Молитва Ефрема Сирина: смена координат

Сего­дня на вечер­ней службе в храмах начи­нают читать молитву Ефрема Сирина «Гос­поди и Вла­дыко живота моего». Значит ли это, что Вели­кий Пост уже насту­пил? Нет. О литур­ги­че­ском месте, смысле и поэ­тике вели­ко­пост­ной молитвы рас­ска­зы­вают свя­щен­ник Феодор Людо­гов­ский и поэт Ольга Седа­кова.

Молитва прп. Ефрема Сирина:

Гос­поди и Вла­дыко живота моего,
дух празд­но­сти, уныния, любо­на­ча­лия и празд­но­сло­вия не даждь ми.
Дух же цело­муд­рия, сми­рен­но­муд­рия, тер­пе­ния и любве даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Гос­поди, Царю,
даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния и не осуж­дати брата моего,
яко бла­го­сло­вен еси во веки веков.
Аминь.

Гре­че­ский текст:

Κύριε και Δέσποτα τῆς ζωῆς μου,
πνεῦμα ἀργίας, περιεργίας, φιλαρχίας και ἀργολογίας μή μοι δῷς·
Πνεῦμα δὲ σωφροσύνης, ταπεινοφροσύνης, ὑπομονῆς και ἀγάπης χάρισαί μοι τῷ σῷ δούλῳ·
Ναί, Κύριε βασιλεῦ,
δώρησαί μοι τὸ ὁρᾶν τὰ ἐμὰ πταίσματα και μὴ κατακρίνειν τὸν ἀδελφόν μου·
ὅτι εὐλογητὸς εἶ εἰς τοὺς αἰῶνας τῶν αἰώνων.
᾿Αμήν.

Молитва с вели­ким мета­нием. Почему вели­ко­пост­ную молитву Ефрема Сирина начи­нают читать в разгар мас­ле­ницы?

cвя­щен­ник Феодор Людо­гов­ский

– Молитва пре­по­доб­ного Ефрема Сирина († ок. 379 г.; память 28 января / 10 фев­раля) чита­ется, как обычно гово­рят, Вели­ким постом. Это верно, но здесь нужно сде­лать две поправки.

Во-первых, эта молитва должна воз­гла­шаться не только во время Вели­кого поста, но и, согласно Уставу, в неко­то­рые дни прочих мно­го­днев­ных постов – а именно в те дни, когда в начале утрени (после шесто­псал­мия и вели­кой екте­нии) поется Алли­луия (а не Бог Гос­подь, как это бывает, к при­меру, на все­нощ­ном бдении под вос­кре­се­нье).

Во-вторых, первый раз молитва прп. Ефрема чита­ется еще до наступ­ле­ния Вели­кого поста, в среду и пят­ницу сырной сед­мицы. К этой сед­мице, на кото­рой мы уже не едим мяса, зато каждый день можем уго­щаться молоч­ными про­дук­тами и яйцами, при­уро­чен рус­ский язы­че­ский празд­ник – мас­ле­ница.

Язы­че­ский дух мас­ле­ницы за века изрядно повы­вет­рился, однако и «воцер­ко­вить» его тоже не уда­лось. Судите сами: в то время как мы дружно поедаем блины и устра­и­ваем раз­но­об­раз­ные забавы, в храме в среду и пят­ницу совер­ша­ются посто­вые, по форме и по содер­жа­нию, службы.

В эти два дня не поло­жено литур­гии (верный при­знак поста!) и, как и далее в тече­ние всего вели­ко­пост­ного пери­ода, чита­ются вет­хо­за­вет­ные про­ро­че­ства – и впер­вые звучит молитва сирий­ского подвиж­ника.

С другой сто­роны, сле­дует отме­тить, что во все суб­боты и вос­кре­се­нья Вели­кого поста молитва пре­по­доб­ного Ефрема Сирина в храме не чита­ется, поскольку эти дни в бого­слу­жеб­ном отно­ше­нии посто­выми не явля­ются: в тече­ние всего года по суб­бо­там и вос­кре­се­ньям слу­жится полная (а не пре­ждео­свя­щен­ная) литур­гия, причем, за исклю­че­нием Вели­кой Суб­боты, совер­ша­ется она не вече­ром (как должна по уставу совер­шаться литур­гия свт. Гри­го­рия Двое­слова), а в обыч­ное время, утром – а это как раз ука­зы­вает на непо­сто­вой харак­тер дня.

Молитва пре­по­доб­ного Ефрема Сирина имеет два вида вари­анта «испол­не­ния».

Первый вари­ант, более полный, выгля­дит таким обра­зом. Свя­щен­ник выхо­дит на авмон (цар­ские врата закрыты) и, повер­нув­шись к алтарю лицом, про­из­но­сит: «Гос­поди и Вла­дыко живота моего, дух празд­но­сти, уныния, любо­на­ча­лия и празд­но­сло­вия не даждь ми», – и делает земной поклон (или, как это нередко назы­ва­ется в бого­слу­жеб­ных книгах, «вели­кое мета­ние»).

Далее он читает вторую часть молитвы: «Дух же цело­муд­рия, сми­рен­но­муд­рия, тер­пе­ния и любве даруй ми, рабу Твоему», – и делает еще один земной поклон. Нако­нец, читает третью часть, вновь делая поклон: «Ей, Гос­поди Царю, даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния и не осуж­дати брата моего, яко бла­го­сло­вен еси во веки веков. Аминь». Одно­вре­менно со свя­щен­ни­ком делают поклоны и все при­хо­жане.

После этого сле­дуют 12 пояс­ных («малых») покло­нов, обычно сопро­вож­да­е­мых молит­вой «Боже, очисти мя греш­наго!». Далее свя­ще­ник вновь читает молитву прп. Ефрема – на сей раз сразу пол­но­стью, делает еще один земной поклон, а хор поет «Аминь».

Второй вари­ант чтения молитвы прп. Ефрема – с тремя зем­ными покло­нами, но без пояс­ных и без повто­ре­ния молитвы в конец.

До нико­нов­ских реформ текст молитвы выгля­дел несколько иначе: «Гос­поди и Вла­дыко животу моему, дух уныния, небре­же­ния, среб­ро­лю­бия и празд­но­сло­вия отжени от мене. Дух же цело­муд­рия, сми­ре­ния, тер­пе­ния и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Гос­поди Царю, даждь ми зрети моя согре­ше­ния, и еже не осуж­дати брата моего, яко бла­го­сло­вен еси во веки, аминь».

При чтении молитвы с 16 покло­нами все поклоны были, согласно дей­ство­вав­шему тогда Уставу, зем­ными. Именно таким обра­зом эта молитва чита­ется и в наши дни у ста­ро­об­ряд­цев.

Скром­ная молитва. Молитва Ефрема Сирина не просит о мирных и пре­мир­ных благах, о спа­се­нии, о бла­жен­стве, о каких-то особых духов­ных дарах. Она не просит даже о про­ще­нии. Она просит о духов­ном труде.

Ольга Седа­кова

Пере­вод гре­че­ского текста молитвы

– Молитва преп. Ефрема Сирина должна была быть напи­сана на сирий­ском языке. Сирий­ского текста не сохра­ни­лось. Исто­рия гре­че­ского текста молитвы, его разных спис­ков и цер­ков­но­сла­вян­ских пере­во­дов – особая область. Изло­жить ее ква­ли­фи­ци­ро­ванно мог бы тот, кто этим зани­мался про­фес­си­о­нально. Мы огра­ни­чи­ва­емся дослов­ным пере­во­дом гре­че­ского текста и ком­мен­та­риям к отдель­ным его словам. Чита­тель заме­тит, что между цер­ков­но­сла­вян­ским пере­во­дом и гре­че­ским тек­стом есть неко­то­рые раз­ли­чия.

Гос­поди и Вла­дыка жизни моей!
Духа празд­но­сти (без­де­лья)1, мно­го­де­ла­нья (сует­ли­во­сти)2, вла­сто­лю­бия3 и пусто­сло­вия не дай4 мне.
Дух же цело­муд­рия,5 скром­но­сти6, тер­пе­ния7 и любви даруй (по мило­сти) мне, рабу Твоему.
Воис­тину, Гос­поди, Царь!
Даруй мне видеть мои ошибки8 и не выно­сить суд9 брату моему, ибо Ты бла­го­сло­вен вовеки.

SUB SPECIE POETICAE

Молитве преп. Ефрема Сирина при­над­ле­жит особое место в тра­ди­ции рус­ского бла­го­че­стия 10. А.С. Пушкин из «мно­же­ства боже­ствен­ных молитв» выби­рает ее:

Всех чаще мне она при­хо­дит на уста
И пад­шего крепит неве­до­мою силой.

Каждый, кому знаком пра­во­слав­ный обиход, знает вол­не­ние, кото­рым сопро­вож­да­ется первое воз­гла­ше­ние этой молитвы перед Вели­ким Постом. И в про­дол­же­ние пост­ных седмиц, каждый раз, когда свя­щен­ник выхо­дит и начи­нает: «Гос­поди и Вла­дыко…», что-то про­ис­хо­дит: что-то совсем насто­я­щее. Мы чув­ствуем себя в самом сердце Вели­кого Поста и как будто в сердце молитвы: всех молитв. Момент самой боль­шой серьез­но­сти и интим­но­сти. Осо­бен­но­сти испол­не­ния молитвы, несо­мненно, содей­ствуют этому. Она как бы раз­ры­вает при­выч­ное про­стран­ство бого­слу­же­ния – как это делает, по-своему, «Житие Марии Еги­пет­ской», когда его читают по-русски на Мари­и­ном сто­я­нии. «Про­стое», не рас­пев­ное чтение, земные поклоны, их уди­ви­тель­ное рас­пре­де­ле­ние (три и в конце один), пояс­ные поклоны и повто­ре­ние «Гос­поди, очисти!» перед повтор­ным чте­нием молитвы… Во второй раз те же слова звучат уже иначе! И та особая общ­ность моля­щихся, кото­рую создает эта молитва: в ней каждый гово­рит «от себя одного» («Вла­дыко живота моего» – не «нашего»!) и обра­щен в соб­ствен­ную глу­бину (общие молитвы есте­ственно свя­зы­ва­ются с место­име­нием «мы»). Эта мона­ше­ская молитва со всей реши­тель­но­стью ставит меня перед моим Вла­ды­кой, Вла­ды­кой моей жизни. Она похожа на келей­ную, а не хра­мо­вую молитву (очень близка, напри­мер, молитве свт. Иоанна Зла­то­уста «По числу часов…»), но стены кельи как будто исчезли – или дверь, кото­рую реко­мен­ду­ется затво­рить перед тем, как начать молиться, откры­лась. «Пока­я­ния двери», как гово­рит другое пре­крас­ное пес­но­пе­ние Пост­ной Триоди, рас­кры­ва­ются. Важно и то, что это редкое «я» общей молитвы — в равной мере и «я» иерея, кото­рый в литур­ги­че­ском дей­стве обычно выде­лен из общего собра­ния мирян. Может быть, ни в одном другом моменте бого­слу­же­ний мы не видим его моля­щимся не о нас и за нас, а как мы и среди нас.

Молитве преп. Ефрема Сирина посвя­щено много пре­крас­ных тол­ко­ва­ний и ком­мен­та­риев. Моя задача, как обычно, – посмот­реть на нее с точки зрения поэ­тики. Сила этой молитвы, несо­мненно, свя­зана и с кра­со­той ее постро­е­ния – совер­шенно особой кра­со­той.

Прежде всего, того, о чем у нас шла речь в преды­ду­щих ком­мен­та­риях как о самых общих свой­ствах литур­ги­че­ского пес­но­пе­ния: богат­ства аллю­зий и цитат, «изви­тия словес», изощ­рен­ной сим­во­лики, игры кон­трастами и пара­док­саль­ными стол­ко­но­ве­ния слов – всего этого в ней просто нет. Нам еще не при­шлось гово­рить о зву­ко­вом строе гим­но­гра­фии, но здесь и это не так суще­ственно. В гре­че­ском ори­ги­нале созву­чия и почти риф­мен­ные сбли­же­ния слов замет­нее – осо­бенно в стихе:
πνεῦμα ἀργίας, περιεργίας, φιλαρχίας και ἀργολογίας,

да и в сле­ду­ю­щем:
σωφροσύνης, ταπεινοφροσύνης, ὑπομονῆς και ἀγάπης.

