О страдании, по сочинению епископа Л. Буго

Е. Посе­ля­нин

Оглав­ле­ние


От соста­ви­теля

Насто­я­щая книга пред­став­ляет [собой] пере­ло­же­ние и кое-где пере­ра­ботку1пре­крас­ного труда Лаваль­ского епи­скопа, мон­си­ньора Буго2, о хри­сти­ан­ских стра­да­ниях.

Несо­мненно, эта тема – одна из инте­рес­ней­ших в хри­сти­ан­ском веро­уче­нии. Можно ска­зать, что одно только хри­сти­ан­ство и знает стра­да­ния в высо­чай­шем, иде­аль­ней­шем смысле этого слова. Язы­че­ство знало по пре­иму­ще­ству боль, и лишь хри­сти­ан­ство не только ука­зало высо­кое зна­че­ние стра­да­ния, но и нашло в нем духов­ную сла­дость и чару­ю­щее оба­я­ние.

Вслед за при­ме­ром Бого­че­ло­века, Кото­рый обес­смер­тил стра­да­ние, приняв пору­га­ние, терн и воль­ную муку, хри­сти­ан­ство открыло совер­шенно новые формы жизни: воль­ное стра­да­ние, иска­ние вер­ного сча­стья путем доб­ро­вольно при­ня­той на себя муки. Одно хри­сти­ан­ство ука­зало, что дости­же­ние сча­стья путем стра­да­ния воз­можно не только в буду­щей загроб­ной жизни, но и в этом мире. Хри­сти­ан­ские аскеты, рас­пяв­шие в себе мир с его стра­стями, дости­гают такой пол­ноты духов­ного сча­стья, такого ощу­ти­тель­ного пред­чув­ствия буду­щего бла­жен­ства, какое недо­ступно обык­но­вен­ным людям [даже] в исклю­чи­тельно счаст­ли­вых и бле­стя­щих житей­ских обсто­я­тель­ствах.

Все зна­че­ние и [пользу], всю высоту хри­сти­ан­ского стра­да­ния и выяс­няет пред­ла­га­е­мый труд Буго.

Почив­ший автор его при­над­ле­жит к лучшим пред­ста­ви­те­лям совре­мен­ной нра­во­учи­тель­ной лите­ра­туры на Западе. Искрен­няя, пылкая вера, глу­бо­кая серьез­ность и вдум­чи­вость, пре­крас­ное знание тем, кото­рые он раз­ра­ба­ты­вает, и теплая заду­шев­ность делают его про­из­ве­де­ния истин­ными дру­зьями его мно­го­чис­лен­ных чита­те­лей. Оди­на­ково пре­красно состав­лены им жиз­не­опи­са­ния святых, рас­суж­де­ния на нрав­ствен­ные темы, экс­курсы в область хри­сти­ан­ской пси­хо­ло­гии.

Многие места его труда «О стра­да­нии» – напри­мер, так горячо выска­зан­ные авто­ром сооб­ра­же­ния о настой­чи­во­сти любви Боже­ствен­ной в спа­се­нии забыв­шего Бога чело­века; неко­то­рые эпи­зоды, напри­мер, послед­ний рас­сказ о тихом уга­са­нии моло­дой, оза­рен­ной верою жизни, – пред­став­ляют собою высо­кие образцы хри­сти­ан­ской мысли и хри­сти­ан­ского чув­ства.

Я уверен, что эта книга отве­тит запро­сам многих стра­да­ю­щих душ и даст им среди жесто­кого утес­не­ния их сердца горем несколько часов отрады и надежды.

Пре­ди­сло­вие

Стра­да­ю­щим душам посвя­щаю я этот труд – по их просьбе он появ­ля­ется. Как только вышел первый том моего труда о хри­сти­ан­стве в совре­мен­ной нам жизни4, они умо­ляли меня издать отдельно те стра­ницы, на кото­рых я говорю о хри­сти­ан­ском стра­да­нии, и я считаю долгом испол­нить эту просьбу.

Кто-то сказал: «О, как хорошо в тихом уголке с люби­мой книгой!».

Это осо­бенно при­ме­нимо к чело­веку в скорби. Может быть, не в первую минуту, – тогда глаза слиш­ком полны слез, – но немного позже, когда пустота ста­но­вится особо ощу­ти­тельна и настает тре­вога, явля­ются внут­рен­ние докуч­ные вопросы.

В такие минуты книга дра­го­цен­нее чело­века. Чело­век зани­мает слиш­ком много места. Он рас­се­и­вает, он нару­шает уеди­не­ние. Он при­со­еди­няет к уте­ше­ниям излиш­ние, вуль­гар­ные и уто­ми­тель­ные слова. Насколько книга удоб­нее! Она налицо лишь тогда, когда ее зовут. Она исче­зает по пер­вому жела­нию. Она не нару­шает мол­ча­ния.

Она не мешает пла­кать, но даже помо­гает слезам. Часто, когда закры­ва­ешь книгу, нахо­дишь ее мокрою от слез, кото­рые текли неза­метно для самого тебя.

Есть только один Уте­ши­тель, Кото­рый значит больше людей, больше самой совер­шен­ной книги. Это Тот, о Кото­ром гово­рится в книге «Под­ра­жа­ние Христу»5: «Пусть умолк­нут муд­рецы, пусть умолк­нет вся тварь, чтобы я не слыхал более никого, кроме Тебя, Бог души моей», и задача моего малого труда и сво­дится к тому, чтобы научить стра­да­ю­щую душу вни­мать только этому одному Небес­ному Другу!

Жизнь жестока. Не всегда сидишь у себя за люби­мым трудом или в кругу друзей. Иногда лежишь боль­ным в постели, быва­ешь на склоне дней своих печаль­ным, разо­ча­ро­ван­ным. Много бывает часов в жизни, когда бы отдал все свое знание, все свои спо­соб­но­сти за миг уте­ше­ния.

Что же гово­рит тогда вера? А если она ничего не гово­рит и бес­сильна, то к чему она? При­зна­юсь, я не мог бы при­да­вать боль­шой цены Богу, Кото­рый брал бы от меня все, но не давал бы мне ничего, Кото­рый пове­ле­вал бы покло­няться Ему и не осушал моих слез. Я при­знаю за истин­ную только ту рели­гию, кото­рая скажет мне, откуда мои слезы и кто их осушит.

У рели­гии много недру­гов и три бес­смерт­ных союз­ника, кото­рые нико­гда не дадут ей погиб­нуть. Первый – это вели­чие чело­века, бла­го­род­ные порывы, Боже­ствен­ные стрем­ле­ния кото­рого может удо­вле­тво­рить только она. Второй – это чело­ве­че­ская сла­бость, темная, бурная, полная стра­стей сто­рона нашей души, кото­рую тоже только рели­гия может исце­лить и воз­вы­сить до доб­ро­де­тели. Нако­нец, третий, самый силь­ный и самый бес­смерт­ный, – стра­да­ние.

Чем дальше я живу и чем я больше вижу, что стра­дает всякая душа, тем я больше чув­ствую каким-то таин­ствен­ным чув­ством, что душе стра­да­ния во благо. Стра­да­ние спасло язы­че­ский мир, а для верных оно было как бы внут­рен­ним хри­сти­ан­ством, при­го­тов­ле­нием к вопло­ще­нию Еван­ге­лия. Оно же и доселе спа­сает людей мира. Оно не поз­во­ляет им окон­ча­тельно ослеп­нуть, зачерст­веть в мир­ских делах. Оно раз­мяг­чает их сердце. Оно сохра­няет в них кро­тость и доб­роту. Оно, как неслыш­ный про­по­вед­ник, настав­ляет их тогда, когда никто не осме­лился бы их учить, и вот почему в час смерти вокруг них удив­ля­ются, с какою лег­ко­стью они отхо­дят к Богу. Вот почему вы не в силах ото­рвать глаз, в кото­рых искрятся слезы, от неба.

Вспом­ним слова хри­сти­ан­ского писа­теля Шатоб­ри­ана6: «Чело­век, ты быст­рый сон, тяже­лое виде­ние; ты живешь только горем; ты при­об­ре­та­ешь зна­че­ние только через печаль твоей души, только через вечную мелан­хо­лию твоей мысли».

Эта-то «вечная грусть» и есть при­знак вечной рели­гии, гово­ря­щей об утра­чен­ном сча­стье и к нему при­зы­ва­ю­щей.

Я задался целью глубже поду­мать о стра­да­нии. Откуда оно? К чему? Есть ли вне рели­гии вра­че­ва­ние для него? Исце­ляет ли его рели­гия и прочее. Тех, кто не знал стра­да­ний, я прошу не читать этой книги. Они ее не поймут, она вызо­вет у них ряд недо­уме­ний. Я пишу только для тех, кто стра­дал.

I. Боже­ствен­ное про­ис­хож­де­ние стра­да­ний

1. Зачем стра­да­ние?

Зачем стра­да­ние? Вот первый страш­ный вопрос чело­века, пора­жен­ного неду­гом, [потря­сен­ного] смер­тью отца, матери, ребенка. Из души чело­века выры­ва­ется один крик: «Зачем, зачем?». Он ста­но­вится мол­ча­лив. Его взгляд зами­рает. Он словно ста­ра­ется рас­смот­реть что-то в про­па­сти, где погре­бено его сча­стье. Потом время от вре­мени он поды­мает голову. Он с моль­бою смот­рит на своих друзей и повто­ряет все одно и то же слово, потому что у стра­да­ния только один вопрос: «Зачем? Зачем? О, ска­жите мне: зачем?».

Увы! Зачем? Кто знает? Ни наука, ни фило­со­фия не дадут на это ответ. Даже дружба – и ее слово бес­сильно. Когда друзья Иова уви­дели его под гнетом вели­чай­ших несча­стий, они про­си­дели около него семь дней в [полном] мол­ча­нии, не смея открыть рта, не зная, как его уте­шить7. И Вир­ги­лий, опи­сы­вая гибель Трои, рисует нам женщин, сидев­ших на берегу моря, недви­жи­мых, без­молв­ных, с гла­зами, пол­ными слез, со взором, непо­движно устрем­лен­ным на волны. Таким бывает чело­век под гнетом стра­да­ний.

Когда эти вели­кие образы в первый раз прошли перед моими гла­зами, я был очень молод. Я помню, что их тогда не понял. Я их нашел пре­уве­ли­чен­ными. Мне каза­лось невоз­мож­ным такое дол­го­вре­мен­ное мол­ча­ние. Но впо­след­ствии я сам чув­ство­вал, как мол­ча­ние ско­вы­вало мои уста. Я сам узнал это тяжкое ощу­ще­ние, когда даже не смеешь открыть рта, слиш­ком ясно созна­вая, что это бес­по­лезно, что не удастся уте­шить.

Пусть же, если есть где-нибудь сила, кото­рая может уте­шить, – пусть она придет! Пусть она нежно под­ло­жит руку под голову стра­дальца и про­шеп­чет на ухо несколько тех слов, кото­рые не умеет ска­зать сама дружба. Если она может, пусть она отве­тит на эти вопросы стра­да­ния: «Зачем? Зачем?» – вопросы, на кото­рые нет ответа на земле, даже в сердце тех, кто горячо любит.

К чему стра­да­ния? Почему стра­да­ния, если мы живем под вла­стью мило­серд­ного Бога? Я одна­жды пред­ло­жил этот вопрос одному ста­рику и не забуду нико­гда того выра­же­ния, с кото­рым он мне отве­тил: «Именно потому, мой друг, что благ Гос­подь». Я тогда был готов воз­му­титься. Теперь я не воз­му­ща­юсь и говорю: может быть!

Иначе ведь Ты был бы жесток, Гос­поди! Ты создал чело­века. Он Твой ребе­нок. Ты его любишь, так как иначе зачем бы Ты создал его! Ты велик, необъ­ятен, бес­ко­не­чен. Чело­век слаб. Он живет только мгно­ве­ние, и неужели Тебе было бы при­ятно угне­тать его! Я, даже я, не мог бы сде­лать вреда ребенку. Я чув­ствую себя для этого слиш­ком силь­ным. Мне было бы совестно зло­упо­треб­лять своим пре­иму­ще­ством. Какое же кощун­ство вооб­ра­жать, что Ты можешь зло­упо­треб­лять Твоим все­мо­гу­ще­ством, Гос­поди, пора­жая нас без цели, без причин, рав­но­душно остав­ляя нас на волю роко­вых зако­нов, кото­рые нас давят! Боже, неужели Ты когда-нибудь создал душу для чего-нибудь иного, как не для сча­стья? И, если Твоя рука болез­ненно при­ка­са­ется к этой душе, не надо ли тогда, павши ниц, испо­ве­дать, что Ты дела­ешь это из мило­сер­дия, только с каким-нибудь таин­ствен­ным наме­ре­нием, кото­рое когда-нибудь станет для нас ясным?

Я слышу горя­чее воз­ра­же­ние несколь­ких лиц. Им кажется невы­но­си­мым пара­док­сом моя мысль о том, что стра­да­ния и горе в этой жизни про­ис­хо­дят от Боже­ствен­ного мило­сер­дия.

Воз­можно ли нарочно, по обду­ман­ному наме­ре­нию, заста­вить стра­дать нежно люби­мое суще­ство? И даже в неко­то­рых слу­чаях воз­можно ли застав­лять стра­дать его тем больше, чем больше его любишь?

В этом весь вопрос.

Вот ребе­нок играет на краю про­па­сти. Он хочет сорвать цветок, пой­мать бабочку. Он накло­ня­ется над про­па­стью и сейчас в нее упадет. Вдруг две силь­ные руки его схва­ты­вают тем стре­ми­тель­нее, чем они нежнее. Он кричит и отби­ва­ется. Откуда же нашло на него это стра­да­ние? Ясно, что из любя­щего сердца его матери.

Взгля­ните на дру­гого ребенка. Он играет с ножом и сейчас себя ранит. Но тут при­хо­дит отец его, бранит его, выры­вает у него ножик, иногда при этом нака­зы­вает его, чтобы больше не повто­ря­лась опас­ная забава. Ребе­нок кричит, а про себя обви­няет отца. Но впо­след­ствии он бла­го­да­рит его.

Пред нами боль­ной ребе­нок. Мать берет его на руки и под­но­сит к ножу хирурга. Ребе­нок кричит. Он отпи­хи­вает док­тора. Он хочет бить свою мать. Но кто же скажет, что в эту минуту мать про­явила к своему ребенку жесто­кость? Ребе­нок может ска­зать это под вли­я­нием боли. Но мы смот­рим на дело иным, более широ­ким взгля­дом. Мы сочув­ствуем – кому? Ребенку? Да. Но еще более матери. Я знаю, что в этом случае ее сердце терпит боль­шую муку, чем его сердце.

При­ме­ните к Богу то, что кажется столь пре­крас­ным на земле, таким свет­лым, когда всмат­ри­ва­ешься в заботы матери о своем ребенке, и вы пой­мете, зачем стра­да­ние. Без сомне­ния, если вы не верите в Бога; если вы не созна­ете, что мы созданы для Него и все идем к Нему; если вы смот­рите на этот обшир­ный мир, как на арену, где сра­жа­ются между собою роко­вые силы, – тогда стра­да­ние не имеет смысла. Вам оста­ется только молча питаться вашим горем, не бес­по­коя вашими кри­ками ни людей, кото­рые вам ничем не помо­гут, ни небо, для вас пустое. Нака­за­ние жить без Бога состоит в стра­да­нии без уте­ше­ния.

Но вый­дите из этого тем­ного кори­дора. Встаньте на чистом воз­духе, огля­ни­тесь вокруг при ярком свете рели­гии8. Верьте в Бога: Бога пре­муд­рого, все­мо­гу­щего, все­бла­гого; Бога, Кото­рый создал людей для Себя, Кото­рый дал им пожить мгно­ве­ние во вре­мен­ной жизни, чтобы они сде­ла­лись достой­ными веч­но­сти, чтобы их разум, их сердце, воля – их лич­ность, их при­вя­зан­но­сти были дей­стви­тельно созда­нием их соб­ствен­ных усилий. Верьте в Бога. Верьте, что Он, в то время как люди, Его дети, рабо­тают над этим вели­ким делом, над ними наблю­дает, им помо­гает, уда­ляет от них опас­но­сти, поды­мает и вдох­нов­ляет их про­хо­дить по земле, не при­леп­ля­ясь к ней, про­хо­дить через мир, не огра­ни­чи­вая себя миром, не при­ни­жая и не извра­щая себя для мира. Верьте во все это, и вы нач­нете пони­мать, оза­рен­ные Боже­ствен­ной искрой, откуда при­хо­дит стра­да­ние и для чего Бог его допус­кает.

Бог создал этот мир. И с наме­ре­нием создал его слиш­ком узким для нас, так что мы не можем дви­гаться в нем без того, чтобы не стра­дать, чтобы не наты­каться всякую минуту на гра­ницу, на пре­грады, о кото­рые мы раз­би­ва­ется: с наме­ре­нием, чтоб эти пре­грады застав­ляли нас желать луч­шего. Но я не знаю, мог ли Он устро­ить это иначе. Когда наста­нет наша жизнь в веч­но­сти, мы будем лико­вать на сво­боде. Там не будет ни границ, ни пре­град, ни огра­ни­че­ний, ни конца. Одно невы­ра­зи­мое сча­стье, одно неза­хо­ди­мое сча­стье. А здесь, как бы Бог ни устроил этот бедный мир, он не мог не быть слиш­ком тесным для нас. Чело­ве­че­ская душа не могла, попав в него, не стра­дать; не могла поко­иться на этом Про­кру­сто­вом ложе9, не находя его слиш­ком тесным, не могла рас­пра­вить свои крылья, не чув­ствуя себя в неволе.

Вот какова земля. Такою создана она была для нашего испы­та­ния, для того, чтобы под непре­стан­ным гнетом ее мы воз­ды­хали более о сво­бод­ных краях, о без­гра­нич­ных гори­зон­тах.

Пред­ставьте себе суще­ство, кото­рое, вместо того чтобы рас­пах­нуть свои крылья, свер­ты­вает их, вместо того чтобы под­няться на высоту, доб­ро­вольно сте­лется по земле, кото­рое не нахо­дит это Про­кру­стово ложе слиш­ком узким и, наобо­рот, при­вы­кает к нему и чув­ствует себя сво­бодно. Пред­ставьте себе гор­ного орла, не только не изны­ва­ю­щего в тесной клетке, в кото­рую его заклю­чили, но любу­ю­ще­гося пру­тьями этой клетки, потому что они сде­ланы из серебра или золота и выкра­шены в яркую голу­бую или зеле­ную краску. Пред­ставьте себе бес­смерт­ное суще­ство, кото­рое не раз­ви­вает в себе своих бес­ко­неч­ных сил, но крепко при­стает к земле, все уходит в земную жизнь и стоит под гроз­ною опас­но­стью дойти до бес­че­стия, до гибели. Как же Богу не прийти на помощь? Если чело­век не чув­ствует узких границ земли, как же Богу не при­дви­нуть его к этим гра­ни­цам, чтобы он их почув­ство­вал? Как не дать ему горя, чтобы он их почув­ство­вал? Как не дать вырвать ножа из рук этого ребенка, если он играет с безум­ным лег­ко­мыс­лием на краю про­па­сти? Почему Богу могу­чим поры­вом отцов­ской руки не унести его от этой про­па­сти, в кото­рую он сейчас упадет? Почему, нако­нец, если чело­век болен, Бог, Кото­рый для него отец и мать, не отдаст его в руки хирурга? И [разве] чело­век, после таких дей­ствий над ним Божией воли, сперва оглу­шен­ный стра­да­нием, ослеп­лен­ный своими сле­зами, не вос­клик­нет потом: «Отец, Ты посту­пил хорошо!»? Вот смысл стра­да­ний, глав­ная, первая основа Боже­ствен­ного вра­че­ва­ния.

Под кущами рая цар­ство­вала только одна любовь. Эта любовь делала лучшее и боль­шее, чем делает теперь стра­да­ние. Стра­да­ние про­све­щает душу, стра­да­ние обла­го­ра­жи­вает и очи­щает, стра­да­ние воз­но­сит сердце горЕ10. Но все это делает любовь, делает скорее и проч­нее, и, если бы чело­век не пал в рай­ских оби­те­лях, если бы вместо этой легкой искры, кото­рая в нас тлеет, мы сохра­нили живое пламя пер­во­на­чаль­ной любви, – мы не знали бы стра­да­ния. Через стра­да­ние нам при­дано Боже­ствен­ное крыло, но – в ту минуту, когда мы погру­жа­лись в мате­рию, Своей бла­го­стью Бог дал нам стра­да­ние в помощь.

Это надо при­знать. Это – или отча­я­ние; это – или про­кля­тый рок, кото­рый нас давит. Или Бог мило­серд­ный – или Бог тиран: сре­дины нет!

Мой выбор уже сделан. Я нико­гда не буду счи­тать Тебя, Гос­поди, ни рав­но­душ­ным, ни неспра­вед­ли­вым, ни жесто­ким. Я целую Твою руку, глаза мои полны слез. Я ничего не пони­маю в ударе, кото­рым Ты меня пора­жа­ешь, но на устах моих одно слово:

«Пощади, яко благ!».

2. Стра­да­ния воз­но­сят душу к Богу

Земля тесна, слиш­ком тесна для бес­смерт­ного суще­ство­ва­ния. Она меня посто­янно оскорб­ляет и угне­тает; как каторж­ник, я хожу по ней с тяже­лым ведром [с кан­да­лами] на ногах. Всякий день мои шаги ста­но­вятся все тяже­лее, мои дви­же­ния стес­нен­нее, моя голова скло­ня­ется все угрю­мее, все во мне гово­рит даже помимо слова Божия, что я не создан для земли.

Люди, мои жиз­нен­ные спут­ники, дока­зы­вают мне это еще лучше: на всяком шагу они мне изме­няют; когда я хочу опе­реться на них, они гнутся, как трост­ник, и ранят меня. И, увы, даже лучшие из них, те, кото­рых назы­вают дру­зьями, ока­зы­ва­ются мне больше невер­ными: или их похи­щает смерть, или я надо­едаю им своими недо­стат­ками, или мое горе гонит их от меня. Сколько из них сбли­зи­лись со мною душою, но смерть жестоко ото­рвала их от меня. Сколько с надеж­дою под­хо­дили к моему сердцу, но нашли в нем холод­ность и себя­лю­бие и, сильно разо­ча­ро­вав­шись, отошли! Сколько других я искал в те часы, когда мне надо было при­к­ло­нить голову на плечо друга, и не мог найти. Как мало чело­век спо­со­бен к глу­бо­кой дружбе, и как верно это печаль­ное слово Пре­муд­рого11: нет ничего столь ред­кого, как истин­ный друг!

Куда ни шло бы, если бы только дружба изме­няла! Обма­нув­шись в ней, оскорб­лен­ный жизнью ищет себе другой утехи; гово­рит себе: най­дешь что-нибудь другое, при­вя­зан­ность более нежную, более глу­бо­кую, более бес­ко­рыст­ную и в ней забу­дешь все осталь­ное. И тогда чело­век меч­тает о суще­стве, кото­рое Бог как бы создал для этой бла­го­род­ной роли – любить и уте­шать.

Чело­век видит, что Бог создал это суще­ство для него; он радостно тре­пе­щет и отхо­дит от алтаря, где он дал этому суще­ству свою руку, помо­ло­дев­шим, с обнов­лен­ными силами. Но увы, увы! Муж­чина ли изме­няет этой мечте, или жен­щина, изме­няют ли они оба, или Бог поже­лал, чтобы эта мечта оста­ва­лась лишь мечтою на земле, чтобы под­нять глаза наши к небу, – как бы то ни было, мечта эта непро­дол­жи­тельна; даже в лучших, свя­зан­ных боль­шою любо­вью людях эта мечта не держит своих обе­ща­ний. Что же ска­зать о других, что же ска­зать об очаге, от кото­рого остался только холод­ный пепел, и о том, на кото­ром и пламя не горело, или о том, где оно горело светло и жарко, но где без­жа­лост­ная смерть зага­сила факел! И вот из опу­сто­шен­ной семьи спа­са­ются, как спа­са­ются от погас­шей дружбы, бро­са­ются в более живую жизнь, шумную жизнь, чтобы забыться. Но только что вы при­сту­пили к обще­ствен­ной дея­тель­но­сти, как вас пре­сле­дуют стра­сти, за вами гонится кле­вета; вы соби­ра­лись узнать людей – и вы их узнали: и воз­вра­ща­е­тесь в свое соб­ствен­ное оди­но­че­ство с раз­би­тыми иллю­зи­ями и с душев­ным стра­да­нием.

Как путник, достиг­нув вер­шины горы, обо­ра­чи­ва­ется и видит сзади себя тех, кото­рые шли вместе и кото­рых он опе­ре­дил, так и мы, дойдя до зенита нашей жизни, смот­рим вокруг себя и видим, что мы одни. Вдали мы видим на рав­ни­нах наши раз­ру­шен­ные сны, изме­нив­шую нам дружбу, угас­шую любовь, доб­ро­сер­деч­ное к нам отно­ше­ние, кото­рое мы утра­тили по дороге и кото­рое больше к нам не вер­нется. С груст­ным взором, с тяже­лым серд­цем мы мед­ленно всхо­дим по этим послед­ним хлад­ным сту­пе­ням жизни, кото­рые были бы невы­но­симы, если бы в конце их не ожидал нас Бог. Устав от всего этого, устав даже наде­яться, не рас­счи­ты­вая даже ни на что, считая всякую чашу или пустой, или горь­кой, мы испус­каем послед­ний крик: «Гос­поди, Гос­поди!».

Спра­ши­вают: к чему стра­да­ние? И вот первый ответ: земля зату­ма­ни­ва­ется, чтобы могло забли­стать небо.

Да, вот первая при­чина стра­да­ний, по пре­крас­ному и воз­вы­шен­ному учению нашей веры. Создан­ные для Бога, мы уходим всей душой в пре­хо­дя­щие вещи. Мы стре­мимся свить себе гнездо на земле, подальше от ветров и моро­зов, и хотели бы там быть уба­ю­кан­ными сча­стьем, нико­гда не ста­реть и нико­гда не уме­реть среди этого бла­го­по­лу­чия. И вот на это малень­кое гнездо, в кото­ром мы забы­ваем о веч­но­сти, время от вре­мени Бог посы­лает стра­да­ния, как спа­си­тель­ный светоч. И как мудро дей­ствует Бог, когда Он дей­ствует этой мерой! С какой любо­вью Он сораз­ме­ряет нано­си­мые Им удары нашей душе! Чаще всего Он лишь едва при­ка­са­ется к боль­ному месту. Рушится какая-нибудь мечта, отле­тает иллю­зия; друг забы­вает, охла­жда­ется любя­щее сердце – и невольно поды­ма­ешь глаза выше и гово­ришь: «Гос­поди, Гос­поди, только Ты Один не изме­ня­ешься!».

Но бывает, что Бог пора­жает семью. Рушится состо­я­ние, колеб­лется трон. Мир только видит пыль, поды­ма­ю­щу­юся вокруг такого вели­кого кру­ше­ния. Но пора­жен­ная этим ударом душа видит другое. Ей явля­ется какой-то неви­ди­мый свет. И уте­шен­ному взору откры­ва­ется небо и воз­на­граж­дает ее за потери земли, кото­рая как бы исче­зает для нее. Неко­гда коро­лева Англии гово­рила: «Бла­го­дарю Тебя, Боже, что Ты взял у меня три коро­лев­ства, если Ты их взял с целью сде­лать меня лучше». И Бос­сюэт12, говоря о ней, выра­зился: «За что бла­го­да­рила она Бога: за то ли, что Он сделал ее коро­ле­вой? Нет, за то, что Он сделал ее несчаст­ной коро­ле­вой».

Если стра­да­ния еще силь­нее (потому что есть много бед­ствий более тяже­лых, чем потеря трона), тогда этот свет стра­да­ния еще ярче. И сила его иногда такова, что он вызы­вает на устах стра­дальца столь же пре­крас­ные слова, столь же чистые порывы, как свя­тость. Одна моло­дая вдова, у кото­рой в два­дцать лет было раз­бито самое чистое сча­стье, о каком только и можно меч­тать, гово­рила: «О, сколько света скры­ва­ется за черным крепом13! Вооб­ра­же­ние не может пред­ста­вить себе всех моих стра­да­ний: скуки, пустоты, тьмы, кото­рыми полна для меня земля, та самая земля, кото­рую я нахо­дила столь пре­крас­ной, кото­рую так увле­ченно любила. Теперь я жажду смерти». Заметьте эти послед­ние слова. Это те самые слова, кото­рые так часто звучат на устах святых в послед­ние дни их подвига. В один час одним ударом крыла стра­да­ние воз­несло эту моло­дую вдову, этого два­дца­ти­лет­него ребенка к высо­кой отре­шен­но­сти от всех вещей мира, для дости­же­ния кото­рой тре­бо­ва­лись десятки лет усилий для подвиж­ни­ков.

Иногда удары уча­ща­ются. Бог гремит над нашими голо­вами. Слы­шится как бы непере-ста­ю­щий гром, но именно тут и рас­кры­ва­ется вся неж­ность Боже­ствен­ной любви. Мать, кото­рая под­но­сит своего ребенка к ножу хирурга, осы­пает его лас­ками, покры­вает его поце­лу­ями перед опе­ра­цией, во время опе­ра­ции, после опе­ра­ции, – слабый пример любви Боже­ствен­ной. Когда меч вошел до руко­ятки в сердце чело­ве­че­ское, часто про­ис­хо­дит в глу­бине вели­чай­шего стра­да­ния какая-то неопи­су­е­мая, невы­ра­зи­мая радость, так что душа, даже дале­кая от Бога, узнает Его руку и стре­мится поце­ло­вать ее. [Вот] пример, кото­рый про­изо­шел на моих глазах.

Я знал несколько лет назад выда­ю­ще­гося чинов­ника, достиг­шего высо­кого поста чест­ным трудом, поль­зо­вав­ше­гося общим ува­же­нием и гро­мад­ным вли­я­нием. Он был богат и счаст­лив.

У него было все, кроме веры. Он был женат на выда­ю­щейся жен­щине пре­крас­ной души и очень веру­ю­щей. У них было две дочери. Хотя он не был хри­сти­а­ни­ном, он их вос­пи­тал тща­тельно. Им было тогда одной девят­на­дцать, другой шест­на­дцать лет, и при всей грации и кра­соте их воз­раста они обла­дали бла­го­че­стием, скром­но­стью и невин­но­стью сердец. Часто я встре­чал этого гос­по­дина в сопро­вож­де­нии двух доче­рей. Он сиял бла­го­род­ною гор­до­стью отца, кото­рый чув­ствует, что он воз­ро­дился в детях. Одна­жды у одной из доче­рей яви­лась жесто­кая голов­ная боль, и в несколько дней она была ско­шена тифом. Она умерла [крот­кой], как Ангел. Ее млад­шая сестра, кото­рую уда­лили от боль­ной слиш­ком поздно, зане­могла тою же болез­нью и после­до­вала за стар­шей. Бедный отец их целую неделю оста­вался один в дере­вен­ском доме, где после­до­вала эта вторая смерть, без­молв­ный, с гла­зами, устрем­лен­ными на ту постель, с кото­рой исчезло его послед­нее сокро­вище. Он вышел из этого уеди­не­ния, неска­занно про­зрев духов­ные глу­бины. Что такое мир и какая ему цена? Что значат поче­сти, высо­кие посты, слава, вли­я­ние? Все это ему стало нена­вист­ным. Что значат, нако­нец, мир­ские при­вя­зан­но­сти, если он видел исчез­но­ве­ние своих двух детей, столь чистых и любя­щих? Он дока­зал себе, что такие удары не могли быть слу­чаем; потому что, если бы случай управ­лял миром, оста­ва­лось бы только раз­бить голову об стену. Эти удары, по его мнению, не могли про­ис­хо­дить от Боже­ствен­ного рав­но­ду­шия и без­раз­ли­чия, потому что он мог бы только нена­ви­деть такого Бога. Он увидел, что Бог посту­пил так лишь по любви. Он не пони­мал сейчас при­чины этих дей­ствий, но наде­ялся понять позже, и все про­яс­ни­лось в его глазах.

Еще многие годы он жил среди мира, все неся свои важные обя­зан­но­сти, честно служил своей родине и дошел до высших сту­пе­ней карьеры. В то же время он [стал] вели­ким хри­сти­а­ни­ном, удив­лял мир твер­до­стью своей надежды и кре­по­стью своей веры; он служил бедным, раз­да­вая им при­да­ное своих двух доче­рей. Он теперь умер. И когда он воз­несся от этой жизни и две его моло­дые дочери вышли к нему навстречу пре­об­ра­жен­ные, сия­ю­щие небес­ной славой, – тогда в этом еди­не­нии навеки все трое поняли, зачем Бог раз­лу­чил их на мгно­ве­ние и как Он дал воз­мож­ность их отцу крат­ко­вре­мен­ной раз­лу­кой – ранней смер­тью детей – купить вели­кое сча­стье жить в веч­но­сти, в свете и в любви.

Вот первая служба, кото­рую может сослу­жить людям стра­да­ние. Из стра­да­ния выте­кает свет, оза­ря­ю­щий нашу душу и всю нашу жизнь.

3. Стра­да­ния очи­щают душу от грехов

На нашей печаль­ной земле, кроме опас­но­сти забо­титься исклю­чи­тельно о земной жизни, при­вя­заться всеми силами к одним лишь земным вещам, есть еще другая опас­ность: опу­ститься, низко пасть, опас­ность поте­рять в сопри­кос­но­ве­нии со злом кра­соту своей души. Так как Бог – бес­ко­неч­ное пра­во­су­дие, то самое легкое зло не может кос­нуться души, не опре­де­ляя ее тем самым к нака­за­нию. Еще древ­ний Гомер гово­рил, что нака­за­ние всегда сле­дует мед­лен­ным, но неиз­беж­ным шагом за пре­ступ­ле­нием. Вы совер­ша­ете сего­дня пре­ступ­ле­ние – вы даете повод вас карать. Вы совер­ша­ете десять пре­ступ­ных поступ­ков – вы даете десять пово­дов к каре. Что же будет, если вы дадите сто тысяч таких пово­дов, если вся ваша жизнь будет пред­став­лять собою острое лезвие, на кото­рое наса­жена тысяча винов­но­стей раз­ного рода?

Слу­ча­ется, что в корабле во время пла­ва­ния откры­ва­ется еле замет­ная про­бо­ина. Вода начи­нает вхо­дить сперва мед­ленно, капля по капле, но если на это не обра­щать вни­ма­ния, через несколько дней корабль будет лежать на дне.

Вот вели­кий и печаль­ный пример, с кото­рым можно срав­нить опас­но­сти, угро­жа­ю­щие душе чело­ве­че­ской. Она пошла бы ко дну про­па­сти бес­ко­неч­ного пра­во­су­дия мед­ленно и верно, если бы не было где-то иску­па­ю­щей силы, очи­ща­ю­щего блага, кото­рое служит про­ти­во­ве­сом тяже­сти наших грехов. И вот почему думали, что из всех нака­за­ний самое гроз­ное для греш­ной нерас­ка­ян­ной души – быть сво­бод­ной от стра­да­ний, быть предо­став­лен­ной без­об­лач­ному бла­го­по­лу­чию. Есть бла­го­по­луч­ные жизни, от кото­рых при­хо­дишь в ужас, на кото­рые смот­ришь с тре­пе­том.

Вам откры­ва­ется теперь новое зна­че­ние стра­да­ния, его вторая высо­кая миссия. Когда чело­век пал, когда он под вли­я­нием зла утра­тил чистоту своей души и вкус к добру, утра­тил вели­ко­душ­ный порыв, поды­мав­ший его с земли, – Бог отдает его в руки стра­да­ния. Стра­да­ние было постав­лено около зла, чтобы вырвать его из сердца чело­века. Стра­да­ние берет винов­ного чело­века и погру­жает его в свое очи­сти­тель­ное пламя. Так при помощи огня золото выбра­сы­вает из своей рас­плав­лен­ной струи всякую при­месь.

Я не считаю воз­мож­ным, чтобы хоть один серьез­ный чело­век, созна­ю­щий добро и зло, был скло­нен сейчас обви­нять Боже­ствен­ное пра­во­су­дие. Для меня оно явля­ется не только непре­мен­ным эле­мен­том Боже­ствен­ной свя­то­сти – оно исте­кает из бла­го­сти Божией. Оно меня более при­вле­кает, чем оттал­ки­вает. Бог, Кото­рый не нака­зы­вает, – это Бог, Кото­рый не зани­ма­ется нами. Я не чув­ствую тяже­сти Его руки. Про­чтите в книге Бытия вели­ко­леп­ный раз­го­вор Бога с Авра­амом о десяти пра­вед­ни­ках, кото­рые могут загла­дить без­за­ко­ния тысяч винов­ных14, – и вы пой­мете все­мо­гу­щую иску­пи­тель­ную силу стра­да­ния.

Чело­век, кото­рый нико­гда не молится, кото­рый нико­гда не воз­дает Богу хвалы, кото­рый Его оскорб­ляет, кото­рый, может быть, бого­хуль­ствует, – знаете ли, почему он живет, почему он доселе не пора­жен? Потому что есть вокруг него дети, кото­рые молятся, жена, кото­рая плачет, доро­гие суще­ства, кото­рые кладут свои стра­да­ния, свою невин­ность на чашу весов и тем урав­но­ве­ши­вают все его без­за­ко­ния. И если народы про­дол­жают суще­ство­вать и эти гро­мад­ные фаб­рики зла не лопа­ются под дав­ле­нием греха, так это потому, то есть среди них люди, при­ни­ма­ю­щие на себя доб­ро­воль­ные искуп­ле­ния, люди, кото­рые стра­дают и рас­пи­нают себя за всю обще­ствен­ную неправду. Если иногда скап­ли­ва­ются позор и пре­ступ­ле­ния, то накап­ли­ва­ются и бед­ствия. При­смот­ри­тесь при­сталь­нее к без­днам греха, и вы най­дете всегда несколько вели­ких душ, кото­рые при­несли себя в доб­ро­воль­ную жертву, воз­вы­шенно пере­несли несколько неза­слу­жен­ных стра­да­ний, само­от­вер­женно про­лили несколько капель чистой крови, кото­рая смыла потоки крови пре­ступ­ной.

4. Стра­да­ние живо­тво­рит и рас­ши­ряет душу

Вспо­ми­наю слова поэта: «Ты, стра­да­ние, про­из­во­дишь истин­ных людей».

А другой поэт при­бав­ляет: «Ничто не воз­вы­шает нас так, как вели­кое стра­да­ние».

И вот я вижу третью, самую вели­кую при­чину стра­да­ний. Она явля­ется не только светом среди мрака и обмана жизни, не только вра­чев­ством от жиз­нен­ных заблуж­де­ний, – она ожи­во­тво­ряет и воз­вы­шает душу. Я чуть было не сказал, что она вновь ее создает; она вкла­ды­вает в нее кра­соту, тро­га­тель­ное вели­чие, каких не в силах при­дать ей сама доб­ро­де­тель.

Заме­ча­тельно, что на нашей печаль­ной земле не выхо­дило нико­гда ни вели­кого чело­века, ни вели­кого про­из­ве­де­ния без стра­да­ний. Ни гений, ни слава, ни доб­ро­де­тель не были доста­точны, чтобы [при­дать] чело­веку вели­чие. Стра­да­ние явля­лось всегда необ­хо­ди­мым.

Пусть чело­век соеди­нил на главе своей несколько венцов; чело­ве­че­ство посмот­рит на него, но, прежде чем при­знать его вели­ким, подо­ждет, чтобы он принял кре­ще­ние стра­да­ния.

Сама доб­ро­де­тель, доб­ро­де­тель в сча­стье, яви­лась не самой вели­кой вещью, кото­рой можно вос­хи­щаться на земле. Всегда такой доб­ро­де­тели не хва­тало того несрав­нен­ного совер­шен­ства, кото­рое дает только стра­да­ние. Словно в цар­ствен­ной мастер­ской, где обра­зу­ются вели­кие души, гений, слава и доб­ро­де­тель спо­собны создать [лишь] пер­во­на­чаль­ный абрис15, а послед­ние черты, те, кото­рые вен­чают про­из­ве­де­ния, накла­ды­вает сам вели­кий мастер путем стра­да­ния. Отчего так? Скажут: это тайна. Да, но тайна эта раз­ре­шима.

Мы – малые суще­ства, потому что мы огра­ни­чен­ные суще­ства. И чем доб­ро­воль­нее мы согла­ша­емся на эти гра­ницы, чем больше в них заклю­ча­емся, тем мы меньше. Чтобы быть вели­кими, надо выйти из этих границ, надо их сло­мать, надо со страш­ным уси­лием вырваться из этого жал­кого круга. А для этого надо стра­дать.

Это можно срав­нить с тем кругом горя­щих уго­льев, кото­рыми индей­ские дети обкла­ды­вают опас­ное насе­ко­мое. Оно ста­ра­ется выйти из этого круга, но, отсту­пая пред болью, не смеет этого сде­лать и уми­рает. Так бывает и с мел­кими душами, а круп­ные выхо­дят из круга, под­вер­гая себя дей­ствию огня.

Взгля­ните на писа­теля: когда он дохо­дит до вели­ких мыслей? Разве в неге и празд­но­сти? Разве оста­ва­ясь в узких рамках своего огра­ни­чен­ного суще­ства? Не тогда ли он творит, когда тяже­лым уси­лием выры­ва­ется из этих рамок? Я только что окон­чил этот серьез­ный труд в тиши сем­на­дцати ночей работы, и теперь, когда мое дело совер­шено, я дрожу еще от стра­да­ния, кото­рое оно мне доста­вило. В сосре­до­то­че­нии столь же святом, как молитва, я спра­ши­ваю себя: будет ли услы­шан мой голос? Вот в каком стра­да­нии рож­да­ются про­из­ве­де­ния.

А в чем нахо­дят поэты свои бес­смерт­ные строки? Кому это неиз­вестно? Душа нико­гда не поет лучше, чем в стра­да­нии, и всякая ее рана добав­ляет ей вели­ко­леп­ный аккорд. Чем горше рана, тем прон­зи­тель­нее крик. Самые без­от­рад­ные песни суть самые пре­крас­ные песни, и много бес­смерт­ных песен пред­став­ляют собою одни [стоны].

То же самое [про­ис­хо­дит] с вели­кими харак­те­рами, с глу­бо­кими душами, с доб­рыми серд­цами. Они нуж­да­ются в стра­да­ниях. Тех, кто не стра­дал, жизнь как будто бы кос­ну­лась лишь поверх­ностно. В их чув­ствах нет сил, в их сердце нет неж­но­сти, у их ума нет широ­ких гори­зон­тов. Все в них поверх­ностно, у них обы­ден­ная и баналь­ная доб­рота. Короче ска­зать, со все­воз­мож­ных точек зрения, одно лишь стра­да­ние входит в душу доста­точно глу­боко, чтобы ее рас­ши­рить. У нас есть чудные тай­ники, где дрем­лет жизнь; не видно их глу­бины, где скрыты сокро­вища, до кото­рых не доста­нет ника­кая энер­гия души. [Нужен] мол­ние­нос­ный удар стра­да­ния. И осме­люсь ска­зать: есть такие сокро­вища нашего сердца, кото­рые как бы не суще­ствуют, кото­рые только в заро­дыше, и вот они откры­ва­ются с при­хо­дом стра­да­ния.

Вы знаете, что про­ис­хо­дит, когда слы­шишь пре­крас­ную музыку. Сперва быва­ешь как будто уба­ю­кан, оча­ро­ван, рас­тро­ган. И вдруг при какой-нибудь ноте, под каким-нибудь могу­чим ударом душа [как бы] воз­но­сится. Она была затро­нута в неве­до­мых глу­би­нах. Иногда, но реже, таково же бывает воз­дей­ствие крас­но­ре­чия. [Вспы­хи­вает] как бы молния, какой-то мгно­вен­ный оглу­ши­тель­ный удар. Оратор и ауди­то­рия – все увле­чены. Все взвол­но­ваны до глу­бины этим [всплес­ком], кото­рого не ожидал от себя сам гово­ря­щий.

Так вот, то, что делает гений, крас­но­ре­чие, музыка, эту власть, кото­рую они имеют, – [власть] про­ни­кать до глу­бины суще­ства и поды­мать его над самим собою – имеет и стра­да­ние. [Как] удары по камню выби­вают из него искру, [точно] так же надо уда­рить по душе, чтобы в ней блес­нули свет, вели­чие, геро­изм, само­от­вер­же­ние, тысяча скры­тых в ней сокро­вищ. Статуя стоит тут, заклю­чен­ная в этом мра­море, – ее надо только выз­во­лить из него. Изу­мруд заклю­чен в этой квар­це­вой руде и [ждет] только обна­ру­житься. Но [чтобы] снять этот камен­ный покров, для этого [надо] взяться за молот и резец. Чело­век про­бует; но так как он почти нико­гда не реша­ется уда­рить довольно сильно, то, чтобы помочь ему в этом деле, Бог посы­лает ему стра­да­ние.

Вот почему все святые, герои, гении, все вели­кие души были вос­пи­тан­ни­ками стра­да­ний. Лав­ро­вый венок всегда поко­ился лишь на изму­чен­ном челе. Вспом­ните Гомера, Миль­тона, Тассо, Данте, Камо­энса16. Они будут вечно жить вели­чием своих чувств; но это вели­чие чув­ства, эту глу­бину вол­не­ний они нико­гда не узнали бы без стра­да­ний.

Что же ска­зать о сол­да­тах, о героях? Стра­да­ние обра­зует сол­дата. Нико­гда душа так не раз­во­ра­чи­вает своих сил – в более тро­га­тель­ной и истин­ной кра­соте, как пред лицом смерти, в те тор­же­ствен­ные часы, когда опас­ность вызы­вает столь полное забве­ние самого себя. Забыть о себе, забыть до смерти – вот долг сол­дата. Это высшая кра­сота. Другой подоб­ной нет; если вы огля­не­тесь кругом, вы уви­дите, что чело­век может быть воис­тину высок лишь пред лицом стра­да­ния и смерти. Не один раз на поле битвы удар стра­да­ния наэлек­три­зо­вы­вал солдат и воз­но­сил выше соб­ствен­ной их воли. Они доб­ро­вольно вызы­вают в себе стра­да­ние. Оно непре­рывно выры­вает из границ мира их соб­ствен­ную лич­ность. И эта жизнь – само­от­вер­же­ние, кото­рое они вечным уси­лием ищут даже в глу­бине своей души, – теп­лится в них посто­янно, как какой-то жерт­вен­ный огонь. Это – вели­чай­шее зре­лище, какое земле может дать небо.

Святой Фран­циск17 писал: «Знаете ли, в чем зави­дуют нам Ангелы: ни в чем, кроме того, что мы можем стра­дать ради Бога, а они нико­гда ради Него не стра­дали».

Что же могут святые пред­ло­жить Богу и тем, кого любят? Молитвы, обеты? Да, но, кроме того, и доб­ро­вольно при­ня­тое и с любо­вью пере­не­сен­ное стра­да­ние.

И не только Ангелы могли бы поза­ви­до­вать этому вели­чию, этой невы­ра­зи­мой кра­соте души. На высоте славы Гос­подь бла­го­слов­ляет то, что являет из себя чело­век, объ­ятый стра­да­нием. Хри­сти­а­нину, искуп­лен­ному Кровию Боже­ствен­ного Стра­дальца, может казаться, что Гос­подь словно хотел сорев­но­ваться с ним в этой дивной спо­соб­но­сти – забыть себя, постра­дать и уме­реть за тех, кого воз­лю­бил. И можно дерз­но­венно ска­зать, что, если бы Бог не умер за чело­века, кото­рый стра­дал и умирал за Бога, у чело­века была бы кра­сота вели­чия, кото­рой бы не доста­вало Самому Богу. И вот почему одна­жды откры­лись небеса и Сын Божий в бес­ко­неч­ном стра­да­нии взошел на Крест, чтобы, каковы бы ни были впо­след­ствии жертвы чело­века для Бога, чело­век видел всегда своего Бога в славе жертвы высшей, чем все его жертвы.

Таким обра­зом, вели­чие и кра­сота души рас­по­ло­жены по сту­пе­ням, по силе стра­да­ния. На вер­шине – те, у кото­рых горит на челе пламя гения, доб­ро­де­тели и стра­да­ния. И во главе их – Пер­во­род­ный Сын Чело­ве­че­ский. Ниже – менее исклю­чи­тель­ные стра­да­ния, менее глу­бо­кие чув­ства, более обык­но­вен­ные жизни. По мере того как спус­ка­ешься с этой лест­ницы, встре­ча­ешь все более сме­ю­щихся; по мере того как поды­ма­ешься, все абсо­лют­нее цар­ствует серьез­ность, нераз­луч­ная спут­ница вели­ких вещей, и с серьез­но­стью – истин­ная кра­сота, эта тро­га­тель­ная и серьез­ная кра­сота доб­ро­де­тели, любви и стра­да­ния, вся [польза] кото­рой невы­ра­зима. На самую кра­соту стра­да­ние накла­ды­вает какую-то невы­ра­зи­мую печать. Лицо чело­ве­че­ское, как и сердце, после стра­да­ния ста­но­вится пре­крас­нее и оду­хо­тво­рен­нее.

5. Стра­да­ние, как вая­тель, оформ­ляет душу

Оста­но­вимся на минуту на этой луче­зар­ной вер­шине.

Стра­да­ние пора­жает не только тех, кто среди мира забы­вает Бога, не только тех, кто раз­вра­ща­ется среди мира: пра­вед­ники также стра­дают, и добрые люди терпят испы­та­ния. Они стра­дают для того, чтобы стать более пра­вед­ными, терпят испы­та­ния, чтобы стать еще лучше. Раз­бе­ремся в этом печаль­ном, но про­ник­но­вен­ном свете стра­да­ния, и мы начнем пони­мать жизнь.

Когда же, нако­нец, поймут, что чело­век должен быть вая­те­лем самого себя? Когда поймут, что Бог поме­стил [чело­века] на земле как бы заро­ды­шем, с тою именно целью, чтобы он мог сам себя досо­здать? Когда поймут, что из этого холод­ного, бес­фор­мен­ного мра­мора без при­зна­ков лич­но­сти, без кра­соты Бог запо­ве­дал ему извлечь живую статую? Когда поймут, что в этом труде Бог послал на помощь чело­веку стра­да­ние? Ты, чело­век, не был ни красив, ни велик, ни свят, но стал пре­крас­ным, вели­ким, святым. Почему? Потому что ты постра­дал.

При­смот­ри­тесь, как рож­да­ются люди. Неко­то­рые без­об­раз­ными; [но и] лучшие из [рож­ден­ных] носят в себе что-то жесто­кое, недо­раз­ви­тое, сухое и бес­плод­ное. Дет­ство не имеет жало­сти, – сказал один вели­кий наблю­да­тель, – у моло­дежи мало сердца. В ней кровь, живость, огонь, кото­рые она при­ни­мает за сердце, что далеко не одно и то же. Но на другой день и даже в сере­дине того боль­шого увле­че­ния, кото­рое вы готовы были назвать моло­дою любо­вью, по одному жесту, по пре­зри­тель­ному, себя­лю­би­вому и пове­ли­тель­ному слову вы должны ска­зать себе: сердце, ты еще и не роди­лось. Вслу­шай­тесь в речь моло­дого чело­века. В ней грация, ум, вооб­ра­же­ние, огонь, знание, но он гово­рит нехо­рошо. Чего же ему не достает? Он еще не стра­дал.

Надо время, испы­та­ние, бла­го­душно и кротко пере­не­сен­ное стра­да­ние, чтобы дать сердцу [вели­ко­ду­шие], нрав­ствен­ную кра­соту. Неко­то­рые струны, и струны самые пре­крас­ные, звучат в чело­веке лишь тогда, когда они омо­чены сле­зами. И вот почему стра­да­ние так обильно. Волна, кото­рая надви­га­ется, не ждет, чтобы преды­ду­щая волна прошла. Стра­да­ние ума, муки сердца, болезнь и горе вся­кого рода, неис­ся­ка­е­мая горечь текут без конца и охва­ты­вают всю жизнь. Этому удив­ля­ешься и спра­ши­ва­ешь себя: «Да зачем сча­стье всегда уходит? И зачем стра­да­ние нико­гда не пере­стает?».

«Зачем?».. Чтобы нас отпо­ли­ро­вать, чтобы сгла­дить тре­нием все наши шеро­хо­ва­то­сти.

Если уси­ли­ями соб­ствен­ного ума легко убе­диться, что стра­да­ние погло­ща­ется муд­ро­стью Боже­ствен­ной, то еще легче понять, что оно при­но­рав­ли­ва­ется к силам всякой души. Словно неви­ди­мая нежная рука руко­во­дит душою там, где необ­хо­димо испра­вить и воз­бу­дить жизнь. С какою умною настой­чи­во­стью стра­да­ние ока­зы­вает свое воз­дей­ствие на чело­ве­че­ское сердце и какие уди­ви­тель­ные оно про­из­во­дит чудеса! Оно дей­ствует почти как таин­ство, какою-то невы­ра­зи­мою внут­рен­нею силою. Этот буйный, власт­ный, себя­лю­би­вый чело­век как стал при­вет­лив с тех пор, как его кос­ну­лось стра­да­ние! Он сам про­тя­ги­вает руку, он бла­го­да­рит вас за малей­шее вни­ма­ние.

Так стра­да­ние сми­рило его. Это бес­чув­ствен­ное и сухое сердце вас зовет, оно просит немного любви. Жажда любви про­бу­ди­лась в нем вместе со сле­зами.

Этот моло­дой чело­век, столь бес­страш­ный в своей хуле на Бога, столь нечув­стви­тель­ный ко вся­кому духов­ному оза­ре­нию, погру­жен­ный в рас­се­ян­ность своих стра­стей, как только стра­да­ние кос­ну­лось его, почув­ство­вал, что стра­сти утихли, как успо­ко­ив­шийся ветер. Очаг зла погас. Его нечи­стые мечты рас­се­я­лись. От при­кос­но­ве­ния стра­да­ния все, что состав­ляло, если он был хри­сти­а­нин, стыд его души, его отча­я­ние, – улег­лось, почти исчезло.

Если только стра­да­ние было при­нято с малей­шей покор­но­стью, гордый чело­век уже сми­рился, сухой чело­век смяг­чился; чело­век, увле­чен­ный бешен­ством своих стра­стей, успо­ко­ился. Одним словом, душа, обез­об­ра­жен­ная злом, пере­ко­вана была стра­да­нием, как на Боже­ствен­ной нако­вальне, в новые, пре­крас­ные формы.

Гос­поди, Гос­поди, как бы было хорошо, если бы вся душа рас­кры­ва­лась навстречу цели­тель­ной силе стра­да­ния! Если бы она пони­мала назна­чен­ную ей работу! Если бы при каждом ударе по ней молота она гово­рила: бла­го­дарю Тебя, Боже! Если бы она не оста­ва­лась немой, непо­движ­ной, слепой, а была живой, горя­щей, разумно-вос­при­им­чи­вой и с радо­стью созна­вала, что делает над ней Боже­ствен­ный Работ­ник!

Душа моя, душа моя! Познай без­об­ра­зие твоих грехов, твои бес­пре­стан­ные паде­ния, твои еже­днев­ные заблуж­де­ния, твою гор­дость и про­тив­ле­ние Богу и омойся в своих слезах! Я не могу при­ка­зы­вать тебе искать стра­да­ние. Но не оттал­ки­вай его, когда оно при­хо­дит. Оно – твой друг. Пойми же его, пойми – это второе кре­ще­ние, откуда ты можешь выйти пре­крас­ной!

А ты, хри­сти­ан­ская мать, крести твоих детей в твоих соб­ствен­ных стра­да­ниях! Когда ты в таких вели­ких муках порож­да­ешь их на свет, когда ты про­во­дишь ночи, ука­чи­вая на своих руках эти малень­кие суще­ства, кото­рые плачут, не зная отчего (они слиш­ком рано это узнают), не остав­ляй бес­плод­ным это стра­да­ние, но, как капи­тал на про­центы, положи это стра­да­ние на их голову. И пусть они достиг­нут воз­раста, опас­ного для души, [уже] обо­га­щен­ные свя­щен­ными сле­зами и доб­ро­вольно за них при­ня­тыми и муже­ственно пере­не­сен­ными стра­да­ни­ями мате­рей.

Конечно, едва ли можно выра­зиться, что Бог создал стра­да­ние, по край­ней мере стра­да­ние в том виде, каким мы знаем его теперь. Бог так же не явля­ется при­чи­ною стра­да­ния, как не явля­ется при­чи­ною смерти. Оба эти явле­ния про­изо­шли в один день, роди­лись, как зло­счаст­ные [плоды] греха, столь же ужас­ные, как [и] он [сам], и должны были убе­дить чело­века в том, что нельзя без­на­ка­занно вос­ста­вать против веко­веч­ных зако­нов; должны были вер­нуть чело­века в дом. В этом они подобны тем вели­ким масте­рам, кото­рые из оскол­ков и раз­ва­лин воз­дви­гают вели­ко­леп­ные храмы. В то время как стра­да­ние печально вошло в мир, бес­ко­неч­ная любовь схва­ти­лась за него, чтобы сде­лать из него вели­кое сред­ство к воз­рож­де­нию душ. Желая карать, потому что кара необ­хо­дима, но еще более желая про­щать, стре­мясь извлечь добро из зла и заста­вить зло слу­жить тор­же­ству добра, Бог в Своем пра­во­су­дии и в Своей любви изоб­рел кару, в кото­рой заклю­чался бы уже и воз­врат к луч­шему. Он воз­двиг среди мира эшафот, кото­рый мог бы быть алта­рем. Он допу­стил стра­да­ние. И для того чтобы чело­веку было невоз­можно не обра­щать своих мук в искуп­ле­ние, Бог посту­пает так. Он гово­рит: чело­век стре­мится к гибели; он извра­щает себя делами, сло­жен­ными из гор­до­сти, про­тив­ле­ния и эго­изма, и вот Я удержу его и вре­ме­нами – хочет или не хочет он того – буду под­вер­гать его сми­ре­нию, послу­ша­нию, само­от­вер­же­нию. Из этих трех слитых эле­мен­тов Бог и создал стра­да­ние.

Подой­дите к боль­ному уми­ра­ю­щему. В каком он состо­я­нии? Прежде всего, он сми­ре­нен. Где этот бле­стя­щий, живой ум, эти крас­но­ре­чи­вые уста, эта опыт­ность житей­ская? Все при­род­ные дары исчезли, и при­шлось сми­риться. Вот первый резуль­тат. Он соот­вет­ствует пер­вому эле­менту зла, кото­рым явля­ется гор­дость. Смот­рите далее: какое послу­ша­ние, хотя и пас­сив­ное! Вчера не пови­но­вался никому, даже Богу, сего­дня надо слу­шаться всех, даже своих слуг. И какое стра­да­ние! Где кровь, кото­рая так кипела в минуты насла­жде­ния? Увы, она течет то слиш­ком мед­ленно, то слиш­ком скоро; но весь чело­век охва­чен послу­ша­нием, сми­ре­нием, стра­да­нием. Вы видите тут полную про­ти­во­по­лож­ность греху. Добей­тесь от этого боль­ного силь­ного порыва к добру, дви­же­ния любви к Богу и сынов­ней покор­но­сти пред Его волей – и с чрез­вы­чай­ной быст­ро­той он будет вос­ста­нов­лен в своем нрав­ствен­ном досто­ин­стве.

Вот именно таким путем больше всего и сохра­ня­ются души. Время от вре­мени Бог берет их, кидает в стра­да­ние, и, если только они согласны на это доб­ро­вольно при­ня­тое стра­да­ние, воз­рож­дает их. Этим путем загла­жи­ва­ются их преж­ние без­за­ко­ния.

Одним полезны силь­ные, мол­ние­нос­ные удары стра­да­ний; другим – та посто­ян­ная, кро­пот­ли­вая, настой­чи­вая обра­ботка, кото­рая дает алмазу его кра­соту, блеск и игру. Но для тех и других, для всякой души нужно то же пре­муд­рое дей­ствие скорби, помо­га­ю­щее достиг­нуть душев­ной кра­соты. Стра­да­ние ведет к дости­же­нию этой цели. Не удив­ляй­тесь, если оно часто воз­вра­ща­ется. Оно несколько раз про­хо­дит одними и теми же местами, осо­бенно местами сла­быми.

Вот лич­ность с очень при­вяз­чи­вым серд­цем – стра­да­ние стре­мится научить ее само­от­вер­же­нию и само­заб­ве­нию, такой любви, кото­рая не была бы ни слиш­ком мягка, ни при­страстна, но воз­вы­шенна, бла­го­родна, дея­тельна и настой­чива. Вот другая лич­ность, харак­тер кото­рой полон вели­чия твер­до­сти, но инди­ви­ду­аль­ность ее раз­ви­ва­ется вне всякой меры: как же стра­да­нию не поспе­шить тут на помощь? Надо, чтобы слезы оро­сили эту чув­стви­тель­ность, кото­рая уга­сает, эту любовь, кото­рая устала. Гордые, себя­лю­би­вые души, в кото­рых так бес­ко­нечно много вашего «я», ждите стра­да­ния: оно заста­вит вас полю­бить! А вы, при­вяз­чи­вые сердца, ждите его и также не бой­тесь его: оно не даст вам рас­та­ять в излиш­них неж­но­стях, и ваша пре­уве­ли­чен­ная чув­стви­тель­ность пере­ро­дится в вели­ко­ду­шие.

Нет, мы недо­ста­точно пони­маем мудрую работу стра­да­ния. Иначе мы обо­жали бы неви­ди­мую забот­ли­вую руку, кото­рая его нам посы­лает. Когда не хочешь обо­льщаться и бес­при­страстно всмат­ри­ва­ешься в себя, тогда всегда удив­ля­ешься тому, что стра­да­ние уда­рило по самому нуж­ному месту.

Стра­да­ние мудрою преду­смот­ри­тель­но­стью не [просто] пора­жает душу, но именно те [ее] сто­роны, где есть недо­статки, пороки, чтобы [при­дать] ей не хва­та­ю­щие каче­ства. Часто стра­да­ние направ­ля­ется против самых завет­ных сторон чело­века, где стоят его лучшие доб­ро­де­тели. Невольно спра­ши­ва­ешь себя: зачем же стра­да­ние не остав­ляет в покое такие сто­роны харак­тера чело­века, кото­рые и без того хороши, над кото­рыми и без того чело­век много потру­дился? Тут цель стра­да­ния та, чтобы зака­лить и более воз­вы­сить каче­ства души, предо­хра­нить ее от всякой неустой­чи­во­сти: вы добры и тер­пе­ливы – так вот именно на вас будут со всех сторон сыпаться бес­по­кой­ства; у вас любя­щее сердце – вы будете жить с эго­и­стами, и ваша высшая доб­ро­де­тель будет не понята, ваши самые лучшие каче­ства оста­нутся без при­ме­не­ния; вы были созданы для тихой семей­ной жизни – может быть, именно вы про­жи­вете без подруги жизни; вы издавна леле­яли в вашей душе мечту о сча­стье быть отцом – и у вас не будет нико­гда детей. Если есть у вас в душе чув­стви­тель­ное место, то именно по нему будет бить стра­да­ние; если даже вы никому не откры­вали этой завет­ной сто­роны вашего суще­ства, стра­да­ние его отыщет; если сами вы его не знали, стра­да­ние вам его укажет. Пой­мите же из всего этого, что стра­да­ние есть только орудие, а позади него стоит Кто-то Все­ве­ду­щий.

Я дам новые тому дока­за­тель­ства. Заме­чали ль вы, с каким искус­ством стра­да­ние при­но­рав­ли­ва­ется к душам? Оно умень­ша­ется и уве­ли­чи­ва­ется, ста­но­вится тонким или грубым сооб­разно с нуж­дами людей. Если вы не спо­собны восчув­ство­вать отвле­чен­ную боль души, Бог пошлет вам тяже­лую телес­ную боль. Если для вас недо­ступно сорев­но­ва­ние чести, Бог пошлет вам про­за­и­че­ские денеж­ные заботы. Если вы застра­хо­ваны от святой сер­деч­ной муки, Бог пошлет вам сухое бес­по­кой­ство ума. Если придет такой день, что вы падете настолько низко, что стра­да­ние – в вели­ком смысле слова – уже не будет чув­ство­ваться вашей душой, она будет осуж­дена на грубые муки.

И наобо­рот, вгля­ди­тесь в стра­да­ние: оно оду­хо­тво­ря­ется по мере того, как люди осво­бож­да­ются от него. Кто опишет тонкие, пре­крас­ные, недо­ступ­ные толпе муки, кото­рые пере­жи­вает гений, поэт, избран­ный ум? И как опи­сать неви­ди­мое, дивное муче­ни­че­ство, кото­рое вызы­вает Бог в объ­ятых чудным пла­ме­нем серд­цах святых дев!

Жизнь – это гро­мад­ная мастер­ская, в кото­рой души гото­вятся на небо. Если вы бывали когда-нибудь на стек­лян­ном заводе, вас, конечно, пора­жала та после­до­ва­тель­ная работа, во время кото­рой из рас­ка­лен­ной массы посте­пенно выхо­дят кра­си­вые стек­лян­ные вещи. Огонь и дей­ствие щипцов рабо­чего – вот про­стые орудия мастера стек­лян­ных дел. Так же и в гор­ниле стра­да­ния: Бог очи­щает и укреп­ляет недо­ста­точ­ные, робкие, поги­ба­ю­щие души, зака­ляет их и делает необо­ри­мыми. Если вы поняли все это и вас при­вле­кает к себе духов­ная кра­сота и свя­тость, тогда с радо­стью встре­чайте стра­да­ние: Гос­подь знает, какое именно стра­да­ние послать вам.

6. Стра­да­ние ведет нас по лест­нице доб­ро­де­те­лей

Есть одно необык­но­вен­ное обсто­я­тель­ство в жизни, кото­рое наблю­дал я много раз. Сперва оно меня удив­ляло, но потом я не мог не думать о нем без вос­хи­ще­ния.

Всякая жизнь начи­на­ется сча­стьем, кон­ча­ется печа­лью. На заре жизни пока­зы­ва­ется сча­стье и с этой зарей уга­сает. Потом начи­на­ется печаль, и ей уже нет конца. Отчего так? Каза­лось бы, должно быть наобо­рот. За что будут сыпаться на меня все дары и все радо­сти жизни в те годы, когда я ничего не делал, ничего не заслу­жил, ничем не про­явил себя? Во вторую же поло­вину жизни, после того как я много любил, так много молился, нашел силы сми­рить себя, – за что это посто­ян­ное испы­та­ние? О, Гос­поди, объ­ясни мне это, чтобы печаль не овла­де­вала моими послед­ними днями, чтобы я не прожил моей ста­ро­сти угрюмо, с раз­би­тым серд­цем, без уте­ше­ния, света и надежды!

Мы усло­ви­лись раньше о том, что на земле суще­ствуем для того, чтобы рабо­тать над кра­со­той нашей души. Но эта кра­сота в этом мире нико­гда не раз­ви­ва­ется до пол­ного совер­шен­ства. Ей необ­хо­димо посто­янно расти. Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный18. Надо вос­хо­дить от света к свету, от добра к добру. Не надо нико­гда оста­нав­ли­ваться. А сча­стье ведет чело­века вперед? Кто не видал на мно­же­стве при­ме­ров, что часто сча­стье не только не полезно для нрав­ствен­ного раз­ви­тия чело­века, но прямо губит его. Стоит только огля­нуться вокруг себя, и мы увидим, что люди, кото­рые в скром­ной доле были есте­ствен­ными, про­стыми, отзыв­чи­выми людьми, кото­рые дели­лись с нуж­да­ю­щимся куском хлеба, по мере того как судьба с них взыс­ки­вала, ста­но­ви­лись сухими, заня­тыми лишь собою, никому не нуж­ными и бес­по­лез­ными эго­и­стами. Так вот, чтобы не дать нам нрав­ственно уме­реть, чтобы выве­сти нас из этого сытого рав­но­ду­шия ко всему, Бог и стал­ки­вает нас с колеи сча­стья. Вперед, вперед, только бы не эта спячка! Не оста­нав­ли­вай­тесь на дороге. «Бог так насто­я­тельно при­ка­зал нам идти вперед, – гово­рит Бос­сюэт, – что Он даже не поз­во­лил нам оста­нав­ли­ваться на веч­но­сти».

И вот почему, когда мы думаем оста­но­виться здесь, когда мы забы­ва­емся в сча­стье, Гос­подь дает знак – и пламя стра­да­ний раз­го­ра­ется под нашими ногами, чтобы заста­вить нас дви­гаться вперед.

В этом исто­рия чело­ве­че­ства, исто­рия всякой души.

Взгля­ните на мир. Он начался с зем­ного рая, но долго ли про­дол­жался этот рай? Чело­век не мог долго поль­зо­ваться таким сча­стьем. И Богу при­шлось изгнать его из этого рая, чтобы заста­вить его потом в слезах найти утра­чен­ную кра­соту и погиб­шую любовь.

Взгля­ните на хри­сти­ан­ство. Оно тоже нача­лось рай­ским сча­стьем. Можно ли для чело­века пред­ста­вить себе в самой смелой мечте что-либо выше и отрад­нее того, чем посто­янно насла­жда­лись те первые уче­ники Хри­стовы, кото­рые соста­вили пер­во­на­чаль­ное хри­сти­ан­ство!.. Они жили в посто­ян­ном обще­нии с воче­ло­ве­чив­шимся Богом. Лик Боже­ствен­ный был всегда пред ними. Во всякую минуту они могли ловить слова неизъ­яс­ни­мой сла­до­сти, как бес­цен­ный жемчуг, падав­ший с Пре­чи­стых уст. Да, это был рай – рай, быть может, лучший, чем пер­во­со­здан­ный рай. Но что же воз­ве­щает вскоре Боже­ствен­ный Осно­ва­тель Церкви: Лучше для вас, если Я уйду. И Он при­бав­ляет эти глу­бо­кие слова: Если Я не уйду, то Дух Святой не придет к вам19. Дру­гими сло­вами: если оста­нется бла­жен­ство, бла­жен­ство этого слад­кого еди­не­ния Учи­теля и Его уче­ни­ков, то не сойдет Дух Святой, то есть вели­чие, доб­ро­де­тель, свя­щен­ная искра, пре­крас­ное пламя само­от­вер­же­ния.

И так во всех обла­стях жизни.

Ребе­нок родится как бы среди зем­ного рая. Его лас­кают, балуют, окру­жают неж­но­стями. Но это непро­дол­жи­тельно и не может быть про­дол­жи­тельно. Он должен вку­сить горечи жизни. Как пред­при­им­чи­вый воин на войне уто­ляет жажду, при­льнув иногда губами к гор­ному источ­нику вместо того, чтобы пить, как прежде, доро­гое вино в дра­го­цен­ном кубке, так и чело­век должен отве­дать горечи жизни. Иначе нико­гда не придет пора муд­ро­сти. Всякая мать, балуя ребенка, должна опа­саться, как бы не изба­ло­вать его.

Вот насту­пает брач­ная пора. Новая жизнь. И в ней есть пора пол­ного оча­ро­ва­ния. Но если бы эти дни тяну­лись долго, что ста­лось бы с душой? Ведь среди такого захва­ты­ва­ю­щего сча­стья, о кото­ром поется во всех любов­ных роман­сах, чело­век спо­со­бен забыть реши­тельно все на свете. Это сча­стье так велико, что исклю­чает всякую мысль о всех других людях. Тогда забы­вают роди­те­лей, друзей, даже соб­ствен­ные дела. Где ужь тут наве­щать бедных и забо­титься о раз­ви­тии в себе доб­ро­де­тели? Есть силь­ная опас­ность застыть в этом бла­го­по­лу­чии. А ведь надо идти вперед. Надо осво­бо­диться не от любви, но из неги любви. Надо узнать, где гра­ницы и слабые сто­роны любви. Надо углу­бить свое сердце горем еще более, чем радо­стью. Надо вос­пи­тать в себе ум, пламя, бес­ко­рыст­ную доб­роту, само­по­жерт­во­ва­ние: надо достичь в любви до высоты долга, и такая любовь, конечно, еще пре­крас­нее, чем любовь как насла­жде­ние.

То же самое видим в жизни рели­ги­оз­ной. Она начи­на­ется вели­кими уте­ше­ни­ями для души, только что обра­тив­шейся к Богу. Кто опишет это сча­стье таин­ствен­ного обру­че­ния ее с Хри­стом? Но и это тоже нена­долго. Вскоре начи­на­ется сухость сердца, чув­ство оди­но­че­ства, какое-то духов­ное рав­но­ду­шие. Рели­ги­оз­ные радо­сти и уте­ше­ния как бы бегут от души. Душа идет одна по пустыне, под­дер­жи­вая свою жизнь и свою веру лишь любо­вью. А под ее ногами раз­го­ра­ется все с боль­шею и боль­шею силою пламя стра­да­ний.

Такова исто­рия всякой души и всякой жизни. Вна­чале радость, пре­хо­дя­щие вос­торги, как капля меда на краю сосуда. Потом с каждым шагом источ­ник радо­сти исся­кает и бурно на его месте течет пол­но­вод­ный поток горя. Всякий из нас чув­ствует, как с каждым днем ста­реет его тело, все тяже­лее на сердце, все труд­нее нести жизнь. Сча­стья не мог чело­век удер­жать для себя. Теперь он хва­та­ется за горе в надежде, что хоть оно от него не убежит, потому что с при­выч­ным горем спра­виться легче: оно не тре­бует той затраты духов­ной силы, как новое горе. Но нет. Едва обма­нула одна мечта, вслед за нею рушится другая. Только что зарыли одну могилу, откры­ва­ется другая.

Пускай поэт сказал: «Теперь бей, судьба, если най­дешь место, куда уда­рить», – места для ударов всегда хватит. Стра­да­ние найдет уяз­ви­мое место. Если оно пора­зило раньше тело, оно пора­зит рас­су­док. Если пора­зило рас­су­док, пора­зит сердце; если пора­зило сердце, то пора­зит его еще и еще.

Вот, дей­стви­тельно, самый уяз­ви­мый орган. Если после вели­чай­ших наших чувств мы даем себе зарок, что больше не попа­демся, если мы кля­немся себе никого больше не любить и холод­ным рав­но­ду­шием огра­дить себя от тех тонких, невы­но­си­мых мук, какие при­но­сили нам посто­янно наши при­вя­зан­но­сти, то с какою горе­чью убеж­да­емся, что ни к чему наши клятвы. Сердце чело­ве­че­ское не может быть пусто. Оно помимо нашей воли напол­ня­ется при­вя­зан­но­стями, от кото­рых мы никак не защи­тим себя. А раз есть при­вя­зан­ность, есть вечная мука, ею достав­ля­е­мая.

Губка, лежа­щая на глу­бине моря, когда напол­нится водою, уже лиша­ется спо­соб­но­сти впи­ты­вать в себя новую воду. Не то с серд­цем. У него бес­ко­неч­ная спо­соб­ность стра­дать. Чело­веку кажется, что он дошел до края бед­ствий. Все, о чем он мечтал, все рух­нуло. Все то, что соби­рал, рас­се­я­лось. Все, что сотво­рил, поверг­нуто в прах. Все, что любил, умерло. Чело­век близок к отча­я­нию и готов бес­по­мощно пасть среди всех своих надежд и при­вя­зан­но­стей… Несчаст­ный слепец, знаешь ли ты, что у тебя оста­ется? Оста­ешься ты и твое сердце. В гор­ниле твоего стра­да­ния уни­что­жено все, кроме твоей души, воз­ве­ли­чен­ной, укра­шен­ной, пре­об­ра­жен­ной стра­да­нием, достой­ной неба, для кото­рого она была создана и куда она может, нако­нец, вер­нуться.

Вот куда вело тебя стра­да­ние. Вы видите таким обра­зом, что стра­да­ние, в сущ­но­сти, есть только сотруд­ник любви. Любовь должна бы делать то, что делает стра­да­ние. Любовь про­све­щает, любовь очи­щает, любовь делает святым и высо­ким, и если всю эту работу при­няло на себя стра­да­ние, то это потому, что любовь теперь недо­ста­точно сильна, чтобы совер­шить все.

Зато как могуча любовь, соеди­нен­ная со стра­да­нием! И как в свою оче­редь бес­сильно стра­да­ние, когда не при­хо­дит к нему на помощь любовь! Любовь есть вели­чай­шая помощ­ница стра­да­ния. Только любовь может сораз­ме­рить силы чело­века и упо­тре­бить их во благо. Малая любовь и боль­шое стра­да­ние – это уже боль­шое явле­ние, спо­соб­ное на чудеса. Но как спешно растет чело­век, когда любовь так же сильна, как стра­да­ние! Тогда чело­век созре­вает в один час; что-то Боже­ствен­ное воз­ни­кает в нем, Сам Бог скло­ня­ется к нему, чтобы ближе всмот­реться в него, и Ангел со свет­лыми обе­то­ва­ни­ями спус­ка­ется на землю, чтобы сорвать этот спелый колос и пере­са­дить его в рай.

7. Послед­нее слово стра­да­ния

Поды­мемся еще выше. Вник­нем в послед­нее слово веры о тяже­лой и непо­сти­жи­мой тайне стра­да­ния.

Кто создал стра­да­ние? Кто дал ему эту силу про­све­щать, очи­щать, укра­шать и освя­щать душу? Кто льет стра­да­ние на душу, как льются на поля лучи солнца и росы? Кто [этот] вышний Вая­тель, отде­лы­ва­ю­щий души, чтобы они стали пре­красны; и не потому ли Бог выби­рает этот путь любви и стра­да­ний для них, потому что Сам их любит? При­слу­шай­тесь к этому послед­нему – выс­шему – уте­ши­тель­ному выводу. Бывают кресты настолько тяже­лые, что все, что я доселе сказал, не было бы доста­точ­ным, чтобы помочь людям их нести. Есть стра­да­ния настолько бес­ко­неч­ные, что для них нужны и бес­ко­неч­ные уте­ше­ния.

Пой­мите же, что Бог не только благ, пре­мудр, велик и мило­серд. Пой­мите, что Он нас любит, что у Него к нам более, чем доб­рота и любовь, и рядом с Его любо­вью чув­ства любви людей кажутся только тенями, блед­ными, опав­шими сухими листьями. И разве может быть иначе? Неужели сердце Бога есть сердце мерт­вое, не уме­ю­щее любить? Разве оно может быть одним из тех полу­сер­дец, в кото­рых нет ника­кого огня и жалкие искры кото­рых падают только на себя и не спо­собны упасть на других и вос­пла­ме­нить их?

Его сердце не может при­над­ле­жать к тем бес­силь­ным серд­цам, кото­рые любят на самом деле горячо, но кото­рые не умеют вопло­тить свои мечты. Не может же Его любовь огра­ни­чи­ваться только уве­ре­ни­ями, что Он, Отец наш, нас любит. Пред­ставьте же себе отца, кото­рый был бы все­си­лен, у кото­рого воля и сердце были бы оди­на­ково раз­виты. Взвесьте только эти два слова: бес­ко­неч­ная любовь. Ведь гро­мад­ная сила и во вре­мен­ной любви – какова же сила любви без­гра­нич­ной! Вду­май­тесь в это слово: бес­ко­неч­ное. Бес­ко­неч­ное, то есть неис­чер­па­е­мое. Бес­ко­неч­ное, то есть непо­бе­ди­мое. Бес­ко­неч­ное, то есть нико­гда не уста­ю­щее пода­вать дары, но нико­гда не удо­вле­тво­ря­ю­ще­еся тем, что полу­чает.

Воз­лю­биши Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим, всем умом твоим, всем помыш­ле­нием твоим20.

Вот чего тре­бует Гос­подь, и тре­бует потому, что то же дает. Эту запо­ведь можно было бы пере­ве­сти так: «Твой Бог рев­нует тебя». Эта мысль звучит на Синае и на Гол­гофе, в [те] два момента, когда Он наи­бо­лее при­бли­зился к чело­ве­че­ству. Ведь эти истины были начер­таны гро­мами и мол­ни­ями, а также сле­зами и кровию, чтобы люди знали это, чтобы не могли этого забыть.

Теперь, в свете этой истины, поста­рай­тесь постичь дей­ствия Боже­ства.

Бог любит души людей, рев­нует об их кра­соте. Он их поста­вил на мгно­ве­ние во время, чтобы дать им личное вели­чие, то совер­шен­ство, кото­рое одна сво­бода может при­дать созда­ниям Божиим. С какою неж­но­стью Он следит за их жизнью, под­дер­жи­вает их руки во время этого корот­кого, но пло­до­твор­ного труда! Он рас­пре­де­ляет людям радо­сти и горе, любовь и стра­да­ния с един­ствен­ной целью укра­сить их, напо­до­бие вели­кого худож­ника, кото­рый умелой рукой рас­счи­ты­вает свет и тени, чтобы соста­вить чару­ю­щую кар­тину.

Зна­ме­ни­тый про­по­вед­ник Лакор­дер21 пишет одному моло­дому чело­веку, пора­жен­ному сер­деч­ным горем, кото­рого он не мог ни пре­воз­мочь, ни забыть: «Если Бог жаждет всей вашей души, надо ли удив­ляться тому, что Он сме­тает с ее пути все, что бы могло ее ско­вать? Писа­ние назы­вает Его Богом рев­ни­вым. Если Бог желает, чтобы вы любили Его, исклю­чи­тельно Его одного, то как же Он не поза­бо­тится о том, чтобы не пле­нили вашу душу невы­ра­зимо доро­гие утехи, кото­рые могла бы дать вам чистая при­вя­зан­ность: эти ласки, о кото­рых вы меч­тали, эта тихая уза­ко­нен­ная любовь, кото­рая стру­и­лась бы, как баль­зам, в ваше влюб­лен­ное сердце?».

Он при­бав­ляет сле­ду­ю­щие пре­крас­ные слова: «Когда Бог пора­жает нас Своими уда­рами, то это для того, чтобы мы не искали ничего вне Его. Ни иной главы, кроме окро­вав­лен­ной главы нашего Спа­си­теля; ни иных глаз, кроме Его глаз: ни иных губ, кроме Его губ; ни иных плеч, к кото­рым бы можно было при­льнуть, кроме Его плеч, иссе­чен­ных бичом; ни иных рук и ни иных ног для поце­луев, кроме Его рук и Его ног, про­бо­ден­ных гвоз­дями из-за любви к нам; чтобы мы не стали исце­лять других ран, кроме Его Боже­ствен­ных и вечно соча­щихся ран».

«Да, друг мой, любовь есть всегда любовь! Вы жалу­е­тесь, что вас не любят, а Бог дал вам в сердце чистую, гро­мад­ную, непо­бе­ди­мую любовь. Вы думали при­ме­шать в ваше сердце другую, плот­скую, любовь; а Бог, Кото­рый, быть может, этого не желает, вас пора­жает. Он обна­ру­жи­вает пред вами всю суету мира, Он рас­пи­нает вас для того, чтобы раз­жечь вашу любовь к Нему и заста­вить вас под­ра­жать Рас­пя­тому. Боже­ствен­ное наме­ре­ние Его отно­си­тельно всех люд­ских жизней есть то, чтобы люди любили Его, и весь Про­мысл Его направ­лен к этой цели».

Да, все направ­лено сюда: раз­ру­шен­ные мечты и мол­ние­нос­ные удары, раз­би­ва­ю­щие сча­стье нашей жизни. Все преду­смот­рено тою Боже­ствен­ною рев­ну­ю­щей любо­вью, кото­рая ищет любви какой бы то ни было ценою в чело­веке. В этом вели­кий смысл стра­да­ний, в этом дивный смысл смерти. Страст­ная любовь Божия к людям стре­мится дове­сти их души до совер­шен­ной кра­соты. И если Бог видит, что между душой, кото­рая по складу своему спо­собна на без­гра­нич­ную, бла­го­дар­ную и верную любовь к Нему, и Боже­ством стоят пре­гра­дой иные при­вя­зан­но­сти, земные вкусы и сует­ные увле­че­ния, Бог раз­би­вает все то, что любил чело­век и что уда­ляло Его от Бога, и тогда душа невольно хва­та­ется за Гос­пода и в еди­не­нии с Ним нахо­дит более высо­кое и более совер­шен­ное сча­стье, чем то, какое давала ей раньше земля и за кото­рое она так жадно цеп­ля­лась.

Та же про­мыс­ли­тель­ная забота о совер­шен­ство­ва­нии души чело­ве­че­ской руко­во­дит Богом и в нис­по­сла­нии чело­веку смерт­ного часа. Иногда Бог тихо, тер­пе­ливо идет в душу чело­ве­че­скую. Он дает ей мед­ленно созре­вать в гор­ниле стра­да­ний и берет ее к Себе, когда она осво­бо­ди­лась от всякой горечи, отка­за­лась от вся­кого ропота. Таковы смерти старых людей, кото­рых Бог так долго ждал.

В других же слу­чаях Бог спешит ото­звать из мира неко­то­рые души, кото­рые лишь недолго в нем побыли. Их жалеют. Из-за них Бога упре­кают в жесто­ко­сти; между тем именно в таких слу­чаях выра­жа­ется вся преду­смот­ри­тель­ность и неж­ность Боже­ствен­ной любви. Еще в древ­ние века каким-то непо­сти­жи­мым чутьем зави­до­вали участи этой рано ухо­дя­щей из жизни моло­дежи. Свя­щен­ное Писа­ние желает, чтобы сквозь слезы, кото­рые вызы­вает смерть этих людей, чело­ве­че­ство вос­хи­ща­лось тою любо­вью бес­ко­неч­ной, кото­рая сры­вает зрелый плод до наступ­ле­ния лета, и тою любо­вью преду­смот­ри­тель­ной, кото­рая опа­са­ется слиш­ком силь­ного роста для сла­бого рас­те­ния.

Роди­тели гово­рят: «Наше дитя было так чисто». Но именно потому и сердце Божие вос­хи­ти­лось им… «Мы так его любили!» Пусть. Но кроме вас было другое Суще­ство, Кото­рое любило ваше дитя не менее вас, любило и знало его раньше и больше, чем знали его вы; Кото­рое больше, чем вы, было для него отцом и мате­рью и Кото­рое сде­лало для него то, что сде­лали бы вы сами, будь ваш рас­су­док и ваше могу­ще­ство столь же велики, как была ваша любовь.

Вот как рас­суж­дает об этом писа­тель, слова кото­рого мы недавно при­во­дили: «Все наше несча­стье в забве­нии того, что мы любимы Кем-то еще другим, кроме нас, и что Бог неда­ром назы­вает Себя в Писа­нии Богом рев­ну­ю­щим22. В наших роди­тель­ских при­вя­зан­но­стях мы забы­ваем Того, Кто любит силь­нее всех людей и Кто, при всей веч­но­сти Своей при­роды, бла­го­во­лил уме­реть за людей, чтобы лишить их навсе­гда права жало­ваться на Него. Так поды­мите ваши глаза в эту область без­гра­нич­ной любви, и там явится вам пред­мет ваших слез. Вы уви­дите там в объ­я­тиях Божиих душу, кото­рую вы опла­ки­ва­ете. Вы пой­мете при­чины того порядка вещей, кото­рый кажется вам жесто­ким. Вы уви­дите, что непо­роч­ная душа чело­ве­че­ская, увле­ка­ясь миром, нано­сит жесто­кую рану Тому, Кто был в кре­ще­нии ее первым Отцом. Огля­ды­ва­ясь зорким взгля­дом на ту юдоль жизни, в кото­рой для вас со всяким днем при­бли­же­ния к смерти оста­ется все менее горя, вы убе­ди­тесь, что люби­мые вами люди скорее через смерть избегли стра­да­ний, чем лиши­лись радо­сти, и вы будете бла­го­да­рить непо­сти­жи­мую руку, кото­рая раз­дает одни лишь бла­го­де­я­ния, когда про­стерта на Своих рабов и на Своих избран­ных».

Хвала той вере, кото­рая вну­шила гени­аль­ному мыс­ли­телю такие слова и кото­рая дала люд­скому сердцу спо­соб­ность при­нять эти истины, столь воз­вы­шен­ные и успо­ко­и­тель­ные, столь бле­стя­щие и чистые. Что же значит [рядом с] этими мыс­лями тщет­ное уте­ше­ние чело­ве­че­ской муд­ро­сти?

Эта муд­рость не в силах объ­яс­нить стра­да­ния. Осо­бенно она ста­но­вится в тупик пред несчаст­ною, по люд­ским поня­тиям, судь­бою самых пре­крас­ных душ, самых доб­ро­де­тель­ных семей, кото­рые, каза­лось, более, чем кто другой, заслу­жи­вали сча­стья, так как только и думали о том, как бы сде­лать счаст­ли­выми других.

Пусть эта чело­ве­че­ская муд­рость при­и­щет нам свою при­чину этого стран­ного явле­ния, кото­рое спо­собно обес­ку­ра­жить доб­ро­де­тель, но пусть она также сумеет и оте­реть слезы, в чем мы так нуж­да­емся и что умеет делать рели­гия.

Но ничто, кроме рели­гии, не умеет уте­шать чело­ве­че­ство…

II. Хри­сти­ан­ство и стра­да­ние

Вы меня спро­сите: если верно все ска­зан­ное вами, как же можно пла­кать под уда­рами стра­да­ний? Если стра­да­ние про­све­щает, очи­щает, укра­шает и пре­об­ра­жает, если оно явля­ется вели­ким работ­ни­ком жизни, послан­ным для того, чтобы вос­со­здать чело­ве­че­ское сердце и, дав ему пере­го­реть в очи­сти­тель­ном пла­мени, воз­не­сти его на небо, то плач есть при­знак отсут­ствия рас­судка, при­знак сла­бо­сти, пре­ступ­ле­ние, бунт…

Нет, лишь ропот есть пре­ступ­ле­ние.

Один поэт гово­рит: «Да, Гос­поди, чело­век бредит, когда он осме­ли­ва­ется роп­тать. Я беру назад свои укоры и про­кля­тия, но поз­воль мне, Гос­поди, пла­кать».

Рели­гия не запре­щает слез. Она их не только не отри­цает – она на них, можно ска­зать, наста­и­вает. Она их освя­щает и, освя­щая их, дает им особую сла­дость. Она научает людей пла­кать, смотря на небо, но не забы­вая земли. В искус­стве уте­шать стра­да­ния она, может быть, дей­ствует еще лучше, чем в искус­стве объ­яс­нять их.

Итак, полные упо­ва­ния, вду­ма­емся в этот второй отдел Боже­ствен­ного откро­ве­ния о стра­да­нии. Кто из нас не нуж­да­ется в уте­ше­нии? Кто еще не доста­точно пожил в жизни, чтобы не иметь в сердце глу­бо­ких ран? Кто из нас не про­во­жал в могилу доро­гих людей?

О, явись, приди, теп­лота веры, и научи нас пла­кать!

1. Рели­гия не осуж­дает слез, но учит пла­кать по-хри­сти­ан­ски

Откуда идет невер­ная мысль, будто рели­гия запре­щает слезы?

Тот, Кто Сам стал осно­вой рели­гии, иде­аль­ный тип, кото­рым вос­хи­ща­ются даже те, кото­рые не пони­мают Его Боже­ствен­но­сти – Иисус Хри­стос плакал. Он был смущен и падал духом под гнетом стра­да­ний. В Геф­си­ман­ском саду, обли­ва­ясь потом и кровью, Он гово­рил: Моя Душа при­скорбна даже до смерти. И Ангел явился с неба, чтобы уте­шить Его и дать Ему сил испить горь­кую чашу23. На Кресте Он искал уте­ши­те­лей, имел в них нужду, хотя, увы, не нашел ни одного24! У гроба Лазаря Он про­ли­вал еще [более] пре­крас­ные слезы, потому что это были слезы сердца25. Но чем бы стали они, эти слезы Иису­совы, если бы для уте­ше­ния Себя у Него не было Боже­ствен­ной власти вер­нуть к Себе друга? О, дра­го­цен­ные слезы, падав­шие из глаз Христа! Чело­ве­че­ство собрало вас, око­вало вас золо­том и сереб­ром и лежит пред вами во прахе, потому что вы пока­зали ему, что в вели­ких несча­стьях можно пла­кать и сто­нать, не оскорб­ляя этим Бога, Кото­рый Сам тоже плакал. О, святое смя­те­ние души Хри­сто­вой, дивные звуки Боже­ствен­ной скорби Его, святые вол­не­ния: память о вас будет вечно в тех, кто стра­дает!

Правда, ложные аскеты дошли до таких пре­уве­ли­че­ний, что стали запре­щать слезы стра­да­ю­щим людям. Но Цер­ковь осу­дила их, в ужасе от них отвер­ну­лась, чтобы обра­титься к тем исти­нам, кото­рые не оскорб­ляют чело­ве­че­скую при­роду под пред­ло­гом уго­жде­ния Богу.

И сколько хри­сти­ан­ство может собрать при­ме­ров такой пла­чу­щей скорби! На первом месте у под­но­жия Креста Мария Матерь Божия, Матерь скор­бей, самая Чистая, самая силь­ная, самая вели­ко­душ­ная из всего рода люд­ского. Тут Она слаба и, по ска­за­нию одних, лежит рас­про­стер­тая, лишив­ша­яся чувств, по словам других, стоит на ногах26, по общему сви­де­тель­ству обли­ва­ется сле­зами в Своей невы­но­си­мой скорби:

Stabat Mater doloresa
Iuxta crucem lacrimosa27.

За Спа­си­те­лем и Бого­ма­те­рью идут длин­ные ряды святых.

Всмат­ри­ва­лись ли вы когда-нибудь в их изоб­ра­же­ния? Что-то уми­лен­ное есть в этих лицах. В глазах их слезы; и, если вы про­чтете ска­за­ния о них, вы убе­ди­тесь, что ни отцы, ни матери, ни супруги, ни дети их не выска­зали под уда­рами стра­да­ния боль­шей чело­веч­но­сти, чем они. Кто не знает, напри­мер, о слезах бла­жен­ного Авгу­стина у смерт­ного одра его матери, бла­жен­ной Моники. У кого в ушах не звучат раз­ди­ра­ю­щие крики святых подвиж­ниц, когда [еще] в мире смерть выры­вала из их объ­я­тий моло­дых супру­гов28? Про­чтите у совре­мен­ных писа­те­лей, какие нужно было при­нять [меры] предо­сто­рож­но­сти, чтобы объ­явить Людо­вику Свя­тому о смерти его матери. При всей покор­но­сти воле Божией этого чело­века его отча­ян­ные вопли, рыда­ния и обмо­роки заста­вили бояться за его жизнь и вырвали у сви­де­те­лей его скорби еди­но­душ­ный крик: «Госу­дарь, Госу­дарь, вы себя этим дове­дете до смерти!».

<…>29

Рели­гия не вос­пре­щает слез. Она их нико­гда и не запре­щала; можно даже ска­зать, что она желала бы скорее запре­тить воз­дер­жи­ваться от слез в труд­ные минуты. Во всяком случае, ей каза­лось бы стран­ным, что не про­ли­ва­ется ни одна слеза в ту минуту, когда рушится целая жизнь. Тут рели­гия уви­дала бы про­яв­ле­ние такой силы, кото­рая заим­ство­вана, во всяком случае, не от нее. Она не узнала бы тут сердца, кото­рое она ста­ра­лась создать, ту любовь, кра­соту кото­рой она явила миру. И тут рели­гия уда­ли­лась бы сму­щенно. Ей было бы тяжело не встре­тить у хри­сти­а­нина чего-нибудь подоб­ного тому, что было у Христа при гробе Лазаря; не встре­тить на лице хри­сти­анки следа тех слез, кото­рые про­ли­вала мудрая Мария у ног Христа30. Бла­женны пла­чу­щие31. Это слово здра­вой при­роды, но также и слово рели­гии.

Итак, плачьте, лейте слезы.

Вот жизнь ваша рвется. От вас отруб­лена поло­вина, и лучшая поло­вина вашей души. Вот плоды вашей любви вырваны из ваших рук и увяли, подобно тому, как эти цветы при первом морозе сте­лятся печально по земле. Плачьте и не ищите себе на земле уте­ше­ния: Плачет Рахиль и не может уте­шиться, ибо их нет32. Чело­век не может вас уте­шить, Бог не хочет. Да, Бог не хочет этих душ, кото­рые так скоро уте­ша­ются, кото­рые после смерти доро­гого суще­ства пово­ра­чи­вают голову в другую сто­рону и ста­ра­ются забыть его. Нет, нет! Не забы­вайте нико­гда. «Слезы, – пишет бла­жен­ный Авгу­стин, – гово­рят об истин­ной скорби, гово­рят о глу­бо­кой любви. В слезах кровь сердца исте­кает ручьями».

Дайте же крови сердца сочиться к под­но­жию Креста в вере, в надежде и в любви.

2. Хри­сти­ан­ская душа плачет, бла­го­слов­ляя Бога

Про­све­щен­ная рели­гией скорб­ная душа плачет, но, плача, она бла­го­слов­ляет Бога. Она гово­рит: «Гос­поди, Ты так хотел. Значит, это хорошо. Мой разум этого не пости­гает. Моя при­рода желала бы отверг­нуть это. О, Гос­поди, если воз­можно, то да минует меня эта горь­кая чаша! Но если нет на то Твоей воли, то да будет!».

Правда, что сперва это «да будет» гово­рится только губами. И губы дрожат, про­из­нося это слово. Но, часто повто­ря­е­мое, оно, как баль­зам, про­ни­кает в сердце. Мало-помалу душа укреп­ля­ется. Она вос­хо­дит выше и гово­рит: «Благ Гос­подь и делает все по бла­го­сти». Она гово­рит еще лучше: «Бог есть любовь, Бог делает все по любви». Или, по край­ней мере если раз­би­тое сердце не спо­собно еще на это полное испо­ве­да­ние веры, оно гово­рит, как ска­зала одна моло­дая вдова под гнетом горя, ста­ра­ясь про­из­не­сти устами слова веры: «О, да, я наде­юсь, я убеж­дена, что все, что Ты дела­ешь, Гос­поди, все пре­красно!».

Вот первое уте­ше­ние, кото­рое рели­гия дает душе: позна­ва­ние бес­ко­неч­ной бла­го­сти Божией и даже под ударом сокру­ша­ю­щей нас молнии уве­рен­ность в любви Гос­пода.

Когда та моло­дая вдова, о кото­рой я буду гово­рить впо­след­ствии, была готова пасть под тяже­стью своего креста, крот­кий и бла­го­че­сти­вый свя­щен­ник, слу­жив­ший ей Анге­лом-уте­ши­те­лем, соста­вил, чтобы под­дер­жать ее, молитву веры, кото­рую он назы­вал «верою чело­ве­че­ского горя». Составьте себе и вы, при­ме­ни­тельно к тому кресту, кото­рый несете, «верую» вашей скорби. Но, как бы вы его ни соста­вили, поме­стите туда сле­ду­ю­щие слова:

«Гос­поди, я верую, что Ты благ. Верую всеми силами моей души, всем светом моего разума, всем увле­че­нием моего сердца, что Ты – сама бла­гость!

Гос­поди, я верую, что Ты не только благ, кроток, забот­лив, снис­хо­ди­те­лен и мило­серд: верую, что Ты – бес­ко­неч­ная любовь. Да, верую, что все Твои мысли, Твои дела имеют источ­ни­ком Твое сердце, что их первое и послед­нее вдох­но­ве­ние – в святой любви Твоей.

Гос­поди, я люблю моего отца, мою мать, бра­тьев, сестер, мужа, детей; глу­боко люблю тех, кого я люблю; но я верю, Гос­поди, что Ты любишь меня еще больше.

Гос­поди, я не хотела бы ни за что сде­лать зла своему ребенку. А разве воз­можно, чтоб Ты хотел сде­лать зло мне? Правда, я иногда его нака­зы­вала, иногда даже уда­ряла; я отни­мала у него вещи, кото­рые ему нра­ви­лись, и, не обра­щая вни­ма­ния на его крики, запре­щала ему удо­воль­ствия, кото­рые были ему при­ятны. Но, Гос­поди, искала ли я чего дру­гого, кроме его блага? Я заяв­ляю, что я не делала ничего ему во вред, чтобы огор­чить его, ничего, чтобы дока­зать ему мою власть над ним. И была бы про­тивна мне одна эта мысль. Блага его, только одного блага его искала я всегда. Я готова стра­дать, уме­реть, чтобы доста­вить ему это благо. Гос­поди, вот мое сердце как отра­же­ние Твоего сердца! Я обни­маю мой крест, говоря: его посы­лает мне Божия бла­гость, его посы­лает мне Божия любовь. При­рода моя содро­га­ется, я не могу этого ясно понять, но я верю, я закры­ваю глаза и, пора­жен­ная, еле живая, я успо­ка­и­ва­юсь на Твоем, вме­стив­шем меня, сердце.

Гос­поди, я жду с нетер­пе­нием, но в мире вели­кого дня, когда забле­стит над все­лен­ной Твой свет. В этот день туман рас­се­ется. Я узнаю, зачем Ты отнял у меня отца и мать, зачем Ты отнял у меня мужа; зачем в этом слад­ком гнез­дышке, кото­рое я при­го­то­вила этим детям, Ты лишил меня одного, дру­гого, тре­тьего. Я пойму, зачем было необ­хо­димо, чтобы я была не понята, поки­нута, пере­несла измены и кле­веты. Я буду знать, к чему была эта болезнь, кото­рая при­гвоз­дила меня на много лет к одру стра­да­ния. Все я пойму тогда, Гос­поди! Но и теперь я это отча­сти знаю. Слово веч­но­сти, полной света, и слово могиль­ного мрака – одно и то же: Бог благ, Бог – любовь, Бог делает все по мило­сер­дию Своему, по бла­го­сти Своей.

Ты соеди­нишь тех, кото­рых раз­лу­чил, Ты осу­шишь их слезы, Ты про­льешь елей на их стра­да­ния. Я жду, верую и бла­го­слов­ляю Тебя».

3. Хри­сти­ан­ская душа плачет, наде­ясь на Бога

Надо при­знаться, что встре­ча­ются несча­стья, кото­рым рас­су­док тщетно при­ис­ки­вает объ­яс­не­ния и кото­рые могут потря­сти веру, – такие несча­стья, что сама вера кажется вели­чай­шим пре­пят­ствием для уте­ше­ния.

Уми­рает люби­мое суще­ство, за всю свою жизнь ни разу не вспом­нив­шее о Боге. Уми­рает сын, моло­дой чело­век, увле­чен­ный омутом стра­стей. Для веру­ю­щего чело­века воз­можно при­ми­риться со всяким несча­стьем. Вера помо­жет ему спо­койно и даже с бла­го­дар­но­стью к Богу при­нять самые ужас­ные несча­стья. Крат­кость бла­го­по­лу­чия, неиз­ле­чи­мая болезнь, смерть близ­ких людей – со всем можно при­ми­риться. Нет ничего страш­ного в этом для того, кто сумел пере­не­сти в буду­щую веч­ность все свои надежды, кто верит, что там встре­тит доро­гих ему людей, что там будет сто­ри­цею воз­на­граж­ден за все свои земные стра­да­ния. Но нет более тяж­кого испы­та­ния для веру­ю­щей души, как знать, что самые близ­кие, доро­гие люди без­на­дежны для вечной жизни и при­об­рели себе своими делами лишь право на осуж­де­ние. Всю жизнь в моих ушах будет раз­да­ваться крик одной матери, сын кото­рой только что застре­лился. Скорбь вели­кая для матери, невы­но­си­мая для хри­сти­анки. Но и тут рели­гия не изме­няет тем, кто стра­дает. И тут надежда про­ли­вает свет в самый глу­бо­кий мрак, кото­рый мог бы дове­сти до пол­ного отча­я­ния.

Кто может про­ник­нуть во все про­яв­ле­ния мило­сер­дия Бога при кон­чине Его детей? Там, в этих смут­ных тенях послед­него часа, где глаз чело­ве­че­ский уже ничего не раз­ли­чает, кто может знать, что про­ис­хо­дит тогда между Богом и чело­ве­че­скою душою? Когда душа как бы блуж­дает над чело­ве­ком, как легкое дуно­ве­ние, уже не при­над­лежа к земле, но не перейдя еще к небу; в то мгно­ве­ние, когда Бог при­бли­жа­ется, чтобы при­нять эту душу, кто может ска­зать, что тогда про­ис­хо­дит? Мать оттолк­нет ли ребенка своего, хотя бы он был небла­го­дар­ным? Не попро­бует ли она всеми спо­со­бами вер­нуть его к себе? Не пойдет ли она к нему навстречу до конца? Не будет ли она ста­раться спасти его, даже несмотря на его злые наме­ре­ния? А ведь Бог для чело­века больше матери.

Посмот­рите, что совер­шил Он для того, чтобы сде­лать поги­бель душ почти невоз­мож­ною. Мало того, что окру­жил нас такой бла­го­да­тью, кото­рая, как Он Сам гово­рит, нас пре­ду­пре­ждает, нам сопут­ствует, нам послед­ствует, в кото­рой мы дви­жемся, как в атмо­сфере; мало того, что уста­но­вил семь Таинств, то есть семь источ­ни­ков света и силы, кото­рые оро­шают и всю жизнь в ее пол­ноте, и отдель­ные пери­оды жизни, – и всего этого не было еще доста­точно, чтобы успо­ко­ить Его отцов­ское сердце. Посмот­рите и пре­кло­ни­тесь пред дивным измыш­ле­нием Его любви.

Вы нахо­ди­тесь на необи­та­е­мом ост­рове. Вы одни, вы не были кре­щены. Нет там никого, чтоб пре­по­дать вам Таин­ства воз­рож­де­ния: ни свя­щен­ника, ни хри­сти­а­нина вообще, ни одного чело­века. А смерть близка. Так неужели же вы погиб­нете? Нет. У вас есть сердце. Из этого сердца вы извле­чете одно дви­же­ние: ваше жела­ние, ваше стрем­ле­ние, вашу любовь. И вы кре­щены, воз­рож­дены, спа­сены.

Вы больны. Вы чув­ству­ете уже, что смерть рас­про­стерла над вами свои печаль­ные крылья. Вы вспо­ми­на­ете про ваши грехи, про ваши сла­бо­сти, про такие дела, о кото­рых совесть вам шепчет: «Без сомне­ния, бес­спорно, это было дурно». Свя­щен­ник не явля­ется, чтобы при­нять вашу испо­ведь, пред­ло­жить ее Богу и про­стить вас Его именем. Что делать? У вас есть сердце, Вы извле­ка­ете из него один крик, одну слезу, одно сожа­ле­ние, один порыв любви, только одно усилие. И вот вы полу­чили отпу­ще­ние: вы очи­щены и про­щены.

Вы нахо­ди­тесь дома, но в такой час, когда не про­ис­хо­дит свя­щен­ная жертва литур­гии, когда нет свя­щен­ника, кото­рый при­об­щил бы вас. Между тем вы при смерти и жаж­дете Бога. Вы гово­рите: «Как жаж­ду­щий олень стре­мится к источ­нику живой воды, так душа моя желает тебя, Гос­поди!»33. Будете ли вы лишены сча­стья свя­того при­об­ще­ния? Нет, у вас есть сердце, вы извле­ка­ете из него порыв любви, и вы при­об­щи­лись. Так учит нас Цер­ковь. И она учит еще, что это мыс­лен­ное При­ча­стие может быть столь рев­ностно, что оно рав­ня­ется резуль­та­том своим с дей­стви­тель­ным При­ча­стием и иногда даже пре­вос­хо­дит его34.

Таким обра­зом, сердце чело­ве­че­ское может по мило­сер­дию Божию вос­при­ни­мать в себя бла­го­дать Святых Таинств, когда их невоз­можно при­нять в дей­стви­тель­но­сти. Оно одно вме­щает в себе силу любви. Поэтому неспра­вед­ливо гово­рить, что Цер­ковь осуж­дает многих на гибель. Наобо­рот, осу­дить мы никого не можем.

О, как мало мы знаем сердце Божие! Когда чело­век совсем близок к смерти, – чело­век, кото­рого Он создал Своими руками, за кото­рым Он с неж­но­стью наблю­дал в тече­ние всей его жизни, кото­рого Он пора­жал, ранил, утешал и озарял, чтобы при­звать его к Себе, но кото­рый не внял Богу, – так вот, когда такой чело­век должен уме­реть, Бог делает ему послед­нее испы­та­ние и в муке рас­ка­я­ния покры­вает его Своею любо­вью.

Тогда Бог бла­го­сти сходит с неба. Отец в тре­воге скло­ня­ется над болез­нен­ным одром, на кото­ром поги­бает один из Его сыно­вей. Он при­бе­гает снова ко всему, что Он раньше упо­треб­лял для того, чтобы побе­дить его. Тут и таин­ствен­ное оза­ре­ние, и изли­я­ние бла­го­дати, и мило­сер­дие, и духов­ное уте­ше­ние.

Если боль­ной сда­ется на этот первый призыв, люди видят тор­же­ство рели­гии и Небо раду­ется об обра­ще­нии одного греш­ника. Но, если чело­век про­ти­вится и, еще не усту­пив Богу, впа­дает в бес­па­мят­ство, кото­рое пред­ше­ствует смерти, Божие попе­че­ние еще не пре­кра­ща­ется. Оно еще длится, и обра­ще­ние еще воз­можно, хотя для людей нет уже ника­кой воз­мож­но­сти удо­сто­ве­риться в этой победе.

Глаза боль­ного уже заво­ла­ки­ва­ются тенью смерти, его ноги стынут; для того чтобы удо­сто­ве­риться, что он живет, при­нуж­дены поло­жить руку на сердце. Но, если б рука была более чув­стви­тельна, она бы почув­ство­вала все еще про­дол­жа­ю­щу­юся борьбу, послед­нюю борьбу. Надо полу­чить одно слово, только одно слово, и даже менее, чем слово, – один вздох, один порыв. Бог печется об этом с любо­вью. И кто не согла­сится с тем, что не Хотя­щий смерти греш­ника35часто доби­ва­ется Своего?

Вы мне ска­жете: откуда вы все это знаете? Откуда взяли вы подроб­но­сти этой борьбы? А я вам отвечу: я взял их в ваших серд­цах.

Если вы отец или мать, то ведь вы сде­ла­ете непре­менно то, о чем я говорю: вы будете бороться до послед­него мгно­ве­ния, чтобы спасти ваших детей, состав­ля­ю­щих всю вашу жизнь. Так неужели вы дума­ете, что ваше сердце выше, святее и шире сердца Божия? Неужели вы можете сде­лать для ваших детей более того, что Бог может для Своих?

4. Хри­сти­ан­ская душа и когда плачет, полна любви к Богу

Ни вера, ни надежда не явля­ются послед­ним словом рели­гии. Послед­нее слово всего – это мило­сер­дие, это любовь. Апо­стол гово­рит, что есть три вели­кие силы: вера, надежда и любовь, но самая вели­кая из трех – это любовь36.

Рели­гия, зная, что нет вещи, кото­рой нельзя было бы полу­чить от чело­века, когда обра­ща­ются к его сердцу, поста­ра­лась пора­бо­тить стра­да­ние любо­вью.

Да, рели­гия поста­ра­лась заста­вить полю­бить стра­да­ние. Любовь как бы избрала стра­да­ние проб­ным камнем для своей силы; стра­да­ние стало пред­ме­том той стра­сти, кото­рую назы­вают любо­вью. Быть может, в этом была самая смелая попытка рели­гии. И если подоб­ная вещь не есть сон, то нужно при­знаться, что в этом – полное, ради­каль­ное и Боже­ствен­ное раз­ре­ше­ние вели­кой задачи стра­да­ния.

Чем больше я раз­мыш­ляю, тем больше я удив­ля­юсь, как ничтожны силы чело­ве­че­ские пред этой зада­чей.

Вот уже семь тысяч лет стра­да­ние бороз­дит нашу грудь, клюет наше сердце, как орел Про­ме­тея. И что же? Что сде­лало чело­ве­че­ство? К чему сво­дятся все люд­ские усилия по отно­ше­нию к стра­да­нию? Его или отри­цают, что просто безум­ство; или ста­ра­ются уни­что­жить, что есть прямая химера; или нена­ви­дят, от чего оно ста­но­вится еще тяже­лее. Или ста­ра­ются рас­се­яться и забыться; но это значит при­бав­лять к стра­да­нию еще стра­да­ние, к могиле еще могилу, погре­бать второй раз тех, кого больше всего любишь… Но больше люди не сумели ничего сде­лать. Чело­ве­че­ские силы и рас­су­док совер­шенно [бес­сильны] пред стра­да­нием.

– Вы не можете себе пред­ста­вить, – гово­рил мне когда-то один свет­ский чело­век, зани­мав­ший видное поло­же­ние и вне­запно оста­нов­лен­ный самой изну­ри­тель­ной болез­нью [на взлете] самой бли­ста­тель­ной карьеры, – вы не можете себе пред­ста­вить пош­ло­сти и бес­со­дер­жа­тель­но­сти тех уте­ше­ний, кото­рые на меня еже­дневно сып­лются. Мне гово­рят: «Вам сле­дует путе­ше­ство­вать, поез­жайте в Италию, отправ­ляй­тесь на Восток», а на что я поеду? Разве у меня есть сред­ства? «Ну так зани­май­тесь нау­ками, про­из­во­дите опыты. При­ми­тесь, напри­мер, за физику или за химию. Это очень осве­жает мозг». Но мне сорок лет, все мои науч­ные усилия были направ­лены к другой обла­сти! В этих науках мне реши­тельно все незна­комо. Мне бы, нако­нец, пона­до­бился каби­нет, инстру­менты, и мне неот­куда взять такие сред­ства. «Тогда купите себе мик­ро­скоп и зай­ми­тесь рас­смот­ре­нием в него инфу­зо­рий. Это чрез­вы­чайно любо­пытно». Ну, хорошо. Избавьте меня от всех ваших уте­ше­ний: я стра­даю, мне грустно, мне жизнь опро­ти­вела, вы не суме­ете ничего сде­лать для меня.

– Да, – про­дол­жал рас­ска­зы­вать мне этот инже­нер, – вот еже­днев­ные раз­го­воры, кото­рыми мне надо­едают, кото­рые утом­ляют мой слух с самого утра. Знаете ли вы, кто эти уте­ши­тели? Люди, кото­рые себя вели­ко­лепно чув­ствуют и кото­рые обла­дают огром­ными годо­выми дохо­дами.

Все несча­стье этого чело­века состо­яло лишь в том, что изну­ри­тель­ная болезнь пре­рвала его бле­стя­щую карьеру. Но если бы он поте­рял ребенка, обо­жа­е­мую жену, дума­ете ли вы, что ему в уте­ше­ние могли бы ска­зать что-нибудь более зна­чи­тель­ное и более умное, чем те глу­по­сти, кото­рыми его уте­шали в болезни?

Знаем мы их, этих тягост­ных уте­ши­те­лей, знаем мы также их выводы. Других, кроме мною пере­чис­лен­ных, нет. Мир напол­нен толпою людей, кото­рые слиш­ком умны, чтобы отри­цать стра­да­ние, слиш­ком мудры, чтобы пытаться уни­что­жить его, и кото­рые, не имея света рели­гии, чтобы постичь это стра­да­ние, скло­няют голову под его уда­рами и идут путем жизни мол­ча­ли­вые, угрю­мые, отча­яв­ши­еся. Один совре­мен­ный врач сказал, что две трети людей нашего вре­мени уми­рают от горя. Я лично имею много тому дока­за­тельств. И как же может быть иначе? Стра­да­ние сверху, стра­да­ние снизу, стра­да­ние справа, стра­да­ние слева. И ниот­куда ника­кого уте­ше­ния, а над голо­вою многих – камен­ное небо! Есть, с чего сойти с ума!

Таково бес­си­лие чело­ве­че­ское пред стра­да­нием.

С другой сто­роны, рели­гия учит чело­века пере­но­сить стра­да­ние, при­ни­мать его с верою, покор­но­стью и надеж­дой. Рели­гия идет еще дальше и, заста­вив душу пройти чрез эти пер­во­на­чаль­ные сту­пени, воз­но­сит даже самых слабых на высо­кую сту­пень; она оза­ряет их душу таким светом, что они начи­нают любить стра­да­ние.

Пред таким явле­нием я говорю, что это дело Божие и что, быть может, нет более высо­кого дока­за­тель­ства дей­стви­тель­ного при­сут­ствия Бога в обла­сти рели­гии, чем стра­да­ние.

Утвер­ждайте, сколько вам будет угодно, что невоз­можно любить стра­да­ние, что в этом есть пре­уве­ли­че­ние и вос­тор­жен­ность. Я на это вам отвечу: это факты, факты, про­ве­рен­ные опытом, факты, напол­ня­ю­щие жизнь всех святых и, в раз­лич­ной мере, жизнь всех хри­стиан, даже самых неза­мет­ных. Я при­бавлю даже, что эти факты совер­шенно логичны.

– Как! Любить стра­да­ние?

– Да. Если оно при­но­сит нам пользу; если, раз­ру­шая наше тело, нашу смерт­ную обо­лочку, оно про­све­щает нашу душу, если оно при­дает ей ее насто­я­щее вели­чие, ее бес­смерт­ную кра­соту! Пред­по­ло­жите, что глыба мра­мора, кото­рую яростно ударял моло­том Мике­лан­джело, имела бы рас­су­док: разве она не тре­пе­тала бы от радо­сти при всяком ударе, ее пре­об­ра­жа­ю­щем? Золото, пере­ме­шан­ное с землею, гряз­ное и про­тив­ное на вид, это золото ожи­во­тво­рите: не будет ли оно взды­хать пред гор­ни­лом? Не скажет ли оно: «Есть кре­ще­ние, кото­рым бы я желало окре­ститься, и как я том­люсь, пока оно недо­ступно».

В этом исто­рия святых и героев рели­гии. Поищите получше, и вы не най­дете ни одного, кото­рый бы не любил стра­да­ния, конечно, не за само это стра­да­ние, но за то воз­дей­ствие, какое оно ока­зы­вает на душу.

Стра­да­ние есть очи­ще­ние, есть плав­ле­ние в гор­ниле, и эти чистые души, стра­дав­шие от созна­ния в себе гре­хов­ного закона, содро­га­ются радо­стью при виде того, что стра­да­ние явля­ется к ним на помощь.

<…> Стра­да­ние, смерть – это раз­лу­че­ние со всем сотво­рен­ным миром, кру­ше­ние всех снов, всех иллю­зий, всех грехов. Это конец времен и начало веч­но­сти. Это разрыв завесы, кото­рая скры­вает от нас Бога. Как же могли не лико­вать святые, кото­рые жили только для Него? Могли ли они не при­вет­ство­вать стра­да­ние, как друга, смерть – как вели­кую изба­ви­тель­ницу? Могли ли они не вос­кли­цать, как Павел: Жела­ние имею раз­ре­шиться и быть со Хри­стом37.

Вот куда ведет рели­гия своих героев. Она бро­сает на стра­да­ние такой осле­пи­тель­ный свет, что застав­ляет их любить стра­да­ние. Они упи­ва­ются его сла­до­стью. Они погру­жа­ются в него, как в живо­тво­ря­щую струю. Они взи­рают на Крест и шепчут ему: «О, благий Крест, о, воз­люб­лен­ный Крест!».

Правда, я говорю здесь лишь о физи­че­ской боли, о боли, кото­рая ломает наши кости, тер­зает наши члены. Я только об этом стра­да­нии говорю, что рели­гия спо­собна заста­вить нас полю­бить его. Но разве это не явля­ется уже дивным резуль­та­том, когда вам, пред­ста­ви­те­лям муд­ро­сти люд­ской, не уда­ется даже заста­вить меня при­нять стра­да­ние, заста­вить меня полю­бить его или [хотя бы] только заста­вить меня понять воз­мож­ность его любить.

Осме­люсь ли я при­ме­нить выра­же­ние «любить стра­да­ние» по отно­ше­нию к другим испы­та­ниям, испы­та­ниям сер­деч­ным: утрате доро­гих лиц, раз­луке с теми, кого любишь? На это не хватит у меня духа. Я боюсь оскор­бить чело­ве­че­скую при­роду, пода­вая ей надежду на то, что она может с радо­стью при­ни­мать такие удары судьбы. А между тем это слово, кото­рое мне кажется невоз­мож­ным, я нахожу на устах жен­щины, кото­рая бес­ко­нечно много стра­дала. Так как мы дошли теперь до самой серд­це­вины этого вели­кого вопроса, то да поз­во­лено будет мне пред­ста­вить в сжатом очерке, во славу Бога и рели­гии, повест­во­ва­ние о том, как в этой жен­щине, так жестоко испы­тан­ной, самое тяжкое горе было смяг­чено уте­ше­нием веры и почти пре­вра­ти­лось для нее в радость.

5. Пример вели­кого хри­сти­ан­ского стра­да­ния

Я затруд­ня­юсь назвать в числе про­из­ве­де­ний лите­ра­туры XIX века, опи­сы­ва­ю­щей интим­ную сто­рону души чело­ве­че­ской, что-либо более тро­га­тель­ное, чем книга «Рас­сказы сестры»38.

Двое моло­дых людей встре­ча­ются в Риме, часто видятся и при­вя­зы­ва­ются друг к другу. В Неа­поле одного как бы пора­жает мол­ние­нос­ный удар любви, и в сердце другой воз­ни­кает начало этой любви, кото­рая скоро разо­вьется и достиг­нет необык­но­вен­ной кра­соты. Книга заклю­чает в себе много писем Алек­сандрины Ало­пеус и ее жениха, Аль­берта Ла-Фер­ронэ. В этих пись­мах выли­лась душа обоих, и сколько тут чистой любви, про­ник­ну­той рели­гией! Каза­лось, что эти два сердца, полю­бивши друг друга, вру­чили Богу ту свя­щен­ную связь, кото­рая должна была их соеди­нить.

«Кля­нусь вам, – писал Аль­берт, – что когда я нахо­жусь подле вас, то мои чув­ства кажутся мне пред­вест­ни­ком другой жизни. Как чув­ствам этого рода не пере­хо­дить за могилу? О, нет! Я не думаю, что можно любить вас чистою, глу­бо­кою любо­вью без того, чтобы не быть про­ник­ну­тым рели­ги­оз­ным чув­ством и ожи­да­нием бес­смер­тия».

Со своей сто­роны, Алек­сандрина писала: «Матушка пред­ло­жила князю Лопу­хину (отчим Алек­сандрины) взойти на тер­расу. Я про­пу­стила их вперед и шла сзади, ста­ра­ясь идти как можно мед­лен­нее. Я гово­рила себе: «Может быть, в эту минуту он войдет». Так и вышло. От радо­сти видеть его я не могла гово­рить. Но так как это про­дол­жи­тель­ное мол­ча­ние могло быть им понято иначе, чем я бы желала, то я его пре­рвала первая, и весь вечер я была так весела. Гос­поди, Гос­поди, Боже всякой любви! Этот чистый вос­торг, эта бес­ко­неч­ная радость, эта любовь, кото­рая делает совер­шен­ным в наших глазах люби­мого чело­века: не есть ли это пред­чув­ствие того, как мы в Твоем Цар­стве будем навеки любить тех, кото­рых мы уже так любим на земле?»

Вот другой отры­вок:

«Мы про­во­дили боль­шую часть наших вече­ров на верх­ней тер­расе. Это было оча­ро­ва­тельно. Эти два залива, эти берега, этот Везу­вий, из кото­рого выте­кали реки огня, всегда звезд­ное небо, всегда бла­го­уха­ю­щий воздух, и со всем этим любить друг друга, любить и гово­рить о Боге!»..

А вот еще из днев­ника Аль­берта:

«Я бы хотел оста­но­вить часы. Всякий ухо­дя­щий день так пре­кра­сен! Нико­гда я не пони­мал так хорошо несча­стья, как теперь, когда душа моя полна радо­сти. Должен ли завя­нуть столь пре­крас­ный букет?! Нет, это невоз­можно! Это сча­стье должно жить дальше гроба; оно уже теперь откры­лось для меня и нико­гда не будет отнято у меня Небом!»

Как дуэт двух соглас­ных голо­сов, раз­да­ются и сле­ду­ю­щие при­зна­ния влюб­лен­ных:

«Как-то вече­ром мы были в Кастел­ламма-ре, смот­рели на закат солнца над морем. Матушки не было с нами. Нам каза­лось, что мы одни во всем мире и с нами Бог. Аль­берт с вос­тор­гом следил за солн­цем и сказал: «Если бы мы могли пойти туда, куда оно идет!»… Я любо­ва­лась его вос­тор­гом, но лишь отча­сти его раз­де­ляла. Я думаю более о нем, а он более о небе. Я любо­ва­лась небом через него, а он шел туда один. После таких минут какою-то свя­щен­ною пока­за­лась мне осталь­ная часть вечера. В каком вос­хи­щен­ном, тихом сча­стье я пошла заняться немного своим туа­ле­том, чтобы вер­нуться несколько покра­си­вее пред гла­зами того, ради кото­рого я ста­но­ви­лась лучшею во всем».

Все идет в этом тоне. Надо бы выпи­сать всю книгу. Это была заря без­гра­нич­ной чистоты, всхо­див­шая над двумя моло­дыми жиз­нями. «Вдоль Вилла Реале мы гуляли с ним и с его сест­рами. Их роди­тели замы­кали шествие. Так мы шли, состав­ляя уже одну семью, оза­рен­ные лас­ка­ю­щим светом луны, под ясными звез­дами, кото­рыми мы любо­ва­лись, удив­ля­ясь кра­соте тво­ре­ния Божия, полные вза­им­ной любви и дружбы».

С этого оча­ро­ван­ного неба всего через один­на­дцать дней после сва­дьбы они упали в самое томи­тель­ное бес­по­кой­ство, а через четыре года в самую безыс­ход­ную скорбь… Но в этот страш­ный роко­вой час рели­ги­оз­ное чув­ство, улыб­нув­ше­еся когда-то их сча­стью, не изме­нило им. Оно свя­зало их еще крепче и святее узами их несча­стья. Через восемь дней по смерти мужа моло­дая вдова напи­сала так:

«Гос­поди, не раз­лу­чай тех, кого Ты Сам соеди­нил! Вспомни, Гос­поди, Отец наш, и прости мою сме­лость: вспомни, что мы всегда пом­нили о Тебе! Вспомни, что все время нашей любви мы не писали ни одной записки друг другу, в кото­рой бы не было про­из­не­сено Твое имя и при­звано Твое бла­го­сло­ве­ние! Вспомни, что мы вместе много моли­лись Тебе! Вспомни, что мы жаж­дали, чтобы наша любовь была бес­ко­нечна!» Это было послед­ним бла­го­де­я­нием рели­гии. Высоко было ее зна­че­ние в любви и в стра­да­нии, в соеди­не­нии и в раз­луке этих двух душ.

Но еще больше сде­лала она для уте­ше­ния той, кото­рая оста­лась жить. Тут рели­гия совер­шила чудо. Она разом поме­шала и ей уме­реть от скорби, и уме­реть самой скорби. Она оста­лась жить, пита­ясь своей скор­бью, черпая для себя из нее все новые и новые силы. Горе предо­хра­нило ее от несча­стья – забве­ния люби­мого чело­века, от рас­се­я­ния, от иска­ния на сто­роне сует­ных и ничтож­ных уте­ше­ний. Каким-то дивным светом в ее глазах рели­гия осве­тила ее исчез­нув­шего супруга, и она стала жить с ним в еди­не­нии еще лучшем, чем прежде. Раз­лука с тем, кого она любила, вызвала у нее потоки слез. А теперь, найдя его в новой, бес­смерт­ной, любви, она уте­ши­лась. Ее первая жизнь с ним, столь счаст­ли­вая, стала казаться ей скоро только блед­ною зарею, про­бор­мо­тан­ным на недо­ста­точ­ном, неяс­ном языке пред­ска­за­нием об ожи­дав­шем их союзе.

«– Знаешь ли, – ска­зала она одна­жды своей сво­я­че­нице, – все, что нра­вится нам на земле, есть только тень, а истин­ное вопло­ще­ние его только на небе. Не правда ли, нет ничего на земле слаще, как любить? И в этой сла­до­сти что может быть совер­шен­нее, как любить Самое Любовь: ведь любить Иисуса Христа – значит любить Самое Любовь. Только бы умели любить Его всеми силами так же исклю­чи­тельно, как любят людей на земле. Я бы нико­гда не могла уте­шиться, если бы не узнала, что такая любовь к Богу суще­ствует и что она про­дол­жится в веч­но­сти.

– Как ты счаст­лива, что так любишь Бога! – ска­зала ей сестра.

Она ей заме­тила:

– Как же мне не любить Бога? Как мне не быть полною вос­торга, когда я думаю о Нем? И в этом нет ника­кой заслуги. Это дало мне такие без­гра­нич­ные радо­сти! Я так любила Аль­берта, так жаж­дала зем­ного сча­стья, обла­дала им, утра­тила его и была в невы­ра­зи­мом отча­я­нии. Теперь же душа моя так пре­об­ра­зи­лась, так полна сча­стья, что все радост­ное доселе или все, что я вооб­ра­жала радост­ным доселе, – все это [стало] ничтож­ным в срав­не­нии с моим тепе­реш­ним сча­стьем».

Ее сестра была изум­лена такими сло­вами и воз­ра­зила:

«– Но если бы теперь тебе пред­ло­жили вос­ста­но­вить твою жизнь с Аль­бер­том такою, как ты меч­тала о ней, и если бы тебе обе­щали про­длить ее на много лет?

Она, не колеб­лясь, отве­тила:

– Нет, я бы не при­няла этой жизни!»

В другой раз сестра, видя, как она с ясным лицом входит и выхо­дит из той ком­наты, где она так много стра­дала, сде­лала ей намек на эти ужас­ные ее про­шлые стра­да­ния. Тогда она ска­зала слово, пора­зи­тель­ное для всех, кто бы ни знал всю глу­бину ее неиз­мен­ной любви:

«– Да, да, это были жесто­кие, ужас­ные дни, но теперь, по мило­сти Божией, я радостно опла­ки­ваю моего Аль­берта».

«Радостно опла­ки­ваю моего Аль­берта!» Вот дивное слово! Взять душу, раз­ди­ра­е­мую глу­бо­чай­шею скор­бью, и, не наси­луя ее при­роды, не отирая грубо ее слез, не оскорб­ляя жившую в ней любовь, воз­ве­сти ее мягкою рукой до доб­ро­воль­ного при­ня­тия этой скорби; от при­ня­тия скорби к покор­но­сти воли Божией; от покор­но­сти к миру, от мира и успо­ко­е­ния сердца высо­чай­шей надеж­дой к радо­сти без забве­ния люби­мого суще­ства или, скорее, к радо­сти, полной все воз­рас­та­ю­щей любви, – вот победа! Лишь одна рели­гия могла одер­жать такую победу. И лишь хри­сти­ан­ская рели­гия одер­жи­вала такие победы!

6. Иисус Хри­стос как истин­ный Уте­ши­тель стра­да­ю­щих

Иисус Хри­стос!

Мне бы хоте­лось не про­из­но­сить здесь Его имени. Я не говорю здесь еще о рели­гии Откро­ве­ния, о хри­сти­ан­стве. Я говорю о рели­гии вообще. Но хри­сти­ан­ство явля­ется настолько рели­гией в прямом смысле этого слова, все­мир­ной и вечной рели­гией, рели­гией сердца чело­ве­че­ского и сердца Божия, что неудер­жи­мым поры­вом при­хо­дишь к хри­сти­ан­ству, когда гово­ришь о рели­гии, осо­бенно когда гово­ришь о стра­да­нии и о том, что в силах сде­лать для рели­гии истин­ное стра­да­ние.

Уди­ви­тель­ное дело! Все рели­гии учили покло­няться сча­стью. Одно хри­сти­ан­ство воз­несло стра­да­ние. Язы­че­ские боги пред­став­ля­лись чело­веку увен­чан­ными цве­тами, окру­жен­ными аму­рами. И невольно спра­ши­ва­ешь себя, что могли ска­зать такие боги бед­няку в его каморке, рабу в цепях, вдове, сироте – всем, кто стра­дает, кто плачет на земле. Поэтому гро­мад­ным пере­во­ро­том была новая рели­гия, кото­рая гово­рила:

«Смот­рите: вот истин­ный Бог! Он висит на Кресте. Его руки и ноги про­бо­дены. Мерт­вен­ная блед­ность покрыла чело. Сердце Его прон­зено. Един­ствен­ный пурпур, покры­ва­ю­щий Его тело, есть пурпур Его крови. Боги древ­но­сти, или боги насла­жде­ний, – долой этих ложных богов! Чело­ве­че­ство в них не нуж­да­ется. Истин­ный Бог – вот Он. Это Бог стра­да­ния!»

Чело­ве­че­ство под­няло глаза при этих стран­ных речах. Ему каза­лось все это сном. И оно спра­ши­вало себя: «Неужели это воз­можно? Если Он дей­стви­тельно Бог, то как Он мог стра­дать, как Он умер, отчего Он не пора­зил Своих врагов? Зачем вытер­пел Он муче­ние? Это из сла­бо­сти? Но Он Бог. Это по необ­хо­ди­мо­сти? Но Он Бог. Это из любви? – Да, из любви». И люди не могли прийти в себя от радост­ного изум­ле­ния.

Под­ня­лись софи­сты. Они ска­зали: «Это невоз­можно, это недо­стойно Бога. Он не мог стра­дать и уме­реть за чело­века!». Но мать, при­жи­мая к груди своей ребенка, посмот­рела на Крест и на софи­стов и ска­зала им: «Что тут есть невоз­мож­ного? Чтобы питать мое дитя, я даю ему мое молоко. Чтобы его спасти, я бы охотно отдала ему мою кровь». Поняли такую жертву и люди, крепко любя­щие друг друга. Моло­дой чело­век в цело­муд­рен­ных мечтах первой любви и моло­дая девушка в мечтах о без­гра­нич­ном само­от­вер­же­нии, посмот­рев тоже на Крест и на софи­стов, ска­зали им: «Как, вас изум­ляют уни­же­ния и муки Христа! Вы нико­гда, значит, не любили! А если бы надо было для дока­за­тель­ства нашей любви кла­няться, уни­жаться, стра­дать, рас­пять себя, мы бы не заду­ма­лись».

Так на про­стран­стве девят­на­дцати веков этим криком сердца отве­чает чело­ве­че­ство всем софи­стам. На любовь оно отве­чает любо­вью.

Но это было только начало бла­го­де­тель­ного воз­дей­ствия на стра­да­ю­щих людей в вос­по­ми­на­ние о стра­да­нии Христа. При виде Креста Гос­подня чело­ве­че­ству пока­зался легче его соб­ствен­ный крест.

Раб, кото­рого бил хозяин, гово­рит себе: «Христа биче­вали». Бедняк в конуре, в кото­рой он уми­рает с голоду, уте­шает себя мыс­лями: «Он жаждал, а Ему дали лишь желчи и уксусу». Фран­цуз­ский король, кото­рый был казнен не на троне, а на эша­фоте, вспом­нил, что Хри­стос был связан, и, заглу­шая в себе голос крови своих пред­ков, шести­де­сяти пре­ем­ствен­ных коро­лей, кото­рая кло­ко­тала, яростно кло­ко­тала в его жилах, в ту минуту про­тя­нул руки, чтобы палач скру­тил их. Уми­ра­ю­щий велел поста­вить Рас­пя­тие перед своими гла­зами, и, когда ему ска­зали: «Вы не можете с Ним более гово­рить», он отве­тил: «Но я могу на Него смот­реть».

Один скеп­тик, увидав вне­запно Рас­пя­тие в тот момент, когда в при­падке рев­но­сти и гнева он хотел во время сна зако­лоть изме­нив­шую ему жен­щину, вдруг смяг­чился, бросил свой кинжал, упал на колени и, целуя изоб­ра­же­ние Христа, сказал:

«Хри­стос, прости мне… Я родился в век без­бож­ный, и у меня много грехов. Гони­мый, забы­ва­е­мый людьми, Сын Божий! Меня не учили Тебя любить! Я нико­гда не искал Тебя в храмах. Но я не научился еще не тре­пе­тать там, где я Тебя нахожу. И теперь один несчаст­ный чело­век не посмел уме­реть от своего горя, видя Тебя при­гвож­ден­ным ко Кресту. Он не веро­вал, но Ты спас его от зла. Если бы он уве­ро­вал, Ты бы его утешил»39.

Один ака­де­мик воз­ра­жает, что он ничего не пони­мает в таком чув­стве; что стра­да­ние Одного нико­гда не умень­шало его соб­ствен­ных стра­да­ний, что для него пред­став­ля­ется весьма нена­деж­ным уте­ше­нием знать, что Иисус Хри­стос стра­дал больше, чем он сам. Я весьма жалею о душев­ном состо­я­нии этого чело­века и на его софизмы отвечу только одним – самим про­дол­же­нием той молитвы, кото­рую исторг вид рас­пя­тия у без­вер­ного сына мало­вер­ного века.

Вот эта молитва:

«Прости тем, кто бого­хуль­ствует… Конечно, они нико­гда не видали Тебя, нахо­дясь в отча­я­нии. Счаст­ли­вые мира думают, что нико­гда не будут в Тебе нуж­даться. Прости им! Если их гор­дость оскорб­ляет Тебя, слезы их рано или поздно окре­стят их. Лишь пожа­лей их за то, что они счи­тают себя вне опас­но­сти от бурь и что они не нуж­да­ются, чтобы придти к Тебе в суро­вых уроках несча­стья. Наша муд­рость и наш скеп­ти­цизм в наших руках, как дет­ские игрушки. Прости же нам наши мечты, что мы не веруем в Тебя, Ты, Кото­рый стра­дал на Гол­гофе! Из всех наших несча­стий, из всех наших мимо­лет­ных увле­че­ний худшее это то, что мы хотим забыть Тебя. Но Ты видишь – это лишь тень, кото­рая исче­зает от одного Твоего взгляда. Ты Сам разве не был Чело­ве­ком? Через стра­да­ние взошел Ты на небо, воз­несся с откры­тыми руками к лону тор­же­ству­ю­щего Твоего Отца. А нас, нас тоже несча­стье при­во­дит к Тебе, как Тебя при­вело оно к Твоему Отцу. Лишь вен­чан­ные тер­нием при­хо­дим мы скло­ниться пред Твоим обра­зом. Лишь окро­вав­лен­ными руками мы каса­емся Твоих окро­вав­лен­ных ног. И Ты понес муку для того, чтобы быть люби­мым стра­даль­цами».

Для чут­кого чита­теля всего дороже именно эти послед­ние образы стра­да­ю­щего Христа: Хри­стос, вен­чан­ный тер­нием, Хри­стос рас­пя­тый, Хри­стос с поник­шей главой после иску­пи­тель­ной смерти. Чем ближе смерть к Нему, тем более про­яв­ля­ются в Нем черты дивной неж­но­сти и свя­тыни, и вели­чай­шей кра­соты дости­гает этот лик в разгар Его стра­да­ний, при крике: «Стражду!»40.

Смотря на эту кра­соту Боже­ствен­ного лика и согре­ва­ясь ею, будем и мы раз­ви­ваться духовно.

Хри­стос сказал: Никто не берет жизнь от Меня, но Я сам пола­гаю ее41. Можно и нам то же сде­лать. Будем стра­дать, умрем, но не как рабы, по при­казу, но сво­бодно, по соб­ствен­ной воле.

Он сказал: «Больше такой любви никто не может иметь, чтобы поло­жить душу свою за тех, кого любишь»42. Повто­рим и мы эти слова и будем посту­пать так. Все наши стра­да­ния, наши болезни, нашу смерть мы можем сде­лать не только делом сво­боды. Мы можем сде­лать из них свя­щен­ное дело любви. От нас зави­сит уме­реть не от ста­ро­сти, не от исто­ще­ния, не от болезни, а уме­реть за любовь. От нас зави­сит отдать свою жизнь нашим детям, родным, дру­зьям, стране, чело­ве­че­ству, Богу.

Какая проза – обык­но­вен­ная смерть от болезни, от исто­ще­ния и ста­ро­сти. И наобо­рот, сколько поэзии в смерти за вели­кую идею!.. Возь­мите, напри­мер, двух сестер в воен­ное время. Одна оста­ется дома, пре­да­ва­ясь обыч­ной суете жизни, другая, отре­ка­ясь от себя, бросая все удоб­ства бога­той жизни, отправ­ля­ется на войну. Там она поги­бает жерт­вой своей вели­кой любви в ту самую минуту, как скло­ни­лась над уми­ра­ю­щим сол­да­том, шепча ему среди этого ада послед­ние слова при­вета и уте­ше­ния.

Другая сестра живет долго и уми­рает в ста­ро­сти. Но какой чело­век пред­по­чтет ее тихую кон­чину тра­ги­че­ской гибели? И какая чудная судьба ожи­дает погиб­шую на небе, у Того Христа, Кото­рому она под­ра­жала своим само­от­вер­же­нием!

Хри­стос как бы сказал: «Я умираю, чтобы иску­пить ваши грехи, грехи чело­ве­че­ства. На одну чашу весов собраны люд­ские без­за­ко­ния, на другую для рав­но­ве­сия про­лита Моя кровь».

После­дуем же Его при­меру.

Вольем и нашу кровь в Его чашу. Чему учит нас Крест? Что высшая слава, слава боль­шая даже, чем смерть в каче­стве жертвы, заклан­ной любо­вью, есть слава иску­пи­тель­ной смерти. Нет смерти выше смерти Христа, Кото­рый умер, урав­но­ве­сив Своею Кровию и покрыв Ею тяжесть все­мир­ного греха на тех весах, на кото­рых взве­ши­ва­ются судьбы мира.

Чело­ве­че­ство вос­при­няло все эти мысли и, имея пред собою Крест, достигло уди­ви­тель­ной высоты. Лучшие люди хри­сти­ан­ства не только при­няли стра­да­ние, но и полю­били его. Они жаж­дали стра­да­ния. Если они нахо­дили, что стра­да­ние слиш­ком застав­ляет себя ждать, то неко­то­рые из них брали себе в руки бич и доб­ро­вольно биче­вали себя в вос­по­ми­на­ние о муках Хри­сто­вых. Ночью, в тот час, когда все спит, они, в память того, что Христа истя­зали, как раба, обна­жали свои плечи и жесто­кими уда­рами начер-тывали на них кро­ва­вые рубцы искуп­ле­ния43.

Мы недавно гово­рили о том, как уте­шать стра­да­ние, но вот, в под­ра­жа­ние Иисусу Христу, к стра­да­нию уже стре­мятся, его при­зы­вают, и нельзя уже уто­лить в душах потреб­ность к стра­да­нию, эту стран­ную, рас­па­ля­ю­щую душу святых жажду муки.

Мир­ские люди воз­ра­зят, что это безу­мие, но нельзя спо­рить против несо­мнен­но­сти этого явле­ния. Чисто чело­ве­че­ские усилия ока­за­лись совер­шенно неспо­соб­ными сколько-нибудь помочь стра­да­ю­щему чело­веку. Хри­сти­ан­ская же вера не только заста­вила доб­ро­вольно при­нять стра­да­ние – она заста­вила полю­бить его. Заста­вила многие муже­ствен­ные души стре­миться к нему и под доб­ро­воль­ным иску­пи­тель­ным биче­ва­нием содро­гаться от радо­сти.

О, Уте­ши­тель Хри­стос! Вот я про­из­нес Твое имя – и мое сердце стре­мится к Тебе. Я еще не искал Тебя, а уже нахожу Тебя. Я узнаю Тебя по тому чудес­ному при­знаку, что все слезы высы­хают у Твоих ног и что в Твоих объ­я­тиях облег­ча­ются и ути­хают все стра­да­ния.

Гос­поди, Гос­поди! Сколько людей науча­ются любить муки! Сколько жалких люд­ских существ, вен­чан­ных тер­нием, людей изби­тых, изра­нен­ных душою еще более, чем телом, пре­ис­пол­нено истин­ной радо­сти среди своих испы­та­ний! Воз­можно ли найти лучшее дока­за­тель­ство Твоего дей­стви­тель­ного при­сут­ствия среди нас!

Бытие стра­да­ния ставит две задачи: раз­га­дать заклю­ча­ю­щи­еся в нем для ума тайны и помочь сердцу облег­чить его.

Пред тайной стра­да­ния и пред потреб­но­стью облег­чить его все бес­сильно, кроме веры. Фило­со­фия созна­ется здесь в своем бес­си­лии точно так же, как ничего не могут объ­яс­нить и стра­да­ю­щие люди. Одна хри­сти­ан­ская вера может ска­зать здесь слово уте­ше­ния. В свете ее учения ужас­ный при­зрак не так уж стра­шен. Для хри­сти­а­нина стра­да­ние не есть ни тиран, ни недруг. Оно явля­ется верным помощ­ни­ком в деле раз­ви­тия души. Его назна­че­ние высоко. Оно про­све­щает, очи­щает, делает лучше, воз­вра­щает доб­ро­де­тель, творит в своем пла­мени для чело­века как бы новое сердце и делает его достой­ным Бога.

Душа чело­ве­че­ская, встре­тив стра­да­ние, начи­нает свы­каться с ним, ста­ра­ется постичь его, с удив­ле­нием видит его пользу, покорно начи­нает при­ни­мать его удары и, начав с этого доб­ро­воль­ного под­чи­не­ния, кон­чает тем, что уже любит его, а иногда даже желает его. Хри­сти­ане не только не бежали от казни, не отво­ра­чи­ва­лись от лобных мест, – их не при­хо­ди­лось влечь на казнь как рабов; они шли на казнь доб­ро­вольно, сво­бодно, в высо­ком вдох­но­ве­нии любви. Вот чего дости­гает вера в обла­сти стра­да­ний. Но тут еще не послед­нее ее слово.

Вера не только знает про­ис­хож­де­ние и при­чину стра­да­ний. Она знает также, чем кон­ча­ется стра­да­ние. Она дает чело­веку такие точные ука­за­ния, кото­рые окон­ча­тельно успо­ка­и­вают [его]. Вера знает, что жизнь эта есть только начало жизни; она знает конец ее или, вернее ска­зать, венец земной жизни. Хри­сти­ан­ство знает и утвер­ждает, что ни один из лучших инстинк­тов нашей при­роды не будет обма­нут. Хри­сти­ан­ство гласит, что вопреки смерти осу­ще­ствятся на небе все наши завет­ные чаяния: бес­ко­неч­ный свет, без­гра­нич­ная любовь, вечная бла­жен­ная жизнь. Смерть есть только тон­нель. За смер­тью – блеск луче­зар­ного света.

Да, вера громко утвер­ждает, что нас ждет веч­ность, то есть полное насы­ще­ние души, соеди­не­ние навек, любовь, пере­жи­ва­ю­щая смерть. И этим утвер­жде­нием вера окон­ча­тельно успо­ка­и­вает стра­дальца.

Помедли же еще, душа, на этих высо­ких вер­ши­нах бого­ве­де­ния! Там хорошо. С них еле видна земля, но как близко небо! Жизнь похожа на крутую гору. Трудно на нее взо­браться, но, когда вы под­ня­лись на вер­шину, вы видите над голо­вою вашей небо, а под вашими ногами едва раз­ли­ча­ете рос­кош­ную пано­раму рав­нины…

7. После смерти жизнь рас­ши­ря­ется

Есть счаст­ли­вые люди, для кото­рых неопро­вер­жи­мым дока­за­тель­ством веч­но­сти явля­ется смерть.

Они не могут подойти к тем местам, где сло­жены останки доро­гих им лиц, без того, чтобы не чув­ство­вать, что смерти нет, а есть лишь раз­лука, и что люди, отня­тые от них смер­тью, будут воз­вра­щены им в веч­но­сти в новом блеске бытия.

Всякая новая могила застав­ляет таких людей при­сталь­нее всмат­ри­ваться в небо. Не изну­рен­ные духом дости­гают они конца своей жизни. Они знают, что лучшая часть их самих пере­не­сена уже на небо и что там они ее найдут. И как, наобо­рот, жалки те, на кото­рых смерть про­из­во­дит обрат­ное впе­чат­ле­ние. Надежда бес­смер­тия заво­ла­ки­ва­ется в их сердце печа­лью, словно ночь царит в их душе, прон­за­е­мая острым сомне­нием: а если все кон­чено! Горь­кое испы­та­ние, хотя оно и родится иногда на почве любви. Они меньше бы сомне­ва­лись, если бы меньше любили. Вот именно тут, над такими людьми, вера и про­яв­ляет свою силу. Она успо­ка­и­вает смя­тен­ную душу. Она при­от­кры­вает для чело­века таин­ствен­ную дверь и поз­во­ляет ему бро­сить взгляд, полный надежды туда, за гро­бо­вые тени. Вера помо­гает чело­веку найти у себя в душе заглох­шие в ней убеж­де­ния. Ибо Бог не на камне или на пер­га­менте начер­тал этот неиз­беж­ный догмат бес­смер­тия. Он внед­рил его в наш разум, Он напе­чат­лел его в нашем сердце. И мы не можем отки­нуть этот догмат иначе, как отре­ка­ясь от самих себя.

Душа суще­ствует. Значит, и будет суще­ство­вать. Вот самый про­стой, самый непо­бе­ди­мый аргу­мент, начер­тан­ный Богом на чело­ве­че­ской душе. Аргу­мент без воз­ра­же­ния. И дока­за­тель­ство этому то, что когда не хотят при­зна­вать душу в веч­но­сти, то начи­нают отри­цать душу и в земной жизни. Как тут быть? Надо много лов­ко­сти, чтобы убе­дить себя, что души нет. Не все спо­собны на такое усилие. И все люди, как только осво­бож­да­ются от само­вну­ше­ния, испы­ты­вают неза­глу­ши­мую веру в бытие своей души.

Душа не только суще­ствует, – она хочет дока­зать свое суще­ство­ва­ние, хочет про­яв­лять себя все силь­нее. Она гово­рит: «Еще, еще света! Еще, еще любви! Еще, еще жизни!». Это – крик всякой души. И неужели это может кон­читься ничем! Эти вечные порывы души явля­ются глав­ными при­зна­ками ее жизни на земле, и они были бы тогда бес­по­лезны, без­рас­судны, ненужны, лишены вся­кого смысла; они, можно ска­зать, обра­ща­лись бы против нее, как насмешка.

– Вы жаж­дете бес­ко­неч­ного света: радуй­тесь, вы будете в вечном мраке. Вы алчете жизни: вам дадут только смерть и уни­что­же­ние. Вы гово­рили: всегда! Вам отве­тят: нико­гда!..

Достойно ли это любви Боже­ствен­ной? Нет, все суще­ству­ю­щее может кон­читься только для того, чтобы начаться вновь. Это посту­па­тель­ное дви­же­ние жизни, это рас­ши­ре­ние духа чело­века есть не только потреб­ность, это – факт. Есть души, кото­рые растут очень заметно. Этот рост совер­ша­ется силою стра­да­ния и силою любви. Но если стра­да­ние и любовь суще­ствуют в мире, если они очи­щают душу, раз­ви­вают ее, если они дают ей кра­соту, кото­рой никто не отри­цает, то к чему все эти вспо­мо­га­тель­ные сред­ства, если нет бес­смер­тия? Все, что я любил, умерло; чего я желал, рас­та­яло в моих руках; все мои мечты погибли. Но я уте­шался при мысли, что по край­ней мере оста­ется мне мое сердце, очи­щен­ное, рас­ши­рен­ное, укра­шен­ное, достой­ное Бога, Кото­рый ждет меня и в Кото­ром я обрету все, что поте­рял! А вы меня уве­ря­ете, что мое сердце погиб­нет со всем осталь­ным. Нет, все мое суще­ство про­ти­вится вашему уве­ре­нию. Моя душа чует бес­смер­тие!

Вот уже два­дцать, трид­цать лет, как я рабо­таю над своим серд­цем, чтобы сде­лать его чистым, пло­до­нос­ным, чтобы отда­лить его от всего, что низко, вре­менно, что поги­бает. И в ту минуту, как оно при­но­сит плоды и цветы, неужели смерть одна собе­рет эти цветы, и нир­вана скосит плоды? Нет, нет, это невоз­можно. Я утвер­ждаю, что вы оши­ба­е­тесь. Душа не может расти только для того, чтобы исчез­нуть. Она не может укра­шать себя для одной нир­ваны. Да, я чув­ствую, как раз­го­ра­ется во мне надежда бес­смер­тия, как только я запра­ши­ваю мое сердце, полное стра­да­ния, любви и жажды уже начав­ше­гося обнов­ле­ния. И это станет для меня еще несо­мнен­нее, когда я подыму глаза мои к небу с мыслью о Боге.

А Бог есть. В этом я нико­гда не сомне­вался; ни одна жгучая страсть моей моло­до­сти не затем­нила во мне этой веры. Каждое мое горе застав­ляло меня вновь про­из­но­сить Его имя. Все, что я пере­жил, дока­зы­вало мне Его вели­чие. Я обла­даю теперь Еван­ге­лием, кото­рое не допус­кает меня до сомне­ний; у меня уже посе­дели волосы и угасли сны.

Итак, Бог есть. Он Творец, Он Отец наш. Он любит наши души и ради любви сотво­рил их, потому что другой при­чины найти нельзя. В про­дол­же­ние два­дцати-трид­цати и более лет Он бла­го­слов­лял, охра­нял, ожи­во­тво­рял, любил эти души, и неужели Он их уни­что­жит? Неужели забу­дет их, усту­пая в любви той еван­гель­ской матери, о кото­рой гово­рится в Писа­нии, что она не желала уте­шиться, потому что детей ее уже нет в живых44? И неужели Он истре­бит все души, жившие на нашем земном шаре, – если только есть другие души на солн­цах и на мил­ли­о­нах миров, кото­рые вра­ща­ются над нами, – истре­бит после того, как они жили, моли­лись, стра­дали, любили?

Неужели все Его дети, рож­ден­ные от Его Духа, угас­нут, уни­что­жатся по Его воле, и навсе­гда, и осталь­ное время Его веч­но­сти прой­дет у Него в том, что Он не будет иметь более детей и будет бодр­ство­вать, как могиль­щик без работы, над клад­би­щами, где даже не будет более остан­ков? Какого бога вы себе дела­ете!

Если же вы гово­рите, что Он будет тво­рить бес­пре­станно, то каким стран­ным худож­ни­ком пред­став­ля­ете вы Его себе: Он как бы творил с одной целью раз­ру­ше­ния. Но тогда в вели­ком твор­че­стве Божием были бы только начатки, пробы, какие-то опыты – ничего цель­ного и закон­чен­ного! Был бы кон­церт, в кото­ром только раз­да­ва­лись бы пре­лю­дии; драма, кото­рая была бы вдруг пре­рвана на каком-нибудь ужасе! Нет, это невоз­можно, «я увижу моего Бога в стране живых»45.

Да, я увижу Бога, я в это верю несо­мненно. В Нем я найду все, что ищу. Я так давно ищу света, чистого света без тени – и его не нашел! Я ухожу, затро­нув все задачи и не решив ни одной, окру­жен­ный в шесть­де­сят лет еще боль­шими недо­уме­ни­ями, чем в два­дцать, зная лишь, что чело­век ничего не знает – но еще не отча­яв­шийся, все жаж­ду­щий знания, радостно при­вет­ству­ю­щий Землю, где я, нако­нец, им насы­щусь.

Любви я искал и ее тоже не нашел. Я не говорю только о любви к тварям; эта любовь лишь мельк­нула, была каким-то при­зра­ком. Едва я кос­нулся ее чаши губами, как ее у меня вырвали. Я говорю о любви к Богу, много ли я вкусил ее? А как я ее жаждал! Какое рас­сто­я­ние от меня до Него, в каком я мраке и какая завеса раз­де­ляет нас! Но эта завеса разо­рвется. Я не буду искать более Бога, как слепец, кото­рый бродит в потем­ках. Я увижу Его лицом к лицу и, видя Его, буду вечно полон любо­вью к Нему.

Я искал жизни. В тече­ние несколь­ких лет я чув­ство­вал, как она росла во мне. Я укреп­лялся, я воз­рас­тал. Вдруг она во мне оста­но­ви­лась. И, дойдя до этой вер­шины, до этого пери­ода цве­ту­щей моло­до­сти, в кото­ром оста­ются столь недолго, после кото­рого неиз­бежно спус­ка­ются по быст­рому склону годов, я почув­ство­вал в себе ума­ле­ние жизни, как [керо­си­но­вая] лампа, кото­рую не оправ­ляют. И вот теперь я ослаб­лен, разбит, скло­нился к земле. Конец ли это? О, нет! «Я увижу моего Бога в стране живых». Я найду в Нем жизнь, о кото­рой мечтаю, жизнь неис­ся­ка­е­мую, жизнь вечную.

Такими мыс­лями вера под­дер­жи­вает, укреп­ляет, умяг­чает души, помо­гает им пройти оди­но­кие пути ста­ро­сти и лас­ково уба­ю­ки­вает их смер­тью. По мере того как люди скло­ня­ются в «тень смерт­ную», откры­ва­ется вели­кий свет. Когда хри­сти­а­нин не видит более земли, вера садится у его изго­ло­вья и пока­зы­вает ему на небо. Она нежно пре­ду­пре­ждает его о послед­нем часе, чтобы при­го­то­вить его к послед­ней борьбе; она при­ка­са­ется к его членам, устав­шим от жизни, и вен­чает слова рас­ка­я­ния сло­вами надежды. Сделав его сми­рен­ным, тихим, покор­ным чрез вос­по­ми­на­ние о его грехах, она обле­кает его в силу, вручая ему в руки образ Бога, умер­шего за нас. Воору­жив его так, она ведет его за руки навстречу смерти и учит его при­вет­ство­вать ее как изба­ви­тель­ницу. Еще мгно­ве­ние – и все сны испол­нятся. Он утолит свою жажду у неис­ся­ка­е­мых источ­ни­ков света и любви…

Вот чем уте­шает рели­гия эту смя­тен­ную душу, кото­рая столь­кого жаж­дала, так стра­дала, столь малым вла­дела. Уми­ра­ю­щий уже пред­вку­шает всю эту отраду. Заря без­за­кат­ного дня уже брез­жит пред ним, нала­гая только отблеск на его чело. Веяние бес­смер­тия окру­жает ложе, на кото­ром он уми­рает в мире.

И глаза людей, любив­ших его, ищут его еще на земле, тогда как он уже отле­тел на небеса.

8. Семья, дружба и любовь после смерти

Велика и уте­ши­тельна надежда, что после смерти душа не только не исче­зает, но как бы рас­цве­тает в новых формах бытия. И все же эта надежда была бы недо­ста­точна и для уми­ра­ю­щих, и для тех, кто их пере­жи­вает. Слиш­ком много в ней отвле­чен­ного. Нам мало того, что нам обе­щают в дале­кой веч­но­сти. Скорбь раз­луки прежде всего падает на людей, теря­ю­щих суще­ство, с кото­рым больно рас­статься. В этом вопросе нельзя забыть того нашего чут­кого при­вяз­чи­вого сердца, кото­рое вложил в нас Сам Бог и кото­рое Он тоже хочет сде­лать бес­смерт­ным. И вот рели­гия нахо­дит этому смя­тен­ному поте­рею сердцу новое уте­ше­ние.

Вот что гово­рит она…

В той счаст­ли­вой земле, куда я приду по смерти, я встречу не только Бога. «Я увижу моего Бога в стране живых«. Да, я найду Его окру­жен­ным всеми, кто жил, живет и будет жить, ибо Писа­ние о Нем гово­рит: Бог не есть Бог мерт­вых, но Бог живых46.

Если я буду жить в веч­но­сти, воз­можно ли, чтобы там не жили также и мои близ­кие? Моя вера, моя любовь, моя нрав­ствен­ная кра­сота вос­тор­же­ствуют над смер­тью, побе­дят смерть. Я сохраню мой разум, мою совесть, мою сво­боду, мою лич­ность. Все это сохра­нят и они. Да, я встре­чусь с ними, я дочув­ствую, я доживу все, чего не дожил я в жизни, в дружбе, в любви. То, что я не успел пере­чув­ство­вать за раннею смер­тью тех, с кем бы я мог быть так счаст­лив, – это глу­бо­кое еди­не­ние свя­зан­ных духом людей, – пере­живу я там в уве­ли­чен­ном раз­мере. Как сын я вступлю в обще­ние со всеми пред­ками до самого начала, я всех их узнаю. Как отец я увижу все нис­хо­дя­щие поко­ле­ния моих детей, вплоть до того дня, когда мой род по воле Божией угас­нет. Я встречу там и всех друзей, кото­рых любил, и всех их буду любить истин­ною любо­вью, улы­ба­ясь с ними при вос­по­ми­на­нии о том недо­ста­точ­ном чув­стве, кото­рое мы назы­вали на земле при­вя­зан­но­стью. В этом моя абсо­лют­ная вера.

Как и личная жизнь моей души, так и эта жизнь – жизнь семьи, дружбы, любви, обще­ства – все, что дает мне сопри­кос­но­ве­ние с людьми, – будет иметь свой венец на небе.

«Я увижу моего Бога в стране живых…»

9. О том же

Встре­тимся ли мы на небе? Один из сомне­ва­ю­щихся гово­рил: «Птицы так счаст­ливы: они пере­се­ля­ются из страны в страну целыми стаями. Наше пере­се­ле­ние всегда оди­ноко. Смерть выхва­ты­вает нас по одному. Жили вдвоем, отправ­ля­ется один в неиз­вест­ный путь. Эта без­на­деж­ная раз­лука бес­ко­нечно тяжела для любя­щих сердец. Я верю, я наде­юсь, я желаю пре­даться воле Божией; я знаю, что умру, чтобы жить. Но, Гос­поди, что будет зна­чить для меня та жизнь, если я не найду в ней тех, кого любил!».

Я знал одну мать, кото­рая схо­ро­нила сем­на­дца­ти­лет­нюю дочь и в то же время была уда­лена от дочери, тяжко забо­лев­шей. Она со сто­нами гово­рила:

– Ах, если бы я была уве­рена, что увижу мою дочь!

– Вашу малень­кую боль­ную? – спро­сил я, пола­гая, что она гово­рит о второй дочери.

– Нет, другую.

– Как, неужели вы в этом сомне­ва­е­тесь?

– Не сомне­ва­лась, пока была счаст­лива. Но теперь сомне­ва­юсь. Я вижу в этом лишь бла­го­че­сти­вое веро­ва­ние. Цер­ковь не гово­рит ничего, Еван­ге­лие молчит, а в неко­то­рых книгах при­ве­дено учение, что в небе мы не встре­тимся. Эта мысль меня уби­вает.

Не могу доста­точно осу­дить рас­про­стра­ни­те­лей этих унылых взгля­дов. Вот путь, кото­рым ложные мистики замо­ра­жи­вают души и создают, не пони­мая сами того, на что пося­гают, своими лож­ными взгля­дами целые про­па­сти между рели­гией и бла­го­род­ней­шими инстинк­тами бла­го­род­ней­шего сердца. А край­но­сти схо­дятся, и эти люди своими бла­го­че­сти­выми руками играют на руку неве­рию. Ате­и­сты вовсе не при­знают бес­смер­тия, а эти унылые мистики учат о нем, но делают его ужас­ным и нена­вист­ным. Где взяли они мысль, что люди не узнают друг друга на небе? Где нашли они, что высшее созер­ца­ние Бога изгла­дит вос­по­ми­на­ние о нашей земной жизни? Как гибе­лен этот прием – под пред­ло­гом тор­же­ства бла­го­дати оскорб­лять самые закон­ные запросы чело­ве­че­ской при­роды! Как будто Бог может насла­ждаться тем, что Его дети лиши­лись лучших чувств! Как будто глу­бо­чай­шие, непо­бе­ди­мые инстинкты люд­ского сердца не пред­воз­ве­щают и здесь, и повсюду абсо­лют­ную истину! Разве все то, что дока­зы­вает бес­смер­тие души, не дока­зы­вает в то же время бес­смер­тия вос­по­ми­на­ния любви, бес­смер­тия еди­не­ния с тем, кого любишь? Ведь высшее выра­же­ние бес­смер­тия можно пере­дать такими сло­вами: «Желаю вечно любить тех, кого люблю, – значит, они будут жить». Да, если Бог суще­ствует, если мир имеет смысл, если сотво­ре­ние его не было насмеш­кой и вели­ким недо­ра­зу­ме­нием, то в этой надежде и потреб­но­сти чело­ве­че­ского сердца, в вечной при­вя­зан­но­сти заклю­ча­ется вер­ней­шее дока­за­тель­ство веч­но­сти. Вслу­ша­емся в разные отго­лоски чело­ве­че­ского сердца.

Один бла­го­род­ный ум гово­рил: «О, смерть, я бы мог все усту­пить тебе; но нико­гда не выдам тебе моих друзей».

А вот крик жен­ской души, в кото­рой чудным спле­те­нием пере­пле­лась пла­мен­ная вера с без­за­вет­ной любо­вью: «Нельзя любить глу­боко и верно без чув­ства веры и бес­смер­тия. То, что я испы­ты­ваю, кажется мне пред­вест­ни­ком другой жизни. И невоз­можно, чтобы вол­не­ния этого рода не пере­сту­пили за гро­бо­вую доску». Рус­ские поэты часто затра­ги­вали мысль о буду­щей жизни, о встре­чах в веч­но­сти. Над гробом поэта Бара­тын­ского, одного из глу­бо­чай­ших лири­ков слав­ной плеяды Пуш­кин­ской поры, в Алек­сан­дро-Нев­ской Лавре стоит памят­ник с над­пи­сан­ным на нем чет­ве­ро­сти­шием, посвя­щен­ным им страстно люби­мой жене, кото­рая его пере­жила. Поэт в бояз­ли­вой думе о том, что оста­нется жить без нее, с радо­стью рисуя себе встречу с ней в веч­но­сти, напи­сал так:

Им бес­смер­тье я при­вечу,
Им в тебе вос­кликну я,
И к душе моей навстречу
Поле­тит душа твоя47.

Один из совре­мен­ных поэтов, К.Р48., в пре­крас­ном сти­хо­тво­ре­нии выра­жает свое упо­ва­ние на то, что загроб­ная жизнь явится раз­ви­тием всего бла­го­род­ного, чистого и высо­кого, что билось в душе нашей во время земной ее жизни.

Вот это сти­хо­тво­ре­ние:

Нет! Мне не верится, что мы вос­по­ми­на­нья
О жизни в гроб с собой не унесем;
Что смерть, пре­рвав навек и радость, и стра­да­нья,
Нас усыпит забве­нья тяжким сном.

Рас­крыв­шись где-то там, ужель ослеп­нут очи
И уши навсе­гда утра­тят слух?
И память о былом во тьме загроб­ной ночи
Не сохра­нит осво­бож­ден­ный дух?

Ужели Рафа­эль, на том очнув­шись свете,
Сикс­тин­скую Мадонну поза­был?
Ужели там Шекс­пир не помнит о Гам­лете
И Моцарт «Рек­вием» свой раз­лю­бил?

Не может быть! Нет, все, что свято и пре­красно,
Про­стив­шись с жизнью, мы пере­жи­вем
И не забу­дем, нет! Но чисто, но бес­страстно
Воз­лю­бим вновь, сли­ва­ясь с Боже­ством49!

При­ве­дем еще пре­крас­ную мольбу графа А. К. Тол­стого, обра­щен­ную им к горячо люби­мой жен­щине пред ее кон­чи­ной:

О, не спеши туда, где жизнь свет­лей и чище
Среди миров иных;
Помедли здесь со мной, на этом пепе­лище
Твоих надежд земных!

От праха отре­шась, не удер­жать полета
В неве­до­мую даль!
Кто будет в той стране, о друг, твоя забота
И кто твоя печаль?

В тре­воге бытия, в без­бреж­ном колы­ха­нье
Без цели и следа,
Кто в жизни будет мне и радость, и дыха­нье,
И яркая звезда?

Слиясь в одну любовь, мы цепи бес­ко­неч­ной
Единое звено,
И выше вос­хо­дить в сиянье Правды вечной
Нам врозь не суж­дено50!

Как ясно в этом пре­крас­ном сти­хо­тво­ре­нии выра­жено это завет­ное чув­ство любя­щей, нежной души – вместе про­дол­жать вне усло­вий земли то одно, слитое из двух суще­ство­ва­ние, кото­рое обра­зует истин­ная любовь!

Вот другое сти­хо­тво­ре­ние того же поэта на ту же почти тему с моль­бою – среди бла­жен­ства рая не забыть его еще томя­щу­юся на земле душу:

В стране лучей, незри­мой нашим взорам,
Вокруг миров вра­ща­ются миры;
Там сонмы душ воз­но­сят строй­ным хором
Своих молитв немолч­ные дары;

Бла­жен­ством там сия­ю­щие лики
Отвра­щены от мира суеты,
Не слышны им земной печали клики,
Не видны им земные нищеты;

Все, что они желали и любили,
Все, что к земле при­вя­зы­вало их,
Все на земле оста­лось гор­стью пыли,
А в небе нет ни близ­ких, ни родных.

Но ты, о друг, лишь только звуки рая,
Как даль­ний зов, в твою про­ник­нут грудь,
Ты обо мне поду­май, умирая,
И хоть на миг бла­жен­ство поза­будь!


Про­щаль­ный взор бросая нашей жизни,
Душою, друг, вгля­дись в мои черты,
Чтобы узнать в заоб­лач­ной отчизне
Кого звала, кого любила ты,

Чтобы не мог моей моля­щей речи
Небес­ный хор навеки заглу­шить,
Чтобы тебе, до нашей новой встречи,
В стране лучей и пом­нить, и гру­стить51!

Никто, как поэты, не умеет так выра­зить те сокро­вен­ные, невы­ска­зы­ва­е­мые упо­ва­ния, какими полна душа чело­ве­че­ская. Так и с этою надеж­дою загроб­ного сви­да­ния. И в житиях святых есть немало ука­за­ний на то, что мы вполне сохра­ним там нашу инди­ви­ду­аль­ность, а сле­до­ва­тельно, и наши при­вя­зан­но­сти. Нако­нец, еван­гель­ский богач в загроб­ных муках видит издали Авра­ама и Лазаря и узнает их52.

Но глав­ное дока­за­тель­ство лежит в нашем сердце. Оно верует, что смерть не есть раз­лука, а соеди­не­ние, и эта вера будет оправ­дана.

10. По учению Христа мы встре­тимся на небе

Когда сад­ду­кеи спро­сили у Иисуса Христа о тайнах буду­щей жизни и, в част­но­сти, о судьбе тех, кото­рые были женаты несколько раз, Он отве­тил: В вос­кре­се­нии не женятся и не пося­гают53. Что же будет там? Они не будут супру­гами лишь в земном смысле слова. Их поло­же­ние будет как поло­же­ние обру­чен­ных людей, любя­щих друг друга вечной любо­вью. Если вы меня спро­сите: «Но что станет с их любо­вью?» – я отвечу: она будет похо­дить на при­вя­зан­ность брата к своим сест­рам, или на любовь матери к детям, или на любовь Иисуса Христа к люд­ским душам.

Так учит Еван­ге­лие. Оно есть повесть о Спа­си­теле, об умер­ших и вос­крес­ших. Он любил Своих, но воз­лю­бил их до конца, дальше гроба. В Боже­ствен­ном сиде­нии одес­ную Отца Он не поте­рял никого из тех, кого Он любил. Много раз Он воз­ве­щал это сло­вами любви еще боль­шей, чем до крест­ной смерти, с забот­ли­во­стью и оттен­ками неж­но­сти без­гра­нично тро­га­тель­ными. У Него была Мать. И что сделал Он с Ней? Не сидит ли Она одес­ную Его? И кто осме­лился бы ска­зать, что в небе Она не узнает более Своего Сына и Он не узнает Ее! Да, отно­ше­ние Иисуса Христа к Его Боже­ствен­ной Матери явля­ется силь­ней­шим дока­за­тель­ством54 того, что близ­кие на земле в небе не только не теряют друг друга, но при­хо­дят в еще более близ­кое и нераз­рыв­ное обще­ние.

Трудна была жизнь Бого­ма­тери от самого рож­де­ния Христа до Ее пре­слав­ного Успе­ния. Не в люд­ском жилье, не в тепле и при самых необ­хо­ди­мых удоб­ствах, а среди све­же­сти, хотя и южной, но холод­ной ночи, в пещере, куда заго­няли скот, родился от Нее Спа­си­тель мира. Еще до рож­де­ния Его, чудесно зачав от Духа Свя­того, Она вынесла тяжкие подо­зре­ния от обруч­ника Иосифа, хра­ни­теля Ее дев­ства, кото­рый даже хотел отпу­стить Ее от себя. Когда Мла­де­нец был впер­вые при­не­сен в храм, Бого­ма­терь услы­шала страш­ное про­ро­че­ство о том, что неко­гда оружие прой­дет Ее душу. Затем явля­ется Ангел и велит бежать в Египет, где они ски­та­лись, пока не прошла опас­ность для жизни Иисуса. Потом годы бед­но­сти и лише­ний в ничтож­ном Наза­рете, и, в дет­ские годы Отрока, впер­вые за Него вели­кая тре­вога мате­рин­ского сердца, первое пред­чув­ствие того, что Он больше при­над­ле­жит чело­ве­че­ству, чем Ей, когда Он остался в храме Иеру­са­лим­ском и когда Она искала Его три дня.

Когда Хри­стос высту­пил на про­по­ведь, Он рас­стался с Бого­ма­те­рью. Мы видим Ее с Боже­ствен­ным Сыном лишь на браке в Кане Гали­лей­ской при совер­ше­нии Его пер­вого чуда.

Глу­боко скорб­ное слово при­шлось выслу­шать Бого­ма­тери, когда одна­жды ко Христу, нахо­див­ше­муся с наро­дом внутри одного дома, пришли ска­зать, что Мать Его вне дома стоит, ожидая Его.

На этот зов и ожи­да­ние Матери Он отве­тил, что тот, кто творит волю Отца Его Небес­ного, тот Ему брат, и сестра, и мать55.

Можно думать, что Бого­ма­терь была сви­де­тель­ни­цей тор­же­ствен­ного вступ­ле­ния Ее Боже­ствен­ного Сына в Иеру­са­лим. Но в насто­я­щие права Свои, кото­рые для Нее были глав­ным обра­зом пра­вами стра­да­ния, Бого­ма­терь всту­пает лишь при Кресте. В эти невы­ра­зимо скорб­ные минуты, когда пре­дан­ный Христу ученик, Петр пер­во­вер­хов­ный, отре­ка­ется от Него, а другие [апо­столы] бегут в страхе, – Дева Мария снова стоит при Нем.

Та, Кото­рая дыха­нием Своим согре­вала Мла­денца Иисуса в яслях в ночь Рож­де­ства, теперь, в страш­ный час муки, сколько может, взором, полным бес­ко­неч­ной любви и состра­да­ния к Рас­пя­тому, уто­ляет Его неуто­ли­мую муку. Снова здесь, у Креста, совер­ша­ется вели­кое таин­ство мате­рин­ской любви Высшей из жен, рож­ден­ных женами, к вопло­тив­ше­муся чрез Нее Богу. И здесь про­изо­шло это дивное усы­нов­ле­ние стра­да­ю­щего уче­ника, кото­рый зна­ме­но­вал собою в ту минуту все стра­да­ю­щее чело­ве­че­ство, стра­да­ю­щей Бого­ма­тери56. Точно пред­чув­ствуя, что сияние Боже­ства может сму­тить греш­ный взор чело­ве­че­ский, Хри­стос изби­рает Хода­та­ицу за чело­ве­че­ство, оди­на­ково близ­кую Богу и чело­ве­че­ству.

И доселе во всяком стра­да­ю­щем хри­сти­ан­ском сердце отда­ется звук этих скорб­ных Боже­ствен­ных слов: Жено! се, сын Твой! – и: се, Мати твоя.

Чтоб понять, что пере­жила Бого­ма­терь, стоя у Рас­пя­тия, надо вспом­нить, что Она более всех людей пости­гала высоту Своего Сына. Ей были с первых Его дней внятны дви­же­ния Его Боже­ствен­ной души и открыты все невы­ра­зи­мые ее сокро­вища. И вот – при­сут­ство­вать при позор­ной и мучи­тель­ной казни такого Сына: нет слов на языке чело­ве­че­ском, чтобы выра­зить это горе!

И Она при­сут­ство­вала при Его послед­нем вздохе, при Его снятии со Креста, при пере­не­се­нии Его пре­чи­стого Тела в сад Иосифа Ари­ма­фей­ского, при погре­бе­нии Его. И весть после­до­вав­шего затем Вос­кре­се­ния была лишь вестью раз­луки с Ним.

Неко­то­рое время прожив в доме Иоанна Бого­слова, Бого­ма­терь потом про­по­ве­до­вала Еван­ге­лие, а послед­ние годы жизни про­во­дила в Иеру­са­лиме.

Скорби состав­ляли Ее удел до послед­них дней. Жажда соеди­не­ния с Ее Воз­люб­лен­ным Сыном вечно жгла душу Пре­чи­стой. Она любила ходить на места, где Он стра­дал, и тро­га­тель­ное пре­да­ние гово­рит, что дере­вья скло­ня­лись пред Бого­ма­те­рью, когда Она вхо­дила в сад Геф­си­ман­ский. Нена­висть иудеев пре­сле­до­вала Ее до конца. Со всех сторон мира хри­сти­ане стре­ми­лись в Иеру­са­лим, чтобы [уви­деть Ту], Кото­рая послу­жила свя­щен­ным ору­дием Боже­ствен­ного вопло­ще­ния. И, по сви­де­тель­ству совре­мен­ни­ков, столь оба­я­те­лен для чело­ве­че­ской души был вид Пре­чи­стой Девы, что Она и без слов была дивною Про­по­вед­ни­цею Христа. За это и нена­ви­дели Ее книж­ники и фари­сеи, всюду ста­ра­лись под­сте­речь Ее и, конечно, посяг­нули бы на Ее жизнь, если бы Ее не охра­няла чудо­тво­ря­щая Божия бла­го­дать.

Нако­нец, настал предел и Ее земным испы­та­ниям, и в день Ее Успе­ния Хри­стос сошел с небес, чтобы на Своих руках воз­не­сти на небо душу Своей Матери.

И тогда-то нача­лась Ее новая жизнь, бла­жен­ство кото­рой состоит как в непре­стан­ном виде­нии Ее Боже­ствен­ного Сына, так и в той непре­стан­ной помощи, кото­рую Она, по Своей бли­зо­сти к Богу, ока­зы­вает усы­нов­лен­ному Ей роду люд­скому. С высоты небес Пре­чи­стая часто спус­ка­ется в тот мир, стра­да­ние кото­рого Ей по лич­ному опыту так хорошо известно, так понятно.

Велико зна­че­ние собы­тия Покрова Бого­ма­тери, когда неко­то­рые святые видели Ее рас­про­стер­шею Свой омофор над молив­ши­мися в храме хри­сти­а­нами, а Боже­ствен­ный Сын вещал в ответ на Ее молитвы о роде люд­ском: «Проси, Мать Моя, Я не отвра­щусь от Тебя, но исполню все хоте­ния Твои».

И вот, это вечное хода­тай­ство Девы Марии пред Ее Сыном, еди­не­ние в небе­сах воз­нес­ше­гося на небо Иисуса Христа с Его Пре­чи­стою Мате­рью дают право и нам несо­мненно наде­яться на соеди­не­ние с людьми, нам близ­кими.

От Бого­ма­тери перей­дем к уче­ни­кам Хри­сто­вым.

Забыл ли Он их? Что сказал Он им пред раз­лу­кою? Да не сму­ща­ется сердце ваше; Я иду при­го­то­вить место вам. С какою целью? Дабы там, где буду Я, и вы были57. О, свя­щен­ное слово! Ведь это та же мысль, что выра­жена в том крике души, кото­рый мы недавно при­во­дили: «Смерть, смерть, охотно отдам тебе все осталь­ное, но не тех, кого я люблю!».

Что гово­рит Он еще? Сядете вы на две­на­дцати пре­сто­лах, судя две­на­дцати коле­нам Изра­иль­ским58. Кто осме­лится утвер­ждать, что на этих две­на­дцати пре­сто­лах они не узнают друг друга, или что не узнают тех, кого должны будут судить, или те, кто будут ими судимы, не узнают своих судей!

В каком образе пред­став­ляет Гос­подь небес­ную жизнь? В образе пира. «Тот, кто будет побе­ди­те­лем, тому Я дам сесть за Моей тра­пе­зой в Моем цар­стве»59. И эти зван­ные на тра­пезу неужели могут не знать друг друга? Неужели же это тень пира, состо­я­щего из чуждых друг другу и не узна­ю­щих друг друга теней!

11. По учению Церкви мы встре­тимся на небе

От дока­за­тель­ства Еван­ге­лия обра­тимся к тому, что гово­рит Цер­ковь.

Тысячу раз в разных формах с совер­шен­ной ясно­стью она утвер­ждает, что на небе люди встре­тятся, узнают друг друга, будут вза­имно друг друга любить. Цер­ковь учит молиться для того, чтобы люди достигли этого сча­стья.

На чем осно­вано почи­та­ние святых? Неужели святые только блед­ные, пустые тени, лишен­ные лич­но­сти, не узна­ю­щие одна другую, не пом­ня­щие более о земле, погло­щен­ные исклю­чи­тельно высшим созер­ца­нием Бога?

Наобо­рот, это суще­ства дея­тель­ные, живые, полные лич­ного начала. Они и в небе сохра­няют при­су­щий каж­дому харак­тер; и там они соеди­нены одним чув­ством любви и забо­тятся о нас, о нашей жизни, при­ни­мают уча­стие в земных делах, зорко следят за нашей борь­бой, за нашими побе­дами и помо­гают нам.

И о чем просит для нас Цер­ковь на всяком празд­нике святых? Чтобы мы удо­сто­и­лись жить среди них. А оче­видно, что сча­стье жизни среди святых пред­по­ла­гает, что мы их узнаем и будем ими узнаны. Мало того, чтобы не оста­вить нас в сомне­нии, Цер­ковь просит дать нам сча­стье их видеть. Наше бла­жен­ство будет в том, что мы будем чув­ство­вать их, видеть их и сами будем ими видимы, а не будем только нахо­диться около них, погло­щен­ные Боже­ствен­ным созер­ца­нием. Мы их увидим, вза­имно друг друга узнаем, будем любить друг друга. Это гово­рит Цер­ковь, кото­рая застав­ляет повто­рять это два­дцать раз, сто раз всякий год, или, вернее, всякий день при [празд­но­ва­нии] памяти каж­дого свя­того.

12. Все отцы Церкви верили в про­дол­жа­е­мость семьи, дружбы и любви на небе

Мы при­вели столько тор­же­ствен­ных дока­за­тельств нашего поло­же­ния, что теперь может пока­заться мало­по­лез­ным при­во­дить здесь сви­де­тель­ства того, что писали по этому вопросу учи­тели Церкви.

Но мы сде­лаем быст­рое обо­зре­ние глав­ней­ших их поло­же­ний. Перед вами прой­дут слова и мысли вели­чай­ших гениев и бла­го­род­ней­ших сердец, и вы лишний раз почув­ству­ете, какая суще­ствует гар­мо­ния между Богом и чело­ве­ком, между исти­нами рели­гии и закон­ными тре­бо­ва­ни­ями чело­ве­че­ской души. Мы при­во­дим эти сви­де­тель­ства в хро­но­ло­ги­че­ском порядке [жизни] их авто­ров.

Тер­тул­лиан60

Он был одним из самых глу­бо­ких умов хри­сти­ан­ства, само­углуб­лен­ный гений, [имел] аске­ти­че­ское сердце, мало­до­ступ­ное люд­ским при­вя­зан­но­стям. Именно потому, а также по его бли­зо­сти к апо­столь­ским вре­ме­нам его слова при­об­ре­тают двой­ную цену.

«В вечной жизни Бог точно так же не раз­лу­чит тех, кого Он соеди­нил, как Он не допус­кает их раз­лу­че­ния в этой земной жизни. Жена будет всегда подру­гой мужа, и муж будет обла­дать в ней тем, что есть в ней глав­ного и луч­шего: ее серд­цем. Отсут­ствие отно­ше­ний низ­шего харак­тера не будет для него поте­рею. И супру­же­ское еди­не­ние не явля­ется ли более воз­вы­шен­ным, когда оно более чисто?»

Святой Киприан61

Вслу­шай­тесь в его пре­крас­ные слова: «Мы про­хо­дим через этот печаль­ный мир, как чуже­стран­ные пут­ники. Будем же тос­ко­вать о том дне, кото­рый вернет нас в родной дом, кото­рый воз­вра­тит нам небо. Изгнан­ник спешит вер­нуться в оте­че­ство. И тот, кто пус­ка­ется в путь по морю, чтоб вер­нуться к своим, жаждет попут­ного ветра, чтобы поско­рее обнять тех, кого он любит. Наше оте­че­ство – это небо и наши отцы, кото­рые ушли в него раньше нас. Будем же спе­шить встре­титься с ними. В небе нас ждет вели­кое число лиц нам доро­гих. Нас зовет туда целая семья родных, бра­тьев и детей, кото­рые, уве­рен­ные теперь в своем сча­стье, бес­по­ко­ятся о нашем спа­се­нии. Пойдем к ним, обни­мем их. Какая это будет радость для них и для нас!».

Святой Афа­на­сий62

У этого вели­кого и глу­бо­кого бого­слова есть одно слово, отно­ся­ще­еся к нашему вопросу, ясное, как брил­ли­ант. Один из его трак­та­тов оза­глав­лен: «Необ­хо­ди­мый вопрос, кото­рый должен знать всякий хри­сти­а­нин». В ответ на три­на­дца­тый вопрос читаем: «Душам пра­вед­ным на небе Гос­подь дает вели­кое благо: они насла­жда­ются вза­им­ным обще­нием».

Свя­ти­тель Амвро­сий63

Его мягкий и тро­га­тель­ный гений не мог оста­вить без ответа столь важный вопрос. Он изли­вает свои чув­ства в вели­ко­леп­ной молитве, направ­лен­ной к только что умер­шему брату: «Брат мой! Так как ты опе­ре­дил меня, то при­го­товь мне место в этой общей всем нам оби­тели, кото­рая теперь для меня желан­нее всех. И, как на земле все было между нами общее, так пусть будет и на небе. Да не будет между нами ни в чем раз­дела. Не застав­ляй долго ждать того, кто так страстно стре­мится соеди­ниться с тобою! Подо­жди того, кто идет к тебе навстречу; помоги тому, кто спешит к тебе; и, если тебе кажется, что я слиш­ком медлю, ускорь мой приход к тебе. О, отец, какое уте­ше­ние оста­ется мне, кроме надежды соеди­ниться с вами двумя? Да. Я уте­ша­юсь надеж­дою, что раз­лука наша из-за твоего ухода не будет про­дол­жи­тельна и что ты полу­чишь бла­го­дать при­влечь к себе скорее того, кто так горько о тебе сожа­леет».

Про­дол­жим сви­де­тель­ства цер­ков­ных писа­те­лей о том, что в загроб­ной жизни мы узнаем друг друга.

Бла­жен­ный Авгу­стин64

Все его тво­ре­ния полны этого учения. При­ве­дем только два отрывка. Вот его слова о друге, кото­рый тогда только что был погре­бен:

«Мой Нев­ри­дий, мой доро­гой друг, живет в счаст­ли­вой оби­тели, о кото­рой он так много рас­спра­ши­вал меня, – меня, столь мало посвя­щен­ного в эти вопросы, чтобы ему отве­тить. Он не скло­няет уже слух свой к моим словам; но он при­ни­кает устами к Тебе, Гос­поди, к Источ­нику жизни, и, навсе­гда счаст­ли­вый, он всегда насы­ща­ется вдо­воль сооб­разно вели­ко­сти своей жажды. И, однако, я не боюсь, что он пре­сы­тится до того, что забу­дет меня, потому что он вку­шает, Гос­поди, Тебя, – Тебя, Кото­рый меня нико­гда не забы­вал».

А вот другое место, где он гово­рит о своей матери:

«Нет, умер­шие не воз­вра­ща­ются. Ибо если бы эта воз­мож­ность была им дана, то не было бы той ночи, в кото­рую не явля­лась бы мне моя пра­вед­ная мать, кото­рая в тече­ние своей жизни не могла жить в раз­луке со мной; кото­рая сле­до­вала за мной по суше и по морю в самые отда­лен­ные страны, чтоб только не поки­дать меня. А разве Богу Самому было ли бы угодно, чтобы, всту­пая в более счаст­ли­вое суще­ство­ва­ние, она стала бы менее любя­щею и не пришла бы уте­шить меня в моих стра­да­ниях, она, любив­шая меня более, чем можно выра­зить?». «Всту­пая в более счаст­ли­вое суще­ство­ва­ние, она не могла стать менее любя­щей!»

Вот несо­мнен­ная уве­рен­ность в уте­ши­тель­ной истине, что мы встре­тимся неко­гда, чтобы про­дол­жать нашу вза­им­ную любовь.

Святой Иоанн Зла­то­уст65

Этот вели­кий про­по­вед­ник желал уте­шить моло­дую вдову, поте­ряв­шую своего мужа после пяти лет самого без­об­лач­ного, истин­ного, хри­сти­ан­ского супру­же­ства. Чем же он уте­шает ее? Он не гово­рит ей: «Утешь­тесь, вы его нико­гда не уви­дите. Вы будете жить на том же небе, но столь погло­щен­ные Боже­ствен­ным созер­ца­нием, что вы даже не узна­ете друг друга». Нет, нет, нет! При­слу­шай­тесь к его словам: «Если вы хотите уви­деть на небе вашего мужа, если вы хотите насла­диться вза­им­ным обще­нием, то про­си­яйте сами той чистой жизнью, какая сияла в нем. Тогда вы будете жить с ним не только в тече­ние пяти лет, как на земле, не только в тече­ние два­дцати, ста, тысячи, десяти тысяч лет, но в тече­ние бес­ко­неч­ных веков. Вы встре­тите его не в этой телес­ной кра­соте, кото­рою он был одарен, живя на земле, но в ином блеске, в кра­соте, кото­рая свер­ка­нием своим затмит сол­неч­ные лучи. Сде­лав­шись под­ра­жа­тель­ни­цей его доб­ро­де­те­лей, вы будете при­няты в ту же оби­тель, и вам будет воз­можно вновь на бес­ко­неч­ные веки быть соеди­нен­ной с ним не связью зем­ного брака, но другой, лучшей связью. Первая соеди­няет только тела, между тем как вторая, более чистая, оба­я­тель­ная и святая, соеди­няет душу с душой».

Эти слова под­твер­ждают то, что мы гово­рили выше. Супруги не будут более супру­гами в земном смысле, но вечно любя­щими людьми. От брака их оста­нется только духов­ная связь.

Святой Феодор Студит66

Монах-аскет VIIIIX веков, он был совре­мен­ни­ком появ­ле­ния недоб­ро­ка­че­ствен­ного учения ложных мисти­ков, извра­щав­ших истин­ную рели­гию, и с него­до­ва­нием опол­чился против этого заблуж­де­ния.

«Безум­ное учение, – вос­кли­цал он, – бого­хуль­ное учение! Да, нельзя в этом сомне­ваться: брат узнает своего брата, отец – своих детей, жена – своего мужа, друг – своего друга. Мы узнаем друг друга, и наша жизнь в Боге будет еще радост­нее бла­го­даря этому новому бла­го­де­я­нию, что мы узнáем друг друга».

Он писал одной вдове:

«Бог, Кото­рый вас создал и Кото­рый в вашу моло­дость соеди­нил вас с таким выда­ю­щимся чело­ве­ком, сумеет вновь соеди­нить вас с ним в день вос­кре­се­ния. Смот­рите на раз­луку с ним, на его уда­ле­ние от вас как на про­дол­жи­тель­ное его путе­ше­ствие. Ведь, если бы царь при­ка­зал ему ехать вдаль, вы бы пре­кло­ни­лись пред этим реше­нием. А Тот, Кто пове­лел ему идти в этот путь, – истин­ный Царь, един­ствен­ный Царь все­лен­ной. И я умоляю вас именно так при­нять эту смерть, уве­рен­ный, что вы снова будете обла­дать вашим мужем в день Гос­по­день».

Тереза6768

Одна­жды Тереза была угне­тена печа­лью, стра­да­нием, чув­ство­вала какое-то духов­ное изну­ре­ние, что бывает иногда с самыми силь­ными душами. Что же делает Спа­си­тель, чтобы ее уте­шить? Она рас­ска­зы­вает об этом сама: «Едва прошло несколько мгно­ве­ний, как какое-то виде­ние с непо­сти­жи­мою силою вос­хи­тило меня. Я была вос­хи­щена духом, и первые лица, кото­рых я уви­дела, были мой отец и мать». Она видит их в небе, нахо­дясь сама на земле; она узнает их, несмотря на то гро­мад­ное про­стран­ство, кото­рое отде­ляет рай от нашего сердца. Как же не увидит и не узнает их она, когда это рас­сто­я­ние будет уни­что­жено!

Ксавье69

«Вы гово­рите, – писал он Игна­тию, – что пла­менно жела­ете меня видеть еще раз пред смер­тью. О! Единый Бог, видя­щий внут­рен­ность сердец наших, знает, какое живое и глу­бо­кое впе­чат­ле­ние про­из­вело на мою душу это дока­за­тель­ство вашей любви ко мне! Всякий раз, когда я вспо­ми­наю об этом, мои глаза невольно напол­ня­ются сле­зами, и, если мне пред­став­ля­ется доро­гая мысль, что я могу еще раз обнять вас, я про­ли­ваю тогда потоки слез, кото­рых ничто не может оста­но­вить. Увы, веро­ят­нее всего, что на земле между нами не будет уже дру­гого, иного обще­ния, но в небе, в небе мы встре­тимся лицом к лицу, и тогда как мы обни­мемся!»

Фран­циск Саль­ский70

Вся книга этого епи­скопа полна уте­ши­тель­ного учения, что мы встре­тимся на небе и что там довер­шатся отно­ше­ния дружбы, семьи, – всех тех связей, кото­рые здесь, на земле, прошли лишь свою зача­точ­ную стадию.

Он пишет одной вдове, только что поте­ряв­шей своего мужа: «Через корот­кое время и мы после­дуем за ним на небо. Там осу­ще­ствятся и про­дол­жатся навек все те добрые хри­сти­ан­ские дру­же­ствен­ные отно­ше­ния, кото­рые лишь нача­лись для нас на земле. Это глав­ная мысль, с кото­рою думают о нас усоп­шие друзья».

Пишет дочери, поте­ряв­шей своего отца: «Не будем скор­беть. Мы скоро соеди­нимся. Мы посто­янно и неуклонно направ­ля­емся к той стране, где наши усоп­шие. Будем только ста­раться доб­рыми подви­гами под­ви­заться и под­ра­жать тому добру, кото­рое мы видели в них».

Матери, поте­ряв­шей своего ребенка: «Хра­ните мирный дух и ста­рай­тесь жить серд­цем в мире, где оби­тает ваш малень­кий ребе­нок. Вы скоро его най­дете. Все лица, с кото­рыми мы жили здесь, но кото­рых ото­рвала от нас смерть, будут воз­вра­щены нам на небе­сах».

Фене­лон71

Его любя­щее сердце вну­шило ему сле­ду­ю­щие нежные строки: «Как горячо жела­тельно, чтобы все добрые друзья могли уме­реть в один день!».

И как он умеет уте­шать тех, кого он любит, когда сердце их пора­жено утра­тою. Он только не думает, что наста­нет день новой встречи и что раз­лу­че­ние, про­из­ве­ден­ное смер­тью, будет раз­ру­шено, но он не при­знает за смер­тью власть даже теперь раз­лу­чать лица, кото­рые любят друг друга. Нико­гда для него их при­сут­ствие не бывает столь ощу­ти­тельно, как когда смерть делает невоз­мож­ным их реаль­ное при­сут­ствие. Он пишет одной вдове: «Только чув­ства и вооб­ра­же­ние лиши­лись своего пред­мета. Тот, кого мы не можем более видеть, с нами более, чем когда-либо прежде. Мы всегда найдем его в нашем круге. Он нас видит, он нам ока­зы­вает истин­ную помощь. Он лучше нас знает наши немощи. А сам осво­бо­дился и просит у Бога необ­хо­ди­мое лекар­ство для нашего выздо­ров­ле­ния. Для меня, кото­рый уже столько лет был лишен воз­мож­но­сти его видеть, он как бы воз­вра­щен мне смер­тью. Я с ним говорю; я откры­ваю ему сердце; мне кажется, что я встре­ча­юсь с ним пред Богом, и, хотя я горько его опла­кал, я не могу думать, что я его поте­рял. О, сколько реаль­но­сти в этом тайном еди­не­нии!».

Другой: «Соеди­нимся серд­цем с тем, о ком мы жалеем: он не уда­лился от нас, став неви­ди­мым. Он нас видит, любит, его тро­гают наши нужды. Бла­го­по­лучно достиг­нув при­стани, он молится за нас, под­вер­жен­ных бурям. Он гово­рит нам тайным голо­сом: «Спе­шите придти ко мне». Чистые души про­дол­жают видеть, любить своих истин­ных друзей. Их дружба бес­смертна, как ее источ­ник. Неве­ру­ю­щие любят лишь самих себя. Они бы должны при­хо­дить в отча­я­ние из-за того, что смерть уносит их друзей навсе­гда. Но хри­сти­ан­ская дружба изме­няет види­мое хри­сти­ан­ское обще­ство, раз­дви­гает его гра­ницы, делает усоп­ших людей [его чле­нами]. И, опла­ки­вая их, хри­сти­ан­ство обе­щает встречу с ними лицом к лицу в стране истины и на лоне вечной любви».

Но довольно. Мы могли бы уве­ли­чить число сви­де­тельств, между тем как вопрос доста­точно осве­щен. Итак, чело­ве­че­ское сердце не обма­ну­лось: то, что состав­ляет его мечту, то нахо­дит оно в учении рели­гии. Рели­гия также не оши­ба­ется: то, чему она учит, то состав­ляет мечту, надежду, жела­ние, горя­чую веру чело­ве­че­ского сердца. Оба эти света – свет Откро­ве­ния рели­гии, идущей от Бога, и свет, исте­ка­ю­щий из чело­ве­че­ского сердца, – сли­лись здесь в полной гар­мо­нии. Оба они для окон­ча­тель­ного уте­ше­ния чело­века сви­де­тель­ствуют, что все на земле есть только начало и что мы на небе довер­шим все, нача­тое здесь; что наш ум насла­дится там светом и сердце любо­вью и что все это будет насла­жде­нием не оди­но­ким, но в кругу наших друзей и семьи. Это будет та же жизнь, кото­рую мы ведем здесь, кроме греха, и в еди­не­нии с Богом.

Хотите пред­ста­вить себе эту пре­крас­ную небес­ную жизнь? Вспом­ните [тро­га­тель­ную] кар­тину, [изоб­ра­жа­ю­щую] бла­жен­ных Авгу­стина и Моники72 у окна в Ости. Они сидят вече­ром в тихой беседе. Перед ними обшир­ные сады, небо Италии, Тибр, всегда столь печаль­ный и задум­чи­вый. Бес­ко­неч­ное море перед гла­зами, бес­ко­неч­ное небо в их серд­цах. Мало-помалу думой и молит­вой они воз­но­сятся выше этих обшир­ных про­странств, выше звезд, выше своих душ, выше вся­кого созда­ния, до Самого Бога. Они дости­гают Его, они каса­ются Его поры­вом ума, поры­вом сердца, и в тече­ние минуты их души забы­ва­ются в виде­нии веч­но­сти. Но они не всту­пают в нее уеди­ненно. Сын в своем вос­хи­ще­нии не забы­вает мать; мать в своем сча­стии не забы­вает сына; они всту­пают вместе; их руки соеди­нены и сжи­мают друг друга, и, раз­де­ляя святое вол­не­ние, они уве­ли­чи­вают свое бла­жен­ство.

При­бавьте сюда бес­ко­неч­ность – и пред вами будет небо: очи и сердце, устрем­лен­ные к Богу, и рука в руке тех, кого мы любим.

III. Исто­рия одной души73

1. Пролог

Изло­жив отвле­чен­ные прин­ципы и пока­зав, как умеет вера в Иисуса Христа и как лишь она одна может уте­шать вели­кие стра­да­ния жизни, я бы хотел дать тому дока­за­тель­ства. В жизни все ищут фактов. Так вот факт, кото­рого я был сви­де­те­лем. В насто­я­щем рас­сказе нет ни одного слова, кото­рое бы не было про­из­не­сено в дей­стви­тель­но­сти, нет строки, кото­рая не была бы прав­дива.

Это стра­ница из моих вос­по­ми­на­ний – я чуть не сказал было: стра­ница моего сердца, – вся оро­шен­ная моими сле­зами. Я желал бы, чтобы она могла дока­зать тому, кто ее про­чтет, как дока­зала она мне самому, насколько силен Бог уте­шать уми­ра­ю­щих и как велико зна­че­ние рели­гии в вели­ких душев­ных испы­та­ниях.

Но я спешу пре­ду­пре­дить тех, кто станет читать эти стра­ницы, что в них нет ничего осо­бен­ного. Это одна из тысячи тяже­лых драм, какие про­ис­хо­дят во всех семьях, какие вы, может быть, видали, каких я не поже­лал бы вам видеть нико­гда. Пре­лест­ный шест­на­дца­ти­лет­ний ребе­нок мед­ленно уга­сает на руках отца и матери; она нахо­дит в рели­гии силу улы­баться смерти, а ее отец и мать в той же рели­гии нахо­дят силу не уме­реть с горя, видя, как смерть выры­вает их дитя из роди­тель­ских объ­я­тий. Вот и все.

Необ­хо­димо было, чтобы хри­сти­ан­ство доста­вило им эти вели­кие уте­ше­ния. Иначе оно сде­лало бы раз­луку слиш­ком тяже­лою. Ведь хри­сти­ан­ство учило любви. И тем самым оно было осуж­дено изоб­ре­сти лекар­ство для ран любви.

Может быть, лучшее из всего того, что мною было здесь ска­зано, – это насто­я­щая исто­рия, кото­рая дока­жет досто­ин­ство этого лекар­ства. В ней вера явля­ется живою. В ней чув­ству­ется при­сут­ствие Того Духа, Кото­рого бла­го­дар­ное чело­ве­че­ство назвало Благим Уте­ши­те­лем. Повто­ряю еще раз, что в рас­сказе этом все просто и верно. В нем ничего не при­ду­мано. Все про­изо­шло, как я рас­скажу.

29 июля 18… года я прибыл на берег моря.

У океана и у Сре­ди­зем­ного моря Фран­ция обла­дает бере­гами изу­ми­тель­ной кра­соты. Но из всех мор­ских окраин, какие я видал на своем веку, ни одна не каза­лась мне столь ори­ги­нально кра­си­вою – сна­чала груст­ной, а потом при­вле­ка­тель­ной, – как та, на кото­рую я прибыл в тот день.

Пред­ставьте себе направо и налево под вашими ногами, пред вашим взором, сколько он может охва­тить, целое море мяг­кого белого песка. Это море охва­чено амфи­те­ат­ром дюн, на кото­рых растет мор­ской трост­ник, раз­ве­ва­ю­щийся по ветру своими высо­кими стеб­лями. За ним насто­я­щее море. В этот гро­мад­ный берег, ширину кото­рого не может обнять глаз, океан бес­шумно и мягко уда­ряет своими вол­нами. Когда небо туманно и густые, черные тучи заво­ла­ки­вают гори­зонт, когда идешь по этой пес­ча­ной пустыни вдоль пустыни водя­ной, – тогда можешь думать, что нахо­дишься в печаль­ных степях. Иногда утром, откры­вая окна, видишь пред гла­зами те снеж­ные эффекты, какие изоб­ра­зил один зна­ме­ни­тый худож­ник на боль­шой груст­ной кар­тине отступ­ле­ния из России армии Напо­леона. Но когда [лучи] солнца прон­зят тучи, зре­лище меня­ется. Оба моря – море волн и море песка – разом свер­кают и ослеп­ляют. Вам кажется, что вас пере­несли в Египет, в рас­ка­лен­ную пустыню Сахару. Только здесь, на берегу моря, видишь все вели­чие при­роды, но не чув­ству­ешь, как в пустыне, ее изну­ри­тель­ного зноя. Из тех защи­щен­ных и теплых гнез­ды­шек, кото­рые в более холод­ные дни устра­и­ва­ешь себе в дюнах, спус­ка­ешься к берегу. Садишься под тень рыба­чьего чел­нока, ожи­да­ю­щего для отплы­тия при­лива, и под паля­щим солн­цем нахо­дишь неожи­данно свежий и вос­хи­ти­тель­ный покой.

Ничто не срав­нимо с кра­со­той вече­ров на этом побе­ре­жье. Только что солнце спу­сти­лось в море, как гро­мад­ный шар, покрас­нев­ший в огне; только что баг­ря­ная линия, идущая по гори­зонту, начала блед­неть; днев­ной ветер падает, и уста­нав­ли­ва­ется тишина. Чистый и живой воздух, полный запа­хов моря, сво­бодно дви­жется по этой пустыне. Невольно выхо­дишь из ком­наты, при­вле­чен­ный этим оча­ро­ва­нием вечера, пред кото­рым нельзя усто­ять. Садишься возле своего домика и сидишь целыми часами, погру­жен­ный в мечты без конца пред этою бес­ко­неч­но­стью песков под ногами, бес­ко­неч­но­стью волн пред гла­зами, бес­ко­неч­но­стью звезд над голо­вою. Если случай или, вернее, сча­стье устроит так, что около вас в эти минуты будет нахо­диться живая душа, спо­соб­ная понять эту кра­соту, ощу­тить эту гар­мо­нию вместе с вами и, как вы, отзы­ваться на эти веяния бес­ко­неч­ного, слить ваше вол­не­ние со своим вол­не­нием, то вы пере­жи­вете тогда одно из самых свет­лых насла­жде­ний, какие только поз­во­лено душе испы­тать в этом мире.

И я пере­жил это насла­жде­ние.

Я встре­тил там семью, в кото­рую неза­долго до того я был введен, как это часто бывает у свя­щен­ни­ков, самым неожи­дан­ным обра­зом.

Одна моло­дая девушка, услы­хав мою про­по­ведь в один из самых важных момен­тов моей жизни, поже­лала спро­сить у меня несколько сове­тов. Добро, кото­рое я поста­рался ей при­не­сти, снис­кало мне бла­го­дар­ность ее отца и матери. Затем я бла­го­сло­вил ее брак, окре­стил ее пер­вого ребенка. Но я не мог думать тогда, что Бог, давший мне уча­стие во всех их радо­стях, еще ближе и навсе­гда свяжет меня с ними путем их стра­да­ний.

Нико­гда не забуду я слиш­ком крат­ких часов, кото­рые я про­во­дил в кругу этой милой семьи, казав­шейся мне каким-то свя­ти­ли­щем мира, еди­но­ду­шия, воз­вы­шен­но­сти и бла­го­род­ства, где редкая кра­сота моло­дых деву­шек была лишь отсве­том их душев­ной кра­соты. По вече­рам, сидя перед дачей – мать около меня, дочери вокруг нас, млад­ший сын – играя на песке и неза­метно при­слу­ши­ва­ясь к нашему раз­го­вору, – мы бесе­до­вали.

Мы гово­рили о Боге, о душе, о том, как гово­рить с Богом; гово­рили о буду­щем, о сча­стье – о сча­стье земном и о сча­стье небес­ном. В пят­на­дцать, восем­на­дцать, в два­дцать лет (именно [таков] был воз­раст этих трех моло­дых деву­шек, так хорошо пони­ма­ю­щих эти вещи) сердце устрем­ля­ется таким искрен­ним, чистым поры­вом к Богу! Иногда, начи­ная с улыб­кой и окан­чи­вая со слезой, я гово­рил девуш­кам о тщете всех земных вещей, о кра­соте, кото­рая про­хо­дит, о при­вя­зан­но­стях сердца, кото­рыми не надо пре­не­бре­гать, кото­рых, наобо­рот, надо про­сить у Бога, ибо в жизни нет ничего луч­шего, но кото­рые лишь через Одного Бога при­об­ре­тают бла­го­уха­ние кра­соты и проч­ность. Как сладко было это изли­я­ние наших душ в длин­ных при­ят­ных бесе­дах! Сколько раз ста­ра­лись мы уко­ро­тить их, но напрасно. Всякий день вновь поста­нов­ляли пра­вило, первым пунк­том кото­рого назна­ча­лось рано лечь, чтобы раньше встать и всякий вечер мы с изум­ле­нием узна­вали, что заго­во­ри­лись еще долее, чем нака­нуне.

Я сказал, что эти беседы о тщете всех земных явле­ний почти всегда вызы­вали слезу. В недрах этой семьи была недав­няя мучи­тель­ная рана, кото­рую не надо было бере­дить из страха услы­шать неволь­ный крик боли. Прежде всех доче­рей было чет­веро, и стар­шая – нельзя ска­зать самая кра­си­вая (потому что они кра­со­тою сопер­ни­чали друг с другом), но самая совер­шен­ная воз­рас­том и обра­зо­ва­нием – умерла два года назад, во всем цвете юности, при дости­же­нии сем­на­дца­ти­лет­него воз­раста. Она умерла [крот­кой], как Ангел, и память о ней повергла в грусть и вместе с тем при­дала какую-то особую духов­ность всей семье. Но не о ней я буду гово­рить. Я знал ее только по словам ее матери; видел ее только один раз, в день воз­вра­ще­ния ее с юга, неза­долго до смерти. Ее крот­кое и пре­крас­ное лицо носило на себе глу­бо­кий след болезни, кото­рая вскоре унесла ее [жизнь]. Когда я ее увидел, она в Орле­ан­ском соборе стояла на коле­нях у под­но­жия Пре­чи­стой Девы. Ее черные боль­шие глаза были непо­движно устрем­лены на алтарь. Я не гово­рил с ней. Она мельк­нула предо мною, как сон, как виде­ние Ангела, кото­рый кос­нулся земли и, стра­дая на ней, поспешно улетел на небо…

В то время как я стал сбли­жаться с этой семьей, зага­доч­ная болезнь, кото­рая так быстро унесла стар­шую дочь, напра­вила свои удары на самую млад­шую.

Ее звали Гаэтана. Ей было пят­на­дцать лет. Хотя она не достигла еще пол­ного блеска кра­соты, можно было пред­ви­деть, что она будет насто­я­щая кра­са­вица. Нико­гда я не забуду тот день, когда ее кра­сота впер­вые меня пора­зила. Это было в день сва­дьбы ее второй сестры. Она вошла в гости­ную в розо­вом платье, кото­рое ей уди­ви­тельно шло: высо­кая, строй­ная, гибкая, с искря­щи­мися гла­зами, с оча­ро­ва­тель­ной улыб­кой. Пока она предо мною вела с двумя подру­гами тот милый деви­чий раз­го­вор, в кото­ром все так невинно и радостно и кото­рый похо­дит на щебе­та­ние птиц, кто-то тихо сказал мне на ухо, что она так же, как и ее стар­шая сестра, обре­чена на смерть и что она не дожи­вет до сем­на­дцати лет. Я не хотел этому верить. Ее кра­сота, ее чрез­вы­чай­ная живость, ее юная бой­кость, оча­ро­ва­тель­ная улыбка и та радость, кото­рая как будто обле­гала ее и сияла из нее, – все это состав­ляло такой кон­траст с тем, что мне только что ска­зали о ней, что я не мог ото­рвать от нее глаз. Я сделал это лишь тогда, когда почув­ство­вал, что на мои глаза невольно навер­ну­лись слезы.

Ум в этом пре­лест­ном созда­нии был еще заме­ча­тель­нее, чем телес­ная кра­сота. Ее обра­зо­ва­ние было немного запу­щено, потому что ей не испол­ни­лось четыр­на­дцати лет, когда забо­лела ее сестра Луиза. Мать их увезла свою уми­ра­ю­щую дочь в самые теплые по кли­мату места Фран­ции и Италии, не имея более ни вре­мени, ни сил зани­маться Гаэта­ной. Когда же потом слу­чи­лось несча­стье, раз­вя­зав­шее руки матери, первые при­знаки ужас­ной болезни, про­явив­шейся в девушке, заста­вили тща­тельно обе­ре­гать ее от всяких вол­не­ний и отло­жить заня­тия.

Впро­чем, она в них и не нуж­да­лась. Она, не учась ничему, все уга­ды­вала. В ней было какое-то пости­же­ние вещей. Она не изу­чала музыку, как все, но как только поста­вила руки на кла­виши, все поняла и стала сочи­нять сама. То же самое было с рисо­ва­нием. Она не видала ни одного учи­теля, как уже пре­красно рисо­вала каран­да­шом, осо­бенно кари­ка­туры. Так как прежде горе ее не каса­лось, она имела наклон­ность схва­ты­вать смеш­ную сто­рону пред­ме­тов или вещей. Быст­рым взором про­ни­кала она во всякое житей­ское поло­же­ние и нахо­дила для харак­те­ри­стики его ори­ги­наль­ные выра­же­ния, вызы­вав­шие неволь­ную улыбку. Она страстно любила кра­соту и в искус­стве не выно­сила посред­ствен­но­сти. Мы увидим впо­след­ствии, какое было и чем могло стать ее сердце.

Выда­ю­щи­мися чер­тами его были вели­ко­ду­шие и неж­ность. Но, вместе с тем какая-то стран­ная робость, какая-то пуг­ли­вость стес­няла порывы этой неж­но­сти. Это было глу­бо­кое сердце, кото­рое не смело открыться и ждало, чтобы его полю­били. И тогда оно с жаром воз­вра­щало все то, что ему было дано…

В то время, о кото­ром я повест­вую, весе­лье Гаэтаны, пора­зив­шее меня год назад на сва­дьбе ее сестры, умень­ши­лось. Мед­лен­ность ее походки, скры­тый огонь ее глаз, блед­ная про­зрач­ность ее лица, эта улыбка с оттен­ком грусти вместо преж­ней весе­ло­сти и шалов­ли­во­сти, – все сви­де­тель­ство­вало об уси­ле­нии болезни, хотя еще и не гово­рило о бли­зо­сти смерти. Но все мое зна­ком­ство с ней огра­ни­чи­лось одной встре­чей; я не знал ее души, и ничто не пред­ре­кало мне, что Бог назна­чил меня, чтобы помочь этому милому ребенку рас­статься с землей и вер­нуться на небо.

Вот первый при­знак, заста­вив­ший меня при­за­ду­маться.

Утром того дня, когда я должен был уехать в Орлеан, я гулял по берегу, раз­мыш­ляя и молясь, гото­вясь к слу­же­нию литур­гии. В это время ко мне подо­шла мать Гаэтаны.

В серд­цах мате­рей бывают какие-то пред­чув­ствия. Она тре­во­жи­лась. Она чув­ство­вала, что ее ребе­нок усколь­зает от нее. Она выска­зала жела­ние, чтобы я не уезжал, не вос­поль­зо­вав­шись той при­вя­зан­но­стью, кото­рую испы­ты­вала ко мне ее дочь, чтобы про­ник­нуть в ее сердце. Ей хоте­лось, чтобы я сбли­зился с этой моло­дой душой, чтобы я заро­нил в нее слова и мысли, кото­рые по край­ней мере при­го­то­вили бы ее к собы­тию несо­мнен­ному и близ­кому.

Уди­ви­тель­ное дело! Я был менее матери убеж­ден в опас­но­сти для этой юной жизни. Мне каза­лось, что смерть стар­шей дочери застав­ляет ее смот­реть слиш­ком пес­си­ми­стично на поло­же­ние этой боль­ной. Но как было мне отка­зать в такой воз­вы­шен­ной просьбе? Надо было только выбрать пред­лог, чтобы не пора­зить вооб­ра­же­ние юной боль­ной.

Нака­нуне вече­ром дети очень про­сили меня остаться еще на день. Тогда я был непре­кло­нен. Теперь я отвел боль­ную в сто­рону и сказал ей:

– Милая Гаэтана, знаете ли, что я наду­мал? Вместо того чтобы ехать завтра, я уеду только после­зав­тра.

Она была чрез­вы­чайно обра­до­вана.

– Но я ставлю усло­вие, – при­ба­вил я с улыб­кой, – завтра я отслужу обедню для вас, и вы за ней при­об­щи­тесь. Будем про­сить Бога вер­нуть вам здо­ро­вье. Вы, конечно, знаете, милое дитя, что Гос­подь есть наи­луч­ший врач души и тела.

Ребе­нок ничего не отве­тил. Я понял при­чину этого сму­ще­ния.

– Вас, конечно, стес­няет испо­ведь?

– О, да, – ска­зала она, – я нико­гда не смогу испо­ве­до­ваться пред свя­щен­ни­ком, кото­рого я не знаю. – И, помол­чав немного, она доба­вила: – Вот если бы вы могли…

– Если только это вас оста­нав­ли­вает, милое дитя, – отве­чал я, – не бес­по­кой­тесь. Готовь­тесь же: завтра мы про­ве­дем пре­крас­ный день.

Я немед­ленно послал депешу епи­скопу, в епар­хии кото­рого я нахо­дился в этом при­мор­ском месте. Час спустя я имел нужное мне раз­ре­ше­ние на совер­ше­ние литур­гии. И в первый раз я спу­стился в душу этого ребенка. Я все сердце свое вложил в это дело. С любо­вью созер­цая ее, зная, что ей оста­ва­лось жить [не более] трех или четы­рех меся­цев, я силился упо­тре­бить все свое вли­я­ние на то, чтобы сде­лать эту душу воз­можно пре­крас­нее: не только невин­ною – она такой была, – но силь­ной, муже­ствен­ной, вели­ко­душ­ной, невзи­рая на ее шест­на­дцать лет, пред лицом смерти. Но о смерти я ей не гово­рил. К чему? Зачем было печа­лить ее? Она была чиста. В каком еще другом при­го­тов­ле­нии она нуж­да­лась? Не довольно ли было влить в эту непо­роч­ную душу каплю Божией любви? На другой день она при­об­щи­лась за обед­ней и я рас­стался с нею со сле­зами на глазах.

Я был глу­боко взвол­но­ван этим первым зна­ком­ством. Но я не дога­ды­вался о послед­ствиях, кото­рые оно за собою повле­чет. Я думал, что ребе­нок, вер­нув­шись в свой родной город, найдет там нужную ей духов­ную под­держку и что я, раз­де­лен­ный с ней боль­шим про­стран­ством, к тому же в то время сильно заня­тый, обме­ни­ва­ясь с нею лишь несколь­кими пись­мами, буду вспо­ми­нать ее только посто­ян­ными молит­вами. Кроме того, я обещал себе явиться к ней в послед­ние ее дни для совер­ше­ния пред­смерт­ных Таинств и послед­него с нею про­ща­ния…

2. Сила цер­ков­ных Таинств

Гаэтана вер­ну­лась домой в начале сен­тября, и первое время, про­ве­ден­ное ею там, прошло довольно хорошо. Она еще не лежала в постели, могла ходить, зани­ма­лась руч­ными рабо­тами, рисо­вала, немного играла. Един­ствен­ной пере­ме­ной, кото­рую я мог заме­тить в ней после нашего сви­да­ния, было необык­но­венно силь­ное стрем­ле­ние делать добрые дела. Она сама гово­рила, что хочет во что бы то ни стало быть доброю.

Ей при­шлось узнать об одной глу­боко несчаст­ной семье. Отец пре­да­вался пьян­ству, бил и терзал свою жену. Шесть малень­ких детей были без при­смотра. Она решила взять эту семью на свои руки и спасти ее от порока и от нечи­стоты. На воз­ра­же­ния своего отца, что едва ли она успеет в своей цели, она отве­чала: «Не бой­тесь, я подойду ко всей семье через стар­шую из доче­рей. Вы уви­дите – Мария меня полю­бит, а через нее я сбли­жусь с осталь­ными». Она своими руками одела всех шесте­рых дево­чек, поме­стила стар­шую в школу и своими уго­во­рами, прось­бами, непре­стан­ными забо­тами сумела дойти до сердца отца и матери и вер­нула мир, поря­док, даже доб­ро­де­тель в эту бедную семью.

Так уте­шала она свою душу. В то же время она откры­вала нам свое настро­е­ние в наброс­ках каран­да­шом в своей тет­ради и несколь­кими пасте­лями, кото­рые она любила рисо­вать, [лежа] на своей кро­вати. Осо­бенно она была при­вя­зана к одному сюжету, кото­рый она вос­про­из­во­дила два­дцать раз, видо­из­ме­няя его раз­ными спо­со­бами. Этот сюжет пока­зы­вал, какое воз­вы­шен­ное, печаль­ное, покор­ное настро­е­ние при­няла в то время ее мысль. Обык­но­венно ее рису­нок изоб­ра­жал озеро; на берегу его дерево, и на колеб­лю­щихся ветвях его кра­си­вые певчие птицы. Внизу были под­пи­саны стихи Вик­тора Гюго:

«Будьте, как птица, при­сев­шая на мгно­ве­ние на слиш­ком слабую ветвь: она чув­ствует, как гнется ветка, и, однако, поет, зная, что у нее крылья».

Увы! Ветка, на кото­рой дер­жа­лась эта доро­гая моло­дая жизнь, была в самом деле слиш­ком слаба. Но ребе­нок пел до конца, гар­мо­нично и сладко, зная, что у него крылья.

Насту­пила зима. Бурный и холод­ный декабрь был небла­го­при­я­тен для боль­ной. Она видимо осла­бе­вала.

Боя­лись кри­зиса. Всякий день я полу­чал изве­стия от матери.

«17 декабря. Наша бедная Гаэтана сла­беет с каждым днем. Наша жизнь и ее жизнь – одно муче­ние. Ради Бога, поста­рай­тесь, чтобы мои письма немед­ленно дохо­дили до вас, потому что я рас­счи­ты­ваю на вас, хотя иногда нам при­хо­дится бояться, что ката­строфа может слу­читься вне­запно. Вчера она выхо­дила из своей ком­наты. Воз­можно ли это будет сего­дня? Она пони­мает свое состо­я­ние, но не просит испо­веди. Ее обыч­ный духов­ник дей­ствует на нее оттал­ки­ва­юще вслед­ствие своего дерз­кого пове­де­ния при Собо­ро­ва­нии, кото­рое он совер­шил над ней во время болезни несколько лет тому назад. Я бы могла при­гла­сить дру­гого. Но я пони­маю зов ее души. Она думает о вас. Напи­шите мне точнее, где могут застать вас наши депеши. Если бы вы знали то добро, кото­рое вы можете нам сде­лать! Гос­поди, как я слаба пред таким ударом! Поду­майте только: видеть, как она стра­дает, уга­сает, и ска­зать себе: я ничего не могу!

Про­щайте. Что про­изой­дет между этим пись­мом и тем, кото­рое я напишу вам завтра? При этой мысли я дрожу».

«24 декабря. Что ска­зать вам сего­дня о поло­же­нии Гаэтаны? Утром она спо­койна, после полу­дня ее изну­ряет лихо­радка, кото­рая потом кидает ее в страш­ное вол­не­ние. Если бы она про­дол­жа­лась дольше, боль­ная не вынесла бы и суток. Я жду док­тора. В конце письма я скажу вам его при­го­вор. Мое мнение, что она очень плоха. Ничто не может быть более разо­рвано, чем наши сердца, более подав­лено, чем наши умы. Все внутри нас кричит: спе­шите к нам! Гаэтана жаждет вас видеть. Несо­мненно, что испо­ведь пред вами ее облег­чит. Здесь ей более нечего делать. Ее духов­ник очень болен. Она не знает других свя­щен­ни­ков, а я не смею при­ве­сти к ней незна­ко­мого из боязни испу­гать ее и пора­зить. Пожа­луй­ста, дайте нам хоть слово надежды! Гаэтана так в этом нуж­да­ется. Если же вам это реши­тельно невоз­можно, дайте знать: это лучше неиз­вест­но­сти. Ведь и на Гол­гофе не было ни одной капли воды, чтобы облег­чить жажду стра­да­ния. Но если вы можете при­е­хать, – о, как под­дер­жит нас луч уте­ше­ния! Гаэтана достав­ляет мне невы­ра­зи­мые стра­да­ния своими покор­ными жало­бами. Мы все под­жи­даем вас, при­зы­вая вас со всей той силой, на кото­рую спо­собны глу­боко стра­да­ю­щие люди.

P. S.6 часов вечера. Доктор только что ушел со сло­вами: «Почва уходит у нас из-под ног». – «Счи­та­ете ли вы ее в опас­но­сти, немед­лен­ной опас­но­сти?» – «Нет. Но это может слу­читься с минуты на минуту».

Судите о том, что мы пере­жи­ваем…».

Я медлил. Мне надо было выиг­рать два или три дня. 25 декабря празд­ник Рож­де­ства. Через два дня, 27-го, меня ожи­дали в городе Шартре для тор­же­ствен­ной про­по­веди, кото­рую нельзя было отло­жить. Итак, в ночь на 26‑е надо было дое­хать до них, появиться у постели боль­ной, про­ве­сти с ней день и в ночь суб­боты ехать в Шартр, чтобы в вос­кре­се­нье гово­рить с кафедры. Но не уста­лость меня пугала. Меня удру­чала мысль, что в моем рас­по­ря­же­нии только день, кото­рый я могу дать бедной боль­ной, и что мне при­дется поспе­шить с послед­ними Таин­ствами, тогда как я этого не хотел бы; что, нако­нец, мне при­дется рас­статься с боль­ным, уми­ра­ю­щим и нуж­да­ю­щимся во мне ребен­ком. Я был разбит этими мыс­лями и, несмотря на насто­я­тель­ные при­зывы матери, решил ждать 27-го числа, когда полу­чил депешу от 25-го числа сле­ду­ю­щего содер­жа­ния: «Гаэтана уми­рает. Ради Бога, при­ез­жайте скорее».

Я немед­ленно уехал в тот же день Рож­де­ства, во время вечерни. Про­ехал через Париж, мимо­ез­дом умолил одного свя­щен­ника из моих бли­жай­ших друзей заме­нить меня в Шартре, если он полу­чит от меня депешу. Поки­нуть уми­ра­ю­щего ребенка было выше моих сил. Среди ночи я прибыл к ней. Увы! Она чрез­вы­чайно изме­ни­лась с тех пор, как я в послед­ний раз видел ее. Но потому ли, что кризис прошел, или потому, что на ней отра­зи­лась радость меня видеть, – к моему при­езду она была лучше, чем в другие дни. Я ее с любо­вью бла­го­сло­вил, сказал ей несколько слов веры и надежды и рас­по­ло­жился в ком­нате, при­ле­гав­шей к ее ком­нате, чтобы придти на помощь при первом знаке. Ночь прошла спо­койно, а сле­ду­ю­щий день еще спо­кой­нее. Я провел часть утра у ее постели. Она не стра­дала.

Между нами тут про­изо­шла одна из тех долгих, заду­шев­ных бесед, в кото­рых рас­кры­ва­ется вся глу­бина сердца и после кото­рых нечего гово­рить, потому что все уже ска­зано. Я пре­по­дал ей отпу­ще­ние грехов, кото­рое она при­няла с верою, чрез­вы­чайно меня тро­нув­шею. Мною не было про­из­не­сено, однако, ни одного слова о смерти. Ни она не гово­рила о ней, ни я. Я ясно видел, что она о ней думает. Но для той цели, кото­рую я поста­вил себе, было доста­точно, чтобы ее сердце рас­кры­лось навстречу Боже­ствен­ной любви, испол­ни­лось веры, силы, надежды и вели­ко­ду­шия. В этом я не сомне­вался. Был, однако, один пред­мет, о кото­ром я бы желал, чтобы она заго­во­рила первая. Это было Святое При­ча­стие. Но ничего она мне не гово­рила о нем. Я знал, что, как и у многих других боль­ных, у нее было чрез­вы­чай­ное отвра­ще­ние к тому, чтобы при­об­щаться не постясь и в кро­вати. Я решился тогда первый заго­во­рить об этом.

– О нет, – ска­зала она, – позже! Когда мне будет можно идти в цер­ковь.

Увы, я слиш­ком хорошо знал, что она нико­гда больше не пойдет в цер­ковь! Но как наста­и­вать? Я никак не желал пугать ее, и, если бы предо мною было еще несколько дней, я бы подо­ждал. Но я должен был уехать вече­ром. Можно было пред­ви­деть другой кризис. И в мое отсут­ствие она была бы испу­гана, увидав пред собою незна­ко­мого свя­щен­ника. Не знаю, какие слова вложил Гос­подь в мои уста, но она, про­тя­ги­вая вперед свои исху­дав­шие руки, ска­зала: «О, если так, то я согласна».

Было решено, что я пойду за При­ча­стием поти­хоньку от других. Ее мать одна должна была при­сут­ство­вать при совер­ше­нии Таин­ства, а малень­кая боль­ная должна была встать и при­нять При­ча­стие у неболь­шого алтаря, воз­двиг­ну­того в сосед­ней ком­нате. «Таким обра­зом, – ска­зала она мне, – мой отец ничего не узнает».

Ее отец был хоро­ший чело­век, но очень чув­стви­те­лен и подав­лен смер­тью первой дочери. Гаэтана боя­лась «добить» его.

Не знаю, что про­изо­шло в голове Гаэтаны, пока я ходил в цер­ковь за При­ча­стием. Но, когда я вер­нулся, неся на моей груди Тело Того Бога, Кото­рого Цер­ковь зовет благим Уте­ши­те­лем, план боль­ной был изме­нен. Она сама пре­ду­пре­дила своего отца, брата, сестер и слуг. Был устроен кра­си­вый алтарь, весь бла­го­уха­ю­щий цве­тами. Она хотела, чтобы на него поло­жили вуаль, в кото­рой она в первый раз при­об­ща­лась. Она встала [с кро­вати] и, сидя пред этим пре­сто­лом, блед­ная, скромно одетая в белое, сохра­няя жизнь и в глазах, и в сердце, ожи­дала своего Спа­си­теля. Я сказал ей несколько слов, глотая звуки и ста­ра­ясь улыб­нуться ее сча­стью. Мне пред­став­ля­лось, что я при­об­щаю Ангела.

Время после полу­дня прошло необык­но­венно спо­койно. Воздух был теплый. Могли открыть окна, чтобы про­вет­рить в ком­нате. Блед­ный луч солнца тихой сол­неч­ной зимы мягко осве­щал ее. Каза­лось, она вос­кресла. Под­дер­жи­ва­е­мая отцом, она могла выйти в другие ком­наты и села с нами за стол. Это было послед­ний раз в ее жизни, но мы этого не знали, и в те крат­кие мгно­ве­ния у нас вновь воз­го­ре­лась надежда.

3. Послед­ние записи днев­ника

Я уехал вече­ром и на другое утро в вос­кре­се­нье в Шартре взошел на кафедру, блед­ный от вол­не­ния и от бес­сон­ницы… По дороге я купил книгу «День боль­ных» и послал эту книгу Гаэтане, наде­ясь, что ей воз­можно будет

про­честь несколько стра­ниц и что этот пре­крас­ный труд, состав­лен­ный глу­бо­ким зна­то­ком скор­бей, помо­жет мне еще более при­бли­зить к Богу эту юную душу. Это второе посе­ще­ние окон­ча­тельно скло­нило меня отдаться от всей души при­го­тов­ле­нию этого избран­ного суще­ства к высо­ким сферам духов­ной жизни, и я решил, несмотря на рас­сто­я­ние и пре­пят­ствия вся­кого рода, появ­ляться у ее постели как можно чаще. Каково бы ни было улуч­ше­ние, про­ис­шед­шее столь чудес­ным обра­зом, я хорошо чув­ство­вал, что мое слу­же­ние ей будет недол­го­вре­менно.

Я поки­нул ее 26 декабря. Через пять дней Гаэтана, уце­лев­шая после этого кри­зиса и испы­ты­вав­шая, по край­ней мере по утрам, немного покоя, напи­сала каран­да­шом на своем малень­ком бюваре75 сле­ду­ю­щие сроки, най­ден­ные после ее кон­чины:

«1 января. Вот прошел еще год, мой 15‑й год! Каков будет для меня этот новый год, нача­тый мною в постели? Будет ли он послед­ним? Или, наобо­рот, я пере­силю болезнь, выздо­ровлю, буду жить? Иногда я думаю, что ведь я бы могла выздо­ро­веть! Гос­поди! Бегать, как все другие! Рисо­вать!.. Мое милое рисо­ва­ние! Читать… У меня столько пре­крас­ных книг! Рабо­тать… О, сколько насла­жде­ний в жизни! А потом я бы ходила к обедне, я бы слы­шала еще празд­нич­ную цер­ков­ную службу.

Но нет, это кон­чено! Я не услышу более звона коло­ко­лов, я не пойду более в цер­ковь. Зачем созда­вать себе иллю­зии? Лучше поду­мать о дей­стви­тель­но­сти… Я больна, очень больна. Я много стра­даю; но с помо­щью Божи-ей я наде­юсь идти далее в тех чув­ствах, кото­рыми полна сего­дня. Да! Я пред­ла­гаю все мои стра­да­ния как жертву Христу, и пусть это при­но­ше­ние Ему таких жертв даст про­ще­ние грехов моей жизни!».

«5 января. Гос­поди, какая ужас­ная погода! Солнце не светит более. Я в оди­но­че­стве печально мечтаю о буду­щем. Каково оно будет, это буду­щее? Гос­поди, я вре­ме­нами содро­га­юсь. Я так дорожу еще землей… О Гос­поди, сжалься надо мною, под­держи меня, не дай мне видеть больше слез моей матери, но покажи мне в небе мою сестру! Небо, как оно должно быть пре­красно!»

«11 января. Шест­на­дцать лет! Зачем этот воз­раст? Отчего я не старше? Зачем я не жила дольше? Теперь я уже стара. Стра­да­ния дали мне утом­ле­ние жизнью. Теперь уже около двух лет я стра­даю, и всякий день кажется мне годом. И теперь, в шест­на­дцать лет, во цвете жизни, я уже больше не желаю жить.

А как пре­красно иметь шест­на­дцать лет от роду! Сколько раз я желала этого воз­раста! Я была бы так счаст­лива с моими сест­рами. Мы вместе бы рабо­тали, вместе бы читали около мамы. Какая бы тогда была радость в нашей бедной семье! Но шест­на­дцать лет – и в постели! Мои сестры при­хо­дят ко мне, но мы больше не рабо­таем вместе».

«12 января. Бог всегда руко­во­дил мною совер­шенно особым обра­зом. У меня был харак­тер слиш­ком неза­ви­си­мый. Мне каза­лось, что моя воля должна быть всегда испол­нена. Я бы хотела никому не пови­но­ваться, даже Тебе, Гос­поди. Но Ты сжа­лился надо мною и послал эту болезнь, чтобы дока­зать мне мою сла­бость. Я славлю Тебя за это, Гос­поди. Я бла­го­дарю Тебя за то, что Ты довел меня до такого состо­я­ния, где нет более иной надежды, как в Кресте».

Образ стар­шей сестры Гаэтаны, умер­шей восем­на­дцати лет от той же болезни, от кото­рой уми­рала она, не поки­дала ее, хотя по тро­га­тель­ной забот­ли­во­сти она нико­гда не про­из­но­сила перед мате­рью ее имени. Она набра­сы­вала в своих рас­ска­зах о ней такой ее порт­рет:

«Ей было росту 1 метр 55 сан­ти­мет­ров, кожа белая; блеск щек ее был пре­ле­стен; боль­шие, черные, очень выра­зи­тель­ные глаза; губы ее были тонкие и розо­вые; волосы русые. У нее был прямой нос; очень пра­виль­ный, широ­кий, воз­вы­шен­ный лоб. Ее лицо выра­жало бла­го­род­ство и высоту ее чувств. Руки и ноги были очень малень­кие. В ее фигуре и в манере дер­жать себя было что-то гра­ци­оз­ное и изящ­ное. У нее было много ума и уди­ви­тель­ное пости­же­ние всех вещей. Она была очень обра­зо­ванна, пре­красно играла на рояле и гово­рила по-англий­ски так же хорошо, как и по-фран­цуз­ски. Ей было сем­на­дцать лет и один­на­дцать меся­цев, когда Бог взял ее от нас…».

В кон­чи­нах пра­вед­ных людей мукам Гол­гофы всегда пред­ше­ствует тоска в саду Гефси-ман­ском. Прежде часа, когда губами, спа­лен­ными огнем послед­них дней, гово­ришь со Хри­стом: «Жажду», есть другой, быть может, еще более тяже­лый час, когда пада­ешь на колени и гово­ришь: «Моя душа при­скорбна до смерти»; когда смот­ришь на свою про­шед­шую жизнь, на свои сла­бо­сти, измены, на все про­яв­ле­ния своей небла­го­дар­но­сти, на свя­тыню Бога, когда чув­ству­ешь, что изне­мо­га­ешь, и дро­жишь.

Как-то после полу­дня в этом январе месяце, кото­рый отме­чен столь вели­кими стра­да­ни­ями и столь пре­крас­ными успе­хами Гаэтаны в добре, она при­льнула голо­вой к сердцу своей матери и тихим голо­сом пове­рила ей свои печали, свои бес­по­кой­ства и даже тот ужас, кото­рый вол­но­вал ее душу. Бедная мать ее была этим совер­шенно потря­сена и поспе­шила напи­сать мне:

«12 января. Доро­гой друг, как мне надо излить пред вами мою душу! Сердце мое пере­пол­нено скор­бью. Гаэтане с каждым днем все хуже и хуже. Силы ее не поз­во­ляют ей более выхо­дить в другие ком­наты. Со вре­мени вашего отъ­езда ее даже не носят. Лихо­радка, сопро­вож­да­е­мая зами­ра­нием и бие­нием сердца, не остав­ляет ее от четы­рех часов вечера до полу­ночи. Вчера, после того как я про­дер­жала ее почти все это время на своих руках, она открыла мне свое сердце с такою пол­но­тою, какой я у нее нико­гда и не видала. Она испы­ты­вает вели­чай­шую необ­хо­ди­мость дове­риться, заста­вить про­ник­нуть в ее душу, но нахо­дит лишь одну меня. Бедный ребе­нок горько опла­ки­вает ваш отъезд, и [была] вне себя от радо­сти, когда я ска­зала ей, что вы поз­во­лили напом­нить вам, если бы она очень поже­лала вас видеть. С тех пор она гово­рит: «Мама, не дай мне уме­реть, прежде чем я его увижу. А так как его здесь нет, пожа­луй­ста, напиши ему, как только ты уви­дишь, что мне хуже». Так она гово­рила мне раньше. Но, Гос­поди, как я могла выслу­шать то, что она ска­зала мне вече­ром! А я слу­шала ее и даже гово­рила с ней, точно тая от скорби.

– Видишь ли, – гово­рила она мне, – я чув­ствую мое состо­я­ние. Уже давно я слежу за раз­ви­тием болезни и знаю, что недолго про­живу. Вре­ме­нами я бываю печальна, потому что у меня разные сомне­ния, кото­рые застав­ляют меня стра­дать. Я была так мало обра­зо­ванна. Я ничего не знала, потому что так мало учи­лась. Нико­гда не было у меня духов­ника, с кото­рым бы я осме­ли­лась гово­рить. Я сейчас же закры­вала рот, кото­рый я рас­кры­вала с таким трудом, потому что ты знаешь, как я робка. Тогда я оста­ва­лась с моими тяже­лыми мыс­лями… Ах, как я была нехо­роша и как еще и теперь нехо­роша! Как не достает мне доб­роты ко всем, меня окру­жа­ю­щим! Гос­поди, как бы я желала быть хоро­шей!

Через минуту она при­ба­вила:

– Как недолго оста­вался Буго у нас. А моя робость поме­шала мне гово­рить с ним так откро­венно, как я это делаю теперь. Потому что мне нужно вырвать из моего сердца мысли, кото­рые меня тяго­тят.

Я не могла удер­жать тогда моих слез.

– Не печалься, – ска­зала она. – Я покину жизнь без сожа­ле­ния. Я даже не прошу Бога ни про­длить мою жизнь, ни уко­ро­тить моих стра­да­ний. Но, когда я умру, куда я пойду?

– На небо! – вос­клик­нула я.

– Да? – спро­сила она с сомне­нием, качая голо­вой, как будто она сомне­ва­лась, что она будет при­нята. Потом она при­ба­вила: – Как же я пойду туда одна, когда я так робка?

В ее сердце заро­ди­лась мысль, кото­рую я прочла. Она заго­во­рила о своей доро­гой сестре, кото­рая была ее второй мате­рью и о кото­рой, как я была уве­рена, она заго­во­рит со мною только в послед­ний момент. Она стала затем гово­рить о земных пред­ме­тах, что они содер­жат в себе только одни разо­ча­ро­ва­ния; гово­рила о небес­ном сча­стье и о том, что она хотела бы тща­тельно при­го­то­виться к пере­ходу.

Я поняла, что длин­ная, подроб­ная, полная испо­ведь всей ее жизни при­не­сет ей боль­шое облег­че­ние. Она сознает, как несо­вер­шенна была ее преж­няя жизнь. Потом, ее сердце в послед­нее время чрез­вы­чайно раз­ви­лось и созрело. Гос­поди! Зачем вас там задер­жи­вают! Если бы вы могли при­е­хать! А как было бы ужасно и тягостно, если бы вы при­е­хали после того, как ее свет­лый, ясный ум будет изму­чен всеми муками оди­но­че­ства и бес­по­мощ­но­сти души. Именно сейчас она нуж­да­ется в помощи. Среди всей тре­воги, о кото­рой я вам гово­рила, она сохра­няет при­сут­ствие духа.

– Бог все делает хорошо, – гово­рила она мне. – Он отсро­чил мое первое при­ча­стие, кото­рое я, будучи слиш­ком моло­дой, не при­няла бы достойно. Теперь Он берет меня из мира, где я бы не сумела про­ти­во­сто­ять злу. Да будет надо мною Его бла­го­сло­вен­ная воля!»…

Я слиш­ком знал Гаэтану, имел слиш­ком боль­шую опыт­ность в дви­же­нии чело­ве­че­ской души, чтобы не почув­ство­вать того, что скры­ва­лось под этим опа­се­нием.

Начи­на­лось вели­кое и совер­шен­ное очи­ще­ние ее души. Бог бросал золото в гор­нило, чтобы отде­лить всякую при­месь. Я пото­ро­пился напи­сать ее матери:

«Тща­тельно я сохра­няю ваше письмо, где я вижу весь ум и все сердце вашего доро­гого ребенка. Что же каса­ется до ее души, до ее сове­сти, то, хотя и наблю­дал их недолго, я увидел их до глу­бины. Не бес­по­кой­тесь. Она, как Ангел, тихо отле­тает к небе­сам. Более длин­ные откро­вен­ные беседы со мною могли бы уте­шить ее. Но они не открыли бы мне ничего нового. Это – душа совер­шенно чистая… И, так как она муже­ственна, мне оста­ется только научить ее освя­тить ее стра­да­ния. Несколько слов, несколько поры­вов, от вре­мени до вре­мени взгляд на Рас­пя­тие… Но я это ей лучше сам напишу. Так будет лучше».

Дей­стви­тельно, в тот же день я напи­сал Га-этане. Я сделал вид, что не знаю о том, как она муча­ется. Я не хотел пока­зы­вать ей, что об этом знаю и какое зна­че­ние при­дает этому ее мать. Я поста­рался только воз­бу­дить радость в ее сердце, дать ей покой и дове­рен­ность к Богу, вло­жить в нее вели­кое искус­ство стра­дать с радо­стью.

Я не удо­воль­ство­вался только пись­мом. Помня ска­за­ние Еван­ге­лия, что Ангел сошел уте­шать Спа­си­теля, когда Он упал духом в саду Геф­си­ман­ском, и тре­во­жась видеть столь моло­дое суще­ство во власти телес­ных и душев­ных стра­да­ний, я вос­поль­зо­вался сво­бод­ным днем и отпра­вился к ней.

Как в такие минуты чув­ству­ешь цену вели­ких изоб­ре­те­ний совре­мен­ного гения! Как пре­красны эти желез­ные дороги, кото­рые с быст­ро­тою молнии пере­но­сят Божиих послан­ни­ков! Вдали от вас стра­дает, уми­рает ребе­нок. Вы можете посвя­тить ему лишь несколько часов. Вы уез­жа­ете вече­ром в тот час, когда бы вы уснули дома, а утром вы стоите у его изго­ло­вья. Вы бла­го­сло­вите, укре­пите, обод­рите, воз­бу­дите мир и радость в душе, кото­рой так нужна ваша помощь…

Я пре­ду­пре­дил мою боль­ную сле­ду­ю­щим пись­мом:

«13 января 1869 года. Мое доро­гое дитя. Одно дело при­во­дит меня в Париж. Я вос­поль­зу­юсь этим, чтобы посе­тить вас. Я был с вами, чтобы вместе отпразд­но­вать радост­ный день Рож­де­ства, – теперь я счаст­лив, что мы вместе отпразд­нуем зна­ме­на­тель­ный день Царей76.

Маги при­несли Спа­си­телю в дар золото, ладан и смирну. А мы, доро­гое дитя, при­не­сем ему один лишь дар, хотя более высо­кой цены: наше сердце с его стра­да­ни­ями; наше сердце крот­кое, покор­ное, сми­рив­ше­еся, любя­щее всегда Гос­пода, хотя Его рука и бывает тяжела; сердце, гово­ря­щее Богу: «Вла­дыко, верю, что для моего блага и любви ко мне Ты послал мне болезнь. Верую, Гос­поди, но при­умножь мою веру!»… Про­щайте, милое дитя, до поне­дель­ника. Непре­станно молюсь за вас и бла­го­слов­ляю вас из глу­бины моего сердца».

4. Рас­пя­тые брил­ли­анты

Я провел около нее лишь два дня, но и они оста­вили во мне неиз­гла­ди­мые вос­по­ми­на­ния.

Подобно тому как доста­точно капли дождя, чтобы пре­кра­тить бурю, так и мне потре­бо­ва­лось лишь несколько слов, чтобы водво­рить спо­кой­ствие в робком сердце этого бла­го­че­сти­вого ребенка. Все тучи, все напрас­ные опа­се­ния исчезли. Ее чистая душа стала снова без­об­лач­ной, и она вся была охва­чена жела­нием при­бли­зиться к Богу. Она поже­лала при­об­щиться. Вот как это про­ис­хо­дило.

Цер­ковь нахо­ди­лась в несколь­ких вер­стах от дома. Зало­жили карету. Я поехал один, чтобы никто не мог рас­се­ять меня в столь свя­щен­ную минуту. Я вошел в цер­ковь, вынул Святые Дары из Даро­хра­ни­тель­ницы, поло­жил их в малень­кий золо­той сосуд, воз­ло­жил на грудь и воз­вра­тился. Ничто не могло срав­ниться для меня с [этим] каким-то небес­ным миром, кото­рый я тогда пере­жи­вал.

Когда я поду­мал, что Бог земли и неба тут, у моего сердца, что Он вышел из яслей, чтобы дать малень­кой боль­ной то, что ценою моей крови я бы желал дать ей: уте­ше­ние, силу к стра­да­нию, – тогда мои глаза напол­ни­лись сле­зами. Вели­кие тайны рели­гии, как вас не понять!

Мои глаза в тот день были в слезах, я весь день дрожал от вол­не­ния. Гаэтана была сосре­до­то­чена и так сияла вос­тор­гом, как Ангел. «Бла­го­дарю, – ска­зала она мне с таким выра­же­нием, кото­рого я нико­гда не забуду, – я пере­пол­нена миром». И она могла бы не гово­рить: этот мир был ясен по ее глазам.

После полу­дня я сидел у кро­вати боль­ной, раз­го­ва­ри­вая с ней. Вошла ее мать, поце­ло­вала ее в лоб, отведя ее пре­крас­ные волосы, кото­рые всегда сво­бодно падали на ее плечи, и, обняв ее голову рукою, ска­зала мне:

– Гаэтана хочет ска­зать вам одну вещь, но не смеет.

– Неужели вы стес­ня­е­тесь даже сего­дня? Не будьте всегда такой робкой! – Потом я при­ба­вил: – Ну что же? Ска­жите, чего вы жела­ете.

При­зна­юсь, я не ожидал того, что она отве­тила. Она горячо желала золо­того кольца, укра­шен­ного брил­ли­ан­тами. Она желала, чтобы это было кольцо самой лучшей работы. Она боя­лась только, что это жела­ние ее не будет угодно Богу; и она меня ждала, чтобы, прежде чем попро­сить об этом роди­те­лей, посо­ве­то­ваться со мной.

Я вспом­нил тогда об одном вос­хи­ти­тель­ном выра­же­нии Фран­циска Саль­ского… На его пас­тор­ском кресте были пре­крас­ные брил­ли­анты. Кто-то удив­лялся этому.

– О, – сказал он, смеясь, – вы же видите, что это брил­ли­анты рас­пя­тые.

– Милое дитя, – сказал и я, улы­ба­ясь, девушке, – вы на кресте. Значит, и ваши брил­ли­анты будут брил­ли­анты рас­пя­тые.

Тотчас при­несли все лучшие кольца, какие только могли найти в городе. Она выбрала одно. Я его бла­го­сло­вил. Ее мать надела его ей на палец. Гаэтана была вос­хи­щена.

Было ли то послед­нее про­яв­ле­ние при­род­ного вле­че­ния к пре­крас­ному, кото­рое живет до конца в сердце моло­дых деву­шек? Или она при­да­вала этому высшее зна­че­ние и, рас­ста­ва­ясь с землей, меч­тала уже о вечном обру­че­нии с небес­ной жизнью? Она не ска­зала мне этого, а спро­сить ее мы не смели. Позже, когда она умерла, ее мать и сестры собрали брил­ли­анты с ее колец, ее жем­чуга, ее серьги. Они рас­по­ло­жили их в форме креста на нижней части чаши, кото­рую я сохра­няю как свя­тыню. Это, дей­стви­тельно, брил­ли­анты рас­пя­тые, и я не могу смот­реть на них без вол­не­ния.

Через несколько дней по моем воз­вра­ще­нии я полу­чил сле­ду­ю­щие письма:

«16 января 1869 года. Доро­гой и истин­ный друг. Три дня мира и спо­кой­ствия. И здо­ро­вье ее от этого лучше. Теперь, в четыре часа, при­ступ лихо­радки. Она отды­хает после изну­ри­тель­ных при­пад­ков кашля, во время кото­рых она гово­рила: «Если бы мой доро­гой духов­ник был тут, около меня, я бы не так стра­дала».

Сейчас вышел доктор и сказал мне: «Улуч­ше­ния ника­кого, и дру­гого ожи­дать нечего».

Эти слова тер­зают меня, как в первый раз, но нако­нец у нас тот мир, кото­рого сердце мое жаж­дало так горячо и мучи­тельно. Вы нам влили этот мир: и в сердце этого ребенка, и в наши сердца. Итак, наша Гаэтана вся пре­да­лась Богу без сожа­ле­ний, без страха. Один лишь Бог знает, что вы состав­ля­ете для нас, потому что мы умеем идти к Нему только с вами и через вас».

Это кажу­ще­еся улуч­ше­ние было непро­дол­жи­тельно. Вскоре послы­шался новый отча­ян­ный вопль матери.

Рас­ста­ва­ясь 14 января с Гаэта­ной, я сказал ей, что по одному делу должен быть 26-го в Париже. Я должен был совер­шить вен­ча­ние. Но тогда не про­из­нес этого слова, чтобы не уве­ли­чить печали боль­ной думами о сча­стье, подобно тому как молния делает ночь еще темнее. Я лишь обещал, что приеду вече­ром 26-го.

23-го числа утром я ходил по моей ком­нате, раз­мыш­ляя о том, что я скажу двум моло­дым людям, брак кото­рых я должен был бла­го­сло­вить… как полу­чил одно­вре­менно письмо и депешу.

Письмо гово­рило о вне­зап­ном ухуд­ше­нии и окан­чи­ва­лось такими сло­вами:

«Мы стоим у под­но­жия креста. Про­жи­вет ли она ночь? При­ез­жайте, при­ез­жайте, ради Бога, при­ез­жайте. Писать более не могу, теперь всем своим суще­ством я только мать».

В то же время пришла депеша:

«Гаэтана уми­рает. Ваше отсут­ствие удру­чает всех. Ради Бога, при­ез­жайте сего­дня вече­ром».

Нико­гда не забуду я тех слож­ных чувств, кото­рые овла­дели мною в ту минуту. Ждать, чтобы ехать к боль­ной 26-го числа, то есть три дня, было невоз­можно. Смерть не ждет. О том, чтобы отло­жить сва­дьбу, нельзя было и думать. Все при­го­тов­ле­ния были сде­ланы, и свадеб не отме­няют нака­нуне назна­чен­ного дня.

Итак, мне пред­сто­яло ехать и гото­вить мое сва­деб­ное слово у ложа смерти. Эта мысль меня мучила. Я горячо любил моло­дых людей, кото­рых должен был вен­чать. Я спо­соб­ство­вал их соеди­не­нию и не мог изме­нить им в такой день.

С другой сто­роны, с какою нежной любо­вью отно­си­лись ко мне в доме Гаэтаны! И я должен был меч­тать о сча­стье этой доро­гой для меня семьи у ее стра­даль­че­ского одра…

Эта скорбь и эта радость, одно­вре­менно ужи­вав­ши­еся в моей душе, болез­ненно ее раз­ди­рали. Гос­поди, Гос­поди, какую глу­бину дал Ты серд­цам свя­щен­ни­ков! И как не раз­би­ва­ются они от таких потря­се­ний!

Однако я уехал. И в тот же день вече­ром, около полу­ночи, был в доме Гаэтаны. После очень бур­ного при­падка, кото­рый чуть было не унес ее [жизнь], она отды­хала.

Я на цыпоч­ках вошел в ее малень­кую ком­нату. Около нее бодр­ство­вала мона­хиня и ее мать, не отлу­чав­ша­яся от нее. При свете ноч­ника в тишине ночи, уси­лен­ной еще этим серьез­ным, почти бла­го­го­вей­ным мол­ча­нием, кото­рым окру­жают ложе стра­да­ния, я неко­то­рое время созер­цал ее молча. Болезнь, уве­ли­чив блед­ность ее лица, при­дала ее пра­виль­ным, бла­го­род­ным и мягким чертам какую-то про­зрач­ность, еще более воз­вы­шав­шую их кра­соту. Ее анге­ло­по­доб­ное лицо, скло­нен­ное немного набок, носило печать небес­ного покоя. Ее длин­ные, темные, ничем не пере­вя­зан­ные волосы были раз­бро­саны по подушке и окайм­ляли ее лицо, выде­ляя ее блед­ность и кра­соту. Чув­ство­ва­лось, что надо только поло­жить на эту пре­крас­ную голову венок из белых цветов, чтобы сде­лать из нее одного из тех Анге­лов, какими в сред­ние века худож­ники любили окру­жать Бого­ма­терь и насе­лять небо. Только те Ангелы не стра­дают.

А здесь пре­ры­ва­ю­ще­еся дыха­ние, исху­да­лые черты, глаза, обве­ден­ные чер­ными кру­гами, пока­зы­вали, что при­бли­жался тот час, в кото­рый должно было раз­биться ее чело­ве­че­ское суще­ство для пре­вра­ще­ния ее в бес­плот­ного Ангела. Я молча бла­го­сло­вил стра­да­лицу.

По тому покою, кото­рый после­до­вал за при­пад­ком, мне каза­лось ясным, что немед­лен­ной опас­но­сти нет. По своему обык­но­ве­нию я рас­по­ло­жился в сосед­ней ком­нате, гото­вый при первом знаке поспе­шить на помощь.

5. Таин­ство Еле­освя­ще­ния

Было заме­чено, что при всяком ее ухуд­ше­нии, при самых жесто­ких стра­да­ниях, как только я по теле­графу давал знать о своем при­езде, вече­ром она успо­ка­и­ва­лась. Какой-то бла­го­дат­ный мир нис­хо­дил на нее и умень­шал ее стра­да­ния.

Конечно, не моя лич­ность про­из­во­дила эти необык­но­вен­ные улуч­ше­ния здо­ро­вья, кото­рым удив­лялся и доктор. Это было делом рели­гии, делом той под­держки духов­ной, кото­рую она нахо­дила. Так чело­век пере­стает бояться в темном, опас­ном про­ходе, когда чув­ствует, что силь­ная дру­же­ская рука ведет его.

На этот раз мы были удив­лены.

Ночь прошла так хорошо, что около семи часов утра, оста­вив боль­ную, кото­рая еще спала на попе­че­нии мона­хини, мы все – отец, мать и дети – отпра­ви­лись в сосед­нюю цер­ковь, чтобы помо­литься.

Как глу­боко молятся в подоб­ные минуты! С каким рве­нием молили мы Бога оста­вить нам этого доро­гого Ангела! И если пришел час, в кото­рый должна была спасть смерт­ная обо­лочка, чтобы эта невин­ная душа могла воз­не­стись на небо! – с какою верой, полной надежд, мы про­сили Бога уко­ро­тить ее стра­да­ния, дать ей покор­ность, волю и мир, чтобы там, где умно­жи­лось стра­да­ние, пре­и­зоби­ло­вала Его помощь!

Я вошел к ней в 9 часов утра. Ее лицо про­свет­лело. Она рас­крыла глаза мне навстречу, про­тя­нула ко мне свои малень­кие руки и кротко упре­кала меня, что я не раз­бу­дил ее нака­нуне вече­ром, когда я при­е­хал.

Осенив ее кре­стом, я сел рядом; мы немного пого­во­рили. Мир, кото­рый царил в ее душе во время моего послед­него посе­ще­ния, не остав­лял ее, а сми­ре­ние ее пред волею Божией уве­ли­чи­лось. Никому ничего не говоря, ребе­нок привык смот­реть смерти в глаза. Она не боя­лась ее. Любовь к Богу, кото­рая силь­нее смерти, под­дер­жи­вала ее. И эта любовь в те послед­ние дни, что ей оста­ва­лось жить, должна была еще воз­расти уди­ви­тель­ным обра­зом. После мира, после покор­но­сти, после муже­ства пред лицом смерти, кото­рые напол­няли ее душу, любовь Божия вхо­дила в сердце этого ребенка, и собы­тие, о кото­ром я скоро рас­скажу, разо­жгло любовь эту до высшей сте­пени, и тогда духов­ная кра­сота ее достигла луче­зар­ного своего рас­цвета.

Тем не менее, несмотря на силу, кото­рая чув­ство­ва­лась мне в этом бла­го­че­сти­вом и мудром ребенке, я дрожал пред той зада­чей, кото­рая мне пред­сто­яла, пред тем вопро­сом, кото­рый я должен был пред нею воз­бу­дить. Утром, воз­вра­ща­ясь из церкви, мы согла­си­лись с ее роди­те­лями, что надо вос­поль­зо­ваться этим утром и совер­шить над ней Собо­ро­ва­ние.

Кто мог ска­зать, когда я вер­нусь? Не могла ли она отойти при каком-нибудь вне­зап­ном ухуд­ше­нии? И как было нам не вос­поль­зо­ваться миром этого утра и нрав­ствен­ной силой этой души, чтобы при­го­то­вить ее к пере­ходу в лучшую жизнь?

По като­ли­че­скому учению, при Собо­ро­ва­нии жизнь посвя­ща­ется Богу. Гаэтана была слиш­ком пре­красна, слиш­ком воз­вы­шенна, чтобы мы не желали для нее всего луч­шего в обла­сти духов­ной кра­соты и луч­шего венца, кото­рый состоит в том, чтобы пре­об­ра­зить свою смерть, заклать себя в жертву Богу.

Со вся­кими предо­сто­рож­но­стями я нако­нец сказал ей о Собо­ро­ва­нии. Она встре­пе­ну­лась.

– Это мама об этом с вами гово­рила?

– Да, дитя мое, – отве­тил я, – она будет покой­нее, так как я должен уехать. А потом, вы видите бес­си­лие врачей. Один Все­мо­гу­щий Бог может вас исце­лить, и Таин­ство Еле­освя­ще­ния было учре­ждено отча­сти с этой целью.

Я взял тогда книгу, заклю­ча­ю­щую эти пре­крас­ные молитвы об уми­ра­ю­щих, в кото­рых заклю­чено столько надежд: надежда на телес­ное здра­вие, надежда на освя­ще­ние души, надежда на вечное еди­не­ние с Богом. Я пере­вел ей эти молитвы и объ­яс­нил ей их, чтобы при­го­то­вить ее душу к Таин­ству, кото­рое я должен был совер­шить.

Я уже много раз при­сут­ство­вал при этом тро­га­тель­ном обряде. Но нико­гда не видал ничего подоб­ного. Сидя на кро­вати, полная веры и покор­но­сти, она сама про­тя­ги­вала руки к свя­щен­ному пома­за­нию. Ни отец ее, ни сестры, ни я – никто не плакал. Мы были все охва­чены силою ее упо­ва­ний. Мать ее, кото­рую так стра­шил этот обряд, нахо­ди­лась в том состо­я­нии Боже­ствен­ного мира, кото­рый пере­пол­нял всех нас.

Между тем ста­но­ви­лось все несо­мнен­нее, что смерть при­бли­жа­лась быст­рыми шагами. Об этом можно было заклю­чить не только по тому, что умень­ша­лись физи­че­ские силы боль­ной, – об этом гово­рили те быст­рые и оче­вид­ные успехи, кото­рые сде­лала ее душев­ная жизнь. А это верный при­знак для тех, кто знает пути Божии. Бог дает цветам рас­пу­ститься, прежде чем их сорвать.

Я рас­стался с нею вече­ром, уве­рен­ный, что более не увижу ее и что два или три дня стра­да­ния и любви довер­шат ее при­го­тов­ле­ние к смерти.

Как только я при­е­хал в Париж, у меня яви­лась мысль послать ей в знак послед­него про­ща­ния пре­крас­ное Рас­пя­тие, кото­рое она могла бы дер­жать в руках в свой послед­ний час и к кото­рому могла бы во время агонии при­льнуть холо­де­ю­щими устами.

Я искал такое Рас­пя­тие, кото­рое бы разом удо­вле­тво­рило и ее веру­ю­щую душу, и то чув­ство пре­крас­ного, кото­рое ее нико­гда не поки­дало. Я с трудом нашел то, чего желал. Мне при­шлось объ­е­хать несколько мага­зи­нов. Мне пред­ла­гали сде­лать его в несколько дней.

– Нет, нет, – гово­рил я, – мне нужно сейчас, это для уми­ра­ю­щего ребенка.

У меня в глазах были слезы. Купцы смот­рели на меня с удив­ле­нием. Я послал Рас­пя­тие в тот же день при неболь­шом письме, в кото­рое я влил послед­ние капли своего сердца.

Я всегда думал, что такие мысли вну­шает непо­сред­ственно Бог, не только потому, что я чув­ство­вал тогда какое-то внут­рен­нее оза­ре­ние света, но и по заме­ча­тель­ным резуль­та­там, какие влекут за собою такие дей­ствия.

Полу­чив это Рас­пя­тие, Гаэтана более с ним не рас­ста­ва­лась. Весь день дер­жала она его в руках. Ночью клала его себе под подушку. Когда ей было очень плохо, она бес­пре­станно цело­вала его. Я видел, как во время агонии она при­жи­мала его к своему сердцу. И смерть, исторг­шая ее душу из ее тела, не могла вырвать из ее рук Рас­пя­тия, дра­го­цен­ного сокро­вища, кото­рое она обни­мала.

6. На пороге веч­но­сти

Две недели прошло с тех пор, две долгие, томи­тель­ные недели с кажу­щи­мися улуч­ше­ни­ями, кото­рые тотчас сме­ня­лись упад­ком сил.

Я всякий день полу­чал по письму и принял все меры, чтобы ехать при первом зове. Этот зов настиг меня в Париже утром, в вос­кре­се­нье, 13 фев­раля. Этот зов был прон­зи­те­лен, как крик смерти.

В это вос­кре­се­нье я про­по­ве­до­вал в церкви Маг­да­лины. Это была первая про­по­ведь из круга поста. Я никак не мог ее про­пу­стить. Но, как только она была кон­чена, карета, ожи­дав­шая меня у дверей церкви, помчала меня на желез­ную дорогу, и в пол­ночь я был у моей боль­ной.

Я не наде­ялся застать ее в живых, и потому мое сердце билось от робо­сти. Я вошел на цыпоч­ках в ее малень­кую ком­нату и про­су­нул голову за зана­вес. Она не спала и дер­жала в руке Рас­пя­тие.

Ее лицо, поблед­нев­шее еще больше, оза­ри­лось:

– А, батюшка, как я вас жду!

– А я, дитя мое, соску­чился по вас… А вы все чув­ству­ете сла­дость креста?

– Да, это един­ствен­ная сла­дость. Бедная малень­кая муче­ница! Она была тут,

на том же месте, где я видел ее [в про­шлый раз]. Только с тече­нием вре­мени крест ста­но­вился все тяже­лее для изну­рен­ных плеч.

Около нее, на том же месте, в том же кресле, я нашел ее мать. Она не ложи­лась уже шесть недель. Шесть недель не выхо­дила, не знала ничего о том, что про­ис­хо­дит в мире…

Помню, что в этот вечер, пере­кре­стив боль­ную и сказав ее матери несколько слов уте­ше­ния, я поду­мал, воз­вра­ща­ясь к себе:

– Гос­поди, Гос­поди! Что Ты сде­ла­ешь для нас, если матери делают такие вещи для своих детей!

На другое утро, чтобы обод­рить и уте­шить эту семью, я пред­ло­жил начать хва­леб­ное моле­ние Гос­поду Иисусу и дать обет совер­шить бла­го­че­сти­вое палом­ни­че­ство. Но, давая этот обет, я хорошо чув­ство­вал, что доб­ро­де­тели нашей милой боль­ной будут пред Богом силь­нее, чем все наши слезы.

После полу­дня мы все – ее отец, мать, брат, сестры и я – сидели около ее постели, как доло­жили о при­ходе бедной девочки, кото­рая ждала внизу и спра­ши­вала о ее здо­ро­вье. Это была та самая девочка, кото­рой Гаэтана так инте­ре­со­ва­лась и кото­рую она одела своими руками, чтобы через нее про­ник­нуть в несчаст­ную павшую семью и воз­ро­дить ее.

Гаэтана поже­лала ее видеть. Ее при­гла­сили войти. Мы отсту­пили в нишу окна, чтобы не стес­нять ее.

Нахо­дят много кра­соты в смерти Сократа во время беседы с дру­зьями о бес­смер­тии. Тут предо мною было еще более высо­кое зре­лище.

Гаэтана села на постели, велела ребенку при­бли­зиться и стала пред­ла­гать ей вопросы по кате­хи­зису: «Кто вас создал и послал в мир? Что такое хри­сти­а­нин?». Потом она осмот­рела, как та одета: ее платье, фартук, ботинки. Сде­лала ей выго­вор за ее неря­ше­ство, рас­спро­сила о бра­тьях и сест­рах, ее отце и матери и стала затем гово­рить ей о необ­хо­ди­мо­сти молиться утром и вече­ром, крепко любить Бога и верно слу­жить Ему.

Все наши раз­го­воры пре­кра­ти­лись сами собою. Я не узна­вал более бедной боль­ной. Эта сверхъ­есте­ствен­ная сила, этот власт­ный тон, эта сво­бода ума, это пламя рвения, этот шест­на­дца­ти­лет­ний ребе­нок, нахо­дя­щий в себе силы для настав­ле­ния малень­кой нищей, эти уста уми­ра­ю­щей, гла­ся­щие о Боге и о Его рели­гии, – нико­гда не видал я ничего подоб­ного!

Слезы текли из моих глаз, пока она лас­кала свою бедную девочку и с такою сер­деч­но­стью оде­ляла ее день­гами и несколь­кими подар­ками.

Это были уже послед­ние лучи све­тиль­ника, гото­вого угас­нуть. Глу­боко потря­сен­ный, я уехал вече­ром и увидел боль­ную лишь через пят­на­дцать дней, уже в пред­смерт­ной агонии…

За четыре дня до ее кон­чины слу­чи­лась необык­но­вен­ная вещь: каза­лось, она услы­шала Божий призыв.

Она, кото­рая до того не желала испо­ве­до­ваться никому, кроме меня, хотя я горячо уго­ва­ри­вал ее обра­щаться в нужде и к другим, вдруг она забыла свою робость, забыла о чело­веке, помня лишь о Боге, и ска­зала своей матери:

– При­гла­сите свя­щен­ника, все равно какого. При­ча­стие утишит мои стра­да­ния и подаст мне силу.

Было 7 часов вечера. Немед­лен­ной опас­но­сти не пред­став­ля­лось. Так как дом нахо­дился в сель­ской мест­но­сти, вдали от церкви, то боль­ную умо­ляли обо­ждать до утра. Она с трудом на это согла­си­лась и была погру­жена в глу­бо­кую задум­чи­вость, сосре­до­то­чен­ность в молитве и отре­шен­ность от земли.

Все бодр­ство­вали около ее постели и гово­рили шепо­том. Одна из ее сестер, та, кото­рая была заму­жем, спро­сила у матери совета по хозяй­ствен­ной части.

– К чему все это? – с живо­стью заме­тила боль­ная. – Как можете вы при­да­вать цену столь ничтож­ным вещам?

Но скоро она пожа­лела об этом и около 9‑ти часов, в тре­воге, что оби­дела сестру, попро­сила свой бювар и напи­сала три или четыре заду­шев­ные строки, содер­жав­шие изли­я­ния ее любви и рас­ка­я­ния.

На другой день, 22 фев­раля, она при­об­щи­лась Святых Таин в столь глу­бо­ком уми­ле­нии и сосре­до­то­чен­но­сти, что не видела и свя­щен­ника, кото­рый ей пре­по­да­вал Святое При­ча­стие, и ничего из того, что ее окру­жало. Она была словно воз­не­сена от земли. Свя­щен­ник, за кото­рым ходили в сосед­ний город и кото­рый ее не знал, не мог скрыть своего удив­ле­ния. Он был пора­жен таким бла­го­че­стием в шест­на­дца­ти­лет­нем ребенке.

Ночь прошла довольно тихо; но около 4‑х часов утра ее мать вне­запно почув­ство­вала, что смерть боль­ной при­бли­жа­ется.

«Я только что на минуту забы­лась, – писала она мне, – как просну­лась от стран­ного звука дыха­ния моей дочери. Я почув­ство­вала при­бли­же­ние опас­но­сти. Она была в полу­об­мо­роке и вды­хала слегка эфир, кото­рый пода­вала ей мона­хиня.

– Что это? – ска­зала я, целуя ее.

– Мама, я отхожу, – отве­тила она с необык­но­вен­ною неж­но­стью в голосе.

– Нет, нет, еще не сейчас!

– Нет. Я умираю… Но почему меня не пре­ду­пре­дили?

Я отошла к изго­ло­вью кро­вати, – про­дол­жала мать, – чтобы она не заме­тила моих слез. Не знаю, как она их уви­дела.

– Не плачь, – ска­зала она мне, – я не грущу. Нет, мне не тяжело уми­рать. Уверяю тебя, я рада, милая мама.

Пришел ее отец.

– Прощай, папа, я умираю!

И она обвила руками его шею. Мона­хиня ска­зала ей:

– Бла­го­сло­вите же ваших сестер.

– Да, да!

– И вашего брата.

– Да, и его!

– Бла­го­сло­вите вашу малень­кую пле­мян­ницу.

– О, да, всех, всех я бла­го­слов­ляю!

Вошла ее сестра, но боль­ная не могла более гово­рить. Она взяла руку сестры и поло­жила ее на свое люби­мое Рас­пя­тие. Она, каза­лось, гово­рила ей: «Он благ. Люби Его всей душой”».

Потом она под­несла к губам руку своей сестры, ту руку, кото­рая при­ка­са­лась к Рас­пя­тию, и поце­ло­вала ее долго и нежно.

Почти во весь этот день голова уми­ра­ю­щего ребенка поко­и­лась на плече ее матери. Она не гово­рила более. Но с жад­но­стью слу­шала рас­сказы матери о Боге, о Его любви к нам, о сча­стье, кото­рое Он нам гото­вит.

Что это было за тро­га­тель­ное и вели­че­ствен­ное зре­лище! Эта раз­ди­ра­е­мая горем мать, раз­вер­ты­вав­шая над своим ребен­ком гори­зонты веч­но­сти, обод­ряв­шая ее муже­ственно уме­реть и стра­дав­шая в этот час в тысячу раз больше, чтобы родить ее для неба, чем шест­на­дцать лет тому назад, когда она в этой самой ком­нате стра­дала, чтобы родить ее для мира!

К вечеру про­изо­шла сцена, пре­взо­шед­шая кра­со­тою и эту сцену.

Гаэтана потре­бо­вала себе свои дра­го­цен­но­сти, свои деви­че­ские укра­ше­ния и, собрав у своей постели брата и сестер, раз­дала им их с послед­ними сло­вами любви. Все пла­кали.

– О, не жалейте меня, – гово­рила она, – там, там, на небе, у меня будут лучшие дра­го­цен­но­сти!

7. На кресте со Спа­си­те­лем

Бывают пред­чув­ствия, кото­рые посы­ла­ются с неба.

Пока там про­ис­хо­дили все опи­сы­ва­е­мые собы­тия, я в церкви служил обедню за мою доро­гую уми­ра­ю­щую. Когда, отслу­жив обедню, я по буль­вару воз­вра­щался домой, точно стрела прон­зила мое сердце.

«Что про­ис­хо­дит там? – поду­мал я. – Надо ехать!» Я соби­рался это сде­лать, когда мне вру­чили письмо, писан­ное нака­нуне, в кото­ром зна­чи­лось: «Немед­лен­ной опас­но­сти нет».

Так как мое путе­ше­ствие теперь, будучи излишне, могло поме­шать в буду­щем необ­хо­ди­мой тогда поездке, то я решил выжи­дать. Но не мог я ни рабо­тать, ни сидеть на месте. Ходя взад и вперед в толпе, подав­лен­ный, я пере­жи­вал все стра­да­ния агонии. Я, кото­рый до того нахо­дил, что они слиш­ком оши­ба­лись в пред­чув­ствии послед­него часа и слиш­ком рано звали меня, я чув­ство­вал в себе какую-то пону­ди­тель­ную необ­хо­ди­мость ехать. Вдруг мне при­но­сят депешу: «Гаэтана уми­рает. Ради Бога, при­ез­жайте до ее послед­него изды­ха­ния».

Я быстро собрался.

Кто опишет все то, что я тогда пере­стра­дал, весь ужас и бред моего нетер­пе­ния. Мне каза­лось, что поезд не дви­га­ется.

Нако­нец я при­е­хал. Карета и лошади были на стан­ции. Но, увы, не было никого: ни детей, ни отца, кото­рые прежде выез­жали ко мне навстречу.

Я спра­ши­ваю взгля­дом кучера.

– Очень плохо! Поедем скорее…

Мы понес­лись беше­ным гало­пом. Было 10 часов вечера. На пол­до­роге с нами порав­ня­лась карета, ехав­шая от них, раз­дался крик:

– При­ез­жайте скорее! Она уми­рает и зовет вас!

Через несколько минут я был там.

– Это я, дитя мое. Я при­е­хал!

Она, каза­лось, ждала меня. Она широко открыла мне руки и, чего не делала раньше, обняла меня.

– Вот все, что я могу. Слиш­ком поздно. У меня нет сил гово­рить. Рас­скажи, мама!

Я сел у ее кро­вати, взял ее руки и несколь­кими сло­вами любви и веры ста­рался влить мир в эту отхо­див­шую душу…

Было 10 с поло­ви­ной часов. Мы отпра­вили спать всех детей, даже стар­шую сестру. Ее отец, ее мать и я рас­по­ло­жи­лись в этой малень­кой ком­натке, решив про­ве­сти здесь ночь. Мы были слиш­ком уве­рены, что послед­ний час при­бли­жа­ется. Я сидел около ее кро­вати, и моя рука не поки­дала ее руки. Она поко­и­лась мирно, почти без дви­же­ния. Около 11 часов я мог еще иметь с нею крат­кую беседу. Время от вре­мени она цело­вала Рас­пя­тие. Ни одна жалоба не выхо­дила из ее груди, в кото­рой начи­нало стес­няться дыха­ние. Но по более длин­ным поце­луям Рас­пя­тия и по тому, как она при­жи­мала его к себе, я чув­ство­вал тяжесть ее мук…

В поло­вине 12-го она рас­ки­нула свои руки в форме креста.

– О, как я стра­даю! Я на кресте!

– Да, дитя мое! Разве вы не хотите остаться на нем со Спа­си­те­лем?

Она немного накло­нила голову и отве­тила:

– Да!

Это было ее послед­нее слово.

Через несколько минут мои глаза, не поки­дав­шие ее, раз­ли­чили легкое дви­же­ние ее губ; я встал и позвал ее роди­те­лей, говоря:

– Час насту­пил.

Потом я скло­нился над нею:

– Милое дитя, пре­дайте ваш дух в руки Бога.

Я про­тя­нул руку и про­из­нес слова отпу­ще­ния грехов. Потом я стал читать отход­ную. Слезы до того заво­ла­ки­вали мне глаза, что я еле мог читать. Когда я кончил и мой взор, ото­рвав­шись от книги, оста­но­вился на ее лице, послед­нее дыха­ние вырва­лось из ее уст. Я был сви­де­те­лем ее крот­кой и чистой кон­чины, какою была и вся ее жизнь.

Каза­лось, было опре­де­лено, что, всегда появ­ля­ясь к ее стра­даль­че­скому одру, я должен при­не­сти какую-нибудь жертву как будто для того, чтобы освя­тить нежную при­вя­зан­ность, кото­рую она ко мне про­яв­ляла. Я не мог при­сут­ство­вать при ее похо­ро­нах. Весь день с суб­боты я оста­вался около нее, все время молился, смот­рел на нее, упи­вался тем миром и сча­стьем, кото­рое выра­жа­лось на ее шест­на­дца­ти­лет­нем челе, и пре­ры­вал мои молитвы лишь для того, чтобы время от вре­мени начер­тать на этом челе зна­ме­ние креста.

На сле­ду­ю­щий день, в вос­кре­се­нье, я должен был про­по­ве­до­вать в Париже. Поэтому я уехал насколько можно было позд­нее – в ночь на вос­кре­се­нье. Я взошел на кафедру блед­ный от уста­ло­сти и вол­не­ния. И, хотя я обещал себе сдер­жать свою скорбь, она вырва­лась криком, кото­рый про­бе­жал по собору и потряс всех слу­ша­те­лей…

* * *

Близ дома, где про­изо­шли все эти раз­ди­ра­ю­щие душу сцены, и в том самом саду, в кото­ром Гаэтана играла со своими сест­рами, начали стро­ить обшир­ную часовню или, вернее, насто­я­щую цер­ковь с тремя алта­рями. Эту цер­ковь строил на свои сред­ства ее отец, чтобы дать воз­мож­ность бывать у службы всем окрест­ным рабо­чим, фер­ме­рам и кре­стья­нам, отда­лен­ным от других церк­вей. Цер­ковь еще не закон­чена и не освя­щена, но в под­зем­ной ее части, под глав­ным алта­рем, уже видны два гроба двух юных сестер.

На одном над­пись: ГАЭТАНА шест­на­дцати лет.

На другом: ЛУИЗА сем­на­дцати лет.

Вот как застав­ляет Бог стра­дать тех, кто Его любит.

* * *

Гос­поди, Гос­поди! Как может не быть иной жизни, где Ты дашь нам радо­сти столь же вели­кие, как велики были здесь наши стра­да­ния!..


При­ме­ча­ния:

1 Пер­во­на­чаль­ная пере­ра­ботка пре­над­ле­жит Е. Посе­ля­нину, но при под­го­товке насто­я­щего изда­ния нам при­шлось еще более адап­ти­ро­вать текст книги для пра­во­слав­ного чита­теля. – Изд.

2 Луис-Виктор-Эмиль Буго (Louis-Victor-Emile Bougaud; 1823–1888), епи­скоп Лаваль­ский (Фран­ция). – Изд.

3 Евге­ний Нико­ла­е­вич Пого­жев (1870–1931) – духов­ный писа­тель, пуб­ли­ко­вав­шийся под псев­до­ни­мом Посе­ля­нин. Писать начал по бла­го­сло­ве­нию пре­по­доб­ного Амвро­сия Оптин­ского, сов­ме­щая твор­че­ство с госу­дар­ствен­ной служ­бой. Дважды аре­сто­вы­вался, был в ссылке, 13 фев­раля 1931 года рас­стре­лян по статье 58.11. – Изд.

4 См.: Bougaud, Eveque de Laval. Le Christsanisme et les temps presents [Буго, епи­скоп Лаваль­ский. Хри­сти­ан­ство и совре­мен­ность]. Это его сочи­не­ние в 5 томах неод­но­кратно пере­из­да­ва­лось. – Изд.

5 Фома Кем­пий­ский. О под­ра­жа­нии Христу / Пер. с лат. К. П. Побе­до­нос­цева. СПб., 1870. – Изд.

6 Шатоб­риан Фран­суа Рене де, виконт (1868–1848), фран­цуз­ский писа­тель. В послед­них книгах про­по­ведь хри­сти­ан­ского сми­ре­ния и подвиж­ни­че­ства, не лишен­ная рели­ги­оз­ной экзаль­та­ции. – Изд.

7 См.: Иов. 2:11–13. – Изд.

8 Здесь термин «рели­гия» (от лат. religari – соеди­нить себя) сле­дует пони­мать как связь с Богом, откры­тость и дове­рие Ему. – Изд.

9 Про­круст – леген­дар­ный гре­че­ский раз­бой­ник, убитый Тезеем. У него была постель (ложе), на кото­рую он укла­ды­вал свои жертвы. Если чело­век ока­зы­вался длин­ным, он обру­бал ему ноги; если корот­ким, вытя­ги­вал их до длины ложа. Отсюда «Про­кру­стово ложе» в оби­ход­ной речи озна­чает бес­це­ре­мон­ное, искус­ствен­ное, насиль­ствен­ное при­ла­жи­ва­ние чего-либо к зара­нее пред­взя­той мысли. Выра­же­ние упо­треб­ля­ется осо­бенно часто об ученых трак­та­тах, «под­го­ня­ю­щих» раз­лич­ные теории к основ­ной идее сочи­не­ния, чтобы не только сгла­дить ее про­ти­во­ре­чие, но и вос­поль­зо­ваться мне­нием про­тив­ника в каче­стве дока­за­тель­ства. – Примеч. к изд. 1906 г.

10 Воз­но­сит сердце горЕ – воз­вы­шает над всем чув­ствен­ным и устрем­ляет к пре­столу Божией бла­го­дати, постав­ляет пред Ним. – Изд.

11 См.: Сир. 6, 14. – Изд.

12 Бос­сюэт (Bossuet) Жак Бенинь (1627–1704) – фран­цуз­ский цер­ков­ный дея­тель, про­по­вед­ник, писа­тель и исто­рик, епи­скоп.

13 Креп: здесь – тра­ур­ная повязка. – Изд.

14 См.: Быт.18, 23–32. – Изд.

15 Абрис – очер­та­ние пред­мета. – Изд.

16 Камо­энс (Camoes) Луиш ди (1524/1525(?)–1580), пор­ту­галь­ский поэт, круп­ней­ший пред­ста­ви­тель позд­него Воз­рож­де­ния. – Изд.

17 Фран­циск Ассиз­ский (1181/1182(?)–1226), ита­льян­ский про­по­вед­ник, осно­ва­тель ордена фран­цис­кан­цев, автор рели­ги­оз­ных поэ­ти­че­ских про­из­ве­де­ний. В 1228 году кано­ни­зи­ро­ван Като­ли­че­ской цер­ко­вью. – Изд.

18 Мф. 5, 48. – Изд.

19 Ср.: Ин. 16, 7. – Изд.

20 Ср.: Мф. 22, 37; Мк. 12, 30; Лк. 10, 27. – Изд.

21 Лакор­дер (Lacordaire) Жан Батист Анри (1802–1861), фран­цуз­ский като­ли­че­ский про­по­вед­ник и писа­тель, свя­щен­ник, член Фран­цуз­ской ака­де­мии. Монах ордена доми­ни­кан­цев. – Изд.

22 См.: Лк. 22,41–44; Мф. 26, 37–44; Мк. 14, 32–39. – Изд.

23 См.: Мф. 27, 46; Мк. 15, 34. – Изд.

24 См.: Ин. 11, 33–36. – Изд.

25 См.: Мф. 27, 55–56; Мк. 15, 40–41; Лк. 23, 49; Ин. 19, 25–27. – Изд.

26 Песнь цер­ков­ная у пла­ща­ницы, соот­вет­ству­ю­щая нашей «Не рыдай Мене, Мати» и озна­ча­ю­щая: «Стояла скорб­ная Матерь в слезах пред Рас­пя­тием». – Примеч. к изд. 1906 г.

27 Речь идет о взгля­дах, молит­вен­ной прак­тике, учении и духов­ной жизни хри­стиан-като­ли­ков. – Изд.

28 Здесь и далее при под­го­товке дан­ного изда­ния были купи­ро­ваны несколько фраг­мен­тов текста като­ли­че­ского автора, кото­рые несов­ме­стимы с Пре­да­нием Пра­во­слав­ной Церкви. – Изд.

29 См.: Ин.11:32–33. – Изд.

30 Мф.5:4. – Изд.

31 Ср.: Иер.31:15; Мф.2:18. – Изд.

32 См.: Пс.41:2. – Изд.

33 Считаю нужным напом­нить чита­те­лям, что здесь речь идет о веро­ва­ниях, кото­рые в этом случае раз­нятся с пра­во­слав­ным веро­уче­нием. Хотя среди пра­во­слав­ных и сохра­ня­ются пре­да­ния о том, что к неко­то­рым святым Гос­подь посы­лал Ангела со Святою Чашею для при­об­ще­ния их и что бывали случаи, когда тем же таин­ственно-чудным обра­зом были при­об­ща­емы во время сна люди пред неча­ян­ною гибе­лью, тем не менее наша Цер­ковь тре­бует, чтобы, для воз­дей­ствия Таин­ства, самое Таин­ство было в дей­стви­тель­но­сти совер­шено. Част­ные мнения святых отцов и учи­те­лей Церкви, а также совре­мен­ных бого­сло­вов по этому вопросу, однако ж, рас­хо­дятся. Нам кажется, что наи­бо­лее верное заме­ча­ние выска­зано одним нашим оте­че­ствен­ным бого­сло­вом-иерар­хом, что это – «дело Божия мило­сер­дия». Сле­дует также заме­тить, что автор (Буго) в данном случае очень далек от учения Като­ли­че­ской церкви и вос­про­из­во­дит здесь тен­ден­цию скорее про­те­стан­тов, а не папи­стов. – Е. Посе­ля­нин.

34 Ср.: Иез.33:11. – Изд.

35 См.: 1Кор.13:13. – Изд.

36 Ср.: Флп.1:23. – Изд.

37 Книга, состав­лен­ная гос­по­жою Крэвен (гра­финя Ла-Фер­ронэ) под загла­вием «Рас­сказы сестры», чрез­вы­чайно ценится и вообще поль­зу­ется широ­кой извест­но­стью в веру­ю­щих кругах всей куль­тур­ной Европы. Для нас, рус­ских, эта книга инте­ресна тем, что цен­траль­ное лицо ее – жен­щина, рус­ская по про­ис­хож­де­нию. Семья графов Ла-Фер­ронэ, за сына кото­рых вышла замуж эта реаль­ная геро­иня, доселе памятна неко­то­рым лицам в Петер­бурге, так как граф Ла-Фер­ронэ был фран­цуз­ским послом в России. Ла-Фер­ронэ и поныне зани­мают выда­ю­ще­еся место среди веру­ю­щих Фран­ции. – Примеч. к изд. 1906 г.

38 Этот отры­вок, так же как и после­ду­ю­щий, автор берет из романа зна­ме­ни­того фран­цуз­ского поэта Аль­фреда де Мюссэ «Испо­ведь сына века». –Примеч. к изд. 1906 г.

39 См.: Ин. 19, 28. – Изд.

40 Ср.: Ин. 10, 18. – Изд.

41 См.: Ин. 15, 13. – Изд.

42 Речь идет о като­ли­че­ских мисти­ках. – Изд.

43 См.: Мф. 2, 18. – Изд.

44 См.: Пс. 26, 13. – Изд.

45 Cр.: Мф. 22, 32. – Изд.

46 Бара­тын­ский Е. А. Свое­нрав­ное про­зва­нье… (1832) // Полное собра­ние соч. Т. 1: Сти­хо­тво­ре­ния. М., 2000. С. 110. – Изд.

47 К.Р. – вели­кий князь Кон­стан­тин Кон­стан­ти­но­вич Рома­нов (1858–1915) – автор пьес, сти­хо­тво­ре­ний и пере­во­дов. – Изд.

48 К.Р. Нет! Мне не верится, что мы вос­по­ми­на­нья… (24 мая 1885) // Вре­мена года. Избран­ное. СПб., 1904. – Изд.

49 Тол­стой А. К. О, не спеши туда, где жизнь свет­лей и чище… (1858) // Коло­коль­чики мои… М., 1978. – Изд.

50 Тол­стой А. К. В стране лучей, незри­мой нашим взорам… (1856) // Коло­коль­чики мои… М., 1978. – Изд.

51 См.: Лк. 16, 22–23. – Изд.

52 Ср.: Мф. 22, 30. – Изд.

53 Заме­ча­тельно глу­бо­кая мысль, кото­рая должна обра­тить на себя вни­ма­ние вся­кого дог­ма­ти­ста. – Е. Посе­ля­нин.

54 См.: Мф. 12, 46–50. – Изд.

55 См.: Ин. 19, 26–27. – Изд.

56 Ин. 14, 1, 2, 3. – Изд.

57 Ср.: Мф. 19, 28; Лк. 22, 30. – Изд.

58 См.: Лк. 22, 30. – Изд.

59 Тер­тул­лиан Квинт Сеп­ти­мий Фло­ренс (ок. 160 – после 200), хри­сти­ан­ский теолог и писа­тель, пред­ста­ви­тель латин­ской пат­ри­стики.

60 Свя­щен­но­му­че­ник Киприан, епи­скоп Кар­фа­ген­ский (†258; память 31 авгу­ста), Хри­сти­ан­ский писа­тель и бого­слов, отец Церкви. – Изд.

61 Афа­на­сий Вели­кий, архи­епи­скоп Алек­сан­дрий­ский (†373; память 18 января), свя­ти­тель, бого­слов, отец Церкви. – Изд.

62 Амвро­сий, епи­скоп Медио­лан­ский (†397; память 7 декабря), свя­ти­тель, бого­слов, отец Церкви. – Изд.

63 Авгу­стин Авре­лий (†430; память 15 июня), епи­скоп Иппо­ний­ский, бла­жен­ный. Круп­ней­ший пред­ста­ви­тель латин­ской пат­ри­стики, одна из клю­че­вых фигур в исто­рии евро­пей­ской фило­со­фии и тео­ло­гии. – Изд.

64 Иоанн Зла­то­уст (†407; память 13 ноября), архи­епи­скоп Кон­стан­ти­но­поль­ский, свя­ти­тель. Круп­ней­ший отец Церкви. – Изд.

65 Феодор Студит (†326; память 11 ноября), пре­по­доб­ный, испо­вед­ник, игумен Сту­дий­ского мона­стыря. Оста­вил бого­слов­ское и эпи­сто­ляр­ное насле­дие. Воз­гла­вил борьбу с ико­но­бор­че­ской ересью. – Изд.

66 Тереза, как и другие, ниже­сле­ду­ю­щие, лица, счи­та­ются в Като­ли­че­ской церкви свя­тыми. Поэтому их изре­че­ния и постав­лены авто­ром после изре­че­ний святых все­лен­ских отцов. То обсто­я­тель­ство, что в Церкви Пра­во­слав­ной эти лица не окру­жены орео­лом свя­то­сти, не мешает при­знать их слова, при­во­ди­мые ниже, вполне достой­ными хри­сти­ан­ского сердца и глу­боко уте­ши­тель­ными для всякой души, стра­да­ю­щей о раз­луке с доро­гими людьми. –Примеч. к изд. 1906 г.

67 Тереза Авиль­ская (1515–1582), испан­ская като­ли­че­ская мона­хиня-кар­ме­литка. Автор несколь­ких извест­ных мисти­че­ских сочи­не­ний. – Изд.

68 Фран­суа Ксавье, Фран­циск Кса­ве­рий (1506–1552), като­ли­че­ский мис­си­о­нер, иезуит, спо­движ­ник Игна­тия Лойолы. Като­ли­че­ский святой. – Изд.

69 Фран­циск Саль­ский (1567–1622), епи­скоп Женев­ский, один из веду­щих дея­те­лей Като­ли­че­ской контр­ре­фор­ма­ции. Като­ли­че­ский святой. – Изд.

70 Фене­лон Фран­суа де Сали­ньяк де ла Мот (1651–1715), архи­епи­скоп Кам­бе­рий­ский, фран­цуз­ский писа­тель. – Изд.

71 Бла­жен­ный Авгу­стин, епи­скоп Иппо­ний­ский, один из вели­чай­ших хри­сти­ан­ских бого­сло­вов и писа­те­лей, в моло­до­сти вел жизнь, не соот­вет­ство­вав­шую тре­бо­ва­ниям хри­сти­ан­ства. Его мать, бла­жен­ная Моника, один из лучших типов хри­сти­ан­ской жен­щины, молила Бога о его полном обра­ще­нии. Неза­долго до ее смерти Бог услы­шал ее молитву. В про­ник­но­вен­ной кар­тине своей один вели­кий фран­цуз­ский худож­ник изоб­ра­зил Авгу­стина и Монику, в радо­сти этого обра­ще­ния смот­ря­щих на небо. – Примеч. к изд. 1906 г.

72 Насто­я­щий рас­сказ пред­став­ляет как бы живой пример истинно хри­сти­ан­ского отно­ше­ния к стра­да­ниям. Людям, кото­рые сами испы­тали тяжесть раз­луки с близ­кими и доро­гими лицами, кажется, невоз­можно без слез уми­ле­ния читать эту тро­га­тель­ную повесть о глу­боко веру­ю­щей юной хри­сти­анке-стра­да­лице. Чита­тели выне­сут по про­чте­нии ее силь­ное, по-хри­сти­ан­ски уми­ро­тво­ря­ю­щее настро­е­ние. – Примеч. к изд. 1906 г.

73 Заго­ловки, заклю­чен­ные в квад­рат­ные скобки, даны изда­те­лями. – Изд.

74 Бювар – настоль­ная папка, обычно с писчей и про­мо­ка­тель­ной бума­гой, кон­вер­тами. – Изд.

75 У като­ли­ков празд­ну­ется память тех царей-волх­вов, кото­рых при­вела ко Христу звезда. – Примеч. к изд. 1906 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки