История Русской Церкви для детей. Часть 2

Брак Иоанна III с Греческой царевной Софией, прекращение Татарского ига и дела с Литвой – эти события, имея чрезвычайно важное значение в нашей гражданской истории, не могли остаться без влияния и на ход церковной жизни.

Иоанн III в очень ранней молодости – двенадцати лет – вступил в брак с княжной Тверской, от коей имел сына, Иоанна. Он этого сына впоследствии женил на дочери господаря Молдавского и присоединил к правлению. В 1467 году великий князь овдовел, и через два года после этого прибыло в Москву посольство из Италии предлагать ему руку греческой царевны Софии Палеолог¹. После падения Константинополя, брат последнего Греческого императора, Фома Палеолог, нашёл убежище в Риме; по смерти его два сына и дочь продолжали пользоваться покровительством папы. Эту-то племянницу последнего Греческого императора, воспитанную в Риме в правилах Флорентийской унии, задумал папа Павел II сочетать браком с государем Русским; вероятно, такой брак представился ему как средство распространить власть свою на Россию; ибо хотя до сей поры все попытки Римских первосвященников к достижению этой цели оказывались тщетными, но они продолжали надеяться на возможность успеха.

У великого князя находился на службе, как монетный мастер, итальянец, принявший в Москве православие. Звали его у нас Иваном Фрязиным. Конечно, он сохранил сношение с Италией, и очень может быть, что ему и принадлежала первая мысль об этом браке, и что он дал знать в Рим о том, что великий князь Московский овдовел. В это время проживал в Риме грек Виссарион, усердно хлопотавший на Флорентийском соборе о соединении Церквей и возведённый в сан кардинала. В надежде на то, что брак с Греческой царевной побудит Русского Государя оказать помощь погибающей Греции, он ревностно старался об успехе задуманного сватовства. Посольство, отправленное в Москву, состояло из двух родственников его и грека Юрия и предлагало Русскому Государю руку царевны Софии, отрасли царственного древа, коего сени покоила всё христианство, ещё не разделённое. Царевну сватали великие государи: французский король и миланский герцог – сообщали послы – но она не согласилась выйти замуж за князя неправославного. Иоанн посоветовался с матерью, митрополитом и боярами, и все с радостью услышали это предложение.

Тогда он отправил в Италию Ивана Фрязина, который, принятый в Риме с честью, привёз оттуда изображение Софии и грамоту от папы с пропуском для проезда послов Русских по всем Римско-Католическим землям. Вслед за тем Иоанн отправил в Рим многочисленное посольство, во главе коего был тот же Фрязин, который должен был при обручении представить лицо жениха. К этому времени папа Павел II скончался, и его заместил Сикст IV, который принял посольство русское с большим почётом. Надо думать, что хитрый итальянец, желая для своей выгоды угодить и папе, и великому князю успешным исполнением возложенного на него поручения, дал папе много надежд и обещаний; конечно, и папа слишком легко верил в сбыточность того, чего желал. Есть известие, что когда папа объявил собранию кардиналов о сватовстве русского князя, то кардиналы выразили сомнение касательно веры жениха; но папа отвечал, что Русские участвовали в Флорентийском соборе, что они приняли митрополита от Римской Церкви и теперь желают иметь у себя легата Римского, который мог бы на месте исследовать обряды веры их и заблуждающимся указать путь истинный. Действительно, вместе с царевной поехал в Россию от папы епископ Антоний, которому было поручено стараться о присоединении русских к Римской Церкви. Было ещё между сопровождавшими царевну несколько итальянцев и именитых греков из родства её.

София оставила Рим в июне 1472 года, ехала немецкой землёй, и из Любека морем достигла Ревеля в конце сентября. Гонец оттуда прискакал в Псков с извещением о прибытии Государевой невесты и продолжал путь в Новгород и Москву. Посадники и бояре Псковские выехали по Чудскому озеру навстречу царевны и, встретив её на немецком берегу, поднесли ей дары, золотые кубки с мёдом и вином, и приветствовали её горячо. София, тронутая их радушием, объявила, что хочет сейчас же ехать с ними, чтобы поскорее оставить немецкую землю. Царевна и все сопровождавшие её русские, греки и итальянцы сели на разукрашенные русские суда и через два дня достигли Пскова. Встреченная у городских ворот духовенством, с крестами и иконами и множеством народа, царевна подошла под благословение и затем отправилась прямо в собор св. Троицы. Тут она молилась усердно, соблюдая все обряды Восточной Церкви. Это очень понравилось всему народу; но с любопытством и нерасположением смотрел он на легата папского. «Одет он не по нашему, – говорит современное известие, – весь в красное; в перчатках, которых никогда не снимает, и благословляет в них; и несут пред ним распятие литое, высоко воткнутое на древке; к иконам не подходит и не крестится; в соборе приложился только к Пречистой, и то по приказанию царевны».

В Новгороде была такая же пышная встреча царевне; но перед приездом её в Москву возникло затруднение. Узнав, что перед легатом в особенных санях везли литое распятие и что, когда царевна входила в город, легат шёл перед нею, предшествуемый этим распятием, великий князь побоялся, как бы народ не соблазнился таким иноверным обычаем, и честью, оказываемой представителю Латинской веры. Он созвал бояр на совет; одни говорили, что следует дозволить этот обряд из уважения к папе, принявшему русских послов с большим почётом; другие считали невозможным оказать такой почёт Латинской вере. Послали спросить мнение митрополита, который прямо отвечал великому князю: «Буде ты, государь, позволишь в благоверной Москве нести крест перед Латинским епископом; то, как он войдёт в город одними вратами, я, отец твой, другими вратами выйду вон из города. Кто почтит веру чужую, тот своей поругался».

Получив такой ответ, Иоанн велел остановить поезд, приближавшийся уже к Москве, и спрятать крест легата в сани. Он было стал этому противиться, но потом уступил. Упорнее его спорил Иван Фрязин, доказывая, что это бесчестие папскому послу. Хитрый итальянец, представлявшийся православным в России, втайне оставался приверженцем латинства и опасался, что обещания, которые он дал папе, не осуществятся.

И действительно, не сбылись на сей раз надежды Римского первосвященника. После свадебных торжеств, епископ Латинский стал говорить о главной цели своего посольства и изъявил желание иметь с духовенством беседу о вере. В прениях, по известиям нашей летописи, особенно отличился какой-то Московский книжник, Никита Попович. Епископ прекратил спор, сказав: «нет книг со мною», и вскоре затем уехал из Москвы. София же оказывала чрезвычайную ревность к Православной вере.

Брак Иоанна с Софией Палеолог имел для России важные последствия, сблизив её с остальной Европой, с которой сношения её почти прекратились с тех пор, как Россия попала под власть татар. В Европе знали смутно, что есть далёкая, обширная страна, часть коей находится под властью Польши и Литвы, а часть под властью татар; но иностранцы мало знали о возрастающем могуществе великого князя Московии, как звали государя Русского. Теперь Россия открылась для Европы, а Европа – для России; теперь стали к нам часто являться послы, наши стали ездить в Италию и Германию. Знакомство с чуждой жизнью внесло к нам много новых понятий; стали мы больше ценить знание и науку, понимать, что они нужны и для России. Царевна и прибывшие с нею греки привезли с собой много книг; но они теперь почти никому не были доступны. Не только никто не знал у нас по-гречески, но даже грамотных людей было мало. Почувствовалась надобность и в учёных, и в художниках, и в искусных мастерах всякого рода.

Иоанн стал теперь призывать таких мастеров из Италии. Прежде всего понадобились зодчие. Древние наши города; Киев, Новгород, Псков, даже Владимир, славились своими соборными храмами, воздвигнутыми бо́льшей частью византийскими и немецкими мастерами, ещё до разгрома татарского; а мы знаем, какое важное значение имел в древней Руси соборный храм, – это видимое выражение церковной жизни страны. Москва же не могла похвалиться своим соборным храмом; она стала возвышаться в печальную пору владычества татар, когда не воздвигали великолепных зданий, боясь всегда грозящего набега; самое умение строить почти утратилось у нас: дома и почти все церкви в Москве были срублены из дерева. Каменный собор Успения, заложенный Петром митрополитом, уже грозил падением и поддерживался деревянными подпорками. За некоторое время до брака Иоанна, митрополит Филипп призвал двух русских мастеров, которые взялись воздвигнуть храм Успения такой же как собор Владимирский. Приступлено было к сбору денег с монастырей и духовенства; много дали тоже бояре и купцы, и храм был заложен с большим торжеством. Тотчас же перенесли во вновь строившийся собор мощи св. Петра митрополита; но на третий год, когда стали сводить своды, всё здание рухнуло. Это было при митрополите Геронтии, преемнике Филиппа, с 1472 года.

Тогда Иоанн отправил в Венецию доверенное лицо, Толбузина, с поручением сыскать искусного зодчего. Дело было трудное, потому что неохотно соглашались ехать в далёкий, неизвестный край. Наконец, замечательный итальянский художник, Аристотель Фиораванти из Болоньи, решился ехать в Москву с сыном и учеником, – и в 1475 году приступил к построению Успенского собора, разрушив начатое здание. Москвичи очень дивились тому, что он стенобитной машиной в три дня разрушил то, что созидалось целых три года; ещё более дивились они, когда хитрый мастер устроил колесо, посредством коего поднимал вверх камни для постройки. В четыре года храм был достроен; освящение его происходило торжественно. Великий князь, сын его и духовенство перенесли в новый храм мощи святых митрополитов и князей; народ радовался, что воздвигнут дом пр. Богородицы; великий князь в знак радости роздал щедрую милостыню и в продолжение семи дней угощал у себя духовенство, бояр и народ. Аристотель сделался для него необходимым человеком; он был не только искусный зодчий, но ещё лил пушки и колокола, чеканил монету.

Но один Аристотель не мог исполнить всего, что требовалось.

Иоанн послал ещё в Германию и Италию добывать разных мастеров. Потребности возрастали. Успешное построение Успенского собора внушало желание построить ещё несколько церквей; Греческой царевне, возросшей в пышных дворцах Византии и в изящных и роскошных палаццах Италии, конечно, казались и тесны и непригожи деревянные хоромы Московского великого князя; и действительно, эти хоромы не соответствовали новой пышности великокняжеского двора.

Прибыло к нам много иностранцев. Окончен был собор Благовещенский; иностранные художники строили соборы и в Сергиевой обители, и в Московских монастырях, Златоустовском и Сретенском; построена была обширная палата для торжественных собраний и приёмов послов, палата Грановитая; искусный зодчий Алевиз из Милана соорудил каменный дворец для великого князя; митрополит, бояре, богатые купцы стали строить каменные дома. Появились башни, стрельницы; воздвиглись стены кремлёвские и башни: Тайницкая, Боровицкая, Константино-Еленская; ибо древние стены, построенные при Донском, разрушились.

Таким образом, Москва украшалась и разрасталась, всё более принимая вид столицы могущественного государства, каким теперь действительно становилась Россия, свободная, с 1480 года, от позорного ига татарского. Освобождение это подготовлялось постепенным усилением великого князя Московского и распаднием орды. Русь подпала власти татар в то время, когда была разделена на уделы; тогда легко было могучей Золотой орде властвовать над раздробленной Русью; но теперь условия были совершенно иные. Русь собралась, срослась в одну великую мощную державу, а татарское царство распалось; кроме Золотой орды, возникли ещё три татарских царства: Крым, Казань, Астрахань и множество мелких орд, враждебных между собой. Теперь Русь стала сильней татар и уже могла без больших усилий стряхнуть с себя так долго давившее её иго.

Иоанн это понимал, но не спешил объявить себя независимым. Он первый вступил на престол, не испросив на то позволения хана; плохо платил дань; на требования хана отвечал уклончиво, не честил татарских послов; но ещё считался ханским данником и действовал осторожно. Кроме Золотой орды у Руси было много и иных врагов; Польша и Литва, постоянно ей враждебные, постоянно искали возможности вредить ей; кочующие татарские орды тревожили Русь хищническими набегами, и – хотя не сильные сами по себе, могли составить силу, соединяясь между собой или с Литвой. Среди этих трудных и сложных обстоятельств Иоанн умел действовать с удивительным искусством; умел пользоваться раздорами и раздроблением татарских орд, чтобы постепенно ослаблять их; поднимая их на Литву, оружием одного врага вредил другому, не тратя на то сил и средств России. С одними он вступал в союзы, других подчинял себе, и без войны наносил удары врагам своим. Вообще он не любил войны и предпочитал её случайностям рассчитанные действия искусной политики. Он не видел надобности проливать русскую кровь, чтобы разрушить враждебную силу, которая распадалась сама собой, и терпеливо выжидал, чтобы созрело время; не начинал открытых враждебных действий, но был всегда наготове, чтобы отразить таковые со стороны недругов. Сколько раз ни поднимался на него Ахмат, хан Золотой орды, он никогда не заставал его неготовым к отпору. Всегда многочисленное и благоустроенное войско стояло наготове для защиты России, – и хан удалялся, не причинив ей большого вреда.

Но осторожность и сдержанность великого князя были не по сердцу современникам. Иго татарское было, конечно, гораздо легче, чем встарь; но позор ига чувствовался сильнее, и вся Русь горела желанием освободиться от него. Великая княгиня София беспрестанно уговаривала князя объявить себя независимым и сбросить с себя позорное имя данника ханского.

«Долго ли мне быть рабой ханскою? – говорила она Иоанну, – отец мой и я захотели лучше лишиться отчизны, чем быть подвластными; я отказала в руке своей сильным князьям и королям для веры и вышла за тебя, а ты хочешь меня и детей моих сделать данниками! Разве у тебя мало войска, чтобы постоять за честь твою и святую веру?»

В самом Кремле стояло подворье ордынское, где останавливались татарские послы и купцы и откуда татарский баскак наблюдал за всеми действиями великого князя; и великий князь терпел это. Но не стерпела этого София. Она послала подарки жене хана и написала ей, что желая, вследствие видения, построить церковь на том месте, где стоит ордынский двор, она просит обменять это место на другое. Получено было согласие. Ордынское подворье тотчас же разметали, и татар более не впускали в Кремль. На том же месте воздвигли церковь во имя святителя Николая. Впоследствии, когда церковь эта обветшала, наследник Иоанна соорудил новую, каменную, в которую перенёс из села Гостуна Калужской губ. чудотворный образ святителя Николая; почему и церковь стала называться Николо-Гостунской.

Наконец и Иоанн нашёл, что настало время действовать решительнее. Есть известие, что когда приезжали в Москву послы от хана, то наши князья встречали их за городом, на берегу Москвы-реки, где ныне Ордынка и где для встречи послов стоял двор, именуемый Болвановым, Вероятно, что это имя было ему дано вследствие того, что послы привозили с собой вместе с ханской грамотой и изображение хана, болван хана, или басму его лица. Князья кланялись этому изображению и на коленях слушали чтение ханской грамоты. Иоанн никогда не исполнял этого унизительного обряда, сказываясь больным, когда приезжали ханские послы. В 1479 году хан Ахмат, после успешной войны с ханом Крымским, прислал послов своих в Москву с требованием дани и повелением Иоанну явиться в орду. Иоанн, как повествует летописец, призвал послов к себе, бросил об пол ханскую басму, растоптал её ногами и велел сказать Ахмату: «что было с басмой, то будет и с тобой, если не оставишь меня в покое». Вслед за этим, он велел разметать двор болванов и на том месте соорудить церковь во имя Всемилостивого Спаса. Церковь эта стала называться Спасом на Болвановке.

Ахмат, в страшном гневе, собрался в поход. Он надеялся на помощь, обещанную ему Казимиром Польским, и знал, что Иоанн в распре с братьями и в войне с Новгородом. Огромное войско татар двинулось к Оке в 1480 году, но шло медленно, ожидая вестей от Казимира. Иоанн же между тем был наготове с многочисленным войском, покончил с Новгородом, помирился с братьями, принял меры к защите Москвы и даже отправил по Волге отряд громить столицу хана. Москва готовилась к обороне и была одушевлена ратным духом; все горели желанием покончить с татарами; воссылались к Господу пламенные молитвы о победе; духовенство, и между ним в особенности архиепископ Ростовский, Вассиан, горячим словом воодушевляло народ и воинов. Мать великого князя, инокиня Марфа, захотела разделить опасность с жителями Москвы, ободряя и утешая их своим присутствием; но супруга его, княгиня София, удалилась на Белоозеро; это было неприятно москвичам. Среди всеобщего воинственного настроения, неприятно было москвичам и слышать, что некоторые из приближённых Иоанна уговаривали его, во избежание опасности, удалиться на север, поручив начальство над войском князьям и боярам. Но пришла весть, что Ахмат уже близ Дона, и великий князь отправился к войску, расположенному близ Коломны. Там сын его, Иоанн младый, с нетерпением ожидал битвы с татарами.

Но Ахмат, узнав, что на Оке встретит его сильное Русское войско, вдруг переменил направление и двинулся к Угре, надеясь тут соединиться с союзником своим Казимиром. Брат и сын великого князя немедленно отправились туда, а сам Иоанн, пользуясь свободным временем, прибыл обратно в Москву.

Когда он въезжал, народ перебирался из посада в Кремль, ожидая осады. Увидев великого князя, все вообразили себе, что он или разбит татарами, которые идут вслед за ним, или робкие советы превозмогли, и он оставил войско. Громкий ропот встретил его. «Ты выдаёшь нас татарам, слышалось в толпе: хана прогневал, не платил ему дани, а за нас не стоишь».

В Кремле митрополит и архиепископ Ростовский встретили Иоанна укорами. «Вся кровь христианская падает на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бой с татарами не поставивши и не бившись с ними, – говорил Вассиан. Или боишься смерти? не бессмертный ты человек, – смертный! а без року смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю. Дай мне, старику, войско; увидишь, уклоню ли я лицо своё перед татарами?»

Огорчённый таким приёмом, Иоанн объявил, что не бежит от татар; но приехал на совет и думу с митрополитом, духовенством, матерью и боярами. Остановившись в загородном селе, он звал к себе сына; но и тот, думая, что отец хочет удалить его от опасности, отвечал: «ждём татар; умру здесь, а не уеду».

Советоваться было нечего; в Москве была одна дума, одно желание. Все ждали и желали битвы и победы; все молили великого князя, чтобы он стоял крепко за православную веру против татар. Он отправился на Угру. Провожая его и благословляя на бой, митрополит говорил ему: «мужайся и крепись, сын мой; добрый пастырь душу свою полагает за овец; ты не наёмник. Потщись избавить вверенное тебе словесное стадо, и Господь укрепит тебя и поможет твоему христолюбивому воинству». Всё духовенство на это сказало в один голос: «аминь, буди так. Господу ти помогающу!»

А действительно Иоанн и по сию пору не желал битвы. Уверенный в скором падении орды, он неохотно подвергал войско случайностям боя и, с совета некоторых приближенных ему лиц, послал предложить Ахмату мир. Надменный Ахмат предъявил тогда такие требования, что на них нельзя было согласиться, не унизив чести и достоинства России. Великий князь стал готовиться к бою; хан стал тогда сговорчивее, но Иоанн решился на битву. Не без влияния на него было, вероятно, и послание, которое он получил от старца Вассиана; в этом послании высказывалось чувство и мысль всей Москвы, пламенно желавшей освобождения от позора и тяготы татарского ига.

«Не прогневайся на моё смирение, что дерзаю говорить твоему Величеству твоего ради спасения, – писал архиепископ. – Наше дело напоминать вам, а ваше – слушать нас; и потому хочу напомнить тебе немного от св. Писания, сколько Бог вразумит меня, на крепость и утверждение твоей державы. Когда ты, вняв молению и доброй думе митрополита, своей матери, благоверных князей и бояр, выехал из Москвы к воинству, чтобы ударить на врага христианства, мы денно и нощно молили, да увенчает тебя Господь победой. Что же ныне слышим? Что басурманин Ахмат уже христианство губит; а ты перед ним смиряешься, молишь о мире; посылаешь к нему; а он гневом дышит, твоего моления не слушает, хочет до конца погубить христианство! Не унывай, но возверзи на Бога печаль твою, и Он тебя укрепит. Дошёл до нас слух, что прежние привратники твои не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова, советуют не противиться супостату, но отступить перед ним и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец. Молю тебя, не слушай советов людей, недостойных имени христиан. Эти льстецы думают, будто они христиане, а советуют бросить щиты и не сопротивляться басурманам, предать христианство, своё отечество, и как беглецы скитаться по чужим странам. Помысли, Государь, от какой славы в какое бесчестие хотят они тебя свести, когда народ тьмами погибнет, и церкви Божии разорятся и осквернятся? Кто не всплачется о такой гибели? Убойся же ты, пастырь! Не от твоих ли рук взыщет Бог эту кровь? Не слушай этих людей, хотящих честь твою преложить в бесчестие и славу твою в бесславие, хотящих, чтобы ты сделался беглецом и назывался предателем христианства. Выйди навстречу безбожному языку Агарянскому; поревнуй прародителям твоим, которые не только Русскую землю обороняли от поганых, но и чужие земли брали под себя: говорю об Игоре. Святославе, Владимире, бравших дань с царей Греческих; о Мономахе, который бился с окаянными Половцами, и о других многих, о которых ты лучше моего знаешь. А достохвальный великий князь Димитрий твой прародитель, как мужественно и храбро дрался за Доном с теми же татарами, сам впереди бился, не щадил живота своего для избавления христианства, не испугался множества татар, не сказал себе: – у меня жена и дети и богатства много; если и землю мою возьмут, то в другом месте поселюсь; но, не сомневаясь нимало, воспрянул на подвиг, наперёд выехал, и в лицо стал против окаянного волка Мамая, желая исхитить из уст его словесное стадо Христовых овец. За то Бог послал ему помощь ангелов и мучеников святых; за то и до сих пор восхваляется Димитрий и славится имя его не только людьми, но и Богом. Так и ты, поревнуй своему прародителю, и Бог сохранит тебя; если вместе с воинством своим и до смерти пострадаешь за православную веру и святые церкви, то блаженны будете в вечном наследии».

Наконец, архиепископ слагал с великого князя присягу, данную хану. Прочитав это письмо, Иоанн, говорит летописец, исполнился веселия, мужества и крепости, – и стал готовиться к бою, твёрдо уповая на помощь Божию. Но дело не подвигалось. Русские войска стояли на одном берегу Угры, – татары на другом, и были отбиваемы нашею ратью, когда пытались переправиться через Угру, которую русские звали поясом Богоматери, охраняющим русские земли. В начале октября стала зима; князь велел войскам отступить от берегов Угры и стянуться к Боровску, где думал дать сражение; но вдруг, к общему изумлению, татары стали тоже отступать и с великой поспешностью ушли обратно, грабя на пути области союзника своего Казимира. В Волжских степях Ахмата нагнал татарский царевич Ивак и умертвил его, чтобы овладеть его богатством. – Такому неожиданному бегству предполагают разные причины: обман Казимира, обещавшего было помощь; сильные морозы, напугавшие татар, которые нуждались и в одежде и в продовольствии; разорение ханской столицы Сарая.

Как бы то ни было, дело оправдало Иоанна, доказав, что владычество татар над Русью может прекратиться и без боя. Но, радуясь освобождению от ига и благодаря Бога, Москва была не вполне довольна; ей хотелось победы над врагом и одоления и она мало ценила осторожную предусмотрительность Иоанна, готовившую освобождение России менее блистательным путём. Это чувство выразилось в летописях того времени. Все славили духовенство и в особенности старца Вассиана, – послание его ходило по рукам, читалось и списывалось. Иоанн тоже чествовал доблестного мужа, ибо любил, чтобы говорили с ним прямо и смело.

В память освобождения Руси от татар установлен крестный ход с иконой Богоматери Владимирской, 23 июня; и Иоанном заложен каменный собор в монастыре Новоспасском. Епископ Сарский был переведён в Москву в Крутицкий монастырь.

Сыновья Ахмата, ещё называясь царями, разбойничали с шайками по Волжским и Донским степям; но в 1502 году хан Крымский окончательно истребил остатки Батыева царства, и последнего хана Золотой Орды прогнал в степи Ногайские.

Этот верный союзник Иоанна немало тревожил и другого недруга России, Казимира, беспрестанными набегами на его земли. Раз даже он взял Киев, ограбил Печерский монастырь и прислал в дар великому князю золотые сосуды из Софийского храма; но это очень оскорбило чувство москвичей, и они негодовали, что варвары, нехристи, союзники Иоанна, как бы в угоду ему и чтобы вредить его врагам, грабят нашу древнюю святыню.

Впрочем, теперь Русский Государь не очень нуждался в содействии союзника своего, чтобы вредить недругу. Как мы видели, юго-западные области России легко поддались Литве в то время, когда остальная Русь подпала власти татар. В этом союзе они сохраняли свободу вероисповедания, сохраняли обычаи, законы свои. Но со времени Ягелла положение очень изменилось; он стал королём польским, – и с той поры Польша употребляла все старания, чтобы слить с собой Литву и подвластные Литве русские области в одно неразрывное единство. Она вводила в Литву свои законы, старалась распространить в ней латинство и теснила православие; подкупала высшие сословия преимуществами и выгодами, стараясь разъединить их с народом. Возникали смуты и волнения; недовольные, конечно обращали взоры и надежды свои к единоверному им Государю Русскому, который, усиливаясь постоянно, представлялся им надежнейшим защитником. Множество русских князей, подданных великого князя Литовского, теснимые за веру и народность, стали переходить в подданство князя Московского. Иоанн охотно принимал их, посылая только сказать великому князю Литовскому (в то же время бывшему и королём польским, Казимиру): «служил тебе князь такой-то, он ныне нам бьёт челом служить. Было бы тебе ведомо».

Король, разумеется, неохотно отпускал из подданства своего князей, которые переходили к Москве со своими обширными землями, с городами и волостями. Некоторых подвластных себе князей он казнил смертью, когда узнал, что они хотят отсесть от Литвы по реку Березину.

На рубеже Московских и Литовских владений происходили беспрестанные схватки. То Москва, то Литва предъявляла права на одни и те же земли; кто был сильнее, тот и распоряжался в них; с одних и тех же земель брали дань и Москва, и Литва, а иногда сверх того ещё Новгород или Псков. Некоторые волости Новгородские по договору платили дань Литве; но когда Иоанн покорил Новгород, то Московские наместники выгнали из них Литовских. Казимир жаловался, но Иоанн спокойно отвечал: «Эти волости наши волости, и мы того не ведаем, каким обычаем король наши волости, отчину нашу, зовёт своими волостями; король в нашу отчину не вступался бы».

Не удались замыслы Казимира против Московского государя; ещё менее страшен ему мог быть сын Казимиров, Александр, сделавшийся после него великим князем Литовским. Ревностный приверженец латинства, Александр теснил православие в Литве. От этого переходы князей к Москве стали повторяться всё чаще, и отношения становились всё более неприязненны. Иоанн не скрывал своих притязаний на все земли, отошедшие от Руси во время невзгод её и именовал себя Государем всея Руси. Александр не признавал за ним этого титула, указывая на то, что много земель Русских под властью Польши и Литвы. Но Иоанн не уступал. «Если спросят, для чего великий князь назвался Государем всея Руси, – такой наказ дал он послу своему в Литву, – то отвечать: кто хочет знать зачем, пусть идёт в Москву; там ему про то скажут».

Несколько раз происходили неприязненные столкновения, кончавшиеся всегда неудачно для Литвы. Наконец Александр, убедившись, что ему неудобно жить в ссоре со своим сильным соседом, стал хлопотать о мире и семейном союзе. Он прислал сватать дочь Иоанна, Елену. Долго шли переговоры. Иоанн требовал письменного обещания, что князь не станет понуждать жену свою к перемене веры. Александр было прибавил в грамоте: «но если она сама захочет принять Римский закон, то её воля». Но на это Русский государь не согласился. Иоанн требовал, чтобы для Елены была Русская церковь при дворце; и, отпуская дочь свою, несколько раз повторял ей, чтобы она оставалась тверда в вере даже до смерти. Когда, при венчании, был Елене сделан вопрос: люб ли ей жених, она отвечала: «Люб мне, и не оставить мне его до смерти ни по какой причине, кроме закона; держать мне Греческий, а ему не нудить меня к Римскому».

Александр, однако, плохо исполнял обещания свои; до Москвы вскоре дошёл слух, что церкви для Елены нет, что её окружают люди Латинской веры, что православные терпят в Литве притеснения. Дошло до войны, неудачной для Александра, который стал молить о мире; просила о том и Елена; вмешались иностранные государи и даже папа Александр VІ, который в письме к Иоанну напоминает ему, что в то время, когда немилосердный народ турецкий наступает на христианство, вводя его в крайнюю пагубу, следовало бы всем христианским государям быть в соединении против общего врага.

«И мы с Божией помощью, уповая на Бога, хотим стоять за христианство, – отвечал Иоанн, – и просим у Бога того, чтобы рука христианская была высока над поганством».

Заключён был мир, выгодный для Московского князя; но поводы к брани вскоре возобновились. Александр, по смерти старшего брата, сделавшись королём польским, стал ещё ревностнее понуждать православных подданных своих к послушанию Риму. Старались особенно обратить к латинству Елену; папа требовал, чтобы она была послушна Римской церкви по решению Флорентийского собора; в семье она слышала укоры Православию. «Нас укоряют беспрестанно, – писала она, – зовут нехристями». Отец отвечал ей увещаниями к твёрдости.

«Дочка, памятуй Бога да наш наказ, – писал он, – держи свой греческий закон крепко, а к Римскому не приступай; Церкви Римской и папе ни в чём послушна не будь; душой никому не норови; и хотя бы пришлось за веру до крови пострадать, ты бы пострадала».

В то же время писал он зятю: «Будешь ты нашу дочь к Римскому закону принуждать, знай, мы этого не спустим; будем за то стоять, сколько нам Бог пособит».

Молодая королева хранила твёрдо веру свою; но глубокая скорбь дышит в письмах к её отцу, которого она умоляла о мире и от которого старалась скрыть притеснения, коим она подвергалась. «Все надеялись, – писала она, – что со мною из Москвы в Литву пришло всё доброе: вечный мир, любовь кровная, дружба, помощь на поганство; а теперь видят все, что со мною одно лихо к ним пришло: война, рать, взятие и сожжение городов и волостей, разлитие крови христианской; жёны стали вдовами; дети – сиротами, полон, крик, плач, вопль».

И долго продолжалось такое положение. Литовский князь утрачивал земли, которые Литва привыкла считать своими, и не мирился с этим. «Пора, – писал он однажды Иоанну, – возвратить Литве волости, взятые у неё по перемирному договору; жаль мне своей отчины».

«Жаль и мне своей отчины, русской земли, которая за Литвой, – отвечал Иоанн: – Киева, Смоленска, других городов. Мы с Божией помощью и тех добывать намерены».

Не успел Иоанн исполнить намерение своё; долго ещё русские в Литве и Польше терпели притеснения за веру и народность свою; и ценой тяжких страданий должны были купить возвращение к древнему единству.

Во второй половине 15 века, в то самое время, когда Россия под твёрдым управлением Иоанна III приобретала такое высокое значение, началось среди Русского общества сильное волнение по поводу ереси, или, вернее сказать, разных еретических мнений, которые, распространившись сперва в Новгороде, затем проникли и в Москву.

Когда Новгород, задумав отложиться от великого князя Московского, стал входить в частные сношения с Литвой, то из Литвы прибыл с князем Михаилом Олельковичем жид Схария. Это был человек начитанный и хитрый; он выдавал себя за астролога и алхимика; говорил, что ему известны все тайны древней магии и Иудейской кабалистики, или той сокровенной науки, которой занимались Египетские волхвы. Зная кое-что из естественных наук, Схария мог легко обольщать мнимыми чудесами людей простых; зная Священное Писание и имея много книг, он мог легко смущать ложными толкованиями людей мало начитанных, мало знавших догматы веры; а таких встречалось ему много в Новгороде. Скоро Схария стал всем известен; многие стали посещать его, дивились его уму и познаниям; а он, между тем, колебал в слушателях своих самые существенные основания христианской веры: то он осмеивал таинства и обряды православной Церкви; то утверждал, что Спаситель ещё не явился; что Иисус Христос был просто человек; что нет Пресвятой Троицы; что не следует соблюдать постановлений новозаветной Церкви; а пока не явится Мессия, следует исполнять закон Моисеев, данный Богом.

Эти речи многих смутили, и некоторые до того увлеклись учением Схарии, что захотели соблюдать все постановления Моисеева закона, совершать жертвоприношения и т. д. Сам Схария старался умерить такую ревность, боясь огласки и преследований; он советовал приверженцам своим держаться жидовского учения втайне, а наружно исполнять то, что исполняет православный христианин. Прельщены были не одни люди безграмотные и простые: даже люди влиятельные и некоторые священники поддались обману; между прочими Софийский протопоп Гавриил, священники Дионисий и Алексей. Они-то и сделались вместе с Схарией и некоторыми жидами, главными распространителями еретических мнений в Новгороде. О самом Схарии дальнейших известий нет.

Вспомним, что в Новгороде ещё оставались следы недавней ереси стригольников, которые ранее ещё жидовствующих отзывались с пренебрежением о таинствах и обрядах Церкви; что было мало людей учёных и ревностных, которые могли бы твёрдым словом истины дать отпор лжеучению. Да и в высшем духовенстве своём Новгородцы не находили теперь наставников. Ни владыка Феофил, вовлечённый в гражданские смуты, ни преемник его Сергий не могли, как следует, надзирать за паствой своей. Ересеначальники же действовали с крайней осмотрительностью; они не всякому открывали учение своё во всей его полноте; перед людьми благочестивыми притворялись благочестивыми и осуждали ересь; жили воздержно, много говорили о св. Писании; даже свои мнения подкрепляли текстами из священных книг, конечно, искажая их. Православные же, мало зная эти книги, не могли знать, – точны ли эти тексты, и почитали еретиков за людей учёных и благочестивых. Когда в 1480 году Иоанн III посетил Новгород, ему представили священников Алексея и Дионисия, отзываясь о них с великой похвалой. Они понравились и князю, который взял их с собой в Москву; один был поставлен священником в Архангельском соборе, другой – протопопом в Успенском.

Таким образом, ересь стала распространяться и в Москве, и долго не встречала ни малейшего противодействия. Она проникла в среду духовенства; заразились ею многие люди и близкие ко двору, и ересеначальники слыли и тут людьми учёными и благочестивыми.

В 1485 году прибыл в Новгород новый Владыка Геннадий, бывший архимандритом Чудовским. Он услышал вскоре о еретических мнениях, которые в Новгороде свободно разглашались; уверенные в безопасности, еретики теперь не соблюдали прежней осторожности; сбросили с себя личину благочестия, перестали хранить воздержание и открыто провозглашали хульные мнения свои. Случилось, что некоторые из них, поссорившись в пьяном виде, стали укорять друг друга; и таким образом обнаружилось существование уже целого общества еретиков, ругавшихся над всем, что свято для православного христианина. Геннадий приступил к розыску и ужаснулся того, что нашёл. Отобрав показания, он отправил главных виновных в Москву, прося митрополита и великого князя обратить должное внимание на опасную ересь. Там собор рассмотрел дело; некоторые главные еретики были отлучены от Церкви, некоторые подверглись гражданской каре. Затем поручено было Геннадию исследовать дело подробно и принять меры, какие сочтёт нужными для прекращения зла.

Геннадий принялся за дело усердно; но затруднений было много. «Спросишь еретика, – писал он, – он называет себя православным христианином, а от своего дела запирается; клянутся они без страха, среди православных являются православными».

Следствие открыло не только множество еретиков в Новгороде, но ещё указало на огромное число единомышленников и друзей их в Москве. Туда отправили улики и показания. В Новгороде некоторые еретики были наказаны; другие, выразив покаяние, вновь приняты в Церковь. Ересь, по-видимому, притихла; можно было даже думать, что она совсем искоренена в Новгороде; но так казалось только потому, что главные вожди еретиков бежали в Москву, слыша, что там еретики не только живут в ослабе, как выражались, но имеют и сильных покровителей. Там, вдали от строгого и бдительного внимания Владыки, надеялись они продолжать успешно дело своё и – не ошиблись.

И в Москве просвещение стояло в то время не высоко. Людей грамотных было мало; да и те едва были в состоянии различить ложное учение от истинного и указать на уклонение; книги были редкостью и полны ошибок; в обществе вращались самые нелепые суеверия, апокрифические сказания, приметы, вера в гадание; в это полуграмотное общество проникли теперь, через пришельцев с Запада и наших, побывавших за границей, разные новые мнения, которые плохо понимались, но многих увлекали и соблазняли. Принявшие новые мнения готовы были смотреть на своё, родное с каким-то пренебрежением, а на древние формы благочестия, – как на что-то обветшалое, отжившее; их полу-просвещение было, пожалуй, опаснее полного невежества; с другой стороны, стоявшие за родную старину, часто стояли за одну обрядовую внешность закона христианского, не зная и не понимая его внутреннего значение, и потому отпор их был слаб.

На такое общество легко могли действовать люди ловкие, довольно начитанные, не разборчивые на средства, хорошо знавшие, что кому нужно говорить и чем кого уловить можно. Для одних еретики являлись жидовствующими по закону Моисееву, но верующими в Бога, Создателя мира, и основывали учение своё на книгах ветхого завета, совсем отвергая новый. При других, называя себя христианами, они отрицали божественность Христа, воскресение мёртвых и отвергали таинства Церкви. Вообще лжеучение, первоначально проповеданное жидом Схарией, уже во многом изменилось и видоизменялось, смотря по надобности. Таким образом, явились, как говорит современный обличитель лжеучение, «ереси разные, ереси многие». Вскоре к еретикам пристал человек очень сильный при дворе великого князя, дьяк Феодор Курицын. Он слыл за человека учёного, бывал за границей и справлял посольские дела. Пристали к ним и брат Курицына, Иван Волк, даже Симоновский архимандрит Зосима, и множество лиц влиятельных в Церкви и при дворе.

При таких сильных покровителях еретики жили привольно и свободно разглашали мнения свои. Один из них рассылал по городам грамоты, в коих поносил, как еретика, Владыку Геннадия, который один боролся против ереси и тщетно умолял митрополита вникнуть в это дело и «подокучить» о нём великому князю. Митрополит Геронтий отнёсся довольно равнодушно к этому вопросу и не был расположен к Геннадию. «Христовы овцы погибли от еретического учения, – писал впоследствии один из поборников истины, – а он или по грубости, или по нерадению, или по страху державного, не радел об этом». Впрочем, и великий князь знал о ереси, – знал, как он сам впоследствии признался, какую ересь держит Алексей, какую Курицын, но, не понимая важности этих вопросов, держался в стороне. Вообще он неохотно входил в церковные вопросы и был в холодных отношениях к митрополиту по следующему поводу.

За несколько лет ещё до теперешних событий, донесли однажды государю, что митрополит Геронтий, освящая храм, ходил с крестом вокруг храма не по солнцу. Князь, считая это нарушением правила, рассердился и сказал, что за то Господь пошлёт гнев Свой. Геронтий утверждал, что он действовал правильно, и его сторону держало большинство духовенства. Немногие и в том числе Геннадий разделяли мнение великого князя; митрополит огорчился и уехал в Симонов монастырь, объявив, что если великий князь не приедет бить ему челом, то совсем оставит кафедру. Дело затянулось; много вновь выстроенных церквей стояло неосвящёнными, потому что духовенство спорило о том, ходить ли посолонь или против солнца при освящении. Тщетно великий князь посылал сына своего к митрополиту; наконец, видя, что большинство духовенства за митрополита, Иоанн поехал сам бить ему челом, признал себя виноватым, и митрополит вернулся в святительский дом. По некотором времени, заболев, он опять было захотел оставить митрополию; великий князь желал видеть его преемником мудрого старца Паисия Ярославова, который, впрочем, сам предпочёл быть игуменом Свято-Троицкой обители: а Геронтий, передумав, против желания великого князя, остался.

Еретики, между тем, все усиливались и, когда митрополит Геронтий скончался, достигли того, что в преемника ему возвели их тайного сообщника, Симоновского архимандрита Зосиму (1490). Новый митрополит тотчас же отнёсся враждебно к строгому обличителю еретиков, к Геннадию: требовал от него исповедания веры, как будто сомневаясь в его правомыслии, старался отстранить его от участия в делах церковных. Геннадий между тем трудился неутомимо, собирал книги, заказывал списки и переводы, дабы иметь возможность оружием истинного учения отражать учение ложные. Еретики беспрестанно ссылались в спорах с православными на священное Писание, искажая тексты; но православные не могли уличить их, не имея книг. Ни в Софийской библиотеке, одной из богатейших в России, ни по монастырям, Геннадий не мог найти книг самых необходимых. Даже и те книги, которые имелись, были до того испорчены отчасти плохими переписчиками, отчасти еретиками, что надо было пользоваться ими с крайней осторожностью. Трудно было найти исправный список Псалтири. Ещё при митрополите Филиппе и по его поручению Псалтирь и некоторые другие священные книги были переведены с еврейского крещёным евреем; но так неверно, что еретики ими охотно пользовались. Геннадий, со свойственным ему рвением, занялся собранием полного списка Библии, заказывая переводы тех книг, которых не мог найти по монастырям. Ему помогали учёный Димитрий Герасимов и Доминиканский инок Вениамин, славянин родом, но принадлежавший к латинской Церкви, Ни тот, ни другой не знали ни греческого, ни еврейского языка и переводили священные книги с латинского. Переводили они и толкование Иеронима, Августина, Беды и других церковных писателей, преимущественно западных. При таком способе действий и невысокой степени образования даже самых учёных мужей у нас, не удивительно, что в их труды вкралось немало погрешностей. Тем не менее этот первый опыт собрать и объяснить книги св. Писания достоин великой благодарности. Герасимов перевёл тоже несколько обличительных против иудеев сочинений, которые Геннадий рассылал по городам для обличения Иудействующих.

Геннадий, конечно, считал, что распространение истинного учения есть надёжнейшее оружие против ереси; но в гневе своём на еретиков и в негодовании на равнодушие духовных и гражданских властей, он настаивал на том, чтобы приняли против них и самые строгие меры. Он знал их хитрость и их умение завлечь людей простых. «От явного еретика человек обережётся, – говорил он, – а от них как уберечься, когда они зовутся христианами? Человеку разумному они не объявятся, а глупого как раз съедят. – Люди у нас просты, не умеют по Книгам говорить; так для того бы собор и учинить, чтобы еретиков казнить, жечь и вешать». Так в эту пору действовали против еретиков во всей остальной Европе, и Геннадий даже указывал, как на пример достойный подражания, на короля Испанского, который искоренял у себя ересь огнём и мечом. Он писал митрополиту: «Если великий князь еретиков не обыщет и не казнит, то ка̀к ему со своей земли позор свести. Смотри, Фряги по своей вере какую крепость держат! Сказывал мне цесарский посол про Испанского короля, как он свою землю очистил».

У нас ещё отвращались от крайне строгих мер, несогласных с духом христианского учения; но созван был в Москве собор. Хотя председательствовал на нём Зосима, а Геннадия и не пригласили, но чтение обвинительной грамоты, присланной им, возбудило такое негодование на еретиков, что даже сильные покровители их не могли их совершенно отстоять. Когда услышали, что еретики злословят Христа и Богоматерь, отрицают воскресение мёртвых, плюют на кресты и иконы, называя их болванами, то поднялись голоса, требовавшие пытки и казни. Великий князь был против этих мер, собор проклял ересь и осудил на заточение некоторых еретиков. Те, которые бежали из Новгорода, были туда возвращены, и Геннадий велел передать их всенародному позору. Их возили по городу, одетых в вывороченные платья, с берестовыми остроконечными шлемами, в каких изображали бесов; на голове у них были соломенные венцы с надписью: «се сатанино воинство!» Народ ругался над ними, восклицая; вот враги Божии, хулители Христа! В заключение шлемы на них были сожжены.

Этот позор не остановил распространение ереси, и вскоре одно обстоятельство придало ей новую силу. Дело в том, что 1492 год ожидался со страхом, как время кончины мира. Духовенство старалось успокоить взволнованные умы. Геннадий, между прочим, составил пасхалию ещё на 70 лет и разослал её вместе с окружным посланием, в котором напоминал, что, по слову самого Христа, время кончины мира известно одному Богу, и увещевал христиан не внимать пустым толкам. Но между тем как пастыри Церкви, успокаивая народ касательно близкой кончины мира, всё-таки увещевали христиан жить благочестиво, так, чтобы во всякое время быть готовым предстать на суд Божий, – еретики успокаивали народ иным образом. Они говорили, что кончины мира вовсе не будет, что нет ни воскресения мёртвых, ни суда, ни будущей жизни. Вообще, к этому времени отличительной чертой ереси стал самый грубый материализм, действовавший губительно на нравственность обольщённых. Отрицая всё духовное в человеке, отрицая бессмертие души и будущую жизнь, еретики учили, что так как всё кончается с земной жизнью, то следует искать лишь земных благ. Единомышленник их, митрополит Зосима открыто говорил: «А что такое царство небесное? А что такое второе пришествие? А что воскресение мёртвых? Ничего этого нет! умер, так и умер, и всё тут!» Сам он жил зазорно, в разврате и пьянстве.

Прошёл благополучно 1492 год, и еретики с торжеством говорили православным: «Что же? почему Христос не явился во славе, как вы его ожидали? Как теперь верить вашим книгам, которые предвещали кончину мира и страшный суд? Знать, правы мы; воскресения нет, и не будет!» Немногие могли отвечать, что вовсе не священные книги предрекали конец мира в 1492 году, и еретики усиливались и приобретали всё более последователей.

Трудно становилось одному Геннадию бороться с этой силой; но ему нашёлся ревностный помощник в игумене Волоколамской обители, Иосифе. Этот знаменитый подвижник, в мире Иоанн Санин, из дворянского рода, в ранней молодости принял пострижение с именем Иосифа от преподобного Пафнутия, основателя Боровской обители. Иосиф вёл самую строгую жизнь, и по смерти Пафнутия, братия избрали его в настоятели; но возроптали на него, когда он стал требовать от иноков более строгой жизни и вводить устав общежития. Тогда Иосиф оставил обитель, некоторое время странствовал по монастырям, присматриваясь к жизни иноков, и наконец, сам основал монастырь в глухих лесах Волоколамских (1479). Он ввёл в него строгий устав общежительный, и вскоре прославился святой жизнью, умом, щедрой благотворительностью. Монастырь богател и оказывал благодеяния всему краю. Бедные находили в нём помощь, а все приходившие – совет и наставления.

Ересь жидовствующих возбудила в Иосифе живейшее негодование: он стал громить её в обличительных посланиях, сносился письменно с епископами, наставлял, объяснял, изложением учения православной Церкви доказывал несостоятельность и ложь еретических мнений. Шестнадцать обличительных слов Иосифа Волоцкого, собранных под общим заглавием Просветитель, представляют для нас главный источник исторических сведений о ереси и вместе с тем первое Русское Богословие, в коем ясно и последовательно изложены догматы Церкви. Повествуя о ереси, Иосиф говорит между прочим: «Никогда не было такого смущения между христианами; с того времени как солнце православия воссияло в земле нашей, не было такой ереси: в домах, на дорогах, на рынке, все – иноки и миряне, с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства; с ними дружатся, учатся у них жидовству; а от митрополита еретики не выходят из дома».

Действуя сообща, Иосиф и Геннадий убеждали епископов не иметь общения с митрополитом еретиком, и наконец достигли того, что Зосима был принуждён сложить с себя сан. Его заменил Троицкий игумен Симон (1496). Но и еретики напрягали все силы свои для борьбы. Один из злейших еретиков, Кассиан, был назначен настоятелем Юрьевского Новгородского монастыря и старался оживить ересь в Новгороде; в Москве они привлекли на свою сторону сноху великого князя, Елену, и на время очень усилились.

Иоанн, как известно, имел от первого брака сына Иоанна, женатого на дочери господаря Молдавского, Елене. От второго брака с Софией великий князь долго не имел сыновей. Рассказывают, что, скорбя об этом, София пошла на богомолье в обитель пр. Сергия, и что, когда спускалась из монастырского села Клементьева, чудное видение предвозвестило ей желаемую радость. Ей представился преподобный Сергий, державший младенца, которого вручил ей.

Софии представился прп. Сергий, державший младенца

Вскоре после этого она родила сына, Василия (1479). Пока был жив Иоанн Младый, старший сын великого князя, это событие не могло изменить порядка престолонаследия; но в 1490 году Иоанн Младый умер, оставив от брака своего с Еленой малолетнего сына, Димитрия. Теперь мог, конечно, возникнуть вопрос: кому наследовать престол, внуку ли великого князя или второму сыну его? Многие стояли за отрока Димитрия, из любви к его отцу, другие возражали, что сын ближе внука, и считали законным наследником престола Василия, потомка по матери Византийских императоров, царственный герб коих, орёл двуглавый, теперь заменил скромный герб Московского княжества². Так думала, конечно, и великая княгиня София, гордая и властолюбивая. Её в Москве не любили, приписывая её влиянию изменения в Государственном строе и во всём быте двора. Великий князь стал заметно суровее, часто решал государственные дела сам, не посоветовавшись с князьями и боярами; двор его утратил прежнюю простоту и доступность: их заменила небывалая роскошь и сложная обрядность, заимствованная от двора Византийского; много старых обычаев утратилось; вообще древний строй жизни резко изменился; многие были этим крайне недовольны и винили Софию.

Таким образом, двор разделился надвое: на сторонников Софии и сына её Василия и на приверженцев Елены и Димитрия. К последним принадлежали все те, которые были недовольны новыми порядками и быстрым усилением самовластия: князья, потерявшие уделы и приравнённые к боярам, бояре, утратившие участие в делах государственных, часть духовенства и много лиц, негодовавших на перестановку старых обычаев. Вообще в умах было смущение; этим умели пользоваться и еретики, державшие сторону Елены.

В 1497 году открылся заговор против юного Димитрия с участием Василия, как полагали. Великий князь велел взять его под стражу, главных виновников предал смертной казни и совсем удалился от Софии. В то же время он объявил великим князем и преемником своим внука своего, пятнадцатилетнего Димитрия; венчание на царство юноши было совершено торжественно, в Успенском соборе (4 января 1498). Летопись передаёт подробности этого первого царского венчания в Москве. Сопровождаемый духовенством и всем двором, Государь ввёл внука своего в Успенский храм, где, по благословению митрополита, возложил на него венец и бармы Мономаха. Отслужив молебен Богоматери и чудотворцу Петру, митрополит произнёс тихим голосом: «Господи Вседержителю и Царю веков! се земной человек, Тобой царём сотворённый, преклоняет главу в молении к Тебе, Владыке мира! Храни его под крылом Твоим; правда и мир да сияют во дни его; да живём с ним тихо и покойно в чистоте душевной». Вслед за тем великий князь обратился к внуку с краткой речью, увещевая его иметь в сердце страх Божий, любить правду и милость, и заботиться о христианстве. После торжества в Успенском соборе ново-венчанный юноша посетил соборы Архангельский и Благовещенский, и день кончился празднеством у великого князя.

Торжество партии Елены было торжеством и для еретиков, которые под её покровительством значительно усилили деятельность свою; но радость их была кратковременна. Едва прошёл год, как опала постигла главных сторонников Димитрия и его самого. Пострадали знатнейшие бояре; Патрикеевы, Ряполовские; некоторые были казнены, другие насильно пострижены в иноки или удалены. Юному Димитрию пришлось искупить своё краткое величие годами страдания и неволи. Года три жил он с матерью в немилости при дворе; потом и мать и сын были заключены под стражу и скончались в неволе, последний уже в княжение Василия. Сын Софии, Василий, был теперь объявлен наследником престола.

Усилилось опять влияние Софии, и вместе влияние Иосифа Волоколамского, который во время смуты держал её сторону. Теперь часто призываемый великим князем, Иосиф убеждал его искоренить ересь строгостью. Долго Иоанн не соглашался, хотя и каялся игумену в том, что давно знал о ереси.

– Митрополит и епископы простили меня, – прибавил князь. – Прости меня и ты, отче.

– Государь, – отвечал игумен, – если подвигнешься на теперешних еретиков, то за прежних Бог тебя простит.

– Прости меня ты, как простили меня митрополит и епископы, – настаивал Иоанн.

– В том прощении нет тебе пользы, – возражал игумен, – если ты на словах просишь прощения, а на деле не ревнуешь о вере православной. Пошли в великий Новгород и другие города и вели обыскать еретиков.

Но Иоанн колебался; обыск обещал пытки и казни; а между тем как Иосиф и Геннадий настаивали на мерах крайней строгости, Иоанн слышал и другие мнения; «Не следует никого ненавидеть и осуждать, ни неверного, ни еретика, а тем более убивать их.

Если же уже надо судить их и казнить, то пусть судят их цари, князья и земские судьи, а не иноки. Притом же еретик и отступник только тот, кто сам исповедал свою ересь и отступление; а доискиваться, нет ли в ком ереси и предавать человека пытке из-за этого не следует».

Конечно, так могли говорить и тайные сторонники еретиков, желавшие оградить их; но за меры кротости стояли и всеми уважаемые подвижники, каковы: Паисий Ярославов, известный мудростью и высоким благочестием; Нил Сорский, святой основатель скитского жития в России, и другие. Они пользовались уважением князя и представляли ему, что употребление пыток и казни в вопросах веры несогласно с духом Христовой Церкви. Послушав их, Иоанн отвращался от других советов; в беспокойстве и недоумении спрашивал: «не грех ли казнить еретиков?» но потом опять подпадал влиянию Иосифа, который и сам убеждал князя, и старался действовать на него через его духовника, прося его помощи.

«Я много раз бил челом государю, чтобы послал по городам обыскать еретиков, – писал ему Иосиф. – Говорит; пошлю, пошлю сейчас; а всё не посылает; еретики же по всем городам умножаются, и православное христианство гибнет от их ереси».

Наконец влияние Иосифа превозмогло. В 1504 году все уличённые еретики предстали пред собором, созванным в Москве для суда над ними. В присутствии великого князя и сына его, высшего духовенства и бояр, игумен Волоцкий явился обличителем и обвинителем еретиков, которые защищались упорно. Но ересь была проклята собором, главные еретики были отлучены от Церкви, и гражданский суд произнёс смертный приговор самым виновным. Тогда некоторые из них объявили, что каются и отрекаются от заблуждений своих. Но Иосиф и тут не уступил, объяснив, что раскаяние, вызванное страхом казни, не есть искреннее раскаяние. Тщетно Паисий, Нил и некоторые другие напоминали о законе милосердия и молили о снисхождении к кающимся; приговор был исполнен. Волк Курицын и двое других были сожжены в клетках в Москве; Кассиан и некоторые единомышленники его – в Новгороде. Долго потом, даже два столетия спустя, церковная анафема гремела над их именами в неделю православия. Менее виновные были заключены в тюрьмы, некоторые разосланы по монастырям. Иосиф порицал эту меру.

«Ты этим, государь, творишь мирянам пользу, – говорил он, – а инокам гибель».

Ересь притихла, но, конечно, не была искоренена; и несколько лет после собора 1504 года Иосиф действовал опять против еретиков, опять умолял великого князя Василия «царским судом искоренить злой корень еретический вконец». Но не суровые казни, а успехи истинного просвещения могли ослабить еретические мнения. Теперь же из страха они содержались в тайне и, развиваясь, порождали новые уклонения от истины.

Первый обличитель ереси, Владыка Геннадий уже не принимал участия в соборе, осудившем её. За некоторое время, обвинённый в мздоимстве, он был принуждён сложить с себя сан и теперь доживал свой век в Пудовом монастыре. Полагают, что удаление его было делом еретиков, тогда ещё сильных. Много обязана ему Русская Церковь, много обязано и Русское просвещение за его неутомимые труды. Он, как мы видели, старался собрать полную библию; он же первый твёрдо настаивал пред Государем на необходимости устроить училища. В одном письме к митрополиту Симону он живо изображает плачевное состояние просвещения в ту пору.

«Бил я челом Государю великому князю, – так пишет Геннадий, – чтобы велел училища устроить; ведь я Государю напоминаю об этом для его же чести и спасения, и нам было бы легко. Когда ко мне приведут ставленника грамотного, то я велю ему ектенью выучить, да и ставлю его. Но вот приведут ко мне мужика: – я дам ему апостол читать, а он и ступить не умеет; велю дать ему псалтирь, он и по той едва бредёт; я отказываю ему, – и на меня жалобы: „Земля, господине, такова, не можем добыть человека, кто бы грамоте умел“. А ведь это всей земле позор, будто нет в земле человека, кого бы можно в попы поставить.

Бьют мне челом: „пожалуй, господин, вели учить!“ приказываю учить ектенью, а он и к слову пристать не может; ты говоришь ему то, а он другое; велю учить азбуке, а он, поучившись немного, да просится прочь; а у меня духу недостаёт ставить неучей в священники. Для того-то я и бью челом Государю, чтобы велел училища устроить; его разумом и грозой, а твоим благословением это дело исправится. А мой совет таков: чтобы учить сперва азбуке, а потом псалтири со следованием накрепко; когда это выучат, то могут всякие книги читать. А то мужик-невежда учит ребят, только речь им портит; а между тем за учение вечерни принеси мастеру кашу да гривну денег; за заутреню тоже, или ещё больше; за часы особенно, да подарки ещё неси кроме условной платы, а от мастера отойдёт, ничего не умеет; только бредёт по книге; о церковном же порядке понятия не имеет. Если Государь прикажет учить и цену назначит, что̀ брать за учение, то учащимся будет легко; а противиться никто не посмеет; да чтобы и попов ставленых велел учить, потому что нерадение в землю вошло».

«Православные ли такие будут?» – восклицает Геннадий, разумея безграмотных ставленников, и имел полное право в этом усомниться, ибо видел, как легко лжеучители совращали с пути истины не только мирян, но даже священников, обязанных наставлять паству свою; видел, что в спорах между православными и еретиками последние часто одерживали верх, потому что были начитаны; а те, не зная писания, не могли возражать им и уличить их в обмане. И много ли требовал Геннадий? чтобы ставившиеся во священники умели читать и сколько-нибудь знали церковную службу. Такие скромные требования приходилось теперь заявлять в стране, где за 500 лет, с самого начала в ней христианства, были заведены училища? Немного же подвинулось просвещение Руси с тех пор! Особенно последнее время, смутное и тревожное, мало благоприятствовало успехам просвещения. Все заботы были устремлены на то, чтобы создать крепкую внешнюю силу; Русь с натугой и трудом срасталась, собиралась в одну могущественную державу, напрягала все силы, чтобы дать отпор внешним врагам. За заботой о силе внешней забывалось порой о силе иной, силе просвещения; а отсутствие её обнаруживалось в опасном колебании умов, легко увлекаемых лжеучениями. В монастырях просвещение стояло невысоко; духовная словесность не представляла почти ничего. За исключением известного послания Вассиана Ростовского, вызванного живым одушевлением, и творений Нила Сорского, послания и слова наших церковных пастырей были бедны содержанием и повторяли наставления и мысли давно известные. Но уже начиналась новая пора; труды Геннадия, Иосифа и некоторых других указывали на новое умственное движение. Жизнь шла вперёд, предъявляя новые требования, вызванные новыми условиями. Более частые сношения с иностранцами, более усложнённые условия быта, наконец, и такие явления как лжеучение и успех их, – всё пробуждало в Русском обществе сознание, что просвещение необходимо, что нельзя теперь довольствоваться той степенью знания, теми средствами к просвещению, которые считались достаточными ещё недавно. Требовалось теперь более книг, более грамотных людей, более школ, в особенности более глубокого знания Божественного учения.

Соборы, созываемые в эту пору в Москве, не ограничились рассуждением о ереси. Их обсуждению подлежали и некоторые другие вопросы церковной жизни. Так они обратили внимание на нравственность духовенства; запретили служение вдовым священнослужителям, не принявшим монашество; особенно же занялись вопросом о церковных и монастырских имуществах; этот вопрос повёл к горячим и долгим спорам и занимает важное место в нашей церковной истории.

Монастырские имущества были в эту пору очень значительны. Издавна люди набожные отличались щедростью к монастырям: дарили им при жизни земли, угодья, или отказывали их по завещанию, на помин души, по душе. Освобождённые от некоторых пошлин и повинностей, удручающих земли мирян, монастырские поместья приносили владельцам своим значительные выгоды, привлекали поселян, и таким образом иноческие обители быстро богатели. Но уже давно, в среде самого духовенства, высказывалось мнение, что не следовало бы монастырям владеть сёлами, потому что заботы об имуществе отвлекают иноков от духовной жизни. Такое мнение высказал ещё митрополит Киприан; Кирилл Белозерский отказался принять в дар село, говоря, что владение вотчинами неполезно инокам. В последнее время такой взгляд стал выражаться всё чаще и чаще. Выражали его с одной стороны великие подвижники, ревнители чистого иноческого жития; с другой стороны – еретики, охотно выставлявшие на вид слабые стороны монашествующих. Они со злорадством укоряли иноков за излишние попечения о мирских выгодах, говорили, что, всецело поглощённые этими заботами, они не знают духовной жизни, ведут тяжбы, притесняют крестьян, поселенных на монастырских землях, удручая их работами и тяжкими поборами.

В 1503-м году вопрос о монастырских имуществах был представлен обсуждению собора. Иоанн III, покорив Новгород, роздал много тамошних монастырских земель служилым людям. Он пожелал обобщить эту меру и от своего имени велел предложить собору вопрос: прилично ли духовенству, а в особенности инокам; владеть сёлами? Преподобный Нил Сорский тотчас же отвечал отрицательно. Некоторые предполагают даже, что им был поднят этот вопрос. Паисий Ярославов и некоторые иноки Белозерских обителей были того же мнения: «ибо, – пишет современник, – твёрдо помня отеческие наставления о нестяжательности необходимой для черноризца, они скорбели о том, что монастыри владеют сёлами, что напрасно произносится отречение от мира монахами, когда они как миряне волнуются и ссорятся, ходят по судам, ведут тяжбы». Иосиф Волоцкой высказал противоположное мнение; он считал, что монастыри должны быть обеспечены и богаты, дабы иметь средства к щедрой благотворительности и готовить будущих пастырей Церкви. Поднялись горячие прения; и в заключение митрополит Симон от имени собора отвечал великому князю. «От равноапостольного князя Владимира и до позднейших времён везде святители и монастыри держали грады и сёла; никакие соборы этого не запрещали; даже нечестивые цари Ордынские, боясь Бога, щадили собственность духовенства. Итак, не дерзаем и не благоволим отдать церковное стяжание, ибо оно есть Божие и неприкосновенно».

Какого бы мнения ни держался митрополит Симон лично, как председатель собора, он, конечно, не мог дать согласия на отнятие имущества, принадлежавшего не ему, а Церкви, и выразил мнение, которое превозмогло на соборе. Великий князь не настаивал и вскоре затем скончался. Но поднятый теперь вопрос не замолк; главными представителями двух противоположных направлений, по вопросу о монастырских имуществах, как по вопросу о еретиках, были две замечательные личности, с которыми следует читателю познакомиться ближе: пр. Нил Сорский и пр. Иосиф Волоколамский.

Пр. Нил, из рода Майковых, постригся в Кирилло-Белозерском монастыре; слушал наставления мудрого и благочестивого Паисия Ярославова, потом долго странствовал на Востоке с другом своим Иннокентием, из рода Охлябининых. Он посетил Царьград; на Афоне изучал греческий язык и творения святых отцов и занимался списыванием книг. Ему особенно полюбилась жизнь пустынная и, возвратившись в Россию, он поселился сперва в уединённой келье за оградой Кирилловской обители, а потом в 15 вёрстах от неё, на берегу реки Сорки. Он предпочитал общежитию пустынное подвижничество, тот образ жизни древних отшельников, которые в тишине уединения, чуждые миру, отдавались всецело молитве и богомыслию. Но за ним последовало несколько иноков; и так образовалась обитель, в коей братия, под руководством Нила, стали жить по скитскому уставу, мало известному ещё в России. Жили они по одному и по два в отдельных кельях, расположенных одна от другой на расстоянии брошенного камня; сами зарабатывали себе пропитание, довольствуясь крайне необходимым; собирались в храм по субботам, воскресеньям и праздникам. Храм, построенный общими трудами братии, отличался чрезвычайной простотой. Нил, проповедовавший полную нестяжательность, не допускал богатства даже в церкви; употребление дорогой утвари было в ней запрещено. Сохранилось предание, что впоследствии царь Иоанн Грозный захотел, из уважения к памяти преподобного, построить в Сорской пустыне богатый каменный храм, но что Нил, явившись ему, повелел воздвигнуть простой, деревянный. Число братий в скиту не превышало двенадцати.

Какое же особенное учение преподавал Нил последователям своим? Нил видел в иночестве лишь жизнь сокровенную во Христе и посвящённую молитве и внутренней работе души. Внутренний мир души, – вот мир инока; внимательное изучение слова Божия, как свидетельство Божией воли; молитва, борьба с помыслами и страстями и посильный труд для существования, – вот вся жизнь инока. Нил обращал мало внимания на внешнюю сторону монашеской жизни: не требовал от учеников своих ни строгого поста, ни многочисленных поклонов; он выражал даже мысль, что чрезмерные подвиги могут сделаться опасными, питая гордость и внушая подвижнику мысль о заслуге перед Богом; но он требовал от учеников своих внутреннего, душевного подвига, постоянной внимательной работы над собой. Его послания, его устав скитского (аскетского) жития, к коему приложено наставление о внутренней борьбе, показывают, как глубоко он изучил внутренний мир души. Он следит за сокровеннейшими движениями сердца и ума в их борьбе со злом, начиная от невольного возникновения грешного помысла до ослабления воли и согласия её. Этого бдительного внимания над собой требовал он от учеников, убеждая их искать помощи в молитве и возноситься постоянно сердцем и мыслью к Богу.

«Умная молитва выше телесной, – пишет он. – Кто молится только устами, об уме же небрежёт, молится воздуху, – а Бог внимает уму. Упражнение во внутренней молитве доводит человека до высшего духовного состояния, в котором дух уже не имеет молитвы, ни движения, ни самовластия, а наставляется силой иной».

«Если не можешь молиться без помыслов, а даже видишь их умножающихся в душе твоей, не малодушествуй, а пребывай постоянно в молитве».

Неохотно покидал Нил пустыню свою; но когда того требовали дела Церкви, являлся на соборы и с твёрдостью отстаивал убеждения свои, требуя нестяжательности иноков и милосердия к кающимся еретикам. Дух христианской любви высказывался во всех воззрениях пр. Нила.

Совсем иначе, чем Нил, глядел на монашество Иосиф Волоколамский. Между тем как Нил, видя в иноке лицо, совершенно отрёкшееся от мира, не желал даже, чтобы иноки принимали церковные должности, Иосиф видел в монашестве силу, которая должна влиять на мир, воспитывая в стенах монастыря будущих деятелей для внешней церковной деятельности: мудрых наставников, пастырей Церкви, твёрдых и просвещённых поборников истины и обличителей лжи. Строгий к еретикам, строгий к самому себе до того, что, ещё будучи иноком в Боровской обители, он отказался принять мать свою, чтобы не нарушить устава, Иосиф скорбел об упадке монашеской жизни и считал необходимым подчинение иноков более строгому уставу. Подвиг послушания и самоотречения должен был воспитать в них твёрдость духа и готовить их к дальнейшей деятельности во славу Божию и пользу ближним. Посещая обители, он записал сказания о древних подвижниках монастырей Русских, и в этой книге указывает на необходимость строгого устава и на необходимость строгих мер против нарушителей оного.

Поучения Иосифа, если и не представляют такого глубокого изучения внутренней жизни, как поучения Нила, – дышат искренним благочестием. Он увещевает учеников жить по закону Господню, земной жизнью готовиться к жизни вечной, всегда памятуя о смерти и о суде загробном. «Будь сыном воскресения и жизни вечной, – говорит он, – ищи отчизны своей, подвизайся на пути, пока достигнешь вечного града. Прилепись к Господу верой и любовью, и да не обольщает тебя красота мира.

Не гневайся напрасно и не думай о мести, чтобы платить злом за зло. Пусть укоряют тебя, но ты не укоряй; пусть бьют тебя, но ты не бей; пусть обижают тебя, но ты не обижай».

Князья и вельможи обращались за наставлениями к Иосифу, прославившемуся далеко мудростью и учёностью; он и изустно, и письменно увещевал их быть справедливыми к подданным, милосердыми к бедным, не удручать рабов своих чрезмерными трудами, заботиться об их благосостоянии. Милосердие и щедрость к нуждающимся были правилом в обители Иосифовой; обитель была всегда отверзта для бедных: алчущих она кормила; покоила странников и больных, для чего и был построен при монастыре странноприимный дом. Во время голода, случившегося в области, Волоколамская обитель кормила ежедневно до 700 бедных, снабжала поселян семенами и всем, в чём они нуждались. Всех, приходивших за помощью, Иосиф принимал радушно. «Беседуй с лицом весёлым, – говорил он, – чтобы было весело и разговаривающему с тобой. Разговаривая с бедняком, не оскорби его; кто обижает нищего, оскорбляет Создателя. Не стыдись кланяться всякому, как созданному по образу Божию. Алчущего накорми, жаждущего напой, как повелел Господь, нагого одень, странного введи в дом, больного посети; дойди до темницы и узнай беду тамошних; чего требуют, – подай, поскорби, вздохни и прослезись с ними; вспомни, что многие из них страждут за один какой-нибудь грех; а мы постоянно грешим, но, однако, живём счастливы».

Щедрая благотворительность, предписываемая Иосифом, требовала значительных средств; но обитель его всё разрасталась, богатела; светлый ум и твёрдая воля игумена отражались как на внутреннем порядке, так и на хозяйстве богатого общежительного монастыря. Всегда бодрый, не зная ни устали, ни уныния, игумен служил примером для всей братии; он первый являлся на молитву, как и на всякий полезный труд; строже всех постился; носил самую бедную одежду. Человек образованный по тому времени, Иосиф уважал просвещение и старался умножить книги в обители своей; он и сам списывал рукописи и заказывал списки; и после него обитель Волоколамская славилась богатым собранием книг, и сравнительно с другими монастырями, довольно живой умственной деятельностью. За несколько лет до кончины своей, игумен Волоколамский ослеп; но твёрдая память сохранила, что приобрела, и была для него источником утешения. Приняв схиму, он провёл последние годы жизни в постоянной молитве.

Во время соперничества двух наследников престола Иосиф постоянно держал сторону князя Василия и впоследствии имел в нём покровителя и защитника. Как известно, великий князь Василий шёл неуклонно по следам отца своего, поставив себе целью утвердить единодержавие через уничтожение уделов и последних вольных общин. Создание крепкой государственной власти было совершенно согласно с взглядами и мнениями Иосифа. Понятно, что в окрепшей власти великого князя многие могли видеть ограждение и защиту от произвола мелких властей; такою она явилась и для игумена. Расскажем событие, которое представляет очень наглядно отношение монастырей и духовенства к гражданской власти в эту пору.

Иосиф основал обитель свою с помощью и при покровительстве князя Бориса Волоколамского, брата Иоанна III. Пока был жив князь Борис, всё шло хорошо; но по его смерти обитель стала подвергаться притеснениям со стороны сына его, Феодора, смотревшего на неё как на свой монастырь, которым он волен распоряжаться и пользоваться, как заблагорассудится. «Князь Феодор Борисович во всё вступается, – писал Иосиф; что Бог пошлёт, в том воли не даёт; иное даром просит, другое в полцены берёт; если его не послушаешься, хочет кнутом бить чернецов, а на меня бранится. И мы, боясь его, давали ему всё, что благочестивые люди дарили монастырю: – коней, доспехи, платье, всё, что ни пришлют на милостыню или на помин по усопшим, – всё хочет, чтобы у него было. Мы били челом самым сильным у князя людям, чтобы просили его жаловать нас, а не грабить; но они отвечали: волен государь в своих монастырях; хочет – жалует, хочет – грабит».

Таким образом разорял князь и другие монастыри в своём уделе. Иосиф долго терпел это насилие; но наконец, посоветовавшись с митрополитом, обратился к великому князю с просьбой взять монастырь под своё покровительство, переписав его к Москве. Принадлежал же он к епархии Новгородской. Великий князь Василий согласился и запретил князю Волоколамскому вступаться в дела обители; князь, недовольный, поднял на игумена Волоколамского Новгородского Владыку Серапиона, который, в самый великий пост, наложил на него запрещение за то, что без благословения своего архипастыря перешёл в другую епархию. И в Новгороде, и при дворе Волоколамского князя торжествовали уже победу над Москвой; взыграло радостно старое чувство независимости, но ненадолго: ни уделу, ни Новгороду было уже не под силу бороться с Москвой. Великий князь счёл поступок Владыки личным для себя оскорблением, вызвал его в Москву и, лишив кафедры, заточил в Андрониевском монастыре. Впоследствии Серапион помирился с Иосифом и кончил дни в обители пр. Сергия, которая хранит останки сего святого мужа. Новгород жалел о своём архипастыре, добром и сострадательном, и целые семнадцать лет оставался без Владыки. После сего времени был поставлен Владыкой Макарий, из Москвы. О древнем праве избрания не было и помину.

Расходясь с пр. Нилом во взглядах и на монашество, и на способ действия в отношении к еретикам, Иосиф доходил даже до того, что самого великого подвижника упрекал в склонности к ереси. Пр. Нил, твёрдо защищавший кающихся еретиков, с кротостью и благодушием переносил личные оскорбления и не возражал на них.

Воззрения пр. Нила особенно развились в обителях Белозерских и Вологодских, и вообще так называемых Заволжских, – между тем как ученики пр. Иосифа твёрдо держались его правил в обители Волоколамской. Эти два направления впоследствии обозначились очень резко, сталкивались враждебно, и последователями своими были доведены до крайности. Иосифлян, как называли последователей Иосифа Волоколамского, часто обвиняли в крайней приверженности к церковной внешности, в нетерпимости, в чрезмерной угодливости гражданской власти, с помощью которой они теснили, будто, всякое проявление свободной мысли и преследовали противников своих. Белозерские и Заволжские иноки, последователи пр. Нила, обвинялись напротив в излишнем свободомыслии, в крайнем небрежении о церковной внешности, в снисходительности к еретическим мнениям. Действительно, впоследствии некоторые проповедники новых учений старались прикрыть свои уклонения от церковной истины именем уважаемого подвижника Нила Сорского.

В 1503 году великий основатель скитского жития в России, пр. Нил, предал душу Богу; но спор о церковных имуществах и о суде над еретиками не прекратился и принял, напротив, крайне резкий характер, когда вместо Нила главным противником Иосифа Волоколамского выступил инок Вассиан Косой.

Вассиан, в миру Василий, был сын князя Ивана Юрьевича Патрикеева-Косова, родственника великого князя Иоанна III и первого боярина двора его. В 1499 году, когда опала постигла нововенчаного юношу Димитрия, то с ним пострадали и сторонники его, преимущественно знатнейшие бояре; князь Ряполовский и князь Иван Юрьевич Патрикеев с сыном Василием были осуждены на смертную казнь. Князю Ряполовскому отрубили голову на Москве реке; но, по усиленной просьбе митрополита и духовенства, казнь князей Патрикеевых была заменена пострижением. Василий Патрикеев принял иночество в Кирилло-Белозерской обители с именем Вассиана. Славный в миру воинской доблестью, умом и способностями, князь-инок скоро прославился и в монастыре строгой жизнью и обширной начитанностью. Он глубоко изучал церковную письменность, слушал наставления пр. Нила и стал вполне разделять его мнения касательно иночества; вполне согласный с ним и в отношении к еретикам, он сильно нападал на Иосифа Волоколамского. Ересь не была совершенно подавлена казнями 1504 года; и строгий игумен Волоколамский продолжал требовать суровых мер против еретиков, примерами из ветхого завета доказывал законность казней, даже в отношении тех, которые принесли покаяние. Последователи кроткого Нила, иноки Белозерских обителей, являлись ходатаями за виновных, напоминали о законе милосердия, данном Христом. В послании к Иосифу, писанном, как полагают, Вассианом, они говорили, между прочим: «Что̀ ты, Господине Иосифе, писал, что Моисей скрижали разбил, то это так; но вспомни, что когда Бог захотел погубить Израиля, поклонившегося тельцу, тогда Моисей сказал Господу: „если их погубишь, то меня прежде погуби“ – и Бог не погубил Израиля, Моисея ради. Видишь ли, как любовь Моисея к согрешившим превозмогла самый гнев Божий. Но тогда ещё был ветхий закон; нам же в новой благодати Владыка явил христолюбивый союз, не велел брату осуждать брата; одному Богу надлежит судить человеческие согрешения... Если же ты, Иосиф, повелеваешь брату убивать брата, то ты держишься ветхого завета. Ты говоришь: „Пётр апостол Симона волхва молитвой сразил“; сотвори же сам молитву, чтобы земля пожрала недостойных еретиков или грешников: но не услышана будет от Бога молитва твоя, потому что Бог спас кающегося разбойника, очистил милостью мытаря, помиловал плачущую грешницу и назвал её дочерью. Апостол писал, что готов нести анафему, лишь бы братья его, Израильтяне, спаслись; видишь ли, апостол душу свою полагает за соблазнившихся братий, а не говорит, чтобы огонь их пожёг или земля пожрала... Поразумей же, господине Иосифе, как много разницы между Моисеем и апостолом, и тобой. Кто бы ведал Божие милосердие, если бы не сам Господь показал его людям над грешниками?»

Вассиан написал против Иосифа Волоколамского до десяти статей, в коих горячо опровергал его мнение, сравнивал Иосифа и последователей его с Новатианами³, и беспощадно выставлял на вид недостатки современного монашества, приписывая их преимущественно тому, что монастыри владеют вотчинами. В слове об иноческом житии и устроении церковном он описывает, как иноки, вместо того, чтобы жить по обету в труде и молитве, «разъезжают по вельможам, выпрашивают у них дары, смотрят в руки богачей, выманивая себе от них серебро, или скотинку, или деревнишку; а как между тем монастырские крестьяне удручены непосильным трудом и поборами».

«Господь повелевает раздавать милостыню неимущим, – прибавляет он, – а мы, побеждённые сребролюбием, оскорбляем убогих братьев наших. Какие же мы хранители евангельской заповеди и апостольских правил?»

Со своей стороны и Иосиф не щадил Вассиана и обвинял его в склонности к ереси; и спор довёл противников до такой вражды, что Вассиан не допускал Иосифлянина в свою келью; а Иосиф перед смертью запретил ученикам своим иметь общение с учениками Нила и Вассиана. Он опасался даже, как бы Вассиан не разорил его монастырь, так как Вассиан одно время был в великой силе при великом князе Василии, который перевёл его в Симонов монастырь, чтобы чаще видеть его, и называл его «наставником любви и умягчением души». Но эта милость продолжалась недолго, и Вассиану суждено было пострадать вместе с великим тружеником, Максимом Греком, разделявшим его мнения и взгляды. Это было при великом князе Василии Иоанновиче, наследовавшем Иоанну III в 1505 году.

Борьба с жидовской ересью обнаружила крайне печальное состояние просвещения на Руси; но зато и привела к более ясному сознанию необходимости просвещения. Оказалось, что у нас мало грамотных людей, мало книг, что даже те книги, которые имеются, исполнены ошибок. Всему этому надо было помочь. Если взглянем на способ распространения книг у нас, то поймём, как легко попадали и умножались в них ошибки.

С самого начала христианства в России сознали, что книги необходимы, и потому списывание книг стало рано считаться делом богоугодным. Первые наши христианские князья, святители, настоятели монастырей заботились об умножении книг, покупали, заказывали списки. Князья и княгини часто сами списывали священные книги и жертвовали рукописи в церкви и монастыри, которые хранили эти драгоценные вклады, поминая трудившихся. Преимущественно же книги списывались в монастырях грамотными иноками, которые предпринимали этот богоугодный труд с благословения настоятеля. Списывание книг вменялось почти в обязанность грамотному иноку; если он не писал, то и сам боялся подпасть осуждению, как раб ленивый, скрывший талант свой в землю. Приступал он к делу с благоговейным страхом, как к делу святому, к которому не следует относиться небрежно. «Горе пишущему святые книги, а страха Божия и веры правой в сердце Богу не имущему; таковой осуждён есть муке вечной и огню негасимому»; так выражала древняя Русь свой взгляд на книжное дело. Писцу строго внушалось не изменять ни одной черты, ни одной точки списываемой книги.

Труд был не мал. В старину у нас писали уставом, с заглавными угловатыми буквами и множеством подстрочных знаков; писец должен был всё это строго соблюдать; тщательно срисовывать заглавные буквы, часто украшенные затейливыми узорами, расписанные ультрамарином, киноварью, красками и золотом. Иногда над одной книгой писец трудился год и более. Зато как и радовался, когда благополучно доводил труд свой до конца; простодушно выражал он иногда эту радость в приписке к книге: «Якоже радуется жених о невесте, тако радуется писец, видя последний лист». «Рад заяц, отбегши тенета, а писарь рад, добежавши последней строки». Большей же частью в приписках выражалась благодарность Богу, помогшему довершить дело, и просьба читателю молиться за писца и поминать его за труд, «предпринятый себе на спасение и всем христианам на утеху». Вместе с тем писец смиренно просил прощения за погрешности и ошибки, которые могли вкрасться в его труд. «Аще где ошибкою криво написал или строчку пропустил в своей грубости и в молоде уме, – гласит одна такая приписка, – то и вы, отцы и братья, имуще разум велик в сердце своем, собой доправляйте, а меня худого не уничижайте».

Понятно, что и при благоговейном внимании к богоугодному труду, в списки могли легко попадать ошибки; но они стали случаться ещё чаще, когда с течением времени списывание книг сделалось выгодным ремеслом. По мере того как потребность в книгах возрастала, медленный труд благочестивых иноков становился недостаточным; принялись за дело особые писцы, ибо списывание книг стало занятием очень прибыльным; за работу платили дорого, и книг требовалось с каждым годом больше. Разумеется, стали работать как можно спешнее. С ХІV века вошёл в употребление и менее трудный почерк, полуустав, заменённый скорописью в половине ΧVI века. За выгодный труд брались часто писцы плохие; ошибки умножались в списках, а поправить их было некому; полуграмотные писцы писали для полуграмотных читателей, книги более и более портились; в разные списки попадали разные ошибки, которые входили и в церковные службы.

Прибавить к этому надо ещё неисправность переводов. Много русских в Царьграде и на Афоне занимались «книжным делом», т. е. списыванием и переводом книг. Многие предпринимали перевод греческих книг, не изучив достаточно греческого языка, а только, как сами выражались, «мало навыкнув оного». Вместе с русскими, мало навыкнувшими греческого языка, переводили и славяне, плохо знавшие славяно-русский язык. Можно представить себе, каким искажениям подвергался первоначальный текст: некоторые непонятные слова пропускались, другие и не старались переводить, а прямо помещали на греческом языке; ещё другие переводчик объяснял, и не всегда удачно. В руках невежественных писцов эти переводы подвергались новым, разнообразным искажениям. Один переписчик, встретив в рукописи непонятные ему выражения, напишет на полях свои догадки и предположения; другой, списывая с его рукописи, внесёт эту приписку в самый текст; иной, не поняв, какое-нибудь слово, заменял его другим. Невозможно исчислить всех изменений и искажений, коим подвергался текст священных и богослужебных книг. Разумеется, большей порче подвергались книги самые необходимые, и потому чаще списываемые, как Евангелие, Псалтирь и служебники.

Наши святители давно обратили внимание на порчу книг. Ещё митрополит Алексий заботился об их исправлении и сам предпринял перевод Евангелия, зная хорошо греческий язык. Трудился над книгами и митрополит Киприан, но внёс в них много сербских слов и оборотов речи. Чем далее, тем более портились книги; и дошло до того, что не могли найти ни одного исправного списка псалтири. Наконец пришли к убеждению, что необходимо сличить наши книги с греческими и исправить их под руководством мужа учёного. Такового решились вызвать из Греции.

В это время Россия была в частых сношениях с монастырями Афонскими, весьма богатыми рукописями. Великий князь Василий отправил на Афон милостыню и попросил, чтобы ему оттуда прислали в Москву на время искусного переводчика книжного. Исполняя его желание, из Ватопедского монастыря отправили в Москву инока Максима, грека из города Арты, в Албании, мужа учёного, как писали, и способного на толкование и перевод всяких книг духовных. Максим знал языки греческий и латинский и понимал славянский, но по-русски не знал. Выражая надежду, что учёный инок скоро навыкнет и к русской речи, с ним отправили с Афона двух помощников, болгарина и русского. Прибыли они все в Москву в 1018 году.

Великий князь и митрополит Варлаам, преемник Симона, приняли Максима с почётом, поместили его в Чудовом монастыре и поручили ему прежде всего перевести с греческого толковую псалтирь, заключавшую в себе с псалмами и свободное толкование отцов Церкви. Митрополит поручил учёному Греку перевести тоже толкования на книгу Деяний. В помощники ему дали Димитрия Герасимова и другого учёного мужа, Власа. Оба употреблялись великим князем при сношениях с иностранцами, так как знали языки латинский и немецкий, но ни тот, ни другой не знали греческого, и потому Максим переводил им греческий текст на язык латинский, а они передавали его слова по-русски двум писцам, иноку Силуану и Михаилу Медоварцеву.

Таким образом трудились они почти полтора года над толковой псалтирью, к коей учёный Максим присоединил исторические известия о толкователях. Окончив этот труд, он поднёс его великому князю и затем просил, чтобы отпустили его обратно на Афон. Князь, чрезвычайно довольный, наградил трудившихся; но, отпустив помощников Максима, его самого удержал для новых работ. Прежде всего Василий желал, чтобы учёный инок пересмотрел и привёл в порядок его огромное собрание рукописей. До прибытия Максима, Василий Иоаннович, пересматривая однажды сокровища древних князей, открыл огромное количество греческих и латинских рукописей. Это были книги, отчасти принадлежавшие древним князьям, большей же частью привезённые царевной Софией. Некоторые полагают, что открытие этих книг было даже главной причиной, побудившей князя призвать учёного Грека. Когда Максим увидел это сокровище, то он воскликнул в изумлении: «Государь, такого богатства не имеет ныне ни Греция, ни Италия, где латинский фанатизм обратил в пепел многие творения наших богословов, спасённые греками от варварства магометан». Это богатое собрание книг погибло впоследствии среди тревог смутного времени.

Максим остался и принялся ревностно за новые труды; он занялся приведением в порядок рукописей великого князя и перевёл правила апостольские, правила вселенских и поместных соборов, беседы Иоанна Златоустого на Евангелия Матфея и Иоанна, отрывки из книг пророческих с толкованиями, житие Богородицы Метафраста. При этом он занимался и исправлением церковных книг; Апостола, Триоди, Часослова праздничной Минеи и других, в коих он нашёл множество важных ошибок.

Всё это было, разумеется, делом многих лет; но тем ещё не ограничилась деятельность Максима. В продолжение этого времени, выучившись русскому языку, ознакомившись с русской жизнью, он внимательно вглядывался во всё, что вокруг него происходило. Живой и восприимчивый, одарённый чутким умом, всегда готовый отозваться на каждый вопрос, он скоро был вовлечён во все тревоги современной жизни. Более ста тридцати мелких статей, вышедших из-под пера Максима, свидетельствуют о живом участии, с которым он относился ко всему, что в это время занимало и волновало умы в Москве. Всё отозвалось в творениях Максима, которые потому представляют для нас драгоценный исторический памятник; в них отразилась всецело современная ему жизнь с её взглядами, вопросами и тревогами. Тут встречаем мы и объяснения церковного учения и церковных обрядов; и возражения иноверцам; и разбор тогдашней словесности; и горячие обличения господствовавших пороков, суеверия и невежества. Такой человек, как Максим, учёный, благочестивый, строго – православный, и притом горячо относящийся ко всем явлениям Русской жизни, должен был иметь сильное влияние на современников. Вскоре к нему примкнули все те, в коих зарождалось сочувствие к науке и желание духовного просвещения.

В ранней молодости, ещё до пострижения, Максим провёл много лет на Западе; некоторые полагают, что он учился в Париже у знаменитого тогда грека Ласкариса; верно то, что он жил долго в Италии и в Венеции, и во Флоренции был в близких сношениях с самыми известными учёными того времени; а время то было знаменательно в истории духовного и умственного просвещения. После долгого застоя, в западной Европе пробудилось с необычайной силой стремления к науке; началось и распространялось книгопечатания; предвестники реформации уже подняли голос против злоупотреблений в Латинской церкви и старались пробудить более искреннее и более живое отношение к святой истине. Всё это движение умов живо поражало юного Грека. Во Флоренции он слушал знаменитого Саванаролу, который с пламенной ревностию древнего пророка обличал разврат флорентийцев и призывал их к покаянию. Сильно действовало его вдохновенное слово; изнеженное, полу-языческое общество бросало суетные забавы и обращалось к строгим подвигам, к покаянию и делам милосердия. Но власть церковная пресекла деятельность великого проповедника, который запечатлел учение своё мученической смертью на костре. Из некоторых слов Максима можно заключить, что горячая проповедь Саванаролы и мученическая смерть его, которой он мог быть свидетелем (1498), сделали переворот в его жизни. Он решился всецело посвятить себя Богу и, вернувшись на родину, поступил в монастырь. Он провёл десять лет на Афоне в иноческих подвигах и учёных трудах. Ему могло быть около сорока лет, когда он прибыл в Москву.

Отдавшись служению Богу, инок не переставал заниматься наукой; он не считал науку враждебной вере, а, напротив, был убеждён, что наука должна и может быть служительницей веры. Он считал, что христианин должен стараться приближаться к Богу всеми силами души и ума; должен стараться узнавать и исполнять волю Божию, и потому считал истинным просвещением только то, которое ведёт к христианской жизни. Он скорбел, не встречая нигде осуществления своего взгляда. В Италии он застал сильное возбуждение мысли, возрождение науки, – но мысли и науки, ставших в полный разлад с верой христианской. Пристрастие к языческим писателям, только что открывшимся западной Европе через греков-переселенцев, увлечение Платоновой и Аристотелевой философией, дали мысли совсем языческое направление, которое влияло и на жизнь. Учёные, даже из духовенства, глумились над Церковью и не скрывали своего безверия. Когда же являлись личности, старавшиеся возбудить в христианском обществе живую веру, которая бы сказывалась живой деятельностью и душевным участием к вопросам веры, – то церковь Латинская преследовала их и предавала заточению и казни; ибо, стремясь прежде всего к внешней силе и власти, она требовала от чад своих лишь слепой покорности себе и считала опасным всякое проявление живых сил души в отношении к вере.

Прибыл Максим в Россию, в страну православную; но и тут, к прискорбию своему, увидел в жизни мало плодов веры. Здесь это было, конечно не вследствие увлечения языческой или какой-либо наукой, а, напротив, вследствие отсутствия просвещения и умственного развития. Нельзя было упрекнуть русских в равнодушии к вере; они были горячо преданы ей, но преданы слепо; большинство не знало самых основных истин христианского учения, которое потому мало руководило жизнью, мало проявлялось живой деятельностью. Дорожа верой своей, как сокровищем, которое должно быть тщательно оберегаемо, большинство Русских мало знало её истинную силу и не замечало, как она в них постепенно заменялась внешней обрядностью или слепым суеверием. Как дело души, истинная вера не может быть сохранена во всей чистоте своей без постоянного душевного подвига. Исполняя усердно внешние обряды, из православных мало кто знал их истинное значение, да и мало кто старался узнать, считая самый обряд спасительным и достаточным. При внешней набожности, успокаивающей совесть, проявлялся часто грубый разврат, жестокость, лихоимство. Отсутствие просвещения и умственного развития оставляло полный простор суеверию. Ревность к своей вере проявлялась не столько желанием изучить её и исполнять то, что она предписывает, сколько презрением к вере чужой.

На веру латинскую смотрели очень враждебно, а вражда к западной вере внушала многим недоверие и к просвещению, которое проникало к нам только через иностранцев. Действительно, влияние иностранцев тогда едва ли могло быть благотворно; просвещение на Руси было ещё так скудно, так не самостоятельно, что поверхностное знакомство с чужими взглядами и мнениями легко колебало нетвёрдые убеждения, не давая взамен ни прочного знания, ни правильных понятий. Самая та борьба, которая на Западе велась против церковной власти, могла быть понимаема превратно, как осуждение Церкви и её постановлений. При таких обстоятельствах, Максим должен был иметь огромное и хорошее влияние на умы, как человек, вполне знакомый с западной наукой и в то же время православный. Правда, с Флорентийского собора у нас появилась мысль, будто греки утратили чистую веру, приняв унию, – но инок Максим внушил с самого начала полное доверие; нельзя было усомниться в чистоте его православных убеждений, и вскоре все стали к нему обращаться с вопросами. Он охотно отвечал, объяснял, учил. Приходилось ему часто объяснять даже лицам из духовенства значения некоторых изречений, встречающихся в богослужении; писать против жидовствующих, против армян, магометан, против учения Лютера, недавно появившегося, и действовать против латинян, которые вели в Москве и явную, и тайную пропаганду.

При Василии, как и при отце его, являлись в Москву послы от западных государей, старавшихся склонить великого князя к союзу с ними против турок. При этом говорилось и о соединении Церкви, разумея, конечно, подчинение нашей Церкви папе, как главе христианского мира; говорилось, что Константинополь есть законное наследие великого князя, как сына греческой царевны, и что ему не помешают овладеть им, если он подчинится папе. Очень скоро по прибытии Максима в Москву прибыл сюда и агент папы Льва X, Шомберг, и говорил в том смысле, убеждая князя помириться с Литвой, дабы употребить все силы на турок. «Церковь Русская, – говорил Шомберг, – не может признавать главой патриарха, подчинённого неверным; а папа желает принять русских в единство и согласие Римской Церкви, не умаляя и не переменяя их добрых обычаев и законов, но напротив утвердит и благословит их апостольской грамотой. Папа тогда возведёт русского митрополита в сан патриарха, а великого князя коронует королевским венцом». На эти льстивые предложения Василий отвечал, что он готов быть в дружеских отношениях с папой по государственным делам Европы, но что Россия с помощью Божией будет, как и доселе, держать Греческую веру. Позднее папа Климент VII возобновил предложения и получил такой же ответ.

Тайные происки в пользу латинства велись через некоторых иностранцев, живших в Москве для торговли, – в особенности же через немца врача, Николая Люева или Булева, более известного под именем Николая Немчина. Как искусный врач, он пользовался милостью и доверием великого князя и знатнейших лиц двора, давно жил в Москве и знал русский язык. Он вступал в прения с Максимом, который по сему поводу письменно излагал учение православной Церкви и обличал уклонения от истины Церкви латинской. Люев в письмах к Максиму указывал на возможность соединения церкви под главенством папы. Соединения церкви горячо желал и Максим, но при этом считал необходимым обращение латинян к восточному православию.

Люев или Булев, называвший себя профессором медицины и астрологических наук, распространял среди Русского общества и иные понятия. В это время так увлекались астрологией в западной Европе, что даже люди учёные считали нужным справиться с положением звёзд перед началом какого-нибудь дела; при дворах своих государи держали астрологов, вопрошали их и верили влиянию небесных светил на ход государственных и частных дел. У нас астрология внушала то же живое любопытство, но любопытство, смешанное с некоторым страхом, как наука, осуждённая Церковью вместе с магией, чародейством и т. п. Но люди, побывавшие в сношениях с иностранцами и получившие кое-какое, весьма поверхностное образование, легче других превозмогали этот страх, как один из предрассудков невежества, и были довольно склонны увлечься соблазном тайных наук. Как недавно ересь жидовская со своею примесью, так и астрология находила наибольшее число последователей именно в том кругу полуобразованных людей, в которых зарождалось стремление к науке, но которые не настолько были образованы, чтобы уметь отличить истинное от ложного. Между ними вращались разные астрологические книги, как Аристотелевы врата, рафли и пр., имевшие притязания угадывать или разъяснять судьбу человека по положению звёзд в день его рождения и т. п. Николай Немчин, как толкователь астрологии, имел влияние в этой среде. Один из образованнейших бояр того времени, Фёдор Карпов, увлекался мнениями немца врача; но, обратившись за советом к Максиму, получил от него послание, в коем Максим отзывался об астрологии, как о науке ложной, колеблющей веру в Божественный промысл. В нескольких статьях он касался этого предмета, возбуждавшего много толков.

На астрологических исчислениях основывали теперь опять ожидание близкого конца мира. Давно прошла благополучно ночь на 25 марта 1492 года, когда Русь ожидала светопреставления; но считали, что роковой срок отложен лишь на краткое время, – и ожидание близкого конца мира продолжало волновать умы не только у нас, но и на Западе, где к 1524 году ожидали или всемирного потопа, или общего изменения в природе. Эту мысль подтверждали разные календари и альманахи, появившиеся у нас с Запада; её держался и Николай Немчин. У нас многие, давно страшась наступления восьмой тысячи, были склонны видеть признаки конца мира в современном положении и в недавних событиях: в падении Константинополя, в появлении ереси, в церковных спорах, в изменении древнего строя жизни. Несочувствующие новым порядкам говорили, что с наступлением восьмой тысячи правда отлетела на небо, а кривда поселилась на земле; но не продолжительно должно быть царство кривды; ибо, применяя к Москве апокалипсическое пророчество, видели в ней третье, последнее царство. «Пал, – говорили, – древний Рим; пал второй Рим (Царьград); стоит третий Рим Москва; а четвёртому не бывать».

Максиму пришлось вести сильную борьбу против всякого рода суеверий: против веры в сны, гадания, против всевозможных примет и т. п. У нас такие суеверия были чрезвычайно распространены. Всякое самое пустое явление: встреча, сон, крик и полёт птицы, всё имело какое-то таинственное значение; по рукам ходили разные гадательные книги: чаровники, громники, сонники, волховники, где объяснялось, что значит и предвещает: ухозвон, воронограй, куроклик, стенощёлк и т. п. К запасу древних наших книг, питавших разные суеверия, прибавились теперь ещё новые: альманахи, календари и сборники, привезённые с Запада, которые наши полуучёные переводили с немецкого и латинского. Так один монах сообщил Максиму начатый им перевод немецкого сборника: Люцидариус (просветитель), который в форме вопросов и ответов содержал ходячие тогда понятия о мироздании, описания стран, стихий, планет, с астрологическими объяснениями значений созвездий, дней и часов, примет, и т. п. Отчасти эти понятия были схожи с теми, которые издавна распространяли у нас стихи о голубиной книге и другие апокрифические сказания; богословская же часть этой книги; о существе Божием, об ангелах добрых и злых, и т. п., составленная под влиянием западного схоластического богословия, была вовсе несогласна с учением Православной Церкви. Максим подверг Люцидариус строгому разбору, основывая свои возражения на священном Писании и сочинениях отцов Церкви, в особенности Иоанна Дамаскина.

Строгому разбору учёного Грека подвергались и отречённые или апокрифические книги, которые имели сильное влияние на умственное развитие древнего Русского общества. Довольно рано занесённые к нам, преимущественно из Болгарии, эти книги были большей частью составлены еретиками; но так как касались предметов священных, то почитались у нас за книги божественные. Содержание их было разнообразно: множество сказаний были озаглавлены именами пророков, патриархов, апостолов и святых; тут были, например, Адамов завет, откровения Авраама, Сифова молитва, книга Еноха, хождения апостола Павла, сказания Афродитиана о рождестве Христа, сон Богородицы, хождения Богородицы по мукам, беседа трёх святителей, вопросы Иоанна Богослова Господу на горе Фаворе, и множество иных сказаний, которые читались с жадностью, списывались, перешли в народные стихи, так что были известны народу гораздо более, нежели св. Писание. Некоторым из апокрифических сказаний приписывалась какая-то таинственная спасительная сила. Верили, например, что кто прочтёт «семьдесят имён Бога», тот будет непобедим в рати и избавлен от напрасной смерти; кто столько-то раз прочтёт «сон Богородицы», тот спасётся от бедствий и достигнет царствия небесного. К отречённым сказаниям относили некоторые изречения, встречаемые в богослужебных песнях и канонах. Поясним это примером, приведя любопытное сказание об Адаме.

Когда Адам – гласит отречённое сказание, – захотел вспахать землю, то к нему подошёл дьявол и сказал: не дам тебе возделывать землю, ибо земля моя; а Божие – небеса и рай.

Адам отвечал: «чья земля, того и я, и дети мои». Дьявол потребовал от Адама рукописание; и Адам написал ему: чья есть земля, того и я, и дети мои, – и взял дьявол это рукописание Адамово на вечную работу ему и тщательно берёг его.

Одно сказание говорило, что на берегу Иордана под камнем змий оберегал это рукописание до пришествия Христа; Христос же разодрал греховное Адамово рукописание, освободив потомство Адама от власти сатаны. Так объяснялось выражение о греховном рукописании, встречающееся в богослужении. Такого рода были многие отречённые сказания.

Из отречённых же книг заимствовались, кроме ложных сказаний о Христе, Богородице и святых, разные молитвы, разные заговоры против недугов, разные сведения вроде того, что солнце не заходит во всю Святую неделю, которая потому и считалась одним великим днем; что ради погребения утопленника или убитого бывают стужи, и т. п.

Понятно, что отречённые сказания распространялись легко и укоренялись в народе. Писания отцов Церкви и великих христианских проповедников были малодоступны пониманию большинства, слишком для него отвлечённы; апокрифические же книги пленяли и занимали воображение затейливыми вымыслами, относя их к лицам и предметам священным; не касаясь богословских тонкостей, они давали ответ на вопросы, сильно занимавшие умы и подстрекавшие любопытство. В них можно было найти подробности о порядке творения, о загробной жизни, о рае и аде, о страшном суде, – подробности, о которых св. Писание молчало, но которые отречённые сказания выдавали за откровения, ниспосланные свыше святым мужам. Издавна наши святители предостерегали православных против отречённых книг: запрещали читать их, грозили церковным отлучением тому, кто станет употреблять «лживые канонцы и молитвы от трясавицы»; но могло ли это помочь, когда даже люди сравнительно образованные не знали твёрдо, какие книги следует считать за писания священные и какие за апокрифические сказания?

Таким образом, и при живом чувстве веры не знали ясно, чему веровать следует; и разные поверья, иногда вовсе чуждые христианскому учению, для многих заменяли веру, заслоняя собой святую истину. Но эти поверья были до́роги тем, которые с ними свыклись; и потому многие вознегодовали, когда Максим, разобрав критически отречённые книги, стал доказывать, что они несогласны со священным писанием, что они не писаны теми лицами, под именами коих слывут, и что они сообщают сведения ложные. Многим казалось, что он посягал на самую святыню веры, когда он обличал предрассудки и суеверия, заслонявшие её.

С таким же чувством недоверия отнеслись и к исправлению книг. Инок Максим должен был испытать тяжёлую участь, часто постигавшую тех, которые, стоя выше современного общества, стараются просветить и преобразовать это общество. Между тем как лучшие люди того времени высоко ценили труды учёного Грека, с благодарностью внимали его наставлениям и многие из них уже с гордостью назывались его учениками, – в другой части общества слышался уже ропот, выражались сомнения. «Можно ли – говорили многие, – исправлять книги, по которым столько святых мужей угодили Господу? Максим не исправляет, а портит святые книги и наносит великую обиду Русским чудотворцам?».

Смелые обличения Максима усиливали негодование против него. Во многих статьях своих он горячо укорял общество за незнание и несоблюдение христианского закона; за суеверие, заменяющее веру; за исполнение одного внешнего обряда, не освящённого внутренним душевным подвигом; за все пороки, которые в нём жили рядом с наружной набожностью. Он убеждал православных не полагать себе спасения лишь в точном исполнении внешних постановлений Церкви, в воздержании от мяса и рыбы во время поста, в частых поклонах, но стараться всеми силами души воспринять закон Божий, угождать Ему милосердием, покаянием, чистотой жизни; он говорил, что люди только прогневляют Господа, предлагая доброгласных пений и колоколов шум, многоценное икон украшения, а не милуя нищих и сирых, не отставая от зла и порока; таковым Господь скажет, говорил Максим: «вы книгу Моих словес внутрьуду и внеуду обильно украшаете сребром и златом; силу же писанных в ней словес не приемлете и не исполняете». В одной статье своей: «Слово от лица Богородицы к лихоимцам и всякой злобы исполнением и канонами великими угождать чающим», он от лица Богородицы говорит христианину: «Твоё частое: „радуйся!“ будет приятно мне, когда отстанешь от злобы, лжи, разврата, хищения чужого достояния; а пока ты угнетаешь убогих, удручая их поборами и ростами, ты ничем не отличаешься от язычника и христоубийцы, хотя и хвалишься крещением. Я не внемлю тебе, как ни пой бесчисленные каноны и стихиры красным голосом и высоким воплем».

В подобных словах многие готовы были видеть если не прямо ересь, то, по крайней мере, неуважение к святым обычаям. И неудивительно такое смущение в обществе, переживавшем теперь такое трудное время. В быт, до сих пор тесно замкнутый, проникали вдруг новые понятия, новые мнения, старые же обычаи осуждались; но всё ли новое хорошо и истинно? Не так давно ещё проповедовалась страшная ересь, грозившая поколебать все основы веры. И эта ересь проповедовалась людьми учёными, духовенством, возглашалась с высоты святительского престола. Как же было теперь слепо верить чужеземцу, когда он указывал на ошибки в древних святых книгах; когда он называл ложью сказания, к коим привыкли относиться с уважением и доверием? когда он, наконец, стараясь пробудить живые силы души и ума, тревожил мирный строй жизни с её древними обычаями, вековыми предрассудками и умственным усыплением? Не опять ли ересь проповедует чужестранец?

К таким искренним недоумениям присоединялось иногда и личное неудовольствие. Когда смелый обличитель зла указывал на жестокость и несправедливость сильных в отношении подчинённых, на неправду и продажность в судах, на равнодушие духовенства к общественной нравственности и иные недостатки; то немало лиц чувствовало себя задетыми его укорами и раздражалось против него. Довольно долго эти враги Максима негодовали на него втайне, ибо инок имел много друзей и сильных покровителей: митрополит Варлаам был к нему постоянно благосклонен; великий князь любил беседовать с ним. Максим имел к нему свободный доступ и часто ходатайствовал пред ним за несчастных и осуждённых.

Но пришло время, когда Максим утратил своих сильных покровителей. Великий князь Василий не очень любил выражение свободного мнения, когда оно порицало его действия; и это испытал на себе достойный митрополит Варлаам по следующему случаю. Князь Шемякин поступил из подданства Литве на службу к великому князю Московскому. Он служил верно, но имя его внушало подозрения. Василий вызвал его в Москву, обещав безопасность, а когда Шемякин прибыл, то его заключили в темницу. Троицкий игумен Порфирий и митрополит выразили великому князю негодование за такое вероломство. Когда вскоре по заточению Шемякина великий князь прибыл в Троицкую обитель, то игумен встретил его словами: «Если ты, князь, приехал в храм пресвятой Троицы с тем, чтобы испросить себе прощения грехов, то будь наперёд сам милосерд к гонимым несправедливо». Василий в гневе изгнал Порфирия, который удалился в Белозерскую обитель. Такое же христианское мужество явил и митрополит. Быв свидетелем и порукой при крестоцеловальной грамоте Шемякина, он строго укорял великого князя за вероломство и отдал ему посох свой. Князь велел ему удалиться в Спасо-Каменный монастырь, а место его занял (1522) Даниил, ученик Иосифа Волоколамского. Даниил, бывший семь лет игуменом Волоколамской обители после Иосифа, угождая во всём великому князю, приобрёл вскоре великую силу. С самого начала он явил нерасположение к Максиму. Это нерасположение усилилось вследствие участия Максима в споре о монастырских имуществах.

Этот спор был ещё в полном разгаре, когда Максим прибыл в Москву. Иосифа Волоколамского уже не было в живых с 1515 года; но спор продолжался между учениками его и последователями пр. Нила. Самое горячее участие в нём принимал теперь князь-инок Вассиан Косой. Максим очень скоро сблизился с Вассианом, человеком более начитанным, чем большинство тогдашних иноков, – и Вассиан сделался горячим, восторженным приверженцем его. Вассиан, глубоко изучивший церковную письменность и в особенности церковные законы, в это время занимался составлением полного сборника церковных правил. В учёном Максиме он нашёл себе драгоценного помощника и наставника. Они во многом сходились. Оба имели одинаковый взгляд почти на все вопросы церковной жизни, между прочим на монашество. «Возлюби, душа моя, – говорит Максим, – худые одежды, худую пищу, благочестивое бдение; проводи бессонные ночи над боговдохновенными книгами; огорчай плоть свою суровым житьём, гнушайся всего, что услаждает её... Убегай губительной праздности, ешь хлеб, приобретённый собственным трудом, а не питайся кровью убогих. Тебе велено самой питать убогих, служить, а не властвовать... Ты сама всегда веселишься и не помышляешь о бедняках, погибающих с голоду и морозу; ты согреваешься богатыми соболями, – тебе служат рабы и служители. Ты, противясь божественному закону, посылаешь на человеков губительную войну, ратные полки, вооружая их молитвами и благословениями на убийство и пленение людей... Молитвы твои и чёрные ризы только тогда приятны Богу, когда ты соблюдаешь заповеди Божьи... Неужели ты думаешь, что угодишь Богу своими долгими молитвами и чёрной власяницей, когда в то же время собираешь лихоимством неправедное богатство, наполняешь амбары съестными запасами и дорогими напитками, накопляешь в сёлах высокие стога жита для того, чтобы продать дороже во время голода?..»

В статьях своих; о современном иноческом жительстве, – Беседе между Актнмоном и Филоктимоном (о нестяжателе и любостяжателе), Максим резко осуждал владение вотчинами и, в пылу негодования, доходил даже до проклятий инокам-вотчинникам.

Очень может быть и даже вероятно, что было преувеличение в словах Максима и Вассиана, когда они описывали роскошную жизнь монахов и крайнюю скудость крестьян, трудившихся на них. Максим, не так давно прибывший в Россию, знал лучше монастыри Запада, чем наши; а в Италии в это самое время шёл спор по поводу громаддых монастырских имуществ; вообще в это время партия преобразователей церковной жизни на Западе сильно нападала на изнеженную, роскошную жизнь монастырских и церковных властей; и Максим, застав такой же спор у нас, мог предполагать в наших монастырях то же зло, против которого боролись там; могли быть злоупотребления и у нас, но они не доходили до той степени: большинство монастырей употребляло средства свои на благотворительность; и игумены и иноки большей частью жили просто и даже бедно. Вот, например, как описывает состояние иноков современник, Зиновий Отенский, указывая при том с укором на Вассиана, который в то время жил в Симонове на иждивении великого князя.

«Плакать мне хочется от жалости сердечной, когда вспомню, как живут эти иноки, которых осуждают за владение сёлами: кожа на руках у них растрескалась от работы, руки и ноги опухли, лица осунулись; сборщики податей истязуют их; денег у них столько, что у нищего их более; пища их – хлеб овсяный невеяный; колосья ржаные толчёные; горячее кушанья – из капустного листа; овощи – свёкла да репа; сладкое – рябина да калина. А князь Вассиан! Как жил он в Симонове? не угодно ему было Симоновских блюд кушать; пива монастырского и молока не пил, потому что с деревень шли; а питался он блюдами со стола великокняжеского, пил же нестяжатель романею, бостро, мушкатель, рейское вино».

Спор всё ожесточался; усиливались ропот и негодование на Максима. Его нападки на иноков-собственников казались хулой на русских святых, владевших сёлами, – точно так, как исправление книг считалось обидой святым, которые по ним угодили Богу. Сам митрополит Даниил был в числе недовольных, смотрел на исправление книг с недоверием и вообще не был расположен к Максиму; ропот стал выражаться смелее. Даже самые сотрудники Максима стали высказывать сомнения. Медоварцев приходил в ужас, когда Максим повелел ему вычеркнуть или изменить слово в богослужебной книге: он видел в этом посягательство на святыню, изменение догмата великого. Но когда он с недоумением обращался к Вассиану, тот отвечал ему запальчиво: «Делай, что повелевает Максим; здешние книги все лживые, и правила не правила, а кривила; только и познали мы Бога через Максима и его учение!» Ссылался ли он на митрополита и другие церковные власти, Максим восклицал: «А что они знают? А что им надо? – пиры да сёла; да веселиться и смеяться с ворами?» Такие отзывы раздражали высшее духовенство, состоявшее большей частью из Иосифлян. Наконец, одно обстоятельство лишило Максима и Вассиана милости великого князя, который доселе покровительствовал им.

Не имея детей от двадцатилетнего брака своего с Соломонией, великий князь задумал развестись с нею и вступить в новое супружество. Он советовался с митрополитом, представляя в оправдание своего намерения, что, за неимением наследника престола, государство по смерти его может подвергнуться опасности безначалия. Даниил согласился с ним и добродетельную Соломонию насильно постригли в Московском Рождественском монастыре, после чего отвезли её в Суздаль и заключили в женском Покровском монастыре; а великий князь, с благословения митрополита, вступил в брак (1524) с Еленой Глинской, дочерью знатного Литовского выходца. Такое нарушение церковного закона возбудило негодование, которое громко высказывалось: осуждали и великого князя, и митрополита. Василий стал строго преследовать тех, кто дерзал поднимать голос против него. Престарелый воевода, князь Симеон Курбский, славный ратными подвигами и строгим благочестием, был удалён от двора; Максим Грек и Вассиан, которые смело говорили великому князю, что новый брак при живой жене есть нарушение законов Церкви и совести, лишились его милости.

Теперь враги Максима могли действовать смелее: Иосифляне были всесильны. Посыпались на него жалобы и обвинения: стали надзирать за ним и заметили, что люди опальные, недовольные великим князем, часто посещают его; говорили, что он сочувственно внимает их сетованиям, сам порицает великого князя и митрополита, – что с опальными рассуждает о государственных делах, видается с послом Турецким, греком Скиндером и хочет поднять турок на Русскую землю. Из частных посетителей Максима правительству были в особенности подозрительны знатный боярин Берсень-Беклемишев, человек образованный, справлявший посольские дела, и дьяк Фёдор Жареный. Схватили их и подвергли допросу.

Из допроса оказалось, что действительно Берсень сетовал на великого князя, отнявшего у него дом, и порицал его действия и образ правления. В его словах выражалось неудовольствие всей партии старых бояр, в былое время принимавших участие в делах государства, но устранённых теперь при окрепшем самодержавии. «Государь ни с кем не советуется, говорил Берсень, – всё решает сам; сердится, когда ему противоречат, а отец его Иоанн любил, чтобы ему свободно говорили правду. Всё нестроение наше пришло от матери великого князя, от царевны Софии.

А митрополит? Знаем ли мы, что у нас есть митрополит? Прежние митрополиты печаловались об угнетённых; а нынешний не печалуется ни о ком, и слова учительного от него не услышишь. Все старые обычаи пошатнулись; а ты, господин Максим, сам знаешь, да и от людей разумных мы слышали, что, которая земля переставляет обычаи свои, та земля недолго стоит».

На эти последние слова Максим отвечал: «Нет, господин; которая земля заповеди Божии преступает, та от Бога приемлет наказание; а обычаи царские и земские государи переменяют, как лучше государству». Впрочем, и Максим жаловался, что князь не отпускает его обратно на Афон, хотя он много раз просил о том. «И не отпустят тебя, – заметил на это Берсень, – ты человек разумный, долго жил у нас; узнал наше доброе и лихое; и когда уедешь из России, можешь всё рассказать, потому и не видать тебе родины».

Теперь эти слова и мнения разбирали, обсуждали лица, враждебные Максиму; однако на сей раз не удалось взвести на него важного обвинения; но всё-таки стали держать его в заточении в Симонове; Берсеня же казнили. Пострадал и дьяк Жареный.

Прошло немного месяцев, и опять призвали Максима к допросу, уже прямо по книжному делу. Для этого был созван собор в царских палатах; и, в присутствии великого князя и братьев его, митрополита с духовенством, князей, бояр и воевод, Максим был обвинён в порче книг. Указывали на погрешности в его переводах. Были действительно погрешности, происшедшие очевидно, от плохого знания русского языка; но им придали значение умышленной ереси; и Максима сослали в заточение в Иосифов Волоколамский монастырь, наложив на него церковное запрещение.

Несчастный инок провёл шесть лет в Волоколамской обители, в тесной неволе, среди враждебных ему иноков, в сырой и тесной келье, где он терпел и голод, и холод, и смрад, и угар, – лишённый занятий, ибо отняли у него книги и запретили ему писать; лишённый отрады св. Таин, он утешался одной молитвой. На стене его кельи нашли углём написанный канон Св. Духу.

В 1531 году призвали его опять на собор. Теперь и Вассиан был привлечён к ответу и обвинён в порче книг, в хуле на русских чудотворцев, в вольнодумстве, в резких отзывах о церковных делах и церковных властях, Вассиан давно занимался пересмотром Кормчей и составлением полного сборника церковных правил; при этом он с обычной ему резкостью и запальчивостью высказывал свои мнения и свободно осуждал некоторые действия церковных властей и тем сильно восстановил их против себя. Особенно нерасположен к нему был митрополит Даниил. Теперь при допросе Вассиан не каялся ни в чём, держал себя надменно и возражал с обычной резкостью. Против Максима повторяли прежние обвинения, и особенно указывали на сношения его с турецким послом, недавно умершим в Москве; обвиняли его в том, что он будто отзывался с неуважением о Русской Церкви; что будто, не одобряя её независимости от патриарха, он сказал: «Русские митрополиты и епископы, ставясь без благословения патриарха, ставятся бесчинно». Шесть лет страдания и неволи сломили твёрдость Максима; он держал себя очень униженно, плакал, каялся, молил о прощении. Его перевели в Тверской Отроч монастырь, не сняв с него церковного запрещения. Вассиан же был сослан во враждебный ему Иосифов монастырь, где через несколько лет умер в тесном заключении.

Пострадали и сотрудники Максима, Медоварцев и Силуан; один был сослан в Коломну, другой в Соловецкую обитель; не тронули только Димитрия Герасимова; был ли он в то время в России – неизвестно; но знают, что в 1526 году он был послом в Риме, где виделся с людьми учёными, между прочим, с Ионием, писавшим о России. Достойный сотрудник Геннадия и Максима Грека до конца жизни сохранил горячее сочувствие к науке и усердно трудился, переводя духовные книги. Он умер в глубокой старости.

Судьба Максима улучшилась теперь только тем, что он поступил под надзор доброго и сострадательного епископа тверского Акакия. Ни смерть великого князя (1533), ни падение митрополита Даниила (1539) не произвели перемены в его положении; и только после семнадцати лет заключения ему позволили причаститься святых тайн и ходить в церковь. Тщетно он умолял, чтобы его отпустили на Афон; тщетно просили о том и восточные патриархи. Может быть, и прав был боярин Берсень; не хотели отпустить человека, с которым поступили так несправедливо и который мог поведать о том чужим.

Одно было великим облегчением Максиму: он мог писать, и воспользовался этим. По смерти Василия он написал своё оправдание исповедания веры; и после падения митрополита Даниила написал сему последнему примирительное послание; а новому митрополиту Иосафату и боярам слова отвещательные об исправлении книг. Возражая тем, которые в исправлении книг видели неуважение к русским чудотворцам, он приводил слова апостола Павла о различных дарах, изливаемых на верующих одним и тем же Духом. «Одному даётся Духом слово мудрости, другому слово знания; иному чудотворения, иному пророчество, иному разные языки, иному истолкование языков» (1Кор.12:7–11). «По дарованию свыше – писал Максим – прославлены в земле Русской чудотворцы, и я поклонюсь им, как истинным угодникам Божиим; но они не приняли свыше дара языков различных, или истолкование их; потому не до́лжно удивляться, если при их величии прошло мимо их разумение исправление ошибок, исправленных мной, хотя и грешного, более всех».

Хотя уже удручённый годами, Максим из заточения своего следил за современными событиями и отзывался на них. Нестроения и беспорядки во время малолетства Иоанна Грозного внушили ему красноречивое слово, в коем он представляет Царство в образе скорбной жены, сидящей при пути, терзаемой волками, лисицами и горько сетующей на неправды, жестокости, насилия властей, – на то, что не стало пастырей, учителей и обличителей. К самому Иоанну Максим обратился с посланием, в котором он указывал ему на обязанности царя и увещевал его беречься напрасного гнева и украшать душу свою правдой и милосердием. По временам он возобновлял просьбу свою, чтобы отпустили его в Грецию; но ничто не помогло. Сам митрополит Макарий писал ему: «узы твои целуем, яко единого от святых, но пособить в том тебе не можем».

В 1551 или 1553 году, по просьбе бояр и Троицкого игумена Артемия, Максима перевели в обитель св. Троицы, где его встретили с уважением и любовью и где он жил до самой кончины своей. Тут его посетил царь Иоанн Грозный и услышал от него увещание к милосердию. В 1554 году царь письменно приглашал его в Москву на собор, обсуждавший вновь появившуюся ересь; но удручённый летами и болезнью Максим отказался принять участие в этом деле, и вскоре за тем скончался, 21 января 1556 года. Троицкая Лавра хранит останки страдальца, которого церковь наша глубоко чтит. Как мы видели, его труды коснулись всех вопросов церковной жизни и всего умственного движения современного ему общества, которому он желал более истинного просвещения и более горячего участия к вере и науке. Общество отнеслось с недоверием к мнениям Максима; но вопросы, поднятые им, нельзя уже было устранить, и очень скоро они сделались опять предметом обсуждения.

Максим образовал много учеников, которые, глубоко уважая память наставника своего и разделяя его воззрения, стремились к истинному просвещению и усердно изучали св. Писание и творения святых отцов. Из замечательнейших учеников его были князь Андрей Курбский и инок Нил Курлятов.

События, о которых упомянуто в предшествовавшем рассказе, были почти не известны большей части нашего обширного отечества. Вдали от тревог и вопросов, волновавших столицу, церковная жизнь текла своим чередом. Ревностные иноки несли слово Божие в самые отдалённые северные окраины; возникали и распространялись обители, особенно в пределах Вологды, Олонецка и в северной части Новгородских земель; стало их тоже довольно много и около Пскова, в нынешней Тверской губернии, и в средней России. Монастыри средней России были преимущественно общежительные, между тем как на севере более развивалась пустынная жизнь. Были тут маленькие монастыри и пустыньки, в коих подвизалось иногда от двух до шести иноков. В 1528 году Владыка Новгородский ввёл общежитие во всех монастырях своей обширной епархии, при чём установил, чтобы малолюдные обители приписывались к более значительным.

Из грамот владык и епископов мы видим, что в некоторых местностях Новгородских владений и вообще на севере, надо было ещё бороться с остатками языческих поверий и обрядов. Крещёные втайне ходили к арбуям, или жрецам; или призывали их для совершения языческих обрядов, приносили жертвы на древних мольбищах у деревьев и камнях.

В конце 15 и первой половине 16 века было на Руси много прославившихся подвижников. Назовём: пр. Пафнутия Боровского († 1479), наставника Иосифа Волоколамского; пр. Александра Ошевенского († 1479), подвизавшегося 27 лет около Каргополя; пр. Макария Калязинского († 1483); Мартиниана Белозерского († 1483); Савву Крыпецкого († 1495); Евфимия и Харитония Сянжемских; Ефрема Перекопского († 1492); Паисия Угличского; Кирилла Новоезерского († 1532); Никандра Псковского; Александра Свирского († 1533); Артемия Веркольского; Нила Столбенского; Давида Серпуховского, основателя Давидовской Вознесенской пустыни. Много можно было бы назвать и других святых подвижников; но что скажут читателю одни их имена? а внутреннюю жизнь их можно ли рассказать? Общие, внешние черты их подвижнической жизни сходны: стремление к уединению для постоянной молитвы; труды пустынного жительства; затем прибытие учеников и создание обители более или менее значительной, оказывающей благое влияние на окрестность. Затем, Богу одному известны сокровенные подвиги каждого отшельника: его труды, искушения и его тяжёлая внутренняя борьба, при помощи свыше увенчанная внутреннею победой.

Много бурь и страданий перенесла Русь в эту пору её исторической жизни; много совершалось в ней зла и насилия; но под этими проявлениями внешней жизни, с её бурными страстями и рядом с ними, текла глубокая, могучая и чистая струя иной жизни, жизни сокровенной в Боге, постоянно освящённой молитвой; со всех концов обширной Руси, из её дебрей и пустынь, возносились к Господу горячие моления о ниспослании помощи и терпения страждущим и раскаяния грешникам. В то самое время, как Русь срасталась в одно великое и могущественное государственное целое, смиренные подвижники скрепляли её внутреннее единство, связуя единством веры отдалённейшия окраины её с православной Москвой.

Некоторые из святых подвижников этого времени оставили имена свои в истории: кто участвуя в совещаниях по церковным вопросам и мужественно отстаивая святую истину; кто внося свет божественного учения в отдалённые края России; многим пала на долю борьба за веру православную с соседями иноверцами. Такая борьба продолжалась на Балтийском поморье и усиливалась с каждым днём в областях, граничивших с Польшей и Литвой. Эти области, столь родные нам по общей старине, теперь жили совсем отдельной исторической жизнью. О них расскажем далее.

На Балтийском поморье немцы усердно старались совратить русских в латинство. Бывали даже примеры мученичества за веру, как в Дерпте или Юрьеве.

Наш древний Юрьев, построенный ещё Ярославом в краю, уже тогда принадлежавшем России, был теперь в руках немцев. Немногие русские жили в одном конце города, где стояла православная церковь св. Николая и великомученика Георгия, Два священника, Иоанн и Исидор, усердно заботились о пастве своей, поучая её и стараясь охранить от влияния немцев-латинян; это раздражало последних; священники наши подвергались часто оскорблениям. Один из них, Иоанн, решился удалиться и, приняв в Пскове иночество с именем Ионы, подвизался до самой смерти в пещере на границе Лифляндии. Церковь чествует его под именем пр. Ионы Псковского.

Более суровая участь предстояла сослуживцу его, Исидору. Он продолжал переносить терпеливо оскорбления и твёрдо отстаивал истину православного учения в прениях с латинянами, которые возненавидели его. В праздник Богоявления, когда Исидор вышел с православными на реку Амовжу, для освящения воды, их всех схватили и заключили в темницу. Укреплённые верой и увещаниями пастыря, все решились стоять за истину даже до смерти. Все причастились запасными дарами и молили Бога о силе и помощи. Повели их в ратушу; бискуп немецкий стал убеждать их пристать к унии или, по крайней мере, сознаться, что ошибались, порицая Римскую веру; все отказались и, по повелению бискупа и совета, были утоплены в реке Амовже, – тут, где ими был устроен Иордан. В числе пострадавших была молодая женщина с трёхлетним ребёнком. Это происходило 8 января, 1472 года. Весной, когда растаял снег и пошла вода, нашли тела страдальцев на берегу Амовжи, в трёх вёрстах от Юрьева; посреди других лежал Исидор в священническом одеянии. Приезжие русские купцы похоронили их с честью, и Церковь стала впоследствии совершать память св. мученика Исидора и пострадавших с ним, в день их кончины.

Однако вопреки опасности, вблизи немецких поселений, вера православная проповедовалась усердно. Пр. Корнилий, игумен Псковской Печерской обители, трудился ревностно о просвещении христианской верой соседних эстов и из средств монастыря строил для них храмы, которые снабжал утварью и книгами.

Иноки Соловецкой обители и других северных монастырей трудились о просвещении северного края. Обширная Пермская область, окончательно покорённая Россией в 1474 году, нуждалась в проповедниках, ибо там рядом с христианской верой держались ещё языческие суеверия; нашлись ревнители и сего святого дела между иноками северного края; особенно известны пр. Лонгин и Симон, основавшие обитель на Коряжме.

Ещё гораздо далее их пошёл Соловецкий инок Феодорит; он подвизался более двадцати лет при реке Коле, проповедуя диким лопарям, переводя молитвы на их наречие и обучая их грамоте. В то же время на крайнем севере трудился и другой ревностный подвижник, Трифон Печенгский, в мире Митрофан. Сын Новгородского священника, он с ранней молодости стремился к пустынному подвижничеству. Однажды, во время молитвы в пустынном месте, он услышал таинственный голос, возвещавший ему, что не здесь суждено ему трудиться, что его ждёт земля жаждущая, далёкая. Покорный призыву к апостольской деятельности, Митрофан пошёл к реке Печенге, где, как слышал он, кочевали дикие лопари: Каяне и мурмане. Он завёл с ними сношения сперва будто для торговли и стал возвещать им о Боге истинном, стараясь отвлечь их от поклонения камням и зверям. Многие уверовали; но кебуны или языческие жрецы и ведуны с яростью нападали на проповедника новой веры. Митрофан не убоялся их угроз и продолжал дело своё, твёрдо уповая на помощь Божию. Число уверовавших быстро возрастало: кротость Митрофана привлекла к нему сердца. Святое дело пошло ещё успешнее, когда Митрофан встретился с иноком Феодоритом и, трудясь вместе с ним, мог воспользоваться его переводом молитв на язык лопарей.

Когда число обращённых стало уже довольно значительно, Митрофан испросил у Владыки Новгородского грамоту на сооружение храма, привёл работников и сам трудился с ними. Иеромонах из Колы, освятив храм, постриг Митрофана и наименовал его Трифоном. Чтобы упрочить дело просвещения лопарей, Трифон основал на реке Печенге монастырь св. Троицы. Вся жизнь его была рядом беспрерывных трудов. То он путешествовал по северному поморью, доходя до Нордкапа с живым словом о Христе и посещая по обширным тундрам кочевья лопарей; то ходил в Новгород или в Москву испрашивать помощь для бедного народа, который часто терпел крайнюю нужду. «Печенгский монастырь стоит на окраине от студёного моря, – пишет современник: – пашни около монастыря нет, земля каменистая, стужа великая, во всё лето снег сходит только на короткое время». При таких условиях часто случался голод; Трифон выпрашивал подаяние для бедных чад своих; по милости царя были упрочены за обителью рыбные ловли и некоторые угодья. Посвятив северному краю около шестидесяти лет беспрерывных трудов, пр. Трифон Печенгский почил в глубокой старости в 1583 году. Всё облагодетельствованное им население горько оплакивало в нём и наставника и отца. На диком севере проповедники веры должны были часто принимать на себя все заботы о населении и приучать его к гражданскому порядку, судить распри, защищать его от насилия, печаловаться о нём пред властями. Северным монастырям приходилось даже защищать окружное население от нападения врагов. Так Соловецкий монастырь часто отражал нападения шведов и не только был сам вооружён как крепость, но ещё и в основанном им Сумском остроге содержал вооружённые отряды, чтобы защищать от шведов северные поселения.

Упомянем о подвигах пр. Даниила Переяславского, жившего в то же время. Уроженец Мценска, Димитрий жил с родителями в Переяславле Залесском и с раннего возраста, горя желанием угодить Богу, искал строгих подвигов и смирял плоть, дабы тем более возвышалась душа. Он, наконец, постригся, приняв имя Даниила, прожил лет десять в Пафнутьевском монастыре, потом в Успенской пустыне на реке Рузе и, затем вернувшись в Переяславль, поселился в Успенской обители, что на Горнцах. Приняв сан священника, он посвятил себя особенному подвигу: попечению об умерших.

У нас издавна существовал обычай умерших бедняков, странников застигнутых внезапной смертью, вообще безродных умерших, зимой класть в ямы убогих домов или скудельниц, а по весне, обыкновенно в четверг перед Троицыным днём, рыть для них могилы и предавать земле, совершив общее поминовение по всем скончавшимся внезапной смертью. Благочестивые люди, богатые и бедные, считали христианским долгом участвовать в этом деле, кто личным трудом, кто посильным подаянием. Собравшись у Божедомки, разбирали тела, облекали в саваны и, предав их земле, пели панихиды по умершим, коих имена известны одному Богу. Подобному делу посвятил себя Даниил: он переносил тела в скудельницу, и по ночам отпевал умерших, горячо молясь за тех безвестных рабов Божиих, коим сподобился оказать эту последнюю услугу любви.

Пожелал Даниил построить храм при Божедомке; но некоторые благочестивые старцы, которым он открыл желание своё, сказали ему: «Отцы советуют, если влечёт кого к чему мысль, не выполнять этого ранее трёх лет, поручив её воле Божией. Поступи так и ты». Даниил последовал совету; и хотя, как гласит «житие» его, душа его горела и волновалась, стремясь к исполнению задуманного, он выжидал. Между тем благословение