В сла­вян­ском тексте первая же пара слов: празд­но­сти, уныния – нисколько не созвуч­ных, гово­рит нам, что всякая зву­ко­вая и мор­фо­ло­ги­че­ская игра оста­лась в сто­роне. Аске­тизм, даже мини­ма­лизм внеш­них худо­же­ствен­ных средств только уси­ли­вает обра­щен­ность этих про­ше­ний. Они не отвле­ка­ются на уточ­не­ния и укра­ше­ния.

И вместе с тем, эту молитву никак нельзя назвать безыс­кус­ной. Просто ее худо­же­ствен­ное реше­ние лежит глубже всего, о чем мы гово­рили: это общая ком­по­зи­ци­он­ная идея. Ее можно опре­де­лить так: сплош­ная сим­мет­рия или мотив пар­но­сти.

Этот ритм вводит уже первое обра­ще­ние: Гос­поди и Вла­дыко… Второе обра­ще­ние также содер­жит в себе пару: Гос­поди, Царю! Ритм мысли задан.

Первая часть молитвы (до вто­рого воз­зва­ния) состоит из двух сим­мет­рич­ных про­ше­ний: о помощи в осво­бож­де­нии от неко­то­рых дурных свойств, поро­ков – и о даро­ва­нии неко­то­рых необ­хо­ди­мых благих свойств, доб­ро­де­те­лей. Тех и других назы­ва­ется по четыре. Каждое из них достойно глу­бо­кого раз­мыш­ле­ния (раз­мыш­ле­ния об отдель­ных поро­ках и доб­ро­де­те­лях, пере­чис­лен­ных в этом ряду, и состав­ляют обычно посвя­щен­ные молитве про­по­веди и беседы). Но нас сейчас инте­ре­сует само это число – четыре. Если посмот­реть на близ­кую, по суще­ству, молитву свт. Иоанна Зла­то­уста «По числу часов…», можно понять, что и тех, и других свойств могло быть разное число; вари­анты и раз­но­чте­ния гре­че­ских и сла­вян­ских тек­стов гово­рят о воз­мож­но­сти дру­гого состава поро­ков и доб­ро­де­те­лей. Выбор четы­рех и четы­рех – это реше­ние, кото­рое стоит обду­мать.

Нако­нец, послед­нее про­ше­ние также пред­став­ляет собой двой­ную сим­мет­рич­ную фигуру: зреть соб­ствен­ные пре­гре­ше­ния – и не осуж­дать ближ­него11.

И эта чет­ность, сим­мет­рич­ность про­из­во­дит свое дей­ствие. Мы чув­ствуем в этом что-то необыч­ное. Мы при­выкли, что в литур­ги­че­ских текстах гос­под­ствует число три (яко Твое есть сила и слава и цар­ство; при­меры можно умно­жать). Три – фор­мо­об­ра­зу­ю­щее для хра­мо­вого искус­ства число.

Мы неосо­знанно ждем тро­ич­но­сти в постро­е­нии молит­вен­ного текста. Но здесь ее не слышно! Я не хочу обра­щаться к чис­ло­вой сим­во­лике, кото­рая, несо­мненно, важна в хра­мо­вом искус­стве (и вообще в искус­стве Сред­не­ве­ко­вья) – но поиски и тол­ко­ва­ния кото­рой всегда скло­няют к лишним фан­та­зиям.

Веро­ятно, доста­точно того, что чет­верка прямее всего отсы­лает к четы­рем сто­ро­нам света, то есть создает впе­чат­ле­ние все­лен­ского про­стран­ства. Чело­век, про­из­но­ся­щий одно за другим эти четыре весо­мей­шие слова, чув­ствует себя как бы в центре, от кото­рого про­сти­ра­ются четыре конца света.

Он просит дать ему изме­ниться так, как если бы он хотел пере­ме­нить один мир на другой: мир с коор­ди­на­тами празд­ность – уныние – любо­на­ча­лие – празд­но­сло­вие на мир, «концы» кото­рого цело­муд­рие – сми­рен­но­муд­рие – тер­пе­ние – любовь. Не углуб­ля­ясь далее в сим­во­лику, можно ска­зать, что постро­е­ние, в основе кото­рого лежит число три, создает впе­чат­ле­ние цель­но­сти и собран­но­сти, а то, что постро­ено на двух и четы­рех, – откры­то­сти. И эта откры­тость и заклю­чает в себе, как мне кажется, глу­бо­кий образ пост­ного вре­мени.

