- Часть 1. «Садитесь. На что жалуетесь?»
- Часть 2. «Долг платежом красен»
- Часть 3. «Все правильно. Вопросов нет»
- Часть 4. «Сама»
- Часть 5. «Сначала к ней – потом к Чаше»
Часть 1. «Садитесь. На что жалуетесь?»
Дверь кабинета открылась без стука. Женщина стояла на пороге, держась за ремешок сумки обеими руками, и не входила. Просто смотрела – не на Марину, а куда-то в угол, мимо, на белую стену с плакатом о профилактике гипертонии.
Марина подняла глаза от карты пациентки. Перед ней стояла полная женщина за 40, с усталым лицом, русыми волосами с проседью, неумело закрашенной. Незнакомая. Совсем незнакомая. В поликлинике таких много – приходят, садятся, говорят о боли в груди, уходят. Но эта не садилась.
– Здравствуй, Марина, – еле слышно сказала женщина.
Голос – тоже незнакомый. С хрипотцой, тихий. Но что-то в том, как она стояла, как держала сумку, как смотрела мимо, заставило сердце забиться сильнее. Глухо, где-то в горле.
Алла.
15 лет прошло – и вот она стоит в дверях ее кабинета. Располневшая, потускневшая, с извиняющейся полуулыбкой, которая тут же исчезла, едва коснувшись губ. Светло-карие глаза – усталые, как у человека, который давно не высыпается. Одета в серое пальто, не новое, но чистое. Сумка – старая, кожаная, с потертыми углами.
Марина положила ручку. Поправила очки – машинально, хотя они сидели ровно. Она не думала, что когда-нибудь увидит ее снова. Во всяком случае, не здесь. Не в своем кабинете.
– Садитесь, – сказала она. – На что жалуетесь?
Голос вышел ровным. Она сама удивилась – до чего ровным. Все-таки 20 лет стажа.
Алла села. Медленно, как садятся в чужое кресло. Положила сумку на колени, сжала ремешок. Пальцы – короткие, с обкусанными ногтями. Обручального кольца нет.
– Одышка, – сказала она. – В горку поднимаюсь – как будто в груди что-то сжимает. И на лестнице. 3-й этаж – приходится стоять, отдыхать.
Марина записывала. Одышка, давящее чувство за грудиной при физической нагрузке. Начало – когда? Постепенно, месяца 3. Ночью – не просыпается. Отеков – нет.
Она задавала вопросы – обычные, для любой пациентки. Не смотрела на Аллу дольше, чем нужно. Не делала пауз. Аускультация – тоны сердца ослаблены, систолический шум. Пульс – ровный. Давление – 130 на 80.
– Нужно обследование, – сказала Марина, выписывая направления. – Эхокардиография, ЭКГ, анализы. Потом придете с результатами.
Алла кивнула. Взяла бумаги. Встала. У двери обернулась.
– Спасибо, Марина.
И вышла. Дверь закрылась тихо.
Марина сидела неподвижно. Смотрела на свои руки. Они не дрожали. Хорошо.
Медсестра, сделав запись в карточке, заметила:
– Марина Дмитриевна, эта женщина в коридоре полчаса сидела. Почему-то заходить не решалась.
Марина кивнула и открыла следующую карту.
Часть 2. «Долг платежом красен»
Дома она долго стояла в прихожей, не снимая пальто. Из зеркала напротив на нее смотрела высокая, собранная женщина 43 лет, коротко стриженная, с темными волосами и ранней проседью на висках, в очках без оправы. Серые глаза смотрели устало. Алла в кабинете держалась за сумку обеими руками, будто искала опору. Марине опоры не требовалось. Она сняла пальто, повесила, прошла в комнату сына.
Данила сидел над учебником, грыз ручку. Худой, вихрастый, вытянувшийся за лето – в мать. На столе – раскрытый том «Капитанской дочки», тетрадь, разбросанные ручки.
– Мам, вот Пугачев Гринева отпускает. Не казнит, хотя мог. Почему? Он же разбойник, бунтовщик, а Гринев – офицер, враг ему.
– Из-за тулупа, – сказала Марина. – Гринев когда-то отдал ему заячий тулуп. Долг платежом красен.
Она постояла в дверях, слушая, как скрипит по бумаге его ручка, и вышла.
На кухне она села за стол и долго смотрела на чайник. За окном рано потемнело, осенний дождь моросил с утра. По стеклу ползли редкие тяжелые капли, где-то за стеной играла музыка.
Марина встала и прошла в свою комнату, к письменному столу. В нижнем ящике, под старыми справками и квитанциями, лежала расписка. Знала, что она там лежит. 15 лет.
Марина достала листок. Бумага пожелтела по краям. Почерк – торопливый, с наклоном. «Обязуюсь вернуть до…» Дата. Подпись.
15 лет назад. Тогда это была крупная сумма. Не для всех, но для них точно. Муж, узнав, посмотрел на нее так, как не смотрел никогда. Не зло. Спросил с недоумением:
– Ты отдала почти все, что мы отложили на первый взнос по ипотеке. Не спросив меня.
Она тогда ответила что-то резкое. Он не стал спорить. Просто замолчал – и с этого молчания, кажется, все и началось. Сначала они перестали разговаривать по вечерам: он сидел с телефоном, она – с бумагами, и каждый ждал, что другой заговорит первым. Потом он стал задерживаться на работе, потом – у друзей, потом просто перестал объяснять, где был. Потом появилась другая. Потом – развод.
Марина положила листок обратно в ящик. Закрыла.
Мать, возвращаясь из церкви, говорила: «Прощать – это сила». Она всю жизнь прощала отца – его пьяные выходки, его грубость, его измены. Прощала и жила как тень: не своей жизнью, а его. Марина смотрела на это и думала: нет, никогда она не будет тенью!
Часть 3. «Все правильно. Вопросов нет»
Результаты пришли через 10 дней. Тяжелый аортальный стеноз. Операция нужна в ближайшие недели, а по квоте ей придется ждать месяц, а то и два…
Марина оформила все как положено. Направление, контрольный прием через 2 недели. Сергей Аркадьевич, заведующий отделением, подписывая бумаги, сказал:
– Все правильно. Вопросов нет.
Он не смотрел на нее. Смотрел в бумаги. Усталые веки, мятый халат. Он всегда так – подписывает и не смотрит.
Через 2 недели Алла пришла снова. Рассказывала ровно, как о ком-то другом: боли теперь и в состоянии покоя, а ночью она боится засыпать. На слове «ночью» голос у нее дрогнул, и она сжала ремешок сумки. ЭКГ – изменения. Теперь госпитализация была нужна срочно.
Марина оформила направление. Позвонила в центр. Ближайшее место – через несколько недель.
– Можно ускорить? – спросила она.
– Только через комиссию, – ответили ей. – Вы же знаете.
Она знала.
Знала, что может позвонить знакомому хирургу. 3 года назад она звонила ему – один раз, когда матери нужна была консультация. Тогда все обошлось. Но это был бесценный ресурс. Она берегла его. На всякий случай. Для своих.
Вечером Данила снова сидел над «Капитанской дочкой», но читал на кухне.
– Мам, я все-таки не пойму – Пугачев-то его простил? – спросил он, не поднимая головы. – Гринева. Или просто расплатился за тулуп и забыл?
Марина стояла у плиты. Вода в чайнике уже закипала, но она не сняла его с огня.
– Не знаю, – сказала она.
– Как не знаешь? Ты же читала.
– Давно, – ответила Марина, глядя на крышку, которая уже подпрыгивала от пара.
Данила пожал плечами, встал и ушел к себе.
Чайник шумел, крышка подрагивала. Она сняла его, налила себе кипятку, села за стол и просидела до полуночи, не сделав ни глотка, глядя в стену. За стеной сосед смотрел телевизор. Потом выключил. Стало тихо.
Часть 4. «Сама»
Утром она вошла в кабинет Сергея Аркадьевича.
– Чернышова – моя старая знакомая, – сказала она. – У нас с ней давняя история. Я не уверена, что смогу быть беспристрастной.
Он поднял на нее тяжелые веки. Помолчал. Откинулся в кресле.
– Ты и так все сделала правильно. Вопросов бы ни у кого не было. Заявление о передаче напишешь? Я подпишу.
Марина молчала. В голове мелькнуло: мать, сын, тот самый звонок, который она берегла. Одно заявление – и она чиста. И Алла – не ее забота. Не ее.
– Нет, – вдруг сказала она.
Она сама удивилась этому «нет». Оно вышло раньше, чем она успела додумать.
– Сама.
Он кивнул. Отвернулся к окну. На подоконнике лежала забытая кем-то ручка, и он взял ее, повертел в пальцах, положил обратно.
Марина вернулась в кабинет. Записала в карте о личном знакомстве. Обосновала «по жизненным показаниям». Взяла телефон.
Набрала номер знакомого хирурга. И тут же сбросила.
Опять набрала. И снова сбросила.
4 раза.
На 5-й – сказала:
– Здравствуйте. Это Ковалева, кардиолог из городской поликлиники. У меня пациентка Чернышова. Показания к срочной операции – жизненные. Сможете взять вне очереди?
– Твоя знакомая? – спросил хирург.
– Знакомая.
Он помолчал.
– Марина, комиссия смотрит на ЭКГ и эхо, а не на знакомства. Если показания окажутся не такими жизненными, как ты пишешь, спросят с тебя.
– Показания жизненные.
– Тогда присылай сегодня. Письмо в комиссию подпишешь сама. – И уже мягче: – С тебя должок.
– Будет, – сказала Марина.
Она положила трубку. Руки все-таки дрожали.
Часть 5. «Сначала к ней – потом к Чаше»
В день операции Марина трижды открывала расписание блока, хотя к нему не имела никакого отношения, а вечером поймала себя на том, что набирает номер реанимации. Ей ответили: «Все прошло хорошо».
На следующий день Марина зашла в палату. Алла лежала на подушках, бледная, с капельницей. За окном – серое небо, дождь.
– Спасибо тебе, – сказала она.
Марина кивнула.
Алла потянулась к тумбочке. Достала конверт.
– Тут не все. Остальное буду отдавать частями. Я не хочу снова быть тебе должна. – Она помолчала. – Я ведь не из-за сердца к тебе пришла. То есть и из-за него тоже… На исповеди призналась, что 15 лет не отдаю долг. Батюшка спросил, жив ли тот человек. Я сказала: жива. Он сказал: «Сначала к ней – потом к Чаше».
Марина молчала.
– Хирург сказал, что по квоте мне ждать бы еще месяца 2, – продолжила Алла. – А меня взяли вне очереди, по твоей просьбе. – Она посмотрела на Марину. – Ты могла просто выписать направление, как всем.
– Могла, – сказала Марина. – Уберите конверт. Вам на лекарства понадобится.
Она поправила капельницу – игла стояла ровно, но она все равно тронула лейкопластырь, проверяя.
– Не вставайте резко. Швы не мочить. Выпишут в четверг, мне сказали.
И вышла из палаты. Конверт остался на тумбочке.
Вечером Марина сидела в кабинете одна. Разбирала старые бумаги – стопку, которую она все откладывала.
Достала из ящика стола расписку, которую еще на прошлой неделе принесла из дома. Посмотрела на пожелтевший листок. На торопливый почерк. На дату – 15 лет назад.
Сунула в шредер. Вместе с остальными ненужными бумагами. Шредер шумел, как всегда – ровно, негромко.
Она выключила свет и вышла.
Комментировать