Семья Муртазовых особенная, испокон века были в ней молитвенники. Молитвы их принесли обильный плод — почти одновременно четверо членов семьи приняли монашеский постриг. А «монашескую закваску» молодые Муртазовы — Александр, Анастасия и Борис — получили еще в ранней юности. В их доме мама Дарья Матвеевна приютила монахинь из закрытого Чистопольского женского монастыря. Иеродиакон Никон (Муртазов) на склоне своих дней с любовью вспоминал о воспитавших его и брата монахинях.
В обычных семьях младший ребенок бывает наиболее обласкан и забалован. Но Бореньке Муртазову Бог послал судьбу страдальца с младенческих лет. Вот как об этом рассказывает сам батюшка.
«Когда я немного подрос… то однажды выполз из подворотни на дорогу и уснул, а по дороге ехал дед на маслозавод с бидонами молока. Его телега колесом переехала мне ногу. Так пришли мои первые испытания жизни.
Война лишила нас не только продуктов, но и одежды. Я простыл и заболел туберкулезом легких, а потом и костей. Детский сад, школа, игры ребят на улице, а я стоял в стороне, грустно наблюдая картину. Мама повезла меня на лечение в Казань.
Недалеко от нашего села находится деревня Шахмайкино. Около нее находится глубокий овраг, овеянный легендами случайных разбойничьих нападений на путников в ночное время, который так и называется — Шахмайский овраг. Только небольшая насыпь позволяет машинам ходить в город Чистополь. Этой дорогой мне суждено было ехать в Казань на лечение. Дядя Ваня Дроботов вел машину, и когда стали подниматься из оврага наверх на прямую дорогу, у машины отказали тормоза, и она сама поехала вниз. Шофер и мама выскочили из кабины, а машина сама остановилась у самой кромки оврага. Еще немного, и я полетел бы вместе с машиной вниз. Незримая небесная рука сотворила чудо. Об этом я ничего не знал и услышал только от мамы»[1].
В этом повествовании проявилась характерная для всех рассказов отца Никона-писателя черта: говоря об испытаниях (и в своей жизни, и в жизни других людей), он видит Промысл Божий в происходящем и хранит непоколебимую веру в то, что Бог защищает человека на всех путях его.
Так же рассказывал отец Никон о своем пятилетнем пребывании в туберкулезном санатории (даже вставать на пол ему не разрешали), принося Богу благодарность за заботу врачей и учителей. С благодарностью в последующем говорил он о тяжких болезнях, которые преследовали его всю жизнь. В конце жизни на вопрос журналиста «В чем смысл человеческих страданий?» отец Никон ответил:
«Господь говорит в святом Евангелии: кого люблю, того и наказую (см. Откр. 3:19). И в другом месте: биет всякого раба, его же приемлет (см. Евр. 12:6). Наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя (Пс. 117:18). По любви Своей Господь посылает нам болезни для испытания нашей веры и любви к Нему, для вразумления грешных, чтобы они отстали от грехов, для наказания за грехи, свои и родительские»[2].
Для всех, кто знал отца Никона, встреча с ним была Божиим подарком, потому что он был «Божиим человеком» — мудрым, терпеливым и жизнерадостным, даже веселым. Как ему удалось стяжать такой нрав, сам отец Никон невольно открыл нам, отвечая на вопрос журналиста: «Что вам дает силы преодолевать всё?» — «Вера в бессмертие души по слову апостола Павла, благодарение за всё милостивого Бога, а также молитва, чтение святого Евангелия, надежда на спасение, исповедь и Причащение Христовых Таин, а также близость и помощь родных мне людей»[3].
***
Когда вместе со своим братом, тогда еще молодым иереем Александром Муртазовым, Борис переедет из Печор в Пюхтицкий монастырь, ему определят послушание реставратора. И диво-дивное — он, немощный инвалид, взбираясь на высокие леса, в одиночку сможет восстановить настенные росписи в Успенском соборе. И все долгие годы пребывания в обители будет писать иконы (напишет несколько иконостасов для разных храмов!) и реставрировать старые образа. Когда в Петербурге на Карповке вновь откроется Иоанновский монастырь и поначалу будет оформлен как подворье Свято-Успенской Пюхтицкой обители, отец Борис, ставший уже в то время диаконом, напишет иконы для первого иконостаса в нижнюю церковь в честь преподобного Иоанна Рыльского. И до сих пор этот иконостас стоит как память о дорогом батюшке отце Никоне.