Парал­лель­ное парное постро­е­ние, как известно, – свой­ство биб­лей­ских тек­стов. Гим­но­гра­фия отли­ча­ется более слож­ными фигу­рами сим­мет­рии: хиаз­мом, прежде всего. И в нашей молитве есть один про­стой хиазм – и дей­ствие его очень сильно. Это пере­крест­ная син­так­си­че­ская фигура.

Мы условно раз­де­лили молитву на две части. Каждая начи­на­ется с обра­ще­ния. Два первых про­ше­ния первой части, о кото­рых мы гово­рили, начи­на­ются пере­чис­ле­ни­ями и кон­ча­ются гла­го­лом (не даждь, даруй). Вторая часть, кото­рая содер­жит в себе третье про­ше­ние, начи­на­ется с гла­гола: даруй.

И только затем сле­дует пред­мет просьбы (вновь двой­ной, как мы гово­рили: видеть свои пре­гре­ше­ния – и не осуж­дать брата). Эта пере­мена мест гла­гола создает впе­чат­ле­ние того, что послед­нее про­ше­ние – как бы финал, нечто еще более зна­чи­тель­ное, чем первые два. Послед­нее – и не осуж­дати брата моего – звучит как предел всех этих моле­ний, как цель тех изме­не­ний, о кото­рых просит моля­щийся.

Я гово­рила о том, какой неожи­дан­ной силой обла­дает первое воз­зва­ние молитвы, Вла­дыко живота моего. Слово Вла­дыка откры­вает свой страш­ный и про­стой смысл: не миро­зда­ние, не ангелы, не небес­ные воин­ства – вся моя, вот эта жизнь в Его власти.

С той же неожи­дан­ной силой звучит слово брат в конце молитвы. При­выч­ное по мно­же­ству хри­сти­ан­ских упо­треб­ле­ний, слово брат ожи­вает здесь как прямая, несим­во­ли­че­ская реаль­ность – брат мой. «Я», о кото­ром мы гово­рили как о необыч­ном моменте общей молитвы, в конце концов, как свою послед­нюю цель видит неосуж­де­ние дру­гого. И это не просто другой, а брат мой (спо­соб­ность видеть в другом брата – тоже дар и плод духов­ного труда).

Если вду­маться, пора­зи­тельна скром­ность этой молитвы. Она не просит о мирных и пре­мир­ных благах, о спа­се­нии, о бла­жен­стве, о каких-то особых духов­ных дарах. Она не просит даже о про­ще­нии. Она просит о духов­ном труде. Высшим даром себе моля­щийся видит спо­соб­ность раз­ли­чать соб­ствен­ное несо­вер­шен­ство и не выно­сить при­го­вора дру­гому. Сила и интен­сив­ность про­ше­ния дает понять, что соб­ствен­ными силами чело­век этого достичь не может.

Как заме­чает в своем труде о Ефреме Сирине Аве­рин­цев, «магнит, у кото­рого был бы только один полюс, – вещь невоз­мож­ная». В силе молитвы Ефрема Сирина дей­ствует напря­же­ние двух полю­сов: кос­ми­че­ского вели­чия лич­ного, один на один, пред­сто­я­ния перед Вла­ды­кой, кото­рое пере­дает весь ритм молитвы, – и почти нече­ло­ве­че­ской скром­но­сти жела­ния.

С.С. Аве­рин­цев про­ти­во­по­став­лял рито­рич­но­сти гре­че­ской поэзии Визан­тии другой прин­цип ком­по­зи­ции, кото­рый он наблю­дал в поэзии Ефрема Сирина. Он описал его как логику меди­та­ции, то есть вовле­чен­но­сти в текст, кото­рый созда­ется как бы сам, раз­ви­вая соб­ствен­ные сим­волы. Рито­ри­че­ское постро­е­ние пред­по­ла­гает дистан­цию автора от текста, его власть над изло­же­нием.

Автор решил, чем дело кон­чится и каким путем он пове­дет его к этому концу. В неожи­дан­но­сти пере­хода от первой части молитвы ко второй, в «при­кро­вен­но­сти» того смысла, кото­рый этим руко­во­дит, мы видим дей­ствие такой меди­та­тив­ной логики. Аве­рин­цев назы­вает ее еще логи­кой про­ро­че­ского текста.

