Молитва пре­по­доб­ного Ефрема Сирина на Руси. Вари­анты и смыслы

Вла­ди­мир Ста­ро­ве­ров

Вели­ко­пост­ная молитва, автор­ство кото­рой цер­ков­ная тра­ди­ция усва­и­вает пре­по­доб­ному Ефрему Сирину, – один из самых извест­ных пра­во­слав­ных бого­слу­жеб­ных тек­стов. Не слу­чайно именно он вдох­но­вил А.С. Пуш­кина неза­долго до смерти напи­сать сти­хо­твор­ный пара­фраз, в кото­ром поэт при­зна­ется:

Отцы пустын­ники и жены непо­рочны,
Чтоб серд­цем воз­ле­тать во обла­сти заочны…
Сло­жили мно­же­ство боже­ствен­ных молитв;
Но ни одна из них меня не уми­ляет,
Как та, кото­рую свя­щен­ник повто­ряет
Во дни печаль­ные Вели­кого поста…

Дей­стви­тельно, молитва дале­кого от нас по эпохе и гео­гра­фии сирий­ского подвиж­ника – лейт­мо­тив всего Вели­кого поста – обла­дает каким-то особым дей­ствием на душу. Мы чув­ствуем это, но не всегда в состо­я­нии объ­яс­нить, почему так про­ис­хо­дит и что это за дей­ствие.

***

Инте­ресно, что в «бун­таш­ном» XVII веке именно изме­не­ния в прак­тике чтения молитвы пре­по­доб­ного Ефрема Сирина за бого­слу­же­нием[1], наряду с изме­не­нием спо­соба пер­сто­сло­же­ния, спро­во­ци­ро­вали начало вол­не­ний в Рус­ской Церкви, при­вед­ших к ее рас­колу. Молитва свя­того Ефрема ока­за­лась неким чув­стви­тель­ным «нервом», по кото­рому уда­рила реформа царя Алек­сея Михай­ло­вича и пат­ри­арха Никона. Значит, для рус­ского чело­века этот момент бого­слу­же­ния обла­дал особым зна­че­нием[2].

***

И вот, пыта­ясь подо­брать «ключ» к молитве пре­по­доб­ного Ефрема Сирина, раз­га­дать секрет ее духов­ной при­тя­га­тель­но­сти, тол­ко­ва­тели часто рас­смат­ри­вают ее как «лествицу» – путь духов­ного вос­хож­де­ния или, наобо­рот, паде­ния. С одной сто­роны, грехи и стра­сти, а с другой – доб­ро­де­тели, пере­чис­ля­е­мые святым Ефре­мом, ока­зы­ва­ются вза­и­мо­свя­зан­ными и после­до­ва­тельно выво­дятся одна из другой[3].

Но, как пра­вило, такой бого­слов­ский анализ учи­ты­вает лишь один вари­ант молитвы свя­того Ефрема – ту редак­цию ее цер­ков­но­сла­вян­ского пере­вода, кото­рую исполь­зуем мы сейчас:

Гос­поди и Вла­дыко живота моего,
дух празд­но­сти, уныния,
любо­на­ча­лия и празд­но­сло­вия не даждь ми.
Дух же цело­муд­рия, сми­рен­но­муд­рия,
тер­пе­ния и любве даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Гос­поди, Царю,
даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния
и не осуж­дати брата моего,
яко бла­го­сло­вен еси во веки веков. Аминь.

Этот вари­ант молитвы, став­ший для нас при­выч­ным и родным, берется как акси­ома, как нечто неиз­мен­ное, и из него дела­ются выводы аске­ти­че­ского и жиз­нен­ного харак­тера.

К при­меру, свя­ти­тель Лука (Войно-Ясе­нец­кий) в своем тол­ко­ва­нии первых строк молитвы гово­рит: «Так начи­нает святой Ефрем Сирин свою вели­кую молитву. Почему начи­нает он с про­ше­ния изба­вить от празд­но­сти, как будто нет более тяжких поро­ков, чем празд­ность? Святой Ефрем гово­рит о празд­но­сти, а ему виднее, чем нам, что важнее, что гибель­нее, какой порок силь­нее, опас­нее…»[4] А про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шмеман счи­тает каждый порок, назван­ный в молитве, плодом преды­ду­щего – то же самое и с доб­ро­де­те­лями; отец Алек­сандр даже под­чер­ки­вает, что и тех, и других – четыре и что таким обра­зом «пере­чис­ля­ются… все отри­ца­тель­ные и поло­жи­тель­ные эле­менты пока­я­ния и опре­де­ля­ется, так ска­зать, список наших инди­ви­ду­аль­ных подви­гов»[5].

Спо­рить тут не о чем. Дей­стви­тельно, в молитве свя­того Ефрема есть внут­рен­няя логика. Не только святые отцы, но и народ­ная муд­рость утвер­ждает, что лень (празд­ность) – «мать всех поро­ков», и вся­кому хри­сти­а­нину ясно, что любовь – вер­шина доб­ро­де­те­лей и вели­чай­ший дар Божий чело­веку.

***

Однако, если немного углу­биться в исто­рию, мы увидим, что цер­ков­но­сла­вян­ский текст вели­ко­пост­ной молитвы не всегда был точно таким, каким мы его знаем сейчас. На Руси суще­ство­вали и другие, более древ­ние вари­анты пере­вода молитвы Мар-Афрема[6].

И вот эти, древ­не­рус­ские редак­ции начи­на­ются не с «празд­но­сти», а с «уныния»!

Гос­поди и Вла­дыко животу моему,
дух уныния и небре­же­ния,
среб­ро­лю­бия и празд­но­сло­вия
отжени от мене.
Дух же цело­муд­рия и сми­ре­ния, тер­пе­ния и любве
даруй ми, рабу Твоему.
Ей Гос­поди, Царю,
даждь ми зрети моя согре­ше­ния
и еже не осуж­дати брата моего,
яко бла­го­сло­вен еси вовеки. Аминь.

Этот вари­ант молитвы свя­того Ефрема, пред­став­лен­ный, к при­меру, в Часо­слове 1652 года, исполь­зуют сейчас ста­ро­об­рядцы. Как видим, здесь несколько отли­чий от «совре­мен­ной» редак­ции. Помимо несколько дру­гого начала, вместо «любо­на­ча­лия» ука­зано «среб­ро­лю­бие», вместо «не даждь ми» – «отжени от мене», вместо «сми­рен­но­муд­рия» – «сми­ре­ние». Насколько серьезны эти раз­ли­чия?

***

Во-первых, об унынии и празд­но­сти («небре­же­нии»). Какой из этих поро­ков все же пер­ви­чен?

Навер­ное, оба они – и уныние, и празд­ность, – как сказал бы пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, «и мать, и дочь» друг другу.