Духовником Бориса Муртазова в Печорах стал схиархимандрит Савва (Остапенко). О нем, так же, как и о других подвижниках славной Печерской обители, отец Никон написал трогательный рассказ.
Приведем отрывок из него.
«В шестидесятых годах ушедшего столетия в Псково-Печерском монастыре проживали несколько благодатных старцев, известных в народе. Среди них — схиигумен Савва (Николай Михайлович Остапенко), с которым я имел счастье общаться в течение пяти лет в далекие годы своей юности.
Простота и скромность, общительность и благожелательность ко всем украшали седовласого старца. Освященный благодатью Святаго Духа, батюшка был доступен каждому, кто приходил к нему за помощью, советом, благословением и молитвой. И всех он утешал, ободрял словом, помогал молитвой, раздавал в благословение иконки, крестики, книжицы, четки, святое масло и просфоры. Небольшая келья батюшки вся была увешана иконами, а посреди стоял шкаф, в котором хранился узел с заранее приготовленным для погребения облачением. В этой келье батюшка читал письма и исповеди и отвечал на них. Жил батюшка не для себя, а для людей. Все приношения, какие он получал от прихожан и паломников обители, отправлял духовным чадам как благословение. <…> Моим послушанием было раскрашивать анилиновыми красками перефотографированные иконки. Как-то я то ли поленился исполнить послушание батюшки, то ли не хватило времени, но я не принес ему иконки к службе. Заметив меня на клиросе (в то время я пел в братском хоре), старец при всех мне ничего не сказал, а позже, вздохнув, укоризненно произнес: “Послушание выше поста и молитвы. Вот если ты не придешь на клирос — служба не остановится. А не принес иконки — и дело остановилось, люди сегодня уедут не утешенные. Выбирай всегда из двух дел одно — главное”. С этого дня я старался выполнять это послушание в срок»[6].
В Печорах у отца Бориса появилось еще одно послушание — он стал петь на клиросе. И потом долгие годы, почти до последнего издыхания, клирос стал его любимым местом прославления Бога. Ради сугубой его чистоты Святейший Патриарх Пимен благословил отца Никона (тогда диакона Бориса, рукоположенного в Троицком соборе Пскова) на жительство в женском монастыре, куда он последовал вслед за своим братом, ставшим духовником Пюхтицкой обители. О самом монастыре, его насельницах и паломниках батюшка написал немало рассказов.
В первые годы жизни братьев Муртазовых в Пюхтицах еще была жива блаженная старица Екатерина, ныне прославленная в лике святых. Про отца Александра (будущего схиархимандрита Тихона) она сказала: «Он мученик». А отцу Никону, когда он назвал свое имя, сказала: «Не Борис, а бодрись!» Рассказывая об этой встрече, отец Никон прибавлял: «Вот я и бодрюсь!».
С уважением и благоговением рассказывал отец Никон о старейшем духовнике Пюхтицкой обители — протоиерее Петре (Серёгине):
«У него было большое чувство любви ко Христу. Когда он выходил говорить проповедь на Евангелие или Апостол, то почти всегда плакал. Молитвенник он был, всегда творил Иисусову молитву. А нас с братом он полюбил»[8].
В Пюхтицы не раз приезжал старец Николай Гурьянов и приходил в келью к отцу Борису «послушать птичек-канареек, которых он тоже любил»[9]. Это всё были родственные души.
Особо нужно сказать о духовной близости с митрополитом Таллинским, впоследствии Патриархом Алексием II. Как памятник этой близости отец Никон хранил письмо Святейшего.
Проживая в Пюхтицах, не терял отец Борис, как и его брат отец Ермоген, связь с Печорами и старцами монастыря. После окончания заочного отделения Московской духовной семинарии и рукоположения в диаконский чин отец Борис стал служить в любимом монастыре не только как иконописец и певчий, но и как клирик церковный.
В 1991 году, когда Эстония отделилась от России, отец Ермоген, отец Борис, их сестра Анастасия и мама Дарья Матвеевна переехали жить в свой печорский домик, стали вместе служить в Варваринском храме, помогая настоятелю отцу Евгению. Вскоре отца Ермогена митрополит Псковский Евсевий попросил взять на себя восстановление Снетогорского монастыря, а отец Борис в диаконском чине служил в храме святой великомученицы Варвары у ворот Печерского монастыря семь лет.
В то время он лелеял затаенную мечту — побывать на Святой Земле, припасть к ее великим святыням. И Бог даровал ему весь 1999 год прожить в Горненском монастыре по приглашению игумении матушки Георгии (Щукиной). Послушанием отца Никона в монастыре была реставрация старых, потемневших от времени икон, а также монастырских святцев, диаконское служение в праздничные и будничные дни, пение на клиросе. Приведем слова отца Никона о работе над иконами, так как больше мы к этой теме возвращаться не будем: «В старых иконах надо сохранить стиль письма, бережно отнестись к ликам святых, умело, осторожно снимая копоть, масляные лаки и олифу, потемневшие от времени. Склеить потрескавшиеся доски, залевкасить их, где пропал грунт, затонировать утерянные места на иконе. Нанести позолоту, если она была там. Работа интересная, кропотливая, я бы сказал, благодатная. Здесь невольно молишься и радуешься каждому успеху. Иконы бывают написаны темперой, канонические, и живописные, написанные масляными красками, а то и просто бумажные, литографические, вставленные в рамки, под стекло. И таким часто требуется уделять внимание. Любая икона — святыня. От любой иконы исходит благодать Святаго Духа, когда мы сердечно каемся, испрашивая помощь, и получаем просимое»[13].
На Святой Земле Господь сподобил отца Бориса принять иноческий постриг. Несомненно, что был он монахом «от чрева матери», жил как монах всю свою жизнь, — и, наконец, Бог благословил его, уже шестидесятилетнего, принять ангельский чин на Своей земной родине. Постриг состоялся 5 апреля 1999 года, при постриге батюшка получил то имя, которое было предречено ему за полгода до этого. Это было воспринято как благословение от Господа.
Покинул Святую Землю отец Никон по болезни. Переселение его в Петербург, в монастырь на Карповку было связано с чудом. Кропотливая работа по реставрации икон вызвала проблемы со зрением: оказалось, что на обоих глазах появилась катаракта. Когда у батюшки резко упало зрение и он стал полуслепым, то покойная мама явилась во сне настоятельнице Санкт-Петербургского Иоанновского монастыря игумении Серафиме и попросила ее помочь в лечении сына. У игумении были знакомые врачи-офтальмологи, операция была сделана успешно, а после этого матушка предложила отцу Никону остаться на Карповке. Ему выделили просторную двухкомнатную келью, где могла находиться и келейница, помогавшая немощному батюшке. Но и на Карповке, несмотря на свои немощи, отец Никон продолжал трудиться — пел на клиросе, реставрировал иконы и писал рассказы, готовил книги к печати.
Отец Никон еще с Пюхтицких времен особенно почитал святого праведного Иоанна Кронштадтского и потому был уверен, что это «дорогой батюшка» привел его под кров своей обители. Хоть и редко удавалось отцу Никону спускаться в усыпальницу, но он вдохновенно описывал святое место: «В усыпальнице святого праведного Иоанна Кронштадтского так благодатно: благоговейная тишина, чистота и порядок, всегда много цветов, зажженных свечей, записочек на аналое и под иконой святого праведника. Люди приходят, прикладываются к образу. Кто-то читает про себя акафист дорогому батюшке, поет тропарь и кондак святому или сосредоточенно молится. Велика тайна человеческой души, которую знает только Бог да такие святые, как праведный Иоанн. Дважды в день здесь свершают молебны. Монахини раздают освященное маслице от горящей у гробницы лампады. Люди приезжают отовсюду: святого Иоанна Кронштадтского знает и любит весь мир»[15].
Так же, как и в Печорах, и в Пюхтицах, и на Святой Земле, проживая на Карповке, отец Никон записывал рассказы паломников и тем самым сохранял свидетельства о чудесах для многочисленных читателей его книг. Двадцать лет прожил отец Никон в Иоанновском монастыре на Карповке. Бог продлил его век до восьмидесяти с лишним лет, что было необычайным для столь болезненного от рождения человека. О чудесной природе своего долголетия отец Никон не раз рассказывал друзьям:
«Я пережил все прогнозы врачей, пережил чудом. В детстве болел костным туберкулезом, лечился в санатории семь лет. Когда меня выписали домой, мама спросила у главврача санатория: “А сколько мой сын с этой болезнью может прожить?” Василий Иваныч Ковалин, так звали доктора, не задумываясь сказал: “Если не будет жениться, пить и курить, лет тридцать пять проживет”.
А мне тогда было семнадцать лет. Годы шли, а с ними текла и моя жизнь — в Чистополе, в Печорах, в Эстонии, в Пюхтицком монастыре. Как-то к нам в Пюхтицкий монастырь приехала схимонахиня Онуфрия из Одессы. Это была великая столетняя подвижница, которую почитал даже Святейший Патриарх Алексий (Симанский), и когда он отдыхал в Одессе, всегда приглашал ее на беседу. Она отличалась от других благодатным даром, ведением грехов и прозорливостью о длине века человека. Об этой схимонахине рассказал мне мой брат, и я тут же пошел к ней, чтобы спросить о себе. Схимонахиня Онуфрия жила в келье в подвальчике, и у нее как раз никого не было. Увидев меня, она сама подошла ко мне, ласково и кое-что строго тихо сказала на ухо, чего я не должен делать, как жить и чего избегать. И потом добавила: “Ну, лет пятьдесят пять проживешь”. Я обрадовался этому и просил у нее святых молитв за брата, за маму и за себя.
Прошло несколько лет, и с началом перестройки Эстония отделилась от России, и наша семья уехала в Псковские Печоры, в свой домик. Там наша мама сильно заболела онкологией кишечника. Незадолго до смерти отец Ермоген ее пособоровал, и она увидела во сне домик без окон и дверей. “Чей это домик?” — “Этот домик твой”, — ответил неизвестный голос, и она всё поняла. “А как же Борис-то? Он ведь больной и всю жизнь жил со мной”. — “А Борис умрет через год”, — ответил неизвестный голос. Проснувшись, она сказала: “Я умру, а через год и ты собирайся, — так мне сказано”.
Я молчал и, потупив взор, слушал себе приговор. У меня была язва желудка, было три кровотечения, и трижды меня на “скорой помощи” увозили в больницу, когда я жил в Пюхтице. Поэтому от этой болезни можно было ожидать чего угодно, и врач говорил мне, что операции мне не миновать. Что я мог сказать матери? Мама умерла, и я стал духовно готовиться к своему исходу, раздавал вещи, старался почаще причащаться. Летом рокового года к нам приехал с родины председатель колхоза Холин и просил меня написать иконостас для молитвенного дома, который он построил старым сельским жителям. Я с радостью принял заказ, узнал размер солеи, сделал эскиз Царских врат, северных и южных врат, нашел оргалит, нашел доски и написал несколько икон. Обновил несколько старых икон, привезенных Холиным, и зимой иконостас был уже на месте. Батюшка и прихожане меня благодарили. Я был рад, что послужил родному селу. В это время мне исполнилось пятьдесят пять лет. Я думал, что пришло время кончины. И вот мама мне явилась во сне радостная и сказала: “За тебя молился Филипп Дмитрич”, — и ушла.
Филипп Дмитриевич — это был церковный псаломщик старой нагорной церкви в нашем селе, закрытой и разрушенной в 30-х годах. Он был активный защитник и проповедник православной веры в нашем селе, за что был репрессирован и расстрелян в 1927 году в Чистополе, — об этом писали недавно в районной газете. Молитвами мученика Филиппа Господь исцелил мою язву, и я после вещего сна перестал чувствовать боли в желудке, всё мог есть, и вот уже более тридцати лет Господь дает мне жить на земле»[16].
Старость отца Никона была очень красивой. Для тех, кто не знал его лично, об этом свидетельствуют фотографии последних лет. Эта внешняя красота отразила красоту внутреннего человека. По свидетельству его келейниц, в последние годы отец Никон проявлял дар прозорливости, который вырос из свойственной ему всегда рассудительности. Но сам батюшка свои духовные дарования скрывал: он рассказывал людям простые истории как бы от третьего лица, а на самом деле либо обличал, либо предостерегал своих друзей от какой-либо ошибки. Многие посетители кельи отца Никона на Карповке относились к нему, как к старцу, и жили по его совету.
Отец Никон просвещал людей через книги. Келейницы посещали все православные выставки в Санкт-Петербурге и на выданные батюшкой деньги покупали книги, а он потом их раздаривал посетителям и всегда старался подобрать ту книгу, которая подходила конкретному человеку. Батюшка вообще любил делать подарки, при нем опасно было похвалить какую-либо вещь в его келье — он тут же готов был ее подарить.
Почитали отца Никона и сестры Свято-Иоанновской обители, и игумения Серафима, а он их всех очень любил и жалел.
Отец Никон оставил в Санкт-Петербурге замечательный памятник своих трудов и молитв. Мало кто знает, что иконостас в часовне блаженной Ксении на Смоленском кладбище создан им. Не у всякого человека есть возможность поехать на могилку дорогого отца Никона в поселке Вартемяки у храма святой Софии на подворье Иоанновского монастыря, но придя в часовню блаженной Ксении, помяните ее благоукрасителя — иеродиакона Никона, и его святыми молитвами Господь помилует вас. Сам батюшка всегда говорил: «Много может молитва праведника. Мы поминаем праведников, а они молятся за нас. Так устанавливается взаимность».
Отец Никон отошел ко Господу 9 января 2020 года, будем отмечать пятилетие.
[1] Иеродиакон Никон (Муртазов) Автобиография // Сайт Иоанновского монастыря. (https://imonspb.ru/иеродиакон-никон-муртазов-автобиогр/). Просмотрено: 22.03.2020.
[2] Иеродиакон Никон (Муртазов). Человек — самое большое чудо Бога! // Вечный Зов. 2014. 3 мая. С. 12.
[3] Там же.
[4] Иеродиакон Никон (Муртазов). Серафимов день. СПб. : Пальмира. М.: Книга по Требованию. 2017. С. 22.
[5] Там же. С. 63.
[6] Там же. С. 87.
[7] Там же. С. 118-119.
[8] Там же. С. 191.
[9] Там же. С. 147.
[10] Иеродиакон Никон (Муртазов). Пришла пора воспоминаний // Православный Санкт-Петербург. 2009. №12. С. 4.
[11] Там же. С. 3.
[12] Иеродиакон Никон (Муртазов). Серафимов день. СПб.: Пальмира. М.: Книга по Требованию. 2017. С. 148.
[13] Иеродиакон Никон (Муртазов). Человек — самое большое чудо Бога! // Вечный Зов. 2014. 3 мая. С. 12.
[14] Иеродиакон Никон (Муртазов). Серафимов день. СПб. : Пальмира. М. : Книга по Требованию. 2017. С. 201-202.
[15] Там же. С. 235.
[16] Иеродиакон Никон (Муртазов). Человек — самое большое чудо Бога! // Вечный Зов. 2014. 3 мая. С. 13.
[17] Иеродиакон Никон (Муртазов). Серафимов день. СПб. : Пальмира. М. : Книга по Требованию. 2017. С. 248-249.
[18] Там же. С. 249.
[19] Сохранилась уникальная запись большого рассказа иеродиакона Никона для радио «Радонеж» об отце Ермогене, маме Дарье Матвеевне и о себе. Запись сделана за год до кончины, батюшка недавно пережил коматозное состояние, но являет собой справедливость слов: Дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26: 41). Послушайте голос батюшки и получите утешение от победы духа над плотью: беседа Елены Смирновой с иеродиаконом Никоном (Муртазовым) о его жизни и с воспоминаниями о брате — архимандрите Гермогене (в схиме Тихоне) от 04.07.2019 (http://tv.radonezh.ru/www/_radio/efir/20190704%2022-00.mp3#00:00).
[20] Там же. С. 244.
[21] Из личного архива автора. Проповедь в Казанском храме в Вырице (диктофонная запись).
Комментировать