В этом смысле цен­траль­ный мотив молитвы, кото­рый как бы сам себя раз­ви­вает, – это вла­ды­че­ство Бога, кото­рое при­знает над собой чело­век. Этот мотив появ­ля­ется трижды: в первом и втором обра­ще­нии (Гос­подь, Вла­дыка, Гос­подь, Царь) и в име­но­ва­нии себя рабом (даруй ми рабу Твоему). Слово раб ожи­вает здесь так же, как Вла­дыка и брат12.

Нако­нец, завер­ше­ние молитвы – яко бла­го­сло­вен еси – можно уви­деть как своего рода обрат­ную пер­спек­тиву: обык­но­венно псалмы, молитвы, пес­но­пе­ния начи­на­ются с бла­го­сло­ве­ния Бога. За ним уже, за про­слав­ле­нием сле­дуют про­ше­ния. Здесь бла­го­сло­ве­нием все кон­ча­ется.


При­ме­ча­ния:

1 Или: лени, небре­же­ния (недоб­ро­со­вест­ного испол­не­ния), откла­ды­ва­ния дел на потом. Слова празд­ный, ἀργός, празд­ность в цер­ков­но­сла­вян­ском языке несут более силь­ное, чем в рус­ском, зна­че­ние «пустоты», «опу­сто­шен­но­сти», «бес­смыс­лен­но­сти».
2 Бес­по­ря­доч­ная, чрез­мер­ная дея­тель­ность; забота о незна­чи­тель­ных делах, вме­ша­тель­ство в чужие дела – пере­да­ется здесь сла­вян­ским уныние. Обык­но­венно уныние пере­дает греч. aἀκηδία.
3 В дони­ко­нов­ском сла­вян­ском тексте на этом месте стоит среб­ро­лю­бие. Можно пред­по­ло­жить суще­ство­ва­ние разных гре­че­ских спис­ков молитвы, где на месте φιλαρχία (вла­сто­лю­бие, жела­ние пер­вен­ство­вать) могло стоять близ­кое ему по бук­вен­ному составу φιλαργῠρία (среб­ро­лю­бие, алч­ность). Какой из этих вари­ан­тов явля­ется исход­ным, трудно опре­де­лить. Стоит заме­тить, что литур­ги­че­ские тексты под­чер­ки­вают особую тяжесть греха среб­ро­лю­бия, одно­значно объ­яс­няя пре­да­тель­ство Иуды его среб­ро­лю­бием («имений рачи­тель»).
4 В дони­ко­нов­ском тексте «отжени от мене» («отгони, отдели от меня»). Это раз­ли­чие также, веро­ятно, вос­хо­дит к разным гре­че­ским спис­кам молитвы. Обык­но­венно о соб­ствен­ных грехах и поро­ках в молит­вах просят именно так: отжени от мене или избави мя от.
Споры в связи с двумя этими вари­ан­тами («не дай мне» или «отгони от меня») велись по поводу того, что Бог не может «давать» чело­веку стра­сти и пороки. Однако в нашем тексте даждь, «дай», δῷς·, упо­треб­лен­ный по отно­ше­нию к дурным свой­ствам, про­ти­во­по­став­лен двум другим гла­го­лам со зна­че­нием «даро­вать»: χάρισαί (если пере­во­дить бук­вально, «уде­лить по мило­сти») и δώρησαί (ода­рить, награ­дить). В таком сопо­став­ле­нии «дать» можно пони­мать как «поз­во­лить», «допу­стить» – ср. «не дай Бог!».
5 Цело­муд­рие – σωφροσύνη — в позд­ней­шем вос­при­я­тии свя­зы­ва­ется пре­иму­ще­ственно с дев­ствен­но­стью или мораль­ной чисто­той, однако его насто­я­щее зна­че­ние – обла­да­ние здра­вым (целым, непо­вре­жден­ным) умом, здра­во­мыс­лие, спо­соб­ность раз­ли­чать добро и зло.
6 Сми­ре­ние в дони­ко­нов­ском списке, сми­рен­но­муд­рие – в новом. Слож­но­со­став­ное слово ταπεινοφροσύνη озна­чает «скром­ность», «при­зна­ние соб­ствен­ной мало­сти, незна­чи­тель­но­сти». В антич­ном пони­ма­нии такая «скром­ность» – харак­те­ри­стика отри­ца­тель­ная, нечто вроде «мало­ду­шия». В хри­сти­ан­ском сми­ре­ние – одна из высших доб­ро­де­те­лей, про­ти­во­по­лож­ность гор­дыни. Прот. Алек­сандр Шмеман в своем тол­ко­ва­нии «Вели­ко­пост­ной молитвы» заме­чает, что одно из глав­ных про­яв­ле­ний сми­рен­но­муд­рия – готов­ность при­нять правду.
7 «Тер­пе­ние», ὑπομονῆ, стой­кость, посто­ян­ство. Тер­пети в сла­вян­ском, как и в гре­че­ском, вклю­чает в себя зна­че­ние «ожи­дать», «ожи­дать с надеж­дой». Ср. «сии вси бяху тер­пя­щее еди­но­душно в молитве и моле­нии» (Деян.1:14).
8 Бук­вально «спо­ты­ка­ния», неудачи, ошибки, πταίσμα. В рус­ском и в других сла­вян­ских языках сохра­ни­лись обра­зо­ва­ния с корнем грех – , кото­рые не несут рели­ги­оз­ной кон­но­та­ции и озна­чают «ошибку», «промах». Ср. русск. огрех.
9 κατακρίνειν – осуж­дать в смысле «выно­сить при­го­вор». Выска­зы­вать кри­ти­че­ские заме­ча­ния, даже зло­сло­вить – это еще не осуж­дать. Наобо­рот, можно отно­ситься к кому-то «тер­пимо», именно исходя из осуж­де­ния в этом смысле: дескать, что с такого взять! Вот здесь чело­веку выно­сится при­го­вор.
10 О поэзии и духов­ном облике Ефрема Сирина есть пре­крас­ная работа С.С. Аве­рин­цева: Между «изъ­яс­не­нием» и «при­кро­ве­нием»: ситу­а­ция образа в поэзии Ефрема Сирина. – С.С. Аве­рин­цев. Поэты. Школа «языки рус­ской куль­туры» М., 1996. СС. 97–121. И в этой работе, и в своем общем очерке сирий­ской лите­ра­туры («От бере­гов Ефрата до бере­гов Бос­фора» – Мно­го­цен­ная жем­чу­жина. Пере­воды С.С. Аве­рин­цева. Дух и лiтера, Киев, 2003) Аве­рин­цев – впер­вые в оте­че­ствен­ной и миро­вой науке — гово­рит об особом месте, кото­рое при­над­ле­жит сирий­ской духов­но­сти в рус­ской куль­туре. Гипо­тезы о том, что Вели­ко­пост­ная молитва, сирий­ский текст кото­рой неиз­ве­стен, пред­став­ляет собой псев­д­эпи­граф, Аве­рин­цев не обсуж­дает.
11 Пушкин чутко под­хва­тил эту «пар­ность» во вступ­ле­нии к пере­ло­же­нию молитвы: «Отцы пустын­ники и жены непо­рочны Чтоб серд­цем воз­ле­тать во обла­сти заочны, Чтоб укреп­лять его средь доль­них бурь и битв…». Отцы и жены, два назна­че­ния молитвы – для небес и для земли.
12 В пере­ло­же­нии Пуш­кина, кото­рое зани­мает семь строк, напи­сан­ных шести­стоп­ным алек­сан­дрий­ским ямбом с парной риф­мов­кой, фак­ти­че­ски сохра­нены все слова, вхо­дя­щие в молитву. «От себя» Пушкин доба­вил только уточ­не­ние к «любо­на­ча­лию»: «змеи сер­деч­ной сей». Однако «при­кро­вен­ный» символ его пере­ло­же­ния другой. Послед­нее про­ше­ние молитвы пере­не­сено вперед, а финаль­ной ста­но­вится просьба об ожив­ле­нии:
И дух сми­ре­ния, тер­пе­ния, любви
И цело­муд­рия мне в сердце оживи.
Послед­нее слово сти­хо­тво­ре­ния – «оживи». Все, что каса­ется цен­траль­ной для молитвы Ефрема Сирина темы Вла­дыки – Царя – раба у Пуш­кина уходит в тень или совсем исче­зает.

Нескуч­ный сад

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки