести должны душевное девство, приобрести целомудрие отношений, помыслов, чувств, понятий. Должны приобрести духовное девство, то есть благодать Духа Святаго, то есть святость. «Будьте святы как Я свят». «Будьте совершенны как совершенен Отец ваш Небесный».

И Отец посылает Сына- для спасения других своих детей с материнской любовью. Потому что другого способа не было нас спасти. И за послушание Сын идет и спасает нас. Эту драхму, эту овцу, вот эту мою душу, меня самого. И каждый знает, как Он спасал нас и чем. И как это тяжело. И таким образом в духовном отношении, неважно — девица сохранила девство, мать родила всех, кого ей Господь послал, и выходила замуж девицей и никого из мужчин не было у нее кроме мужа в венчанном браке или кто-то согрешал и отступал, и не имел той полноты и красоты, которое имеет православное хранение девства, православная семья и мать. В независимости от этого каждому из нас дано два призвания — стать матерью и обрести, достичь девства. И поэтому, если не будем мы матерями, в полноте, во всей красоте любви материнской по отношению ко всему миру, то…

Мать ведь не может иметь среди своих детей тех, кого она не любила — поэтому сказано любить врагов, благословлять проклинающих, добро творить ненавидящим. Поэтому, когда ударили в правую щеку — подставить левую, — это же только мать так может. Поэтому, когда верхнюю рубашку снимают — и нижнюю отдать, берут в долг — и не искать отдачи. Это только материнским сердцем, материнской любовью, только благодатью материнства можно так действовать и так жить.

И вообще, Дух Святой — ведь он женского рода. По-еврейски Руах, Дух Святой — он женского рода. Поэтому благодатью Духа Святаго мы наполняемся таинственной духовной вечной женственностью и становимся постепенно, по мере исполнения заповедей и веры нашей, матерями и девами. И, таким образом, по молитвам Пресвятой Богородицы и приближаемся к Пресвятой Богородице, и начинаем понимать какое важное значение имеет Она в нашей жизни, и что кроме Неё никто нам не может дать то, что сможет дать только Она. И к кому нам идти — только к Божией Матери, имея дары, которые нам необходимы и здесь на земле, и в вечной жизни.

Аминь.

— Как сохранить девственность в детях, если мы, родители, от блудного греха не свободны?

О. В. — Во-первых, покаянием в собственных грехах и молитвой за детей, чтобы Господь сохранил их от блуда. То есть, падение в блуд детей, если родители согрешали, необязателен. Если будем молиться, сохранять их, то у благодати нет проблем.

— Расскажите, пожалуйста, о пяточисленных молитвах.

О. В. — Их надо читать по благословению духовника, самим не дерзать, а то будет искушение и скорбь. Пяточисленные молитвы свт. Дмитрия Ростовского.

— Столько литературы о кончине мира. На чем остановиться?

О. В. — Просто остановиться, — и всё! Но самое лучшее из толкований Апокалипсиса — это Барсов, там святоотеческие толкования, а все остальные надо с осторожностью и лучше — по благословению читать такую литературу, чтобы не повредиться.

— Моему сыну 30 лет, но кроме работы и телевизора его ничего не интересует, он может целый день его смотреть. Помогите ему! Зовут Владимир.

О. В. — Помолитесь! Материнская молитва самая сильная.

— А что делать, если любовь материнская, выходящая за пределы семьи, вызывает недовольство мужской половины семьи?

О. В. — Любовь должна найти способ, как ее распространять, чтобы она никого не смущала. Она должна быть мудрой. Прямо только вороны летают. Любовь без мудрости, это уже не мудрость — это «простота, которая хуже воровства».

— Батюшка, об обязанностях и трудах крестной матери побольше бы узнать.

О. В. — Сейчас такая книжка вышла «Об обязанностях крестной матери». Какая обязанность: молитва и любовь, материнская любовь. Обстоятельства бывают разные, надо действовать по обстоятельствам. Главное, стараться причащать детей. Когда будет возможность, то учить, учить вере.

— Как оградить одиннадцатилетнего отрока от влияния мира. Мальчик имеет духовного отца, регулярно причащается, однако почти не молится и подвержен всевозможным искушениям, присущим его возрасту.

О. В. — Естественно. И искушениям подвержен, и не молится. А кто из нас молится? В одиннадцать лет кто из нас молился, я уже не говорю, а сейчас кто из нас молится? Вот то, что мы делаем, это молитва? Блажен, кто верует. Имеет духовного отца, регулярно причащается, — от зависти можно умереть! Надо же, милость Божия какая! Какие дети! Цветочки и ягодки все впереди, а пока — причащается.

Так это же не от него зависит, а от родителей. Если мать вымолит — он будет не только духовника иметь и причащаться, а будет верующим. А если будет его дергать, заставлять молиться, изнасилует его душу, у него аллергия возникнет, вырастет — и уже молиться не будет никогда. А если как к личности относиться, смотреть, что там вырастает, что там вообще и как получается. Все зависит от тактики, а мы хотим быстро и по-нашему. И получается… Хотели как лучше, а получилось, как всегда.

Чему нужно учить детей

Бог заранее знал, что Ему придется посылать своего Сына на смерть. Он Себя специально заранее, перед тем, как сотворить мир, ограничил, поставил предел Своему всемогуществу и Своей свободе.

Он не может заставить человека делать добро. Он может ожидать только добровольного принятия Бога. Человек может сказать: «Ну, нет!», и отвергнуть Бога и жить по своему произволу и прочее. И Бог тут ничего не хочет и не может, потому что, если отнять у человека свободу, то он будет только высшее животное, высшая обезьяна. Очень мудрая, хитрая и прочее, — но без свободы. А Богу важно было создать существо, которое бы познавало Бога, становилось богом. Но это немножко в сторону от темы.

Высшее, к чему мы призваны и что есть Бог, если следовать катафатическому пониманию Бога — это Любовь. Катафатическое богословие, это когда Богу присваиваются какие-то высшие свойства и качества. А апофатическое строится на отрицании: что Бог не есть истина, не есть любовь, правда и так далее, и бытие. «Я есмь сущий» — это катафатическое богословие. А на самом деле Бог не определяется, потому что определение — это ограничение, никакими определениями, никакими понятиями, никакими сущностями Бога не измерить. И постепенно надо редуцировать эти катафатические свойства, важные для нашего понимания и, может быть, нужные. И тогда остается Нечто, что можно только созерцать, где нет никаких признаков, никаких предикатов, никаких понятий, определений, поскольку Он беспределен.

И еще надо вспомнить о том, что в момент просветления прп. Исаак Сирин ощущал жалость ко всей твари, вплоть до того, что даже падших духов жалко ему было. Так же и Паисию Святогорцу, когда он в пустыне молился, то появилось такое существо и сказало: «Нечего тут за нас молиться! Мы не хотим каяться». То есть сущность спасения — в покаянии, чтобы покаялся и был прощен. «Мы не хотим каяться».

И, соответственно, надо научить детей не только вере — что Бог есть, — это хорошо, но этого мало конечно, как для начальной школы. А средняя, — это верить в промысел Божий. Верить, что все происходит по промыслу Божиему, не смотря на свободу, которую мы имеем. И вот это очень важно уяснить. И тогда мы сможем принимать всё, что происходит, не как от человека, не от правительства, не от погоды и не от собственного организма, когда заболеваем, или еще от чего там, а от Бога через человека, через здоровье, через какие-то обстоятельства политические или метеорологические. Это более высокий уровень, чем просто верить в Бога, Его существование. Потому что в существование Бога и бесы веруют и трепещут, но остаются при своих отношениях с Богом.

А вот вера в промысел Божий — это уже другое дело. Тогда мы будем более внимательны, и мы должны так учить детей — всё, что происходит от Бога. Бог дал нам свободу, а Себе оставил обстоятельства жизни. И вот эти обстоятельства, их надо считывать — это то, что Бог говорит нам ими, обладая ими. Они что-то значат, они призывают нас или что-то сделать, или наоборот, предупреждают, что этого делать не надо. Вот я по сложившимся обстоятельствам здесь нахожусь, я считываю это обстоятельство, значит, я должен вам говорить о чем-то таком, чтобы вам не скучно было и чтобы оно было на тему духовную — сейчас о воспитании детей.

Ну, там другие обстоятельства — кто-то лежит на улице, надо ли к нему подходить — он пьяный, наверное (думаешь), подойдешь, а у него сердечный приступ или кома — сахарный диабет и так далее. Есть возможность сделать доброе — давай делай, если это по твоим силам и возможностям. Вот это считывание обстоятельств и есть осознание реально действенного промысла Божия. Если мы будем верить в промысел Божий, то нам станет понятнее мир, мы будем более кратно его размещать, мы будем общаться с Богом. Потому что, что такое молитва? Я молюсь Богу, чтобы Он так-то и так-то составил обстоятельства. Например, экзамен у меня, и чтобы мне вот такой билет достался, который я только и прочитал — первый номер. Я молюсь, мысленно перекрестился, беру — первый билет, — и получаю пять баллов. Иду домой, благодарю Бога благодарственной молитвой, и так далее. Или человек, наш друг, заболел, или родственник, мы молимся, чтобы Господь его исцелил. Вне зависимости от врачей, и что это — мгновенно происходит или не мгновенно даже. Или операция — чтобы прошла благополучно, направь руку лекаря — «нужно совершить нужную хирургию» — такая молитва сербская есть на операцию, в требнике сербском.

То есть тогда мы начнем жить в реальности божественной, которая будет окружать нас, и будет понятно, в чем она проявляется, в ком и как. Человек — это самое важное обстоятельство нашей жизни. Ближний — если не будем его любить как самого себя, то не будем иметь надежды на спасение, и мы погибнем. Потому что после Бога самое прекрасное творение и важное, это человек. Любой человек, без разницы — любит он меня или не любит, обидел когда-то или украл что-то, или наоборот подарил — мы должны любить. Но это уже есть определенный уровень духовной жизни, любви, понимания мира, мировоззрения.

Детей надо учить, соответственно, считывать обстоятельства. Чтобы он сам мог понять, что тут надо защищать веру; надо говорить — нет, я не согласен; а тут надо потерпеть, тут надо не согласиться с кем-то. То есть каждый раз обстоятельствами Бог создает или попускает какую-то ситуацию, и мы должны в ней разбираться, ее прочитывать. Читать-то, ладно, много ума не надо, что там, особенно по-русски, да и по-английски сейчас тоже ума не надо — все знают английский, а то иначе не поймешь на компьютере что нужно делать. А вот считывать обстоятельства, то есть — слышать Бога… Не нужно ждать, что вот, Он тебе что-нибудь скажет, — Он говорит и говорит тебе всю жизнь, только вопрос — что ты услышал, как ты понял, насколько у тебя внимания было? Он тебя и научит, и предупредит, и накажет, и одобрит, и приласкает, и накажет. Вот это очень важно. И этому необходимо научить детей.

Этому можно научить. Всему, что есть в Евангелии, у святых отцов — всему можно научиться. Только надо учить постепенно, по ступенькам. Постепенно, с тем, чтобы не перескакивать ступеньки и чтобы освоиться, отстояться и потом переходить на другую. И чтобы не было каши в голове, а было какое-то организованное представление о мире, потому что он очень четко сотворен и сорганизован.

И еще важно научить чувствовать единство мира. Вообще о чувствовании — это отдельная программа, я уже говорил про чувства разные, что их надо воспитывать. Но вот, если сразу все объять, то это чувство единства мира. Потому что «вся тварь стенает и мучается, ожидая откровения сынов Божиих». Мы — частица этого тварного мира, и мир этот пронизан присутствием Божиим. Мы в единстве некотором находимся. Есть единство тварного мира, есть единство человечества, единство Адама, есть единство Церкви, есть единство Церкви Московской Патриархии, есть единство епархий, единство прихода, единство семьи, есть единство моего собственного я. Потому что, если я потеряю это единство — всё, я умер. Душа начала разлагаться — значит, все, я теряю единство, вся жизнь начинает соответственно на кусочки разваливаться.

Но эти единства — предметы веры, и их надо восстанавливать сначала, то есть понуждать это видеть, чувствовать и понимать. Как вот, я знаю, что Бог есть, но вот какое-то время мог своими делами заниматься и не думать о Боге, что Он есть. То есть не чувствовать этого присутствия, в Его атмосфере присутствовать, ходить, думать, слышать, молиться и так далее. Так и тут. В Символе веры есть такие слова: «Верую во единую, святую, соборную и апостольскую Церковь». Вот эта вера в единство и существование единства святой соборной и апостольской Церкви — это то, что входит в «Верую», в систему вероисповедания, вероисповеданных положений.

Часто ли мы думаем и помним, вспоминаем о том, что я — член Церкви, что Церковь едина, а я член. Часто ли? Один раз, в утренних молитвах. Вообще единство мира мы, как правило, не чувствуем. И тем самым у человека нет вот этой веры живой. И что происходит? Я начинаю себя чувствовать чем-то отделенным, самостоятельным, а то и незаменимым, духовным, старцем, проповедником и еще чего-нибудь. И что это такое? Это духовная смерть. Значит, я отделился от единого, кусочек от скалы, и вот я здесь лежу рядом, — как пастырю Ерму было видение — церковь в виде здания из людей-камней и есть христиане, которые еще не вошли в церковь или отпали греховно. Потому что на исповеди священник говорит тому, кто покаялся: «Примири и соедини его святей, соборной и апостольской церкви». То есть грехом он вошел в состояние немирности — примири его, и отдельности — соедини его. И священник читает молитву «Примиряется и соединяется…» и человек снова становится частью церкви, и на литургии «Символ веры» поет. «Возлюбим друг друга да единомыслием исповемы», — только у людей может быть единство. Я един с тем, кого люблю.

И вот этому пониманию, ощущению единства надо учить — единство русского народа, например, единство нашего государства. Это есть предмет веры и предмет усилия веры. Потому что для веры нужно усилие. Но бывает, я верую, но не помню о Боге. И говорю: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!», — и вспоминаю Его присутствие, сущность, и вот — вокруг меня уже везде Бог. Так же и свою греховность я тоже не всегда помню, попробуй меня обидь, я не вспомню, что я грешник и что надо повторять «Господи, помилуй». А вот, когда я говорю: «Господе, Иисусе Христи, Сыне Божий, помилуй мя грешного», тут я в этот момент чувствую, что я грешник, нуждающийся в помиловании Божием, и сердце сокрушается — «Жертва Богу дух сокрушен. Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит».

И вот этому надо и детей, и себя научить — сокрушать свое сердце. Это — как некая трость, которая надламывается, а она опять восстанавливается, надламывается — и опять. То есть надо, чтобы сердце было сокрушенным, ум внимательным, а воля была направлена к Богу — вот три стороны нашего естества, и мы должны давать им задания. И детей надо этому учить. Они поймут, разберутся. Уж как часто они будут в этом упражняться — это от вас зависит, и от детей — как они будут себя хранить. Но это они должны знать, что это возможно, нужно, и что в любой момент он может сказать: «Господи, помоги!» или «Господи, защити, спаси и сохрани!» — и все падший дух развалится, рассыплется на кусочки.

А высшая ступень — это Богова молитва, которая сама двигается внутри сердца. Это вот то умиление, которое ощутил Исаак Сирин преподобный — жалость ко всей твари. Это молитва непрестанная, умная, умно-сердечная. Когда ум соединяется с сердцем и движется уже сам по благодати, а человек наблюдает за этим движением молитвы, которая совершается в нем. А она совершается и ночью, и днем. Человек спит, а сердце его бдит.

— И человек уже обладает полнотой без противоречивости?

Да. То есть он соединяет антиномию, находится внутри, так сказать, он уже не мыслит рационально, потому что это разлагает антиномию. /…/

Да, очень важно для детей, чтобы они заняты были, чтобы не было свободного времени — тогда некогда будет грешить или еще чего-то. Но для этого нужны деньги, время, нужно водить их на секции, кружки, — сейчас это непросто. Ну, или дома заниматься. Но не давать им делать, что хочешь или как часто бывает: включить им мультики и смотреть, пока глаза не закроет. Надо вкладывать себя, свою душу. Как Бог вложил в нас Тело и Кровь Свою и благодать, так и матери должны питать своего ребенка собой, как птица феникс — кровью своей и частичками тела. Легендарное такое существо.

* * *

Так вот, надо заниматься спортом, физкультурой, гимнастикой. Вот в Греции занимались гимнастикой, это для них обязательно было. А то у нас гиподинамия, нам все бы только сидеть: едем — сидим, пришли — сидим, у телевизора сидим, едим — сидим, только когда спим — лежим. Лежим и сидим, а ходим мало. Машин идет поток в пробках, а по тротуару — там две девушки, там один мужчина — и все, никто не хочет ходить, только ездить. Ужас какой-то. Скоро у нас будут атрофированы мышцы все, и нас будут только на носилках или в креслах носить, с моторчиком, а мы плечом так — туда или сюда. Да, уже скоро так будет, видимо.

Есть такая книжка обо всем этом — автор Гарднер «София» — там девочка, учит философию, но изложено все на таком языке детском, ей лет 8–9, наверное. Если попадется, автор — Гарднер, а книга называется «София», София — это девочка. Очень хорошая книга, мы ее читали с очень большим удовольствием.

Ну и, какие чувства мы должны иметь? Пушкин как говорил: «И чувства добрые я лирой пробуждал». Наша церковь занимается тем, что пробуждает в нас добрые чувства. Не просто добрые, а евангельские, чувства Христовы. Вот батюшка, отец Даниил молился так: «Господи, дай мне сердце Твое со всеми чувствами Твоими». А какие это чувства? Почитайте Евангелие и выпишите себе в столбик, какие чувства там предлагаются. Страх Божий, благоговение.

Вообще, полнота будет только в вечной жизни. Надо привыкнуть к неполноте. Полнота здесь есть только в общем — в учении Церкви о том, что Бог все содержит. Но нельзя всё узнать, нельзя все понять. Вот Феофан Затворник говорит, что вера — это не всеведение, а знание того, что необходимо нам для спасения. И вот детей нужно научить тому, что необходимо им для спасения. А не учить тому, что… Ну, если уж там не обойтись… Но столько им не нужно сейчас информации. Все засыпано, завалено ненужной информацией сейчас. А вот эта истинная информация, которая нужна для спасения, как ее выковыривать, где ее найти? — Не так-то просто, я скажу вам, по собственному опыту.

Ну, я прочитаю вам по бумажке, которую заранее приготовил, какие чувства нужно воспитывать в ребенке и в себе, конечно сначала.

Чувство присутствия Бога. Да — память Божия, что Бог есть, что Бог здесь именно, и смотрит на мое сердце. Сейчас вы уже почувствуете, что Бог здесь, и Он видит состояние моего сердца. И в этом присутствии можно какое-то время задержаться и его хранить. Потом оно будет как-то рассеяно и исчезнет, но можно восстанавливать и держать в сердце. Эти чувства необходимы. Надо упражняться в этих чувствах. Даже актеров упражняют в каких-то чувствах, чтобы они их играли. А мы — христиане, мы тоже должны воспитывать себя в ощущениях, в охранении тех чувств, которые нам предлагает Евангелие и которыми обладал Господь, и чему Он нас учит. Потому что заповеди — это свойства Божии, которые мы должны усвоить. Свойства Божии.

Это не просто какая-то мораль, не то что: вот это не делай, а вот это хорошо. Детям надо объяснять, что хорошо и плохо. Это свойство Божественное, которое мы, насколько, в какой мере мы его усвоим, настолько у нас есть вероятность спасения. То есть, легче или тяжелее Богу нас помиловать, спасти нас. Мы должны как можно больше впитать свойств Божественных, то есть заповедей. И для ума, и для сердца, и для воли — они ничем не отличаются.

Дальше. Благоговение. Я уже говорил, есть память Божия — присутствие Бога, а есть благоговение или страх Божий, прп. Серафим Саровский говорит: благоговение рождается, потому что мы окружены святостью, святыми — вот вы все, вы святые. В каком смысле? Он говорит: у вас святое имя, вы созданы по образу и подобию Божию, в вас Христос — поскольку вы крещеные, «во Христа крестились, во Христа облеклись», — причащались — в вас Христос. «Когда молится человек — он свят», — св. Иоанн Картафесский говорил. В вечной жизни мы также будем молиться, это и есть святость. Не молимся — не святы. Молишься — свят. Так больше свят или меньше?

И поэтому все освящено, все творение. Что такое всё это вокруг нас? Это свидетельство Божие о любви к нам. Это признание Бога, что Он нас любит. Меня любит — вот, Он создал вселенную и этот зал, и все остальное. И мне Он дал эту плоть, язык, без костей, тоже. Необходимая часть миротворения.

Дальше. Благодарение, чувство благодарения. А мы Бога благодарим? Уныние, печаль, когда что-то не имеем, что-то не по-нашему. А что это? Нет чувства благодарения — отсюда и уныние, тоска, печаль, кручина. То есть, надо внедрять. Вот как есть заповедь: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите». Вот — благодарение. И радость еще. Мы должны, обязаны — всегда радуйтесь. Что бы ни было: тебя на куски режут, а ты просто радуйся. А не «Что ты делаешь? Как ты можешь?». Нет, — раз сказано «всегда», значит, что бы ни было — ты должен радоваться. И благодарить, говорить: «Хорошо, хорошо, спасибо, еще кусочек». Так мученики и говорили: «Ой, какая благодать! Ой, как хорошо». По благодати конечно все это было, не то, что они такие мужественные, силы человеческой не хватило бы.

Чувство покаяния. «Жертва Богу дух сокрушен». Единственная жертва — «дух сокрушен». А остальные дары не нужны. Мы ничего не можем Богу принести от себя, только свободу — а свобода, это стрелочка — или к Богу, или от Бога, к добру или к злу, молюсь или не молюсь. Вот и все, это все что я есть, за это отвечу — как и куда она двигалась, сколько раз и в какую сторону.

Дальше. Сострадание, чувство милосердия. Тут все понятно.

Дальше, чувство ответственности. Это не у взрослых только, нужно научить детей ответственности, чтобы они знали, что за все, что сделали, они могли бы отвечать. Сделал что-то — ты разумное, сознательное существо, и должен ответить, почему ты это сделал. Если не правильное — покайся. Если ошибся — разбор полетов, больше не делай так. Как мы это делаем и в монастыре.

Дальше. Чувство падшести. Вот есть у нас чувство падшести? Невсегда. Вот, когда говорим об этом, то появляется, а надо это чувствовать. Если мы падшие существа, тогда нам нужен Спаситель. А если мы непадшие, то зачем спасение, от чего? То есть погибели не чувствуется. Вот это чувство погибельности, погибели, падшести. Вот, я упал, что это — меня поднять надо, я сам не могу подняться, мне надо, чтобы Господь меня поднял, за руку взял, как дочь Иаира, за руку Он взял, и она — села, ожила.

Дальше. Чувство собственного достоинства — очень важное. Величие, которое в нас. Я ничтожество, но величие меня задело. Вот, чувство ничтожества надо хранить — это чувство падшести, я из небытия вообще-то создан, и еще неизвестно, где я буду после смерти, уничтожен — когда ты один, без Бога, без благодати. Но и о величии помнить, как прп. Иоанн Дамаскин говорит, — величие, когда ты с Богом, когда действуешь по заповедям, себе внедряешь чувство Богоприсутствия. А там это чувство как палка, которую ты в воду погружаешь, а она выталкивается, опять погружаешь — опять выталкивается. Любое чувство, любая заповедь. Но — не лениться и не унывать, трудиться. Хотя бы в труде застанет Господь, если не достигнем благодатной добродетели.

Чувство несерьезного к себе отношения. То есть избегать философствования, важности, значительности. Я могу сказать, что я такой важный, вы вон сколько уже ходите слушаете, а я вам чего-то говорю… Что-то такое чувствуется? Ну не то, чтобы совсем. Вот пришел человек такой важный, начал вам вещать, говорить, а вы… Нет, нужна некоторая несерьезность по отношению к себе. Вот, у евреев есть сборник такой еврейских анекдотов — никакой народ так к себе несерьезно не относится, сами про себя выдумывают, потом это все расходится, а они говорят: «Это антисемиты придумали!». Ничего подобного, это они сами. Удивительный народ, самый несерьезно к себе относящийся. Вот есть в них что-то такое. Это все не без благодати, чтобы иметь возможность и силу так к себе относиться.

Или чувство юмора еще. Это несерьезное к себе отношение тогда только возможно, когда человек обладает чувством юмора. А если он теряет его, то важность какая-то появляется, он в прелести просто. Спаси нас всех, Господь, от важности, потери чувства юмора и прочее.

Значительность. Что ты что-то значишь, что-то немаловажное, — Феофан Затворник говорил. Бывает такое? Еще бы, тут ума не надо.

Дальше. Вот мы говорили про чувство единства. Чувство благодати, блаженства. Помолились, молитву прочитали разрешительную — мы чувствуем радость, благодать, это божественные энергии. Они в разных видах бывают.

Заговорился я что-то, потому что хочется все сказать, но время конечно ограничено.

Чувство усыновленности Богу. То есть, должна быть жажда усыновления Богу, но вообще сама эта жажда от Бога. Мы спасены в надежде, усыновлены и обожены в надежде. То есть процесс обожения, усыновления происходит постепенно, появляется чувство усыновленности, спасенности. Обоживаемся по мере исполнения заповедей, жизни по воле Божией.

Чувство немощи, нищеты — очень важный момент. Св. прав. Иоанн Кронштадтский говорил: «Моя немощь — нищета, а Бог — сила». Немощь, нищета.

И еще. Детям, я это все время говорю, это не новость, что детям надо привить три добродетели кроме веры, веру само собой — в фундаменте. Но еще — трудолюбие, милосердие и послушание. Это основы, это все косточки, потом все остальное мясо нарастет. Если мы одному хотя бы не выучим, это будет потом горе, бич Божий для окружающих. И нас помянут, так сказать. Трудолюбие, милосердие и послушание. И еще общая для всех трех основа — мужество. Потому что для всего этого необходимо мужество. У нас как-то не слышим об этой основе добродетелей. А у западных, у латинян, у святых отцов, Амвросия Медиаланского например, она часто присутствует. Мужество надо воспитывать, упражняться. Потому что подвижничество, оно без мужества не может, заповедь никакую не исполнишь, если у тебя не будет мужества. То есть и женщины, и девушки должны быть мужами. Как «блажен муж иже не идее на совет нечестивых» — это не значит, что только мужчины должны быть мужественными, но и женщины. Блаженны мужественные, которые не идут на совет нечестивых — то есть не принимают помыслов.

Да, молитвенное правило должно быть у детей, соответственно, по возрасту. Ну, и как я говорил, перед каждым делом: «Господи, благослови», после «Слава Богу». И если общаемся, то «Прости, Господи! Извини, что посредством меня…» или кратко, если времени мало: «Господи, вразуми и помоги!», — универсальная короткая молитва. «Вразуми» — то есть дай разум, и «помоги» — помоги реализовать, дай силу реализовать. Мысль и действие.

Теперь в отношение поста. Самое простое — воздерживаться от сладкого, причем сам ребенок должен это выбрать, чтобы он понимал это как воздержание, как подвиг. Пост у детей — это по отношению к сладкому, прежде всего. Они там не очень-то понимают остальное всё, а вот тут они разбираются, тут у них водораздел. Вот как для алкоголика спиртное, так и для детей сладкое, сами знаете.

Вы — мамы! Я вот смотрю на вас, — кого я учу! Но сердце радуется, что пришли и слушаете. Но знаете, на моих лекциях мы все одним и тем же воздухом дышим, и повторение — мать учения. И сколько ни говори, хотя все не то чтобы новое, а как-то сердце радуется — смиряемся где-то, где-то наоборот укрепляемся в вере, надежде и любви.

Да. Важно научить детей личным отношениям со Христом, с Богородицей, с их святым покровителем, Ангелом-хранителем — беседовать, общаться. Они всё слышат. Не говорить, что они тебе прямо ответят, но обстоятельствами — ответят. Это наше право, наша обязанность. Вечером обязательно исповедальная молитва — своими словами. «Дети, — постой, ну скажи Богу вслух, чтобы я слышал, что-то». Ну, прежде всего, перед Богом мы все грешники — «Господи, прости меня грешного! Благодарю Тебя за то, что Ты дал мне жизнь, маму, папу…» — еще что он там скажет. — «Слава Тебе!» И если какие-то нужды на следующий день — там, по музыке чтобы хорошо сыграть…

О роли женщины в спасении мира

Я хотел бы прочитать маленький кусочек из одной недавно вышедшей книги, которая вызвала неоднозначное понимание и внимание. Кто-то резко критикует, кому-то это нравится, значит что-то там такое есть. И так или иначе, смысл духовный там есть, хотя в современной литературе православной не все можно принимать сразу и целиком, это не святые отцы писали. Но тем не менее, обратите внимание на эту книжку, называется «Дерзай дщерь». Ну конечно, надо читать ее аккуратно, потому что иногда перебор иронии такой интеллигентской и вольность иногда с текстами, событиями и прочее, но намерение было добрым. То есть, это исповедь собственной души автора. Может быть, кому-то может принести пользу. В этой книге есть описание психологии православной женщины, женщины, которая вошла в церковь и рассказано, что с ней происходит, какие сложности, опасности, искушения, обольщения приключаются. Но как с ними бороться — здесь тоже написано. Глава сначала, а внизу текст, собственно как действовать. Автор себя не раскрыл из опасения, конечно, я это понимаю. Написала «Монахиня N. Похоже, что это монахиня писала, и что тут многое пережито на собственном опыте.

Ну, это такое предварение. А теперь я прочитаю то, что, как я думаю, относится к сегодняшней теме. Это самый конец книги, глава называется «Божественные уроки». И вот, что здесь написано, я просто прочту: «Шествие разрушителя» — так называлась маленькая брошюрка, изданная Н. Н. Рыжковским в Зарайске в 1909 году, была перепечатана в сборнике «Кто враги нашего спасения», Мосеева, 1996 г. Книжка эта дорогого стоит. Неважно, описал автор подлинное видение или сочинил его ради литературного приема. Потрясает точность, с какой он предсказал развитие событий. Тогда, в начале XX века это говорилось: прогресс разовьется настолько, чтобы избавить людей от бремени физического труда и сбить их в любопытную толпу, жаждущую новизны и развлечений. Он пустил в моду Маркса, социализм и пролетариат, чтобы ослепить человечество мечтой о поголовном равенстве и земном благополучии. Он спутал понятия, убедив многих, что отнять, ограбить и убить ради всеобщего счастья есть доблестный подвиг храбрости».

Кстати, здесь можно остановиться и сказать, что это — такая иудейская ересь о том, что возможно и необходимо построить рай здесь, на земле. То есть Царство Небесное — на земле. И это учение так же имеется у Свидетелей Иеговы и многих сектантов, и это было у многих сектантов в ранние времена христианства. В этом основное различие между иудаизмом и православием, что не здесь, на земле, Царство Небесное, а в вечной жизни. Что оно — за пределами этого мира, что этот мир не приспособлен для вечной жизни и блаженства, для того, чтобы быть местом вечной радости и блаженства. И вот коммунистическая идеология — это одна из иудаистических ересей, таких ответвлений, что ли. Это основное, чем прельщался XX век. И доселе, я уже говорил, Свидетели Иеговы имеют достаточный успех, когда говорят, что вот здесь, на земле будет Царствие Небесное, рай, и вы будете участниками, будете радоваться и тысячу лет жить — тысячелетнее царство ли это будет или просто уже навеки, и так далее. Это одно из таких обольщений. Православное учение, правильно понимающее хилиазм, то есть учение о тысячелетнем царстве говорит о том, что оно не здесь будет построено. И невозможно его построить на земле по многим причинам. Здесь на земле и сама земля — это отображение того, что необходимо для падшего естества, пусть даже освящающегося, очищающегося, но вечно здесь жить невозможно, оно так или иначе должно сгореть. Должно быть построено новое Царство, новая земля, новое небо, но именно там, с Богом, где будет построена уже новая вселенная по образу и подобию естества Иисуса Христа воскресшего. И там уже, в воскресшем естестве праведники будут радоваться и вечно жить.

Это такая суть отличия достоинства православного учения, то, чем мы должны дорожить. Потому что обольстить нас очень легко, особенно чем-нибудь материальным, какими-нибудь благами, посулами, чем-нибудь таким красивым. Если нас обольщали коммунизмом, и достаточно много людей попало под это обольщение, даже доселе не все выбрались из-под него, то что говорить о грядущих обольщениях. Видимо, другие обольщения будут в этом же духе — именно здесь на земле будет строиться новое Царство при помощи царя, который придет, этот лжемессия, Антихрист. И вот он будет обольщать этими благами. А нам придется свидетельствовать свое отвержение этих благ этого царства, может быть, даже ценой голодной смерти или просто смерти. И вот здесь очень важный момент различия, и мы не должны об этом забывать. Когда человек обольщается благами, то надо вспомнить епископа Игнатия Брянчанинова, который говорил, что под конец света будут иметь успех «бытоулучшительные партии», то есть партии, которые будут сулить улучшение быта, бытовых условий — квартиры, продукты, что-то еще, денег больше платить и так далее.

Надо сказать, что православие — это бытоухудшительная партия, потому что лучшие ее представители уходили в пустыню, на Афон и прочее, и ухудшали свой быт. Они, вместо того, чтобы отремонтировать свою квартиру, уходили в пещеры, а вместо того, чтобы есть больше, более колорийное, они ели хлеб и пили только воду, вместо того, чтобы приобретать что-нибудь, они раздавали все, и так далее. Православие фактически призывает нас к бытоухудшению, но к разумному, конечно. Больше это относится к тем, кто свободен, одинок. А семейным как-то поневоле приходится улучшать или, по крайней мере, сохранять тот быт, который существует. То есть — все непросто не однозначно, как вообще все в православии. Но надо помнить, что если нас призывают или обольщают бытоулучшением, то мы не сразу должны туда бежать — «да-да, и мы присоединяемся, мы — за, конечно нужно, непременно». Чтобы водопроводчика вызвал, он сразу все отремонтировал, а не так как у нас — вода течет, а все никак не вызвать сантехника.

«Чтобы ослепить человеческой мечтой о поголовном рае и земном благополучии. Он спутал понятия, убедив многих, что отнять, ограбить и убить ради всеобщего счастья есть доблестный подвиг храбрости. Он потребовал от своих слуг и особенно игривого Эрота внушать юношам привлечение к похоти и наслаждению вместе с отвращением к браку, угнетающему личность, налагающему тяжелые узы долга. «Мы не одни», — возглашает сатана, — «На нашей стороне мужской пол и он поможет нам обделать дело». Пронзительный Уран оглашает ад, хохочет, но вдруг корчится как от сильной боли, — «Есть одна самая неприступная крепость: женщина-дева и женщина-мать. Если не возьмете, не покорите этой твердыни — всё напрасно».

Он учит своих клевретов настойчиво внушать женщине извращения идей материнства и целомудрия, устремлять ее в университеты, к высшим наукам и казенной службе. И тогда светоносная красота ее души, нежное обаяние ее, возвышенная привлекательность пропадут сами собой. Победу над женщиной Люцифер называет выдающимся, небывалым в его культурных приобретениях вызовом Предвечному».

Вот этот момент, опять же неважно, было это истинное видение или литературный прием, как бы взгляд на будущее, на XX век. Но вот что здесь характерно: говорится о растлении даже не монашества или еще что-то — ведь очень много важного в мире и в православии, уже можно не перечислять, а именно — о женщине-деве и женщине-матери. Вот, что является основной и последней твердыней против построения антихристианства. И пока эта твердыня не будет преодолена, разрушена, то царство Антихриста не сможет быть достроено до конца по крайней мере.

И вот об этом хотел сказать несколько слов. Женщина-дева и женщина-мать. Сегодня у нас Собор Пресвятой Богородицы, так вот, Пресвятая Богородица явила собой, и неслучайно именно Она явила женскую силу в мире. То, что говорилось в той брошюре, то, что мы слышали, говорится именно о женщине-деве и женщине-матери. Пресвятая Богородица соединила в себе два несоединимых состояния — девства (Приснодевства) и материнства (Богоматеринства). То есть как бы на вершине пирамиды человеческого бытия, осуществленного человечества — выше ангельского мира стоит Пресвятая Богородица. Именно Ее Приснодевство в соединении с Богоматеринством являет всю красоту человеческого рода и образа и подобия. Самое важнейшее, самое драгоценнейшее, что смогло принести человечество Богу, это не были дары волхвов — золото, смирна, ладан, конечно, все это тоже хорошо, и само по себе и как символы некие жертв, которые приносятся человечеством Богу, — но самая важная жертва, которую человечество принесло к ногам младенца, это была Приснодева-Мать, Которая и родила Богомладенца. Она принесла Себя Богу, и находилась возле Него как самое важнейшее утешение и рода человеческого и Самого Господа.

Я думаю, что Господь, когда страдал, для Него таким самым важным утешением была именно Его Мать. Именно ЕЕ красотой, ЕЕ подвигом, явившим высоту и красоту человечества, Он мог понести зримые Им в будущем и отвержение от Него, и отступление, и всю греховность человеческого рода. Кто был на Святой земле, тот знает, что Пресвятая Богородица находилась не сбоку Креста, как мы изображаем Голгофу, Она находилась прямо напротив Него. Потому что в храме Воскресния Господня есть Голгофа, Крест, а напротив метрах в тридцати примерно находится такое место, где стояла Пресвятая Богородица. То есть, Она стояла точно напротив страдающего Спасителя Мира. Так что Он видел Ее в течение всех своих страданий. Это было великим страданием для Пресвятой Богородицы — видеть, как все происходит, видеть своего Сына, умирающего за грехи мира. А для Него это было, с одной стороны утешением, а с другой стороны тоже великой скорбью — видеть скорбь Пресвятой Богородицы. И Она сострадала и несла, так же как и Сын Божий, грехи всего мира. Поэтому Она и могла стать Царицей Небесной и молитвеницей за весь род человеческий, и стать выше ангелов и архангелов.

И мы, конечно, слышали много слов и похвал в честь Пресвятой Богородицы, но вновь и вновь мы возвращаемся к простым вещам, что девство и материнство — это величайшие дары Богу, что девство и материнство являются величайшим препятствием к пришествию Антихриста.

Неслучайно насаждается весь этот разврат и разрушение семьи, и понятия о стыде и целомудрии, важности рождения детей и всего того, что касается сферы семьи и целомудрия. Притом, в нашем человеческом бытии, быту, эти два дара величайших, соединенных в одном лице Пресвятой Богородицы, они разделяются на две части, то есть, на подвиг хранения девства и целомудрия, и покаяния, если человек приходит и кается, впав в какие-то согрешения против целомудрия и девства. И второй подвиг — это подвиг материнства. Мы говорим — семья и это известно даже через ученых, социологов и всех политиков, — это ячейка общества, клеточка государства. Ее состояние определяет состояние государства. Если государство желает себе блага, оно заботится о семье. А если оно само себя, государство, в лице своих руководителей, стремится разрушить, то самый простой путь для этого — разрушить семью. И все то, что касается семьи, всего, что хранит ее, оберегает.

Перед этим несколько бесед было о семье — у нас были две попытки на эту тему поговорить. Мы говорили о семье, а прошлый раз мы говорили о девстве. Но, надо сказать, что одно без другого невозможно сохранить, невозможно восстановить, невозможно даже понимать. Тут написано, что «Есть одна самая неприступная крепость — женщина-дева и женщина-мать», так вот, в плане духовном, онтологическом, главной твердыней и крепостью является Сама Пресвятая Богородица. Но на земле, поскольку это царство Антихриста строится здесь на земле, то естественно в меру отклика на молитвы Пресвятой Богородицы и будет сохраняться некое количество девиц, которые будут хранить девство ради Христа, и некое количество семей и матерей, которые будут достойны этого звания. Потому что мать, как у нас говорится — не та, которая родила, а мать, которая при всём мать — по своему мировоззрению, пониманию, ощущению, отношению. Не только к своему ребенку, которого она родила, или нескольким детям, но ко всему миру.

То есть, девство и Дева, и материнство и Мать — это космические, онтологические, духовные понятия и состояния. В древности язычники говорили христианам: «Какие у вас женщины!» — восхищались. Не говорили: какие у вас монахи! Или — какие у вас священники, или архиереи. Они говорили: какие у вас женщины! То есть более всего их поражало, более всего изумляло, а иногда и обращало в православие, к православию, — именно женщины. Потому что именно на них и в них действие благодати, это освящение, которое дарует церковь, это очищение сердца, и то благоухание целомудрия, чистоты более всего заметно для глаза и объективного наблюдения.

Так вот, в чем сущность и важность одной из твердынь мира — женщины-девы, просто девства, девственниц. Опять же, почему не девственник и не отец, мужчина-отец, а именно женщина-дева и женщина-мать. Именно потому, что эти качества, эти свойства более свойственны, более ярко видны, более наглядно проявляются. В женщине особенно ярко видны достоинства и очень ярко видны и падение или утеря достоинства, девства или материнства. Хотя у нас есть такие девственники как Иоанн Богослов…

Евангелие — это про нас, про меня

Рад вас всех видеть и приветствовать в день продолжающегося праздника Рождества Христова. Господь благословил нам встретиться и вместе праздновать и радоваться о Рождестве Христовом. Сегодня у нас Собор Пресвятой Богородицы. Рождество — оно три дня у нас по уставу, трехдневная Пасха, затем продолжаются святки.

Мы начнем, как по обычаю наши встречи совершались, чтением Евангелия. Примем эту нашу встречу как Божие благословение и будем надеяться, что этот год, который у нас впереди, будет благополучным. И не в том смысле, что не будет каких-то там бедствий внешних, каких-то катастроф, может, войн или каких-то конфликтов. А в том, чтобы нам все претерпевать, все что Господь пошлет, с благодарением, верою, с надеждою что Господь сохранит нас, покроет. Если же что-то пошлет скорбное, то это полезно для спасения, если будем принимать с благодарением, с верой, что без Воли Божией и волос не падает с головы человеческой. И самое важное, конечно, что мы должны просить у Бога и чему радоваться — это то, что мы доселе принадлежим православной Церкви, что в тяжких, смертных грехах мы покаялись, если таковые были у нас, что мы воцерковляемся по мере сил — то есть, соблюдаем посты, причащаемся, посещаем храм, изучаем то сокровище, которое называется православным учением и тем самым имеем надежду на спасение. И если не удастся нам спастись сразу, после того, как мы закончим наши дни, то есть надежда, что молитвами церкви до Страшного Суда или в момент Страшного Суда, мы будем помилованы благодатью и милостью Божией. Поскольку само наше спасение, оно на 99% имеет основанием милосердие Божие и ту Кровь, которую Он пролил за нас.

Но, конечно, нам надо потрудиться — без труда невозможно быть христианином, невозможно жить по заповедям Божиим, и в наше время невозможно просто жить. Потому что жизнь становится все более искушением, испытанием.

Сейчас мы почитаем Евангелие. Вновь и вновь мы обращаемся к Слову Божию. Мы знаем, насколько важно всякое дело начинать с молитвы и напоминать себе эту заповедь, которую мы исполняем при начале того или иного дела или делании. Вообще, Слово Божие есть пища для души нашей, и мы, питаясь Словом Божиим, той благодатью, которая в нем содержится, мы укрепляемся в нашей жизни духовной и просто в жизни. Один из старцев сказал, что Евангелие, заповеди Божии, Слово Божие — это есть Свет Фаворский, нетварный Свет, который просвещает нашу жизнь, просвещает нас, разрушает козни падших духов, обольщение, которому мы непрерывно подвергаемся. Защищает нас и от наших страстей, предыдущих обольщений, согрешений, от падших духов и от прелестей мира, которые становятся все более злобными, все более открыто демоническими, уже не скрывающими своего демонического происхождения. Зло уже не рядится в одежды добра, падшие духи уже не являются в виде ангелов светлых, а уже являются в своем подлинном виде — уже не стыдясь, не стесняясь, потому что люди уже совершенно потеряли чувствительность и способность различать добро и зло, потеряли духовный вкус. Поэтому необходимо нам, православным христианам, питаясь Словом Божиим, помнить о своем призвании быть некоей стеной между злом, которое все более наполняет мир, и теми, кто находится внутри церкви, теми, кто еще желал бы войти в нее и, может быть, еще войдет, если время бытия земного продлится, на что мы и надеемся, о чем молим Бога.

Простите за такое предисловие затянувшееся, но сам праздник и еще одна наша встреча — они располагают к такому слову, которое явило бы нам нашу любовь и друг к другу, и ко Христу, и к собственной душе.

А теперь обратимся к Евангелию. Евангелие от Луки, толкование блаженного Феофилакта Болгарского. Мы закончили 14 главу и переходим к 15-й. «Приближались к Нему мытари и грешники слушать Его. Фарисеи и книжники же роптали говоря: Он принимает грешников и ест с ними».

Вот свойство греховности и свойство подвижничества неосененного благодатью — грех гордости. Другие грехи, грехи немощи естества, то есть сластолюбия или сребролюбия, они смиряют наши души и обращают нас к Господу, к Спасителю мира. Мы знаем о мытаре, который будучи трешником, принес покаяние, и не один мытарь евангельский, так покаялись блудницы, разбойник. Но вот подвиг, подвижничество безблагодатное, то есть не освященное благодатью, благословением — самый опасный грех. Падшее естество устремляется к двум видам греха — с одной стороны к сластолюбию, владению всеми благами этого мира, но потом испытывает горечь. И не то, что все грешники это чувствуют, но в самом грехе есть нечто, что огорчает нас, и мы можем обратиться к Богу, покаяться, прийти к Нему.

И совсем другое, когда наше падшее естество вместе с гордостью желает взойти на небо, желает по гордости сравняться со святыми, пророками, праведниками, за счет своего подвига, за счет той или иной жертвы. И принеся эту жертву, ожидает награды, возносится наподобие фарисея. И вместо того, чтобы получить благодать, благословение, падает во тьму, из которой очень трудно выбраться. Потому что каяться в блуде, сребролюбии, разбое, хищничестве легче, чем в безблагодатном подвижничестве, чем в праведности без благословения. И мы знаем, что церковь, напоминая нам притчу о мытаре и фарисее перед Великим постом, предостерегает нас, входящих в подвиг, о том, что подвиг — как обоюдоострый меч, он может ранить нас, поразить, отстранить от Бога. Если мы не будем совершать его с покаянием, если мы не будем проходить его как грешники, должники, достойные смерти и недостойные самой жизни. А если мы будем подвизаться, требуя от Бога как бы в виде некоей платы, даров духовных или какого-то положения особого или еще чего-либо, то мы можем погибнуть в грехе фарисейства, то есть лицемерной праведности, безблагодатном подвижничестве, самоупоении самим собой.

Поэтому нашему падшему естеству бывает полезно падение, оно смиряет нас и вредна самочинная праведность, подвиг, потому что он может вознести наш ум, и мы можем утерять ощущение земли, то есть ощущение своей греховности.

Началом духовной жизни, всякого подвижничества должен быть правильный расчет имения. То есть рассмотри имение, прежде чем строить башню. А имение наше заключается в том, что мы ничего не имеем, кроме греха, страстей и обольщения. И вот, рассмотрев это имущество, это имение, и будем строить башню покаяния, а может даже некоего подвига. Потому как человек, только пришедший в церковь, имеет способность и желание подвижничества, но не имеет разума, как бороться с тщеславием, которое сопровождает всякое усилие, всякий подвиг, всякое понуждение. Поэтому будем внимательны к тому, что происходит в нашем сердце. И будем бояться не только греха сластолюбия, блуда и сребролюбия и прочее, будем бояться и подвижничества, и подвига. Смотреть, не вызывает ли оно, это подвижничество, в нас возношения, сухости сердца, осуждения ближних.

Сейчас бывает, что человек начинает Великий пост — чуть-чуть попостился, помолился, поклонники положил, и уже возникает некое высокомерие, желание учить, какая-то холодность сердечная. И тогда мы понимаем, что к нам подкрадывается дух фарисейства, дух ложной праведности, самоцена, вменения себе чего-либо. Святые отцы учат нас, что мы не должны вменять себе никаких подвигов и считать, что они угодны Богу, — так учит святитель Игнатий Брянчанинов. Надо считать, что никакими подвигами, что бы я ни сделал, пусть даже сотворил небо и землю новые, мне не возместить ни одного малого греха своего, потому что очищаются они не подвижничеством нашим, а Кровью Христовой. А наш подвиг заключается лишь в свидетельстве о благодарности Богу, за то, что мы еще живы, что Он дал нам веру, и дает нам возможность пойти за Ним и потрудиться в Его винограднике, в исполнении Его заповедей, принесении малых жертв, тех, которые мы способны принести.

Но никакой подвиг, как говорит преподобная Феодора Александрийская, — ни пост, ни молитва, ни бдение без смирения, без сокрушения сердца не угодны Богу. Поэтому надо не просто приносить подвиг, а обязательно солить его, то есть знать,, что подвиг без смирения, как несоленая еда — вроде вкусно приготовлено, а есть невозможно, и человек ищет, где же соль, а соли нет, и все остальное становится напрасным. Поэтому будем, все, что приготовим, что захотим предложить Богу, растворять осолением смирения, сокрушения сердца, покаянием, ибо жертва Богу, первая жертва и единственная — это дух сокрушенный. Смирение, сокрушение, покаяние. Надо сказать, что вот такие простые слова можно и нужно повторять многажды, не каждый день только, но и в день не один раз, потому что они крадутся из нашей памяти.

Нам все хочется сделать что-то особенное Богу, чтобы за что-то Бог нас помиловал, чтобы вот увидел какой-то наш сюрприз, как дети хотят сюрприз какой-то сотворить — возьмут, из маминого платья вырежут что-нибудь такое и принесут — такой вот сюрприз маме. Вот я сама, своими руками, вот такое платье кукле изготовила! И мы похожи на этих детей, которые пытаются что-то неожиданное для Бога совершить, чтобы Он удивился и сказал — вот это да! Вот оно, настоящее чадо! Вот оно положило тридцать поклонов — не клало три года ни одного… Вот это я понимаю, подвиг, вот это дерзновение, вот это победа над плотью. И смотрим — где же дары за этот подвиг, как изменится жизнь и ближние?

И поэтому видим в Евангелии, что что не мнимые праведники, а мытари и грешники приближались ко Господу, это приближение, оно ведь не только физическое. Евангелие говорит нам о нашей душе, моей душе. То есть все мое мытарство, вся моя греховность — оно пытается приблизиться к Господу, а мое фарисейство и книжничество, оно к чему приводит, — к ропоту. Оно ропщет, не довольствуется ничем. А самый страшный грех какой, непростительный и разрушительный? Это ропот. И в чем это выражается? Что разрушаются наши дела и как бы ржавчиной изъедаются все подвиги наши предыдущие — посты, молитвы, покаяние, самые слезы наши. Поэтому вот этот ропот… Если чуть-чуть возник у нас этот ропот недовольства — знайте, в нас говорит фарисей, книжник, закваска фарисейская.

Чтобы нам не потерять и малых наших трудов и подвигов, будем стараться не роптать ни на кого и ни на что. Ни на Бога и Его промысел, на то, что Он посылает нам, ни на ближних наших, которые совсем не ценят нас и наших трудов, наших молитв, читаемых за них акафистов, поклонов, посещений храмов и свечей, которые мы за них ставили. Вот вроде бы уже все: поставили свечку, сокрушились, и ждем, что придем домой — те люди за которых мы молились, уже совсем другие. Приходим домой, а они еще злее становятся, нападают еще сильнее. Все нас проверяет и смиряет, чтобы мы, смирившись, принесли плод.

Все, что происходит в Евангелии, все это говорит обо мне, все это происходит во мне, внутри моего сердца. Когда я увижу это в себе, что это скажет обо мне, а не про каких-то фарисеев, мытарей, грешников, которые куда-то пришли, одни приблизились, другие роптали, третьи еще что-то там, просто мимо прошли и не обратили внимания. А если поймем, что говорится о неких свойствах, качестве моих — будут ли это болящие, будут ли это припадающие грешники кающиеся или наоборот не кающиеся фарисеи, воины, Ирод, Пилат и прочие, — если мы не поймем, что это я, что все это мое, то мы не поймем ничего.

И прежде всего, мы должны прикладывать к себе не все доброе, что мы в Евангелии увидим и услышим — кающихся грешников, их покаяние, ревность Петра, а обратим внимание скорее на его немощь, так же, как и в других действующих лицах евангельской истории. И если мы так будем понимать, тогда чтение Евангелия станет для нас интересным. Станет интересно: а что же Господь мне скажет обо мне сегодня? Мы будем открывать главу Евангелия не со вздохом «ой!», сколько же уже раз читал и все знаешь, что там написано. Да мы еще и не открывали как следует Евангелие! Потому что мы книгу-то Евангельскую открываем, а сердце у нас закрыто. Так уж лучше не Евангелие открывать, а сердце открыть Богу. А если мы хотим максимального эффекта, то откроем сначала сердце, а потом Евангелие, и будем смотреть — что же там такое написано о моем сердце и что же там в нем живет, что же там такое находится и что же надо делать. Потому что Евангелие не только описывает состояние моего сердца, но Евангелие дает нам ключ к нашему сердцу и к тем проблемам, которые будут открыты нам.

Надо сказать, что когда мы читаем Евангелие, главу, которую мы должны читать каждый день или рядовое Евангелие и Апостол, то практически каждый день и всегда это будет обо мне, обязательно будет какое-то слово, которое попадет в точку. Сейчас сразу или в течение дня я пойму — вот, ведь правильно в Евангелии я сегодня читал или читала, вот оно, вот теперь я понимаю, что это значит и какое это отношение имеет ко мне. Потому что если Евангелие пройдет мимо нас, то это будет похоже на тех грешников, которые проходили мимо распятого Христа и говорили: «Уа!» или «Эй! Если ты многих там исцелял, сойди с креста, и я уверую!». И, не оглядываясь назад, что — сошел или не сошел, идут дальше по своим делам. И мы рискуем быть подобными.

Но если сердце наше оживает, как-то смягчается, как-то чувствует — «вот точно это я, вот точно это обо мне» — вот тогда будет плод.

Тогда будет некое сокрушение. И в таком случае, когда мы закроем Евангелие, нам захочется помолиться, захочется покаяться перед Богом, захочется поблагодарить Бога за Его милости, захочется прославить Его милосердие, которое является на мне, грешнике.

Итак: «Приближались к Нему мытари и грешники слушать Его». Опять же повторим грешники и мытари наши внутренние — грехи наши и страсти, приближаются, готовы приблизиться, только чтобы мы не мешали гордостью и готовы слушать и исполнять Евангелие. И вот это «приближались слушать» — это цель нашей духовной жизни. Чтобы наша греховность повернулась к Лицу Божиему, услышала заповеди, сокрушилась, чтобы покаялись мы в грехах, и они бы начали таять. Не сразу исчезли, конечно, а постепенно, потихонечку, как вот сейчас — сколько снега и льда, но мы знаем — весна придет и все растает, ни снежинки не обретем к Пасхе. Так и грехи — если будем приближаться к солнышку, к Господу, то ничего не останется, желательно, чтобы к смерти все греховное растаяло, ну хотя бы к Страшному Суду, по молитвам церкви.

«Фарисеи и книжники же роптали говоря: Он принимает грешников и ест с ними». Понятно, что и как здесь- гордость наша не хочет, чтобы грешники были приняты Господом и ели с Ним, ели от одной трапезы. Мы знаем, что это за Трапеза, здесь на земле и в будущем. Но Он сказал им следующую притчу: «Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяносто девять в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее. И найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью. И, придя домой, созовет друзей и соседей и скажет им: Порадуйтесь со мной, я нашел мою пропавшую овцу. Сказую вам, что так на небесах больше радости будет об одном грешнике, кающемся нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии».

Опять же это обо мне. Если бы у нас было девяносто девять праведных дел и один грех, какое-нибудь греховное дело, когда мы в нем каемся, то у Бога больше радости об этом покаянии, чем о тех делах, которые мы совершили до него. А ведь нет такого человека, который бы добрых дел не делал. Только эти добрые дела, оказывается, бывают бесполезными, если человек совершит на девяносто девять добрых дел один грех.

Как апостол Павел говорит, что если весь закон соблюдешь, а одну заповедь нарушишь, то и весь закон нарушил. Если не крал, не прелюбодействовал, но убил — то весь закон нарушил, или наоборот: и не прелюбодействовал, и не убивал, но украл — опять же, повинен суду. Вот так и мы.

Но что важно — сначала говорится о грешниках приближающихся, потом говорится о грешнике, которого ищет Господь. То есть, грешники ищут Господа, а Господь ищет грешника. Ну как же нам не встретиться! Если только я не скажу: «Ну, я не грешник, не грешен». А как бывает, если что-то происходит, мы говорим: «грешен, виноват» или «не виноват», «ты сам что-то сделал», «ты первый начал», «это ты так поступил». Что в нас говорит? Кто имеет первое слово, если возникает конфликт, грешник или праведник? Фарисей или мытарь? Борьба-то у нас идет не за то, чтобы сказать: «Я виноват!» — «Нет, я виноват». — «Нет, я больше!». «Я первый начал!» — «Нет, я первый…». А у нас борьба совсем в другом виде.

Вот, будем смотреть, чтобы у нас фарисей не имел право голоса, а грешник всегда имел право сказать откровенно и открыто: «все, что сделал — это я совершил. Грешен, каюсь». «Боже, милостив буди мне грешному» или «Брат (или сестра), прости меня. Это я виноват…». «Я так о себе только и знаю, что я согрешил — куда ни пойду, всюду по уши в грязь. Так вот и тут — опять согрешил, опять виноват, каюсь». Но знаю, что мне ничего полезней нет, как только видеть грехи, каяться, признаваться в них, просить прощения и молитв.

Казалось бы, просто, но мы не знаем эту простоту. Непростое мы все в молодости изучали, в институтах. А теперь простое учим-учим, но никак не выучим. «Прости» — никак не высказать, там всего несколько звуков, а оно — никак. Или «виноват», или «грешен». Изучаем-изучаем, стараемся-стараемся, но нет, все равно первая выскакивает обида, недовольство и требование, чтобы другой человек каялся и исправлялся. Но если бы мы сокрушались, да еще таким несокрушимым сокрушением, то есть постоянным — цены бы нам не было. Мы бы были такими христианами, что сами бы удивлялись, что такое бывает. А всего-то — чтобы покаяние было постоянным.

Как епископ Игнатий говорит, что покаяние — это начало духовной жизни, середина духовной жизни и конец. Причем это центр начала, а возвращаться надо к началу. Иногда кажется, что я продвинулся, я уже вон куда, уже Царствие Небесное виднеется — посмотрим, а у нас и начала нет — покаяния. А первое слово какое было Христа? — «Покайтесь! Приблизилось Царствие Небесное». Не ты приблизился к Царству Небесному, а Царство Небесное к тебе приблизилось. Так ты не думай, что сможешь приблизиться к Царству Небесному. Если оно не приблизится к тебе, так и будешь на месте стоять, а то еще и дальше уходить.

И вот тайна христианства, православного именно христианства, заключается в том, что покаяние стоит на первом месте. И православный христианин, даже если он отвлекается, должен постоянно возвращать покаянию первое место. Вновь и вновь встает на этот фундамент, на этот краеугольный камень — покаяние. А для того, чтобы покаяться, необходимо узреть Христа. Потому что без Христа в чем каяться? Вот мы поссорились и что мы делаем обычно? Если о Христе не вспомним, не будет никакого покаяния — будем винить друг друга. А если бы Христос явился, мы сказали бы: «Господи, прости, поссорился. Я виноват, да». А другой скажет: «Нет, нет, он не виноват, Господи, это я. Вот у меня такая гордыня — сколько раз я уже ссорился раньше, и никак было не покаяться». Но стоит только вспомнить о Христе, как мы сразу уже смиряемся, перед Лицом Божиим. Если мы сейчас вспомним, что Господь видит наши сердца, какое чувство у нас возникнет? Какое слово? — «Помилуй», «Господи, помилуй!». Потому что перед людьми-то мы так выглядим ничего более-менее, а уж перед Господом то, ой-ой-ой, вся-то жизнь видна. И не прошлая только и настоящая, а и будущая. И тогда сразу шея у нас размягчается, и мы говорим: «Господи, прости, помилуй». Если я сейчас умру — то геена огненная.

Вот здесь в Евангелии и говорится о покаянии. Так и будем всегда думать: когда говорится о грешнике — сразу речь о покаянии: «Сказываю вам, на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». Святые отцы говорят, что предпочитают человека согрешающего и кающегося несогрешающему и некающемуся. Не дай Бог нам перестать согрешать и каяться — это хуже смерти. Но слава Богу, мы согрешаем и, хоть и не всегда к сожалению, но все же каемся. И никуда нам не деться. Но только стараться каждый раз, когда согрешим, каяться и иметь понятие о том, что Господь касается нас не только благодатью и не столько благодатью, сколько вот этой покаянной скорбью. Потому что, как говорил Иоанн Лествичник преподобный: святым Бог дает благодать в виде откровений, даров духовных, сил всяких, а грешнику, то есть нам всем, вернее он говорит новоначальному — но мы еще и не новоначальные, мы только приглядывающиеся, трудники — а новоначальному дает благодать в виде болезней, скорбей. Но при этом дает нам возможность или чувство напоминания через Ангела-хранителя — покайся, посмотри, что ты сделал, подумай, что приличествует такому твоему поступку или такому слову, или такому действию — покаяние. Ну, так и что же, за чем же дело стало? После того, как Господь пришел, уже каяться стало не стыдно, а наоборот, спасительно. Покаяние освящено благословением Божиим, Евангелием, двумя тысячами лет христианства. Теперь, если кто-то из нас начнет каяться, согрешив, то вряд ли кто скажет: «Ну, ты даешь! Что же это? Всегда оправдывался, обвинял нас и меня, а теперь чего-то решил каяться». На это скажем: «Вот, раньше только читал Евангелие, а теперь решил попробовать и жить по нему». — «А, ну ладно. Если так, то хорошо».

Как там в зоне строгого режима — там десять человек решили жить по-христиански, а вся зона начала учить их покаянию. Ничему другому, а покаянию. «Ты, что — драться! Если я тебя ударю, ты должен другую щеку подставлять, смиряться. Что ты матом ругаешься — не полагается христианину. Кайся!». И вот в результате так наши христиане и учились. И священник приходил, учил, и братья по разбою тоже помогали.

* * *

«Или какая женщина, имея десять драхм, если потеряет одну драхму, не зажжет свечи, не станет мести комнату и не станет искать тщательно пока не найдет. А найдя созовет подруг и соседок и скажет: порадуйтесь со мною, я нашла потерянную драхму. Там говорю вам, бывает радость у ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся». Вот мы хотим доставить радость ангелам Божиим — нет ничего проще, не нужно никаких подвигов — покаяние в грехах. И следи за собой — как только согрешишь, чтобы сразу покаяться — и смотрим, там ангелы радуются. А сердце не может это не почувствовать, правда? Только чтобы без гордости, как-будто что-то особенное совершил. И поэтому как охотник идет на добычу в лес и радуется — попал, подстрелил, так и мы должны — как уследили, что согрешил — тут же покаялся. Дичь увидел, и подстрелил её — все, берем в сумку, несем.

Так что добыча для православного христианина — это возможность: как увидишь грех свой, сразу в нем каяться, сокрушаться сердцем, просить прощения, молить Бога, чтобы Господь простил, помиловал. Пустынножители, святые так и делали — согрешат и говорят: «Господи, аз, яко человек согрешил. Ты же яко Бог прости мя». То есть я как человек, смотри, согрешил опять. Ты же, как Бог безгрешный и милостивый, прости меня. И вот, если мы так будем упражняться и прививать сердцу своему покаянные чувства, и будем преуспевать в этой охоте на грех с тем, чтобы сразу в нем каяться, мы потихонечку так и будем двигаться. И страсти будут у нас ослабевать, и к подвижничеству у нас будет добрый фундамент покаяния: «Я сегодня много раз согрешил и редко покаялся в этом. А то еще и других обвинял. Мне нужно сегодня канон покаянный прочитать и поклончиков хотя бы 12 положить, потому как я согрешил». Тогда нестрашно такое подвижничество. Или: «Сегодня я наверное завтракать не буду, потому что я вчера много согрешил, только чайку попью. А в обед — надо как-то скромненько, не переедать по крайней мере, потому что я утром поругался, а до сих пор еще не помирился» — и так далее.

То есть, если наши грехи раскаяны, надо еще плоды достойные покаяния принести, мало покаяться на словах только. И тогда не лень будет нам читать вечерние молитвы, а наоборот, — «ну когда же времечко придет для молитвослова и помолиться, а то душа болит, прямо изныла». Или так: вижу — покаяния нет, грешу, грешу, а каяться — ну никак, что же такое, надо хоть помолиться. Благодать дастся, может быть удастся хотя бы завтра начать или сегодня уже вечером. Может, позвонить, попросить прощения у того, кого обидел?

* * *

Ну, это наши размышления, а теперь почитаем, что нам говорит блаженный Феофилакт, что, конечно, более важно и ценно. «Господь допускает к себе мытарей и грешников, как врач больных, делая то, для чего Он и воплотился. Но фарисеи, поистине грешники, на такое человеколюбие отвечали ропотом». Вот еще раз запомним это — если начали мы роптать, значит, дух фарисейства в нас — внутреннего фарисея мы из сердца не изгнали. Значит, он живет там, имеет, может быть свою келью или кабинет. И поэтому, как только мы увидим, прочувствуем его действия, то, соответственно, будем действовать в противоположном направлении. То есть, вместо ропота попробуем покаяться, благодарить Бога. Противоположно ропоту что? Благодарение. Вот, если что-то не так и я ропщу, это что? Я не благодарю, а даже наоборот, показываю свое нетерпение, нежелание, противление тому, что Господь послал или люди что-то не так сделали. Ропот — это очень ядовитая страсть. Видите, она ропщет даже на человеколюбие Божие.

«Ибо они считали мытарей отвратительными, хотя сами поедали домы и вдовиц и сирот. Что же Господь? Он был человеколюбив, как до мытарей, так и до тех самых, которые поносили Его человеколюбие». То есть человеколюбие должно распространяться и на фарисеев. Не на внутреннего фарисея, но на внешнего. Мы видим, что кто-то ропщет или оправдывается, — пожалеть его, не обличать его, попросить прощения первым, хотя, может быть, наша вина и меньше.

Человеколюбие прощает, винит себя и кается, просит прощения. «Что же Господь? Он был человеколюбив, как до мытарей, так и до тех самых, которые поносили Его человеколюбие. Он не отвращался и от сих, как от неисцелимых и ропотников, но с кротостью врачует их, сказывая им притчу об овцах, и действительно и наглядно убеждая их, и обуздывает не досадовать на такое излитие благости. Ибо если об одной овце неразумной и не созданной по образу Божию, когда ее найдут после потери, бывает столько радости, то сколько же более должно быть радости о человеке разумном, сотворенном по образу Божию».

Если уж так мы радуемся об овце или какой-нибудь бумажке, каком-нибудь документе, и если деньги какие-нибудь потеряем, может, не очень большие, и радуемся, когда найдем, то какая же радость у Господа, если образ и подобие Божие обретается и стоит, и плачет, кается о грехах своих. Вот, для священника самая такая благодать и радость. Даже не когда венчаешь или когда крестишь, а самая благодать, когда человек кается, особенно первый раз. Потому что первый раз покаяние бывает самое искреннее, такое сердечное. Человек еще не научился лицемерию православному, не обвыкся в храме, не приспособил заповеди к себе, а он еще весь такой восторженный, всё для него свято, всё чисто. И вот он кается Самому Богу. А потом мы научимся батюшке каяться и многому другому, чего мы знаем, как это бывает, — обрастаем всякими притчами, поговорками православными и уже расслабляемся, и уже нет такой радости, ревности, непосредственности, уже такого стояния перед Судом Божиим на исповеди, перед Лицом Христа, — это уже бывает редко. Хотя, бывает, все же нельзя сказать совсем нет, бывает. Надеюсь, что оно и будет, или по крайней мере хоть немного есть.

Когда мы уже входим в быт православный, нам сложнее и каяться, и читать Евангелие, и молитвы читать, и вникать в те слова, которые мы уже знаем наизусть, утренние и вечерние молитвы, Евангелие, Апостол, и на службе тоже. Чтобы наполняться их смыслом, содержанием, чувством, требуется уже гораздо больше подвига. Хотя в начале, те, кто приходят в храм, они толком и не понимают, что там читается и говорится, по-славянски не очень-то все это понятно, но сердце их более размягченное и более радостное. К тому же еще новоначальным дается благодать такая особая новоначальная, и поэтому — и сила, и прочее. А потом уже приходится самому трудиться.

«Притча, очевидно, под девяносто девятью овцами подразумевает праведников. А под одной овцой — падшего грешника. Некоторые под сотней овец разумеют все разумные твари, а под одной овцой — человека разумной природы, которую, когда она заблудилась, взыскал добрый пастырь, оставив девяносто девять в пустыне, то есть в вышнем небесном месте». Разумные твари — это ангелы. То есть, их там девять чинов, поэтому сказано девяносто девять. А человек — сотая разумная тварь. Может быть, по количеству, что их в сто раз больше? Почему так сказано? Не буквально, конечно, имеется в виду в сто раз больше, но, во всяком случае, во много раз больше. Потому что на каждого грешника нужно очень много ангелов, чтобы его спасти, сохранить и соблюсти. Не говоря уже о том, что еще много всяких других послушаний у ангелов, которые надо сохранять, блюсти. Во всяком случае, ангелов, которые являются служителями, посланниками — их больше, чем нас, человеков. Хотя нас тоже немало — где-то около 6 миллиардов тут, на земле. А, как мы уже говорили, всего жило на земле где-то 25 миллиардов человек. Если даже в 100 раз и больше ангелов, то можно представить примерно.

«Ибо небо, отдаленное от мирского треволнения и исполненное всякого мира и тишины есть пустыня». То есть, как в пустыне там тихо, свежий воздух, звезды такие огромные, и человек становится таким маленьким, начинает вздыхать о себе — что же он такое. Такую красоту обычно человек не видит и не смотрит на небо, и еще грешит, всю эту красоту оскверняет своими грехами, словами, делами, чувствами. И так становится горько и стыдно за себя и за свою жизнь, — и человек сокрушается. Поэтому уходили в пустыню, чтобы придти в себя и покаяться в грехах, то есть почувствовать себя грешником. Восчувствовать свою греховность, восчувствовать грех.

«Господь, найдя эту погибшую овцу, положил ее на свои плечи, ибо он понес наши болезни и грехи. (Исайя 53:4). «И не тяготясь взял на себя все наши бремена. Он уплатил все, чем мы должны были, и удобно и без труда спас нас и довел до самого дома, то есть до неба». Небо наше где, дом наш где? Вы видите, не здесь. Мы не имеем «зде пребывающего града», а «взыскуем грядущего». Вот люди бездомные, так называемые бомжи, они, я думаю, лучше воспринимают, что это все не дом, что ни на есть, где бы они ни ночевали. А у нас такая квартирка уютная, все мы отремонтировали и думаем: вот, квартира-то наша какая красивая, вот гнездышко наше. А это не дом никакой. И рано или поздно нам придется прощаться с ним, с нашей гостиницей. Потому что все это — гостиница, все это на время, ненадолго.

Надо помнить, что наш дом — это дом, из которого нас изгнали в этот мир, которого мы должны взыскать и плакать. Как Адам плакал у врат Рая, так и мы должны плакать у наших иконочек, как у неких врат райских. Плакать о том, что двери закрыты, и впустят ли туда нас, пока еще неизвестно. А судя по состоянию нашего сердца, нашей жизни и страстей наших еще не изжитых, если придем туда, то они и не откроются. Скажут: а ты отойди, смотри — светильник-то у тебя погасший, елея нет, придется со стыдом уходить. Поэтому, пока есть время, будем плакать. У врат Рая, в храме ли Божием или дома, или на любом месте. Вот нам, как согрешившим грешникам, нам более всего соответствует, подобает плач, сокрушение сердца, покаяние.

Так вот: «Без труда довел нас до дома, то есть до неба и созовет друзей и соседей. Может быть ангелов, которых мы разумели и под овцами, в двояком отношении. Так как, с одной стороны, всякое созданное существо по отношению к Богу есть как бы бессловесное…» То есть, разумным, по существу можно считать только Бога. Он является разумным, премудрым, Премудростью, а мы являемся только относительно разумными, более даже неразумными, чем разумными или бессловесными, — потому что разумность, это и есть словесность. «Поэтому небесные силы могут быть названы овцами. Поскольку же, с другой стороны они словесны, то разумны и кажутся к Богу ближайшими прочих тварей, поэтому лики ангельских сил можно разуметь под друзьями и соседями».

Представляете, в наше время как мало спасающихся. Если вдруг кто-то спасся, вошел в Царские врата на сороковой день, то сразу все ангелы сбегаются, святые слетаются и смотрят — кто же это такой, как же это ему удалось, каким подвигом. И такая радость там начинается! Все ликует и прочее.

«А под женщиной разумеет Премудрость и Силу Бога и Отца, Его Сына, который потерял одну драхму из словесных и по образу Его созданных тварей, то есть человека. И засвечивает светильник — Свою Плоть. Ибо как светильник будучи от земли светом, который он принимает, освещает, покрытое тьмой, так и Плоть Господа земная и подобная нашей, осияла Светом Божества, Которым она воспринята. И дом выметен — то есть весь мир очистился от греха».

Видите, что она сделала — потеряла, потом зажгла свечи и стала мести комнату и искать тщательно, пока не найдет. Вот, Господь ищет нас, пока не найдет. Он всю жизнь нас ищет и все время нам посылает через Ангела-хранителя то помощь, то какую-нибудь скорбь, то радость и так, и сяк нас — и друзей посылает нам верующих, и сродников. То озлобит их, чтобы нас смирить, то дает им благодать, чтобы нас утешить, чтобы мы видели, что благодать действует и через них. Всячески нас ищет, видите — «тщательно, пока не найдет. А найдя, созовет…» и так далее.

Но только чтобы мы-то не противились, чтобы мы-то тоже как-то пищали: «Вот, здесь я, здесь помети, тут я закатился!». В щелочку. Ну и хозяйка сразу — а вот он, здесь, блестит, в щелочку закатился. И пропал — туда провалился, в пол, в подпол. Но вот, что-то светится.

«И дом выметен — то есть весь мир очистился от греха, а Христос взял весь грех мира на себя. И драхма — то есть царское изображение», — на драхме образ цезаря, царя, — «И драхма — то есть царское изображение, нашлась». И как я, нашелся или не нашелся, если себя спросить? Или там где-то лежу, и до меня все метла не доходит. А может и не хочется особенно, чтобы меня подмели. Знаете, метла-то такая, железная. Если скорби, мы радуемся, когда нас этим железом? Если железная, то ладно, а если маленькие скорби, обиды, как мы их терпим? Тяжелее. Нас метут, а мы не понимаем, что нас хотят вымести на свет Божий.

«И настала радость как для самого Христа нашедшего ее, так и для горних сил, которые суть подруги Его и соседки. Подруги — поскольку творят Его волю, а соседки — поскольку бестелесны. А я спрошу — не суть ли подруги Его все горние силы, а соседки — ближайшие из них как престолы, херувимы и серафимы. Ибо обратим внимание на выражение «созывает подруг и соседок». Оно очевидно указывает на два предмета, хотя это может и представляться не особенно нужным».

Ну вот. А дальше идет притча о ком? О блудном сыне. Ее мы послушаем в следующий раз, если Бог даст нам, потому как она предваряет Великий пост. Мы на этом обязательно остановимся, потому что эта притча совершенно космическая, потрясающая, и тут надо на свежую голову и очень внимательно ее разбирать, потому что это суть всей нашей жизни, суть нашего земного здесь пребывания. И там очень много таких моментов, которые с первого взгляда мы не замечаем и не слышим. Это одна из важнейших, одна из самых глубоких притч, поэтому мы ее перенесем на следующий раз.