За годы служения через храм проходит множество человеческих историй. Одни приносят с собой тяжесть неизлечимой болезни, другие – острую боль утраты, третьи – мучительное чувство вины или горечь предательства. Приходится выслушивать самые разные исповеди, и постепенно начинаешь невольно сравнивать меру человеческого страдания. Вопреки ожиданиям, самое разъедающее, самое безысходное несчастье, с которым сталкиваешься как священнослужитель, практически не поддается утешению и почти не знает ремиссий. Оно принадлежит не тем, кто потерял, а тем, кто не может вынести чужой находки. Самый несчастный человек, как это ни парадоксально звучит, – завистливый.
Говоря о зависти, часто путают её с обыкновенной человеческой мечтой. Человек без определенного места жительства мечтает о комнате в коммуналке; обитатель коммуналки мечтает об отдельной квартире; владелец квартиры грезит о собственном доме с камином и библиотекой. Это естественное движение души, вектор, устремленный в будущее. Желание иметь что-то, чего пока нет, похоже на разминку ума: прикидываешь варианты, ищешь ресурсы, предпринимаешь шаги. Так работают мечта, цель, даже здоровая амбиция. Зависть же работает иначе. Это не радость от мысли «как было бы хорошо, если бы и у меня появился камин», а мучительная, почти физическая тошнота от того, что этот камин уже есть у Ивана Петровича. Зависть направлена не на предмет, а на боль, вызванную фактом чужого обладания этим предметом. Мечтатель греется у воображаемого огня; завистник мерзнет у чужого, реального, и проклинает тепло, идущее не к нему.
Анатомия зависти парадоксальна. Если посмотреть пристальнее, завистливый человек вовсе не влюблен в тот объект, который якобы хочет заполучить. Природа зависти – это скрытая, часто не осознаваемая, неприязнь к чужому благополучию. Страдает он не от нехватки благ, а от их избытка у соседа. Представьте ситуацию: два сотрудника сидят в одном кабинете, получают одинаковую зарплату, пьют один и тот же растворимый кофе из автомата. Вдруг одному из них начальник, возможно, по ошибке или в приступе необъяснимой щедрости, выписывает премию. Второй сотрудник, ещё вчера вполне довольный своей жизнью и своим пакетиком «три в одном», внезапно ощущает, что кофе стал горьким, стул – неудобным, а жизнь – окончательно несправедливой. Что произошло? Его собственный быт не изменился ни на йоту. Изменилось знание о чужом быте. Именно это знание и породило страдание. Предмет зависти вторичен, первична горечь от чужого успеха, которая воспринимается как личное оскорбление, нанесенное мирозданием.
Приходилось наблюдать одну историю, очень показательную в смысле разрушительной силы этой страсти. Был у меня знакомый. Вполне успешный человек, умница, хороший специалист, любящая жена, здоровые дети. Объективно – картинка если не из глянцевого журнала, то вполне себе крепкая, добротная иллюстрация счастливой жизни. Он получил повышение, семья переехала в квартиру попросторнее, появилась возможность раз в год выезжать к морю. Казалось бы, живи и радуйся. Но мир у него треснул и дал течь не тогда, когда у него что-то отняли, а когда его институтский приятель, человек, которого он всегда считал ровней, купил себе иномарку определённой, чуть более престижной марки. С этого момента благополучие знакомого кончилось.
Внешне ничего не изменилось: он так же ходил на работу, так же улыбался жене, так же играл с детьми. Но внутри поселился червяк. Сначала – просто мысли о несправедливости. «Почему ему? Он же учился хуже, и вообще, случайный человек, просто повезло». Эти мысли постепенно переросли в ежевечерний ритуал. Знакомый, вместо того чтобы читать детям книжку или просто смотреть с женой какой-нибудь фильм, погружался в интернет. Он досконально изучил стоимость той самой модели, сравнил её со своей, абсолютно исправной и добротной. Он читал отзывы, смотрел обзоры, он даже выяснил, сколько стоят коврики в салон и фирменный чехол для запасного колеса у однокурсника. При этом к собственной машине он начал испытывать брезгливость, словно та внезапно покрылась ржавчиной, хотя еще месяц назад он парковал её с нежностью и аккуратно протирал зеркала.
Апофеозом этой внутренней драмы стал момент, когда знакомый узнал, что его удачливый приятель попал в небольшую аварию. Вместо естественного человеческого сочувствия он испытал короткий, постыдный, но очень яркий укол радости. Он ужаснулся этому чувству, но оно уже проникло в него, как вирус. От реальной радости за другого не осталось и следа. Вот тогда-то и стало ясно, что с человеком случилась настоящая беда: он перестал быть хозяином собственного настроения, превратившись в барометр чужой удачи. Чужая жизнь стала мерилом его собственного несчастья, и градус этого несчастья зависел не от того, сколько благ у него самого, а от того, сколько благ он недосчитался по сравнению с выбранным эталоном.
Существует расхожая иллюзия, будто зависть – это просто очень сильное желание, и как только желаемое будет получено, страдание исчезнет. «Вот получу такую же должность, такой же автомобиль, такой же ремонт – и успокоюсь». На этом самообмане держится целая индустрия потребления. Но правда в том, что зависть – это голод, который не утоляется едой. Это не желудок, просящий хлеба, это душа, поражённая особой формой духовной булимии: сколько ни поглощай, облегчения не наступает, потому что проблема не в объекте, а в субъекте.
Если дать завистливому человеку ту самую вожделенную вещь, то на пару дней, максимум на неделю, наступит эйфория обладания. Но очень скоро его взгляд, привычно выставленный в режим «слежения за горизонтом», зацепится за новый объект. Тот, у кого не было велосипеда и кто мучительно завидовал обладателю двухколесного «железного коня», получив его, почти мгновенно заметит мотоциклиста. Получив мотоцикл, обратит внимание на автомобиль. Купив автомобиль, увидит того, у кого их два. Или того, у кого автомобиль чуть более новой версии, с подогревом не только сидений, но и руля. Болезнь мутирует, мимикрирует, но никогда не исчезает сама собой от насыщения. Финал этой погони всегда сдвигается, как линия горизонта. Можно провести жизнь в этом изматывающем забеге, так и не поняв, что бежишь внутри колеса, которое крутишь сам.
Отдельного упоминания заслуживает феномен полной слепоты, в которую зависть погружает своего носителя. Фокусируясь на чужом окне, за которым, как кажется, идёт вечный праздник, человек полностью теряет из виду собственную комнату. Причём комната эта может быть обставлена очень даже недурно, но свет в ней будто выключен. Завистливый не замечает собственного здоровья – того самого, которое не купишь ни за какую иномарку. Он не слышит смеха близких, потому что его уши настроены на волну чужих достижений. Он не ощущает вкуса еды, приготовленной заботливыми руками, потому что его мысли далеко – там, где, по его мнению, еда вкуснее и тарелки красивее. Простые, будничные радости: первый подснежник, пробившийся у подъезда, удачно написанный отчет, теплый вечер на скамейке, – всё это проходит мимо, как смазанный пейзаж за окном курьерского поезда. Человек движется по жизни, но ничего не проживает, потому что всё его существо отравлено тотальной слепотой к своему и гипертрофированной зоркостью к чужому.
Корень этой беды, если копнуть по-настоящему глубоко, находится не в кошельке и не в социальном статусе. Зависть произрастает на почве внутренней опустошённости, в отсутствии того, что на старый лад называется внутренним стержнем. Это некий вакуум смысла. Представьте себе кувшин с тонкими стенками, но совершенно пустой внутри. Малейший удар извне, малейший звук чужого праздника заставляет его резонировать и в конечном счёте идти трещинами. Когда у человека нет своего глубокого, выстраданного смысла бытия, нет понимания уникальности собственного пути, он автоматически пытается заполнить эту пустоту чужой жизнью. Он словно надевает чужой костюм и удивляется, что тот жмёт в плечах и морщит на спине.
Попытка заполнить духовный вакуум материальными трофеями, подсмотренными у соседа, напоминает починку прохудившейся крыши пачками газетной бумаги. Сначала вроде бы дыра не так заметна, но проходит первый же дождь, бумага размокает, и потоп становится ещё сильнее. Человек без внутреннего содержания обречён вечно искать это содержание вовне, и, не находя его там в принципе (потому что оно не продается в розницу), испытывает перманентное разочарование и боль. И чем богаче и успешнее другой, тем больнее бьёт по пустоте этот контраст. Это не борьба с несправедливостью мира, это борьба с собственной душевной разрегулированностью.
Можно ли что-то с этим сделать человеку, который, возможно, и в храм-то зашел случайно, от дождя или туристического любопытства? Терапия существует, и, как ни забавно это прозвучит в устах священника, она начинается с банальной, почти бухгалтерской инвентаризации. Нужно просто сесть и провести ревизию. Но не чужого гаража, а собственной жизни. Самое трудное для невоцерковленного, живущего в миру человека – это сменить фокус внимания. Внимание – это его главная валюта, и он бездумно спускает её на чужом «празднике жизни».
Первый и самый простой, почти анекдотичный, но действенный совет: выключить «окна». Буквально. Перестать следить за жизнью тех, кто вызывает это чувство. Никто не заставляет смотреть на бесконечный парад чужих обедов в социальных сетях, на фотографии чужих ног на фоне чужих бассейнов. Если человек не может смотреть на это спокойно, зачем он, как загипнотизированный кролик, раз за разом листает эту ленту? Это не осведомленность, это форма самоповреждения. Закрывая чужие окна, вы не становитесь менее информированным, вы просто перестаете сорить собственной нервной энергией.
Второй шаг сложнее: переключиться с режима «сравнивать» на режим «замечать». Умение замечать свое – это навык, который тренируется, как мышца. Проснувшись утром, можно не хвататься сразу за телефон, где уже выстроилась очередь из чужих успехов. Можно просто выглянуть в своё, реальное окно. Сварить себе кофе и попробовать его распробовать. Не глотать обжигаясь, размышляя о том, что у соседа кофемашина втрое дороже, а просто почувствовать горьковатый привкус и тепло кружки в ладонях. Постепенно, шаг за шагом, начинаешь обнаруживать, что твоя собственная жизнь, которая на фоне гламурных картинок казалась черно-белой пленкой, на самом деле обладает цветом и даже стереоскопическим звуком.
В этот момент с человеком происходит переворот. Он вдруг понимает, что все это время стоял на морозе, прилипнув лицом к ярко освещенному стеклу чужого жилья, разглядывая там чей-то уют, в то время как у него за спиной, в сугробе, остывал его собственный, не менее тёплый дом. Завистливый страдает не от того, что у него чего-то нет, а от иллюзии, что он недополучает от жизни праздник, который кому-то другому выдают полной мерой.
В финале же хочется сказать вот что. Чужая жизнь – это по определению чужая жизнь. Она не может быть вашей, даже если вы приложите титанические усилия, чтобы её скопировать. Своя же дается один раз, с конкретными вводными, конкретными возможностями и конкретными ограничениями. Провести эту единственную жизнь, сверяясь с чужой партитурой, – не просто грех, а чудовищная пошлость и дурной вкус. Это все равно что, получив в подарок уникальную, редкую книгу, не читать её, а бесконечно выяснять, какой переплет у экземпляра, лежащего на полке у соседа.
Заканчивается история завистливого несчастливца тогда, когда он решается закрыть чужие окна и начать обустраивать собственное жилище. Вымести оттуда пыль сравнений, проветрить помещение свежим воздухом благодарности за то, что есть, и, возможно, просто купить в свой дом ту самую лампу, которая будет светить ему, а не подсвечивать фигуру другого. Мир от этого не рухнет. Парадоксальным образом, как только человек перестает подсчитывать, сколько кому отпущено счастья, у него самого начинают появляться силы для тихого и настоящего счастья, которое не кричит о себе на весь мир, но греет куда сильнее чужих ярких витрин.
Комментировать