Вроде бы речь здесь идет о дале­ких от боль­шин­ства из нас реалий мона­ше­ского, без­молв­ни­че­ского дела­ния, однако согла­си­тесь: в какой-то мере это зна­комо и нам. В послед­нее время активно обсуж­да­ется тема про­фес­си­о­наль­ного «выго­ра­ния» свя­щен­ни­ков, соци­аль­ных работ­ни­ков, людей так назы­ва­е­мых помо­га­ю­щих про­фес­сий. Да и какой обыч­ный веру­ю­щий не испы­ты­вает время от вре­мени чув­ства разо­ча­ро­ва­ния оттого, что, как ему кажется, в его духов­ной жизни нет ника­кого про­гресса: 20 лет каюсь в одних и тех же грехах, а все так же или даже хуже…

Уныние (а сего­дня эта страсть все чаще свя­зы­ва­ется в созна­нии людей с «депрес­сией» как рас­строй­ством меди­цин­ского харак­тера[7]) рож­дает «небре­же­ние». У чело­века опус­ка­ются руки, он пере­стает наде­яться и бороться, порой ста­но­вится неспо­со­бен даже к про­стей­шим быто­вым делам. Уныние + празд­ность – это состо­я­ние чело­века с под­ре­зан­ными кры­льями. Именно поэтому пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский гово­рит о том, что уныние «всё с собою при­во­дит». И отцы на своем опыте узнали, что такое состо­я­ние имеет не чело­ве­че­скую при­роду, – за ним стоит «дух», духов­ное воз­дей­ствие темных сил. В пре­дель­ном своем про­яв­ле­нии, по словам пре­по­доб­ного Силу­ана Афон­ского, «дух этот такой тяже­лый и томи­тель­ный, что страшно о нем и вспо­ми­нать». Это уже отча­я­ние, когда кажется, что «Бог неумо­лим»[8].

Однако уныние может про­яв­ляться также и иначе, не столь ярко, как бы при­кро­венно – и оттого менее заметно для окру­жа­ю­щих и самого чело­века. Само слово «уныние» имеет в цер­ков­но­сла­вян­ском языке несколько иное зна­че­ние, чем в совре­мен­ном рус­ском: оно ука­зы­вает на состо­я­ние скуки, внут­рен­ней опу­сто­шен­но­сти, когда душа лишена бла­го­дати Божией и чело­век, не находя себе пищу внутри (через молитву и духов­ный подвиг), есте­ствен­ным обра­зом начи­нает искать ее вовне: в какой-то дея­тель­но­сти, раз­вле­че­ниях или стра­стях.

Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник опре­де­ляет такое уныние как «рас­слаб­ле­ние души, изне­мо­же­ние ума (значит, ум больше не может молиться. – Д.С.), пре­не­бре­же­ние ино­че­ского подвига»; «в псал­мо­пе­нии оно слабо, в молитве немощно, в телес­ном же слу­же­нии крепко, как железо, в руко­де­лии без­ле­ностно»[9] (харак­тер­ный при­знак: чело­век не утра­чи­вает спо­соб­но­сти делать дела). По словам Пре­по­доб­ного, оно побуж­дает иноков вместо того, чтобы обу­чаться у своей кельи внут­рен­нему дела­нию, зани­маться стран­но­при­им­ством, пода­вать мило­стыню, посе­щать боль­ных – делая это не от избытка любви, а чтобы забыться, уйти от внут­рен­ней тре­воги (кото­рая сиг­на­ли­зи­рует о том, что душа и ум вышли из своего внут­рен­него «дома» – из сердца, где оби­тает Бог и куда Он зовет чело­века для встречи с Собой).

В «Лествице» речь идет об иноках, но то же самое, в несколько иных усло­виях, про­ис­хо­дит и с нами, миря­нами: уход от поиска внут­рен­ней тишины, «исихии», во внеш­ний шум. Помню, моя бабушка на весь день вклю­чала на кухне радио, даже не при­слу­ши­ва­ясь к тому, что там пере­да­вали; она гово­рила: «Не могу быть в тишине – как в гробу». Такое слу­ча­ется со мно­гими пожи­лыми людьми: посто­янно вклю­чен­ный теле­ви­зор, сери­алы, радио отвле­кают их от неиз­беж­ных мыслей о смерти… А моло­дые, идущие по улице, едущие в метро с науш­ни­ками в ушах? Да и вообще, в совре­мен­ном мега­по­лисе едва ли най­дешь такой уголок, где не слы­шался бы шум машин, музыка (из какого-нибудь ресто­рана или мага­зина) или назой­ли­вая реклама. Все это гово­рит о том, что «совре­мен­ный» чело­век все больше бежит от себя самого, все менее спо­со­бен выно­сить тишину. Над нашими горо­дами, над дерев­нями и осо­бенно над нашей Рос­сией нависла огром­ная, темная туча уныния. Так чего удив­ляться, что на наших улицах и тро­туа­рах валя­ются окурки, бутылки и прочий мусор? Это лишь симп­томы того самого «небре­же­ния», кото­рое рож­да­ется от уныния как зрелый плод.

***

Идем дальше по дони­ко­нов­скому[10] тексту молитвы свя­того Ефрема Сирина. «Дух среб­ро­лю­бия» вместо «любо­на­ча­лия». Согласно неко­то­рым отцам, именно среб­ро­лю­бие – корень всех зол. А вообще говоря, эти пороки – два сапога пара: ведь именно за власть и деньги ведутся войны, совер­ша­ются убий­ства, идет поли­ти­че­ская борьба, раз­но­об­раз­ные виды сопер­ни­че­ства… К этому мы еще вер­немся.

***

Про­ше­ние «не даждь ми», появив­ше­еся в ходе книж­ной справы XVII века, без­условно, менее удачно, чем древ­нее «отжени», но, по нашему мнению, оно не настолько фатально, как это пыта­лись пред­ста­вить ста­ро­об­ряд­че­ские поле­ми­сты и даже совре­мен­ные рев­ни­тели дорас­коль­ных тек­стов в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви («Бог – раз­да­я­тель грехов?!»[11]). Про­из­нося «не даждь», мы, конечно, вкла­ды­ваем в это про­ше­ние все тот же смысл: «Гос­поди, избави, очисти меня от малей­шего про­яв­ле­ния («духа») этих грехов»[12]. Если же пони­мать такие выра­же­ния бук­вально, то сле­до­вало бы поста­вить под сомне­ние и, напри­мер, про­ше­ние Молитвы Гос­под­ней «не введи нас во иску­ше­ние». Бог, «вво­дя­щий» в диа­воль­ское иску­ше­ние?.. Понятно, что речь не об этом. Тем не менее, слово «отжени» пред­став­ля­ется более силь­ным и эмо­ци­о­нально окра­шен­ным, чем «не даждь». Оно озна­чает: отбрось от меня, изгони из меня сам дух этих грехов, их малей­шее про­яв­ле­ние.

***

Поня­тие «сми­ре­ние», пожа­луй, более все­о­хват­ное, чем «сми­рен­но­муд­рие». Сми­ре­ние есть дар Божий, неиз­ре­чен­ное состо­я­ние духа[13]. А сми­рен­но­муд­рие, то есть спо­соб­ность сми­ренно думать о себе и дей­ство­вать, исходя из такого образа мыслей, – это, скорее, «прак­тика» сми­ре­ния, путь к нему, чело­ве­че­ские усилия, направ­лен­ные на стя­жа­ние этой доб­ро­де­тели. Впро­чем, и здесь трудно про­ве­сти четкую гра­ницу. Навер­ное, сми­рен­но­муд­рие как бы пере­те­кает в сми­ре­ние, когда оно ста­но­вится посто­ян­ным состо­я­нием души чело­века и осе­ня­ется Боже­ствен­ной бла­го­да­тью. Но судить об этом могут только «вку­сив­шие» этого дара, так что пора умолк­нуть.

***

Выра­же­ние «еже не осуж­дати брата моего» в совре­мен­ной ста­ро­об­ряд­че­ской мысли тол­ку­ется в зна­че­нии цели[14]: «Гос­поди, дай мне видеть мои грехи, чтобы я не осуж­дал брата моего». Такое про­чте­ние еще ярче выра­жено в редак­ции Часо­слова 2‑й поло­вины XVI века: «Ей Гос­поди, Царю, даждь ми зрети моя съгре­ше­ния, еже не осуж­дати ми брата моего…»[15].

Надо при­знать, что тут древ­не­рус­ский (или сред­не­ве­ко­вый гре­че­ский?) пере­вод­чик глядел в самый корень: ведь пере­стать осуж­дать других можно, только отчет­ливо видя свои соб­ствен­ные грехи.

***

И, нако­нец, еще один вари­ант вели­ко­пост­ной молитвы – самый полный из извест­ных нам – сохра­нило для нас «Око цер­ков­ное» (Типи­кон) 1633 года.

Гос­поди и Вла­дыко животу моему,
дух уныния и небре­же­ния,
празд­но­сло­вия и тще­сла­вия,
среб­ро­лю­бия и любо­на­чаль­ства
отжени от мене.
Дух же цело­муд­рия, сми­ре­ния,
тер­пе­ния и любве
даруй ми, рабу Твоему.
Ей Гос­поди, Царю,
даждь ми зрети моя согре­ше­ния
и еже не осуж­дати брата моего,
яко бла­го­сло­вен еси вовеки. Аминь.

Не вполне понятно, исполь­зо­вался ли когда-нибудь этот вари­ант на прак­тике – если да, то только в XVI сто­ле­тии[16]. К XVII веку он вышел из упо­треб­ле­ния; «Око цер­ков­ное» зафик­си­ро­вало руко­пис­ную тра­ди­цию, но, поскольку это был уже «мерт­вый» текст, то сле­ду­ю­щее «Око» 1641 года вер­ну­лось к преж­ней сокра­щен­ной редак­ции.

А жаль! Нигде больше не про­смат­ри­ва­ется с такой отчет­ли­во­стью внут­рен­няя логика молитвы свя­того Ефрема. Здесь все словно встает на свои места. Гре­хов­ные стра­сти пере­чис­ля­ются попарно, и эти пары тесно свя­заны между собой: уныние и празд­ность, празд­но­сло­вие и тще­сла­вие, среб­ро­лю­бие и любовь к власти. Каждый раз одна страсть рож­дает другую. Уныние ведет к празд­но­сти (и наобо­рот), тще­сла­вие про­яв­ля­ется в празд­но­сло­вии, жела­нии пока­зать себя, покра­со­ваться перед собе­сед­ни­ком (вспом­ним «Горе от ума»; с гени­аль­ной крат­ко­стью эту связь выяв­ляет Лествич­ник: «Мно­го­гла­го­ла­ние есть седа­лище, на кото­ром тще­сла­вие любит являться и тор­же­ственно себя выстав­лять»[17]); о связи среб­ро­лю­бия с любо­вью к власти мы уже гово­рили.

Раз­ви­тие этих стра­стей можно опре­де­лить как после­до­ва­тель­ное бег­ство от себя и от Бога. Чело­век не научился питаться бла­го­да­тью («уныние»), и поэтому пита­ется чем-то другим: вна­чале просто при­зна­нием окру­жа­ю­щих («тще­сла­вие»), кото­рого он активно доби­ва­ется («празд­но­сло­вие»), а затем день­гами («среб­ро­лю­бие»), вла­стью и славой. «Любо­на­ча­лие» обо­зна­чает предел такого бег­ства от под­лин­ного себя – от своей бого­по­доб­ной лич­но­сти (ведь под­лин­ной лич­но­стью мы ста­но­вимся лишь в под­лин­ном обще­нии с Богом и друг с другом – а такое обще­ние обя­за­тельно отме­чено печа­тью сми­ре­ния). Тогда чело­век полу­чает насла­жде­ние, власт­вуя, подав­ляя других и управ­ляя чужими судь­бами. Это случай всех тира­нов на земле; это пира­мида ада. Ведь и сам сатана – суще­ство, нахо­дя­ще­еся «дальше» всех от Бога и про­дол­жа­ю­щее посто­янно и необ­ра­тимо уда­ляться от Него, – пал из-за жажды власти («быть как Бог») и теперь насла­жда­ется своей темной вла­стью над миром (ср.: Лк. 4:6; Еф. 6:12).

И вот всем этим – не только гре­хов­ным, но и, в сущ­но­сти, серым, глупым и пошлым стра­стям – про­ти­во­по­став­ля­ется некое цель­ное, целост­ное состо­я­ние, разные грани кото­рого (а может быть, разные этапы роста) пере­чис­ля­ются далее.

Цело­муд­рие: целост­ный ум. Обычно я нахо­жусь в состо­я­нии внут­рен­него раз­д­рая, как лебедь, рак и щука из сказки. «В голове – тол­ку­чий рынок», – гово­рил свя­ти­тель Феофан Затвор­ник; по выра­же­нию мит­ро­по­лита Анто­ния Сурож­ского, «мы рас­полз­лись по всему миру жела­ни­ями, стрем­ле­ни­ями, при­вя­зан­но­стями, оби­дами». А вот целост­ный ум – это ум, собран­ный в самом себе и вни­ма­ю­щий сердцу. Именно на это направ­лена прак­тика «трез­ве­ния», когда чело­век, борясь с малей­шими гре­хов­ными помыс­лами («при­ло­гами»), вни­ма­тель­ной молит­вой стре­мится вос­со­еди­нить рас­ко­ло­тые силы своего суще­ства (ум, чув­ства, волю) и напра­вить их к Богу. Не слу­чайно в доре­фор­мен­ном тексте молитвы Часов ска­зано: «Иже на всяко время и на всяк час, на небеси и на земли покла­ня­е­мый и сла­ви­мый Боже благий… Сам и ныне услыши молитвы наша в час сей… душа наша освяти, телеса очисти, помыш­ле­ния исправи, мысли очисти, разум уце­ло­мудри и истрезви…»

Цело­муд­рие – целост­ное муд­ро­ва­ние. Спо­соб­ность обо всем судить непред­взято, смот­реть на людей, обсто­я­тель­ства, жизнь – чистым взгля­дом, сво­бод­ным от стра­стей. В конце молитвы мы увидим, что этой спо­соб­но­сти про­ти­во­стоит.

Сми­ре­ние: мир помыс­лов, кото­рый при­хо­дит, когда сердце и ум чело­века начали вос­со­еди­няться в целост­ном муд­ро­ва­нии, в трез­ве­нии[18], в борьбе со стра­стями за цель­ность души и тела. Архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров), опи­ра­ясь на духов­ный опыт и записи пре­по­доб­ного Силу­ана Афон­ского, назы­вает такое состо­я­ние «аске­ти­че­ским сми­ре­нием» – то есть отно­си­тельно мирным состо­я­нием души, кото­рого подвиж­ники доби­ва­ются мно­го­лет­ними уси­ли­ями и аске­ти­че­ской прак­ти­кой. Для опи­са­ния этого состо­я­ния как раз очень под­хо­дит слово «сми­рен­но­муд­рие» (исполь­зу­е­мое в «совре­мен­ной» редак­ции молитвы свя­того Ефрема Сирина). Сми­рен­но­муд­рие – уко­ре­нив­шийся навык скромно думать о себе, рож­да­ю­щийся от мно­го­крат­ного опыта борьбы со своим ветхим «я»: паде­ний, вос­ста­ний, помощи Божией – и соб­ствен­ного бес­си­лия, когда эта помощь не при­хо­дит ощу­ти­мым обра­зом. В отли­чие от этого, сми­ре­ние в своей пол­ноте (в тер­ми­но­ло­гии отца Софро­ния – «Боже­ствен­ное сми­ре­ние») – цели­ком дар Бла­го­дати, и опи­сать его невоз­можно[19].

Тер­пе­ние: свой­ство не только муже­ствен­ного («тер­петь, сжав зубы»), но и сми­рен­ного чело­века. «Душа сми­рен­ного, как море: брось в море камень, он на минуту воз­му­тит слегка поверх­ность и затем утонет в глу­бине его – так скорби уто­пают в сердце сми­рен­ного, потому что с ним сила Гос­подня»[20].

Тер­петь – значит при­ни­мать все обсто­я­тель­ства твоей жизни такими, какие они есть, словно они вышли из руки Божией. Ведь так оно и есть. Насто­я­щее тер­пе­ние, должно быть, рас­тво­ря­ется бла­го­дар­но­стью к Богу. Бук­вально за всё: за радость и горе, за близ­ких, за твор­че­ство, за при­роду – но и за труд­но­сти, испы­та­ния и болезни… Чело­век чув­ствует Божию руку на своей жизни, на всем тво­ре­нии, и это при­но­сит в его сердце бла­го­дать. «От тер­пе­ния [рож­да­ется] опыт­ность, от опыт­но­сти надежда, а надежда не посты­жает, потому что любовь Божия изли­лась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим. 5:4–5).

Как же все эти свой­ства: цело­муд­рие, сми­ре­ние, тер­пе­ние – при­во­дят в конце концов к любви? До сих пор речь как будто шла лишь о внут­рен­ней работе над собой, о борьбе за соб­ствен­ную цель­ность. Но чело­век, став­ший поис­тине целост­ным, откры­вает в себе такую глу­бину сердца, куда поме­ща­ются и другие люди. Все другие! Чело­век, осво­бо­див­шийся от тира­нии стра­стей, рас­крыт к другим. Об этом, конечно, невоз­можно судить по соб­ствен­ному опыту, но все мы, веро­ятно, хоть одного из таких людей на своем пути встре­чали: неза­мет­ного, никому не извест­ного пра­вед­ника (вспом­ним «Мат­ре­нин двор» А.И. Сол­же­ни­цына), бабульку в метро или почи­та­е­мого старца – у всех таких людей одно и то же свой­ство: ощу­тимо брать тебя в свое сердце.

***

Весь путь чело­века к Богу можно пред­ста­вить как посте­пен­ный подъем по сту­пе­ням, пере­чис­лен­ным в молитве свя­того Ефрема Сирина. От цело­муд­рия – осво­бож­де­ния от стра­стей, насколько это воз­можно для каж­дого из нас, – к сми­ре­нию (неиз­ре­чен­ному дей­ствию Бла­го­дати в очи­щен­ном или очи­ща­е­мом сердце), от него – к тер­пе­нию (потому что Божий, сми­рен­ный чело­век, пра­вед­ник обя­за­тельно встре­тится с тяже­лыми обсто­я­тель­ствами, напад­ками окру­жа­ю­щих или силь­ными бесов­скими иску­ше­ни­ями). А потом все эти доб­ро­де­тели, кото­рые чело­век стяжал, его душев­ная кра­сота – станут бла­го­дат­ной почвой, кото­рая про­из­рас­тит пре­крас­ный цветок любви. Эта любовь будет согре­вать и радо­вать окру­жа­ю­щих, в ней, как под вет­вями боль­шого дерева, будут укры­ваться птицы небес­ные (см.: Мф. 13:32). Любовь сде­лает чело­века живым чудом.

Но, как мы уже уви­дели, есть и обрат­ный путь. Он ведет от «всего лишь» празд­но­сти и уныния – к гор­дыне, рост аппе­ти­тов кото­рой может быть бес­ко­неч­ным. «Два пути пред­ло­жил Я тебе: бла­го­сло­ве­ние и про­кля­тие…» (Втор. 11:26). Пой­дешь по пер­вому пути – упо­до­бишься Богу, пой­дешь по вто­рому – упо­до­бишься врагу. Раз­вилка, как в сказ­ках…

***

Мы просим Бога изба­вить нас от самого «духа» стра­стей, дела­ю­щих нас похо­жими на врага[21], после этого нала­гаем на себя крест­ное зна­ме­ние и делаем земной поклон. Этим, хотим того или нет, мы испо­ве­дуем свою реши­мость – ни больше ни меньше как «рас­пять» своего вет­хого чело­века – того, что назы­ва­ется в Писа­нии «плоть со стра­стями и похо­тями» (Гал. 5:24). Рас­пять на Кресте Хри­сто­вом, к кото­рому мы посильно при­со­еди­ня­емся, борясь с грехом и неся скорби своей личной жизни.

Впору спро­сить: есть ли у меня такая реши­мость? При таком под­ходе слова любой молитвы ока­зы­ва­ются страшно ответ­ствен­ными (напри­мер: «Прииди и все­лися в ны» – а готов ли я к тому, что сейчас Гос­подь придет и станет жить во мне, так ска­зать, в пол­ноте, ощу­тимо? Дей­стви­тельно ли мой дух горит от жела­ния быть с Ним? Ведь если в душе есть малей­шая страсть, то есть при­вя­зан­ность ко греху, а не к Богу, – значит, ответ отри­ца­тель­ный. Вот и думай, как тебе честно и искренне про­из­не­сти молитву «Царю Небес­ный», кото­рую мы так часто не про­из­но­сим, а «про­бе­гаем» перед нача­лом какого-то дела).

Мы просим Бога даро­вать нам сам «дух» доб­ро­де­те­лей. Даже не хочется назы­вать их так, ибо это не каче­ства, кото­рые мы выра­ба­ты­ваем в себе сами, но свой­ства Самого Бога. Только они сде­лают нас похо­жими на Христа. И, чтобы иметь их в себе живыми и дей­ству­ю­щими, надо соеди­ниться с Кре­стом Хри­сто­вым. Гос­подь уже осу­ще­ствил этот стран­ный обмен: взял Себе наши грехи, а Свою любовь и с ней все доб­ро­де­тели – отдал нам. Нам нужно только сво­бод­ной волей при­со­еди­ниться к Гол­гоф­скому акту: снова и снова отда­вать Христу свои гре­хов­ные раны, чтобы Он пре­об­ра­зо­вы­вал их в энер­гию бла­го­дати, а у Него брать Его каче­ства.

Поэтому после просьбы о Хри­сто­вых цело­муд­рии, сми­ре­нии, тер­пе­нии и любви – мы снова кре­стимся и кладем земной поклон. Физи­че­ски и реально накла­ды­ваем на себя Крест Хри­стов! Только Его милость могла такое при­ду­мать…

Поэтому центр Вели­кого поста – Кре­сто­по­клон­ная неделя. Поэтому его завер­ше­ние или, скорее, цель – Страст­ная сед­мица, «Пасха стра­да­ний», о кото­рой мы молимся, чтобы она пере­шла для нас в тор­же­ству­ю­щую Пасху славы. В тече­ние всего поста мы, сами того, быть может, не осо­зна­вая, встре­ча­емся с Кре­стом, при­об­ща­емся ему, чтобы в конце дерз­но­венно вос­клик­нуть: «Покажи нам и слав­ное Твое вос­кре­се­ние!»[22]. Путь Вели­кого поста – модель всей хри­сти­ан­ской жизни.

Поклон в землю выра­жает наше жела­ние дей­стви­тельно сми­риться, ведь лишь в сми­рен­ной душе может посто­янно жить Гос­подь. Этим покло­ном мы при­зы­ваем Его в себя. Да, про­стое, физи­че­ское дей­ствие, но святые гово­рят, что, начав­шись с тела, такое жела­ние сми­ре­ния может пре­об­ра­зить и душу. Осо­бенно моло­дым, «ново­на­чаль­ным» (а кто может ска­зать о себе, что он не таков?) полезны поклоны. Но и люди пожи­лые, немощ­ные или боль­ные, те, кто не могут делать покло­нов, – ничего не лиша­ются: суще­ствуют «поклоны» сердца. И, думая, а может быть, уже сокру­ша­ясь о своих грехах, нельзя забы­вать, что мы не просто кла­ня­емся, а «покла­ня­емся Страс­тем Твоим, Христе». Покла­ня­емся Кресту, на кото­ром наши грехи – вместе с Плотью Сына Божия – уже рас­пяты.

***

А финал молитвы пре­по­доб­ного Ефрема Сирина как будто неожи­да­нен. После пере­чис­ле­ния стра­стей и доб­ро­де­те­лей, после просьбы о даро­ва­нии любви, как итог – вдруг: «Дай мне видеть мои грехи, чтобы я смог не осуж­дать брата…» Почему этот вроде бы част­ный момент ока­зы­ва­ется завер­ша­ю­щим аккор­дом?

Вообще говоря, осуж­де­ние тесно свя­зано с другой кор­не­вой чертой нашего разума – склон­но­стью выно­сить суж­де­ния. Само по себе это неплохо, более того, Хри­стос гово­рит Своим уче­ни­кам, что в финале миро­вой исто­рии они будут судить мир (см.: Мф. 19:28). Суд и его част­ный случай – суж­де­ние – это спо­соб­ность пра­вильно уви­деть и оце­нить ситу­а­цию, спо­соб­ность пра­вильно рас­су­дить о при­роде вся­кого духов­ного явле­ния (неслу­чайно дар рас­суж­де­ния счи­та­ется в аске­тике наи­выс­шим). Такой спо­соб­но­стью в абсо­лют­ной сте­пени обла­дает Бог; в сте­пени отно­си­тель­ной – Адам до гре­хо­па­де­ния; в сте­пени, при­бли­жа­ю­щейся к послед­ней, – святые, стя­жав­шие мак­си­мально воз­мож­ное на земле совер­шен­ство. Ведь именно Адаму и Еве было пору­чено «вла­ды­че­ство­вать» над всем живу­щим (см.: Быт. 1:26), то есть управ­лять, цар­ство­вать в сотво­рен­ном Богом мире, – а для этого необ­хо­дима спо­соб­ность судить о вещах и явле­ниях (вожди Изра­иля до уста­нов­ле­ния монар­хии так и назы­ва­лись – судьи). И мы видим, как вели­ко­лепно чело­век поль­зу­ется данной ему спо­соб­но­стью: Адам наре­кает имена живот­ным, как бы про­ни­кая в сущ­ность каж­дого из них (см.: Быт. 2:19–20).

Но после гре­хо­па­де­ния спо­соб­ность к суж­де­ниям, как и все другие силы в чело­веке, была иска­жена. Теперь Адам не смот­рит на дей­стви­тель­ность ясным, неза­мут­нен­ным взгля­дом: на его глаза поло­жена пелена греха. Духов­ная ката­ракта. Так суж­де­ние пре­вра­ща­ется в осуж­де­ние: чело­век все видит в нега­тив­ном свете, потому что на душе у него нехо­рошо. Его мучают стра­сти, он поте­рял покой. Из-за гор­до­сти, под­толк­нув­шей его к попытке с чер­ного хода украсть свое обо­же­ние (ср.: Быт. 3:5), чело­век про­ти­во­по­ста­вил себя Богу, Божией запо­веди – и тут же ока­зался ради­кально про­ти­во­по­став­лен­ным ближ­нему (не слу­чайно первый плод греха в меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ниях – стыд Адама и Евы друг перед другом, а второй – убий­ство).

И вот чело­век начи­нает судить пре­вратно. Теперь в наших суж­де­ниях о чем- или о ком-либо почти всегда при­сут­ствует, по выра­же­нию свя­ти­теля Фео­фана Затвор­ника, «само­цен» – эго­цен­тризм, гор­дыня ума, отре­зан­ного от обще­ния с Богом. А гор­дыня, эгоизм – это всегда суже­ние созна­ния и обни­ща­ние внут­рен­него мира чело­века. Как ост­ро­умно заме­тил Кон­фу­ций: «Когда чей-то кру­го­зор сужен до точки – это назы­ва­ется точкой зрения».

Осуж­де­ние ближ­него – пре­дель­ное про­яв­ле­ние такого вот невер­ного, пре­врат­ного суж­де­ния: ведь ты не можешь видеть душу и мотивы дру­гого чело­века так, как видит их Бог. В осуж­де­нии других всегда есть гор­дость, под­спуд­ное ощу­ще­ние, что ты-то лучше. И нако­нец, осуж­де­ние выяв­ляет внут­рен­нюю пустоту и нищету души, кото­рая, будучи отде­лена от Бога и не полу­чая от Него пищи (бла­го­дати), пита­ется гор­ды­ней, само­утвер­жда­ясь за счет других. Значит, осуж­де­ние – прямой анти­под любви.

Меня всегда пора­жало одно рази­тель­ное отли­чие по-насто­я­щему веру­ю­щих людей от «неве­ру­ю­щих» (точнее, не живу­щих всей пол­но­той цер­ков­ной жизни). Люди нецер­ков­ные, не пита­ю­щи­еся Таин­ствами, не стре­мя­щи­еся через молитву вхо­дить в обще­ние с Богом, узнать Его – могут быть очень хоро­шими, чест­ными, нрав­ствен­ными, даже аль­тру­и­стич­ными. Однако – а может, как раз бла­го­даря этим своим каче­ствам, – они зача­стую бывают совер­шенно уве­рены в своей правоте, доб­ро­по­ря­доч­но­сти, «хоро­ше­сти» – и в правоте своих суж­де­ний. Такие люди не сомне­ва­ются в своем праве судить, и потому легко поз­во­ляют себе и осуж­дать. А люди, веду­щие цер­ков­ную жизнь, порой обла­дают явными недо­стат­ками – но они эти недо­статки сознают, каются в них. И хоть не всегда явным обра­зом ста­но­вятся лучше, но сам навык, при­вычка кри­тично оце­ни­вать свои поступки (а в свете еван­гель­ских запо­ве­дей, Лич­но­сти Христа их и невоз­можно оце­нить по-дру­гому) фор­ми­рует пони­ма­ние соб­ствен­ной огра­ни­чен­но­сти, а сле­до­ва­тельно, и огра­ни­чен­но­сти своих суж­де­ний. Хри­сти­ане хотя бы знают, что судить и осуж­дать непра­вильно; и даже делая это, они, конечно, видят ту еван­гель­скую планку, до кото­рой в оче­ред­ной раз не допрыг­нули.

***

Совре­мен­ный мир про­ни­зан духом осуж­де­ния. Судят все и всех: в науке, в искус­стве, в быту – а поли­тика и бизнес так и вообще постро­ены на осуж­де­нии и стрем­ле­нии зада­вить кон­ку­рента[23]. На этом фоне запо­ведь Христа «не судите» – одна из самых труд­ных не только для испол­не­ния, но и для пони­ма­ния. Она кажется каким-то наив­ным пре­крас­но­ду­шием. С какой стати я должен отка­заться от кри­ти­че­ского мыш­ле­ния? Разве хри­сти­ане при­званы быть наив­ными и без раз­бору довер­чи­выми, не отли­чать добро от зла? И хотя мы знаем, что судить – значит при­сва­и­вать себе пре­ро­га­тиву Бога, это нас как-то не осо­бенно убеж­дает, быть может, потому, что совре­мен­ный чело­век не прочь повто­рить путь Адама и потя­гаться с Богом. Да и Сам Бог, Креп­кий и Живой, – для боль­шин­ства из нас не явля­ется ося­за­е­мой реаль­но­стью.

Но вот если чело­век пыта­ется уста­но­вить кон­такт с этим Живым Богом – в молитве, Таин­ствах, в повсе­днев­ной жизни, – он вдруг обна­ру­жи­вает уди­ви­тель­ную вещь: Бог гораздо более дели­ка­тен, чем мы, люди. Он обра­ща­ется с чело­ве­ком бережно, нежно. Бог не судит! Он, Все­мо­гу­щий, отка­зы­ва­ется от суда или усту­пает Свое полное и суве­рен­ное право судить – Дру­гому. Разве нет? «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Ин. 5:22); Сын объ­яв­ляет, что не будет никого судить, а судить будет само Его слово, про­ни­ка­ю­щее в сердце чело­века (ср.: Ин. 8:15; 12:48). «Слу­ша­ю­щий слово Мое и веру­ю­щий в Послав­шего Меня на суд не при­хо­дит, но (потому что уже) пере­шел от смерти в жизнь» (Ин. 5:24). «Веру­ю­щий в Него не судится, а неве­ру­ю­щий уже осуж­ден» (Ин. 3:18) – самим фактом своего отказа от Бога. Так назы­ва­е­мый Страш­ный суд – источ­ник ужаса для веру­ю­щих Сред­не­ве­ко­вья, да и для многих из нас (но не для первых хри­стиан!) – будет момен­том, когда каждый сам для себя окон­ча­тельно опре­де­лится: хочет ли и может ли он быть с таким Богом, Кото­рого он не поми­ло­вал или от Кото­рого отвер­нулся (ср. притчу о Страш­ном суде – Мф. 25:31–46).

Узна­вая такого Бога все больше, чело­век начи­нает испы­ты­вать все больше неудобств. Каждый раз, осуж­дая ближ­них и даль­них, даже про­из­нося малей­шее резкое слово в адрес кого-либо, он ощу­щает боль в сердце, ощу­щает, что Духу Свя­тому это неугодно! Святой пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский каждый раз, допус­кая гнев и раз­дра­же­ние к кому-либо, чув­ство­вал уда­ле­ние от себя бла­го­дати Божией. Это правда, это реаль­ность; только мы, в отли­чие от свя­того, не чутки к ней.

Изредка, но при­хо­дится встре­чать людей, кото­рые стра­шатся и всеми силами избе­гают осуж­де­ния. Их внут­рен­ний мир, какое-то тихое цело­муд­рие в суж­де­ниях и посто­ян­ное стрем­ле­ние избе­жать осуж­де­ния – в ситу­а­ции, когда, каза­лось бы, избе­жать этого невоз­можно, – всегда про­из­во­дят неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние – настолько оно непри­вычно – и всегда сви­де­тель­ствует о духов­ной высоте чело­века: видно, что он испы­ты­вает состо­я­ние тре­пета, страха Божия, кото­рый побуж­дает его к край­ней осто­рож­но­сти в словах, и этот настрой души чув­ству­ется при обще­нии.

Так, свя­щен­но­му­че­ник Сера­фим (Звез­дин­ский) вспо­ми­нал о мит­ро­по­лите Мака­рии (Нев­ском), кото­рого лично знал: «При­хо­дится встре­чать людей, кото­рые живут как бы ощупью, гово­рят мед­ленно и все время с мыслью – не согре­шить, не про­гне­вать Гос­пода… Таков был покой­ный мит­ро­по­лит Мака­рий. Гос­подь в него все­лился обильно и нико­гда не остав­лял, он боялся про­гне­вать Гос­пода. Сидит за столом, раз­го­ва­ри­вает с гостями, но чуть кос­нутся кого-нибудь, насто­ро­жится: «А мы не осуж­даем? Не осуж­де­ние? Лучше пере­ме­нить раз­го­вор»[24]. Очень похо­жие вещи рас­ска­зы­вают об архи­манд­рите Сера­фиме (Тяпоч­кине) (тот вообще, когда при нем во время тра­пезы начи­на­лись раз­го­воры, в кото­рых зву­чала хоть тень осуж­де­ния, – уходил в другую ком­нату, а если за ним шли и про­дол­жали раз­го­вор – засы­пал[25]; точно так же посту­пал иеро­мо­нах Васи­лий (Рос­ля­ков)) – и смело можно ска­зать – обо всех пра­вед­ни­ках.

Автору этих строк посчаст­ли­ви­лось знать несколько людей, при­бли­жа­ю­щихся к этому состо­я­нию. Одна из них – жен­щина заме­ча­тель­ной духов­ной жизни – могла посреди раз­го­вора вдруг ска­зать: «Вот я хотела тебе сейчас ска­зать об этом, но Гос­подь меня оста­но­вил…» Значит, Дух Святой изве­щал ее о том, какие ее слова угодны Ему, а какие нет, – это предел отказа от суж­де­ния или, точнее, испол­не­ние слов апо­стола Павла: «Мы пле­няем всякое помыш­ле­ние в послу­ша­ние Христу» (2Кор. 10:5).

На этом фоне ста­но­вится более чем понят­ной исто­рия из Пате­рика про нера­ди­вого монаха, кото­рый и подви­гов особых не нес, и постился не строго, и молиться не умел (по край­ней мере, так он сам думал) – а спасся лишь одним: с момента при­хода в мона­стырь он никого не осудил. Вообще древ­ние Пате­рики полны рас­ска­зами о том, как какого-нибудь авто­ри­тет­ного старца просят осу­дить или выне­сти суж­де­ние о монахе, впав­шем в грех, – и он отка­зы­ва­ется это сде­лать (один авва пошел на такой «обще­ствен­ный суд» над согре­шив­шим братом с дыря­вым мешком, из кото­рого сыпался песок; когда его спро­сили о при­чине такого пове­де­ния, старец отве­тил: «Мои грехи идут за мной по пятам, а я иду раз­би­рать чужие грехи». Суд был отме­нен).

Не осуж­дать никого – может только чело­век цело­муд­рен­ный, осто­рож­ный в суж­де­ниях, чуткий к голосу Духа внутри себя, чело­век, в душе кото­рого живет тре­пет­ное чув­ство, назы­ва­е­мое стра­хом Божиим. Не осуж­дать никого – может только чело­век сми­рен­ный. Ведь только он знает, что не обла­дает ни правом, ни даже сколько-нибудь исчер­пы­ва­ю­щей пол­но­той инфор­ма­ции для того, чтобы про­ник­нуть в мотивы пове­де­ния дру­гого и осу­дить его. Он знает цену своим «суж­де­ниям», знает, как часто за ними стоит гор­дость ума, и знает, какое страш­ное нака­за­ние сле­дует за осуж­де­нием: лише­ние бла­го­дати Божией. Не осуж­дать – может только тер­пе­ли­вый к недо­стат­кам других. Не осуж­дать может только любя­щий, потому что любовь покры­вает все грехи и недо­статки – она может только пла­кать о них, и этот плач, чуждый вся­кого отча­я­ния, мы видим в Бого­ро­дице.

Итак, осуж­де­ние в корне про­ти­во­по­ложно и цело­муд­рию, и сми­ре­нию, и любви. Мы просим Бога дать нам воз­мож­ность зреть наши грехи, зная, что этот дар авто­ма­ти­че­ски и в боль­шой мере обез­опа­сит нас от суж­де­ний и осуж­де­ний. Ведь, как под­чер­ки­вал свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), зрение своих грехов при­во­дит к плачу, а «пла­чу­щий над своим мерт­ве­цом пойдет ли пла­кать о других»? Может, когда-нибудь и пойдет – но это будут уже слезы состра­да­ния: «Я такой же, как он. Гос­поди, поми­луй нас обоих!»[26]. В неко­то­рых людях, сумев­ших вме­стить пол­ноту любви, это состра­да­ние ста­но­вится все­объ­ем­лю­щим: «Поми­луй нас и мир Твой»[27].

Но надо знать, что дар видеть свои грехи – страш­ный дар. В пол­ноте он может быть даро­ван только креп­ким подвиж­ни­кам[28], о кото­рых Бог видит, что они не сло­ма­ются от этого зре­лища, не опу­стят руки, не попы­та­ются пойти назад и забыться (в мир­ских раз­вле­че­ниях, в работе или в чем-то другом), а наобо­рот – ужас от себя, такого, какой ты есть, станет дро­вами для их пока­я­ния. А огонь пока­я­ния сде­лает их раке­тами, стре­ми­тельно несу­щи­мися в Небо – в этой жизни и в буду­щей[29].

Это исто­рия редких оди­но­чек, избран­ни­ков. Но и мы, «малень­кие» хри­сти­ане, можем трезво, поти­хоньку, руко­вод­ству­ясь сове­тами духов­ных отцов, начать идти по этому пути, словно лодочки, при­вя­зан­ные к боль­шому кораблю аске­ти­че­ского, подвиж­ни­че­ского Пре­да­ния нашей Церкви. И пусть мы про­дви­немся совсем неда­леко – это, в каком-то смысле, неважно. Важно делать малень­кие шаги.

***

Итак, неосуж­де­ние вен­чает вели­ко­пост­ную молитву. Оно сви­де­тель­ствует о Боже­ствен­ной Любви, живу­щей в чело­веке, – потому и сле­дует сразу же за про­ше­нием о духе любви. Впро­чем, все осталь­ные поло­жи­тель­ные свой­ства, пере­чис­лен­ные в этой молитве, тоже явля­ются и про­яв­ле­ни­ями любви, и путем к ней.

Об этом пути – о том, чтобы нако­нец-то днесь всту­пить на него, – мы и молимся молит­вой пре­по­доб­ного Ефрема Сирина на всем про­тя­же­нии пути Вели­кого поста. И на самом-то деле – умо­ляем об одном: «Гос­поди, Ты видишь, как гре­хов­ная смерть пора­жает всего меня. Ты, Ты Сам, Гос­поди, все­лись в меня и твори во мне запо­веди Твои»[30].

Ведь дух цело­муд­рия, сми­рен­но­муд­рия, тер­пе­ния и любви – не что иное, как Дух Святой[31]. Только Он, все­лив­шись в нас, может «ото­гнать» посто­янно бро­са­ю­щи­еся и тер­за­ю­щие нас стра­сти, «не дать» нас им на съе­де­ние и тем самым увести нас из-под вли­я­ния духов лука­вых. Только Он может родить и вырас­тить в нас те пере­чис­лен­ные в молитве свой­ства, кото­рые сде­лают нас похо­жими на Христа.

Поэтому не столь важно, какими именно сло­вами и в какой редак­ции мы обра­ща­емся к Богу с этой, по сути, един­ствен­ной прось­бой. Той, что, словно глав­ная тема сим­фо­нии, пере­ли­ва­ется в бес­ко­неч­ных вари­а­циях, звуча на разные лады в молит­вах, состав­лен­ных свя­тыми, чтобы когда-нибудь пре­вра­тить наше сердце в «надежды малень­кий оркест­рик под управ­ле­нием любви». К Богу и ближ­нему.

Гос­поди, Царю Небес­ный, прииди и все­лись в меня. Отжени от меня всякий дух сопро­тив­ный, очисти мя от всякия скверны. Гос­поди Иисусе Христе, поми­луй мя!
Гос­поди и Вла­дыко живота моего, дух уныния и небре­же­ния, празд­но­сло­вия и тще­сла­вия, среб­ро­лю­бия и любо­на­ча­лия отжени от мене. Дух же цело­муд­рия, сми­ре­ния, тер­пе­ния и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей Гос­поди, Царю, даруй ми зрети моя согре­ше­ния, еже не осуж­дати ми брата моего, яко бла­го­сло­вен еси во веки веков. Аминь.

20 апреля 2016 г.

[1] В своей «Памяти» 1653 г., разо­слан­ной по церк­вям Москвы, пат­ри­арх Никон пред­пи­сал заме­нить 12 земных покло­нов между двумя про­из­не­се­ни­ями молитвы пре­по­доб­ного Ефрема Сирина – покло­нами пояс­ными. Про­ше­ния при этом также были изме­нены: «Боже, очисти мя греш­наго» на каждый поклон вместо более раз­но­об­раз­ных, повто­ря­ю­щихся по два раза про­ше­ний (по древ­нему чину поклоны сопро­вож­да­ются сле­ду­ю­щими молит­вами:
Гос­поди Исусе Христе Сыне Божий, поми­луй мя греш­наго. (дважды)
Боже, мило­стив буди мне греш­ному.
Боже, очисти грехи моя и поми­луй мя.
Созда­выи мя, Гос­поди, поми­луй.
Без числа согре­ших, Гос­поди, прости мя.
Затем про­ше­ния в том же порядке повто­ря­ются еще раз).
[2] К слову, насколько мне известно, гре­че­ская мона­стыр­ская, в част­но­сти афон­ская, прак­тика пред­пи­сы­вает свя­щен­нику во время службы читать молитву пре­по­доб­ного Ефрема Сирина про себя. При таком чтении, веро­ятно, эта молитва не вос­при­ни­ма­ется как клю­че­вая.
[3] См., напр.: https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Shmeman/velikij-post/2_2.
[4] Лука Крым­ский, свя­ти­тель. Тол­ко­ва­ние на молитву свя­того Ефрема Сирина. М., 2015. С. 8.
[5] Шмеман А., про­то­пре­сви­тер. Вели­кий пост. М., 2002. С. 39–44.
[6] К сожа­ле­нию, автору неиз­вестна исто­рия раз­ви­тия гре­че­ского текста молитвы свя­того Ефрема Сирина – а она могла бы стать сюже­том для отдель­ной статьи.
[7] Вопрос о духов­ной состав­ля­ю­щей состо­я­ния депрес­сии сейчас как нико­гда актуа­лен и еще ждет своих иссле­до­ва­те­лей.
[8] Софро­ний (Саха­ров), иеро­мо­нах. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский. Изда­ние Свято-Тро­иц­кой Сер­ги­е­вой Лавры, 2010. С. 478.
[9] См.: Иоанн Лествич­ник, пре­по­доб­ный. Лествица. Слово 13.
[10] Под «дорас­коль­ными», «доре­фор­мен­ными», «дони­ко­нов­скими» име­ются в виду бого­слу­жеб­ные тексты Рус­ской Церкви более древ­них редак­ций, до реформы пат­ри­арха Никона–царя Алек­сея Михай­ло­вича.
[11] http://bersenevka.info/oldbelievers-reforma.shtml.
[12] В тол­ко­ва­нии свя­ти­теля Луки с духов­ной про­ни­ца­тель­но­стью рас­кры­ва­ется смысл выра­же­ния «дух» какой-либо стра­сти или греха.
[13] См.: Иоанн Лествич­ник, пре­по­доб­ный. Лествица. Слово 25.
[14] http://rpsc-spb.ru/2011–03-11–12-58–29/2011–03-11–13-10–50/.
[15] Молитва свя­того Ефрема Сирина «Гос­поди и Вла­дыко животу моему» в пост // Ста­ро­об­ряд­че­ская мысль.
[16] Про­то­и­е­рей Геор­гий Крылов. Устное сооб­ще­ние автору.
[17] См.: Иоанн Лествич­ник, пре­по­доб­ный. Лествица. Слово 11.
[18] Мы опи­ра­емся здесь на книж­ную серию «Путь умного дела­ния» (соста­ви­тель Н.М. Нови­ков), где такое состо­я­ние опи­сы­ва­ется как «началь­ная исихия».
[19] Ср.: «Сми­ре­ние есть духов­ное учение Хри­стово, мыс­ленно при­ем­ле­мое достой­ными в душев­ную клеть. Сло­вами чув­ствен­ными его невоз­можно изъ­яс­нить» (Иоанн Лествич­ник, пре­по­доб­ный. Лествица. 25:41). «Гос­подь научил меня дер­жать ум во аде и не отча­и­ваться – и так сми­ря­ется душа моя, но это не есть еще насто­я­щее сми­ре­ние, кото­рое неопи­су­емо» (из запи­сей пре­по­доб­ного Силу­ана Афон­ского. См.: Софро­ний (Саха­ров), иеро­мо­нах. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский. С. 334).
[20] Софро­ний (Саха­ров), иеро­мо­нах. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский. С. 339.
[21] Ср. запись пре­по­доб­ного Силу­ана Афон­ского: «Чудное дело. Бла­го­дать дала мне познать, что все люди, любя­щие Бога и хра­ня­щие запо­веди Его, испол­нены света и похожи на Гос­пода; а идущие против Бога – испол­нены мрака и похожи на врага. И это есте­ственно. Гос­подь есть Свет, и Он про­све­щает Своих рабов, а те, кто служат врагу, от него вос­при­няли мрак». – Софро­ний (Саха­ров), иеро­мо­нах. Пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский. С. 418.
[22] Анти­фон Вели­кого пятка «Днесь висит на Древе…»
[23] Как заме­тила одна моя зна­ко­мая: «Был Хрущев – чехво­стили Хру­щева, был Бреж­нев – чехво­стили Бреж­нева, стал Ельцин – и его чехво­стили; теперь Путина. Каждый, кто ока­зы­ва­ется в ответ­ствен­ной пози­ции, нахо­дится под при­цель­ным огнем кри­тики». К слову, эта реплика помогла мне лучше понять, почему надо молиться за власти пре­дер­жа­щие: какие бы они ни были, эти люди испы­ты­вают на себе огром­ное дав­ле­ние нена­ви­сти и всяких отри­ца­тель­ных эмоций.
[24] «Твой я, Гос­поди!» Жиз­нен­ный путь и труды свя­щен­но­му­че­ника Сера­фима (Звез­дин­ского), епи­скопа Дмит­ров­ского. М.: ПСТГУ, 2015. С. 326.
[25] Архи­манд­рит Кирилл (Павлов) вспо­ми­нал об отце Сера­фиме: «Из его уст не исхо­дило ника­кого пустого слова… Я не заме­тил и тени неудо­воль­ствия или раз­дра­жи­тель­но­сти в его голосе, он никого не осудил, не выра­зил какого-либо него­до­ва­ния, был кроток, скро­мен и смирен. Что меня больше всего пора­зило и запом­ни­лось, это его непод­дель­ная любовь, исхо­дя­щая из глу­бины его сердца, оди­на­ко­вая ко всем. В при­сут­ствии батюшки все уми­ро­тво­ря­лось. Да, этот чело­век был напол­нен Божией любо­вью». – Виктор (Мамон­тов), архи­манд­рит. Сердце пустыни // Виктор (Мамон­тов), архи­манд­рит. Гос­подь – Пас­тырь мой. «Свет Пра­во­сла­вия», 2008. С. 98.
[26] Прис­но­па­мят­ный для многих моск­ви­чей про­то­и­е­рей Васи­лий Сереб­рен­ни­ков сове­то­вал в момент, когда поймал себя на осуж­де­нии, помо­литься о себе и о чело­веке, кото­рого осуж­да­ешь: «Гос­поди, прости его и меня – и спаси его и меня!»
[27] Эта мысль – лейт­мо­тив аске­ти­че­ского учения старца Софро­ния (Саха­рова).
[28] Так, об одном своем собрате-монахе пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский сви­де­тель­ство­вал: «Это ему не по силам». – Софро­ний (Саха­ров], архи­манд­рит. Письма в Россию. Изда­ние Свято-Тро­иц­кой Сер­ги­е­вой Лавры, 2010. С. 32.
[29] Здесь пара­фраз слов старца Софро­ния (Саха­рова): «Если чело­век посто­янно стре­мится к Богу, то и по смерти он, как ракета, поне­сется к Богу».
[30] Из молитв, состав­лен­ных стар­цем Софро­нием.
[31] Ср.: 2Тим. 1:7; Рим. 14:17.

http://www.pravoslavie.ru

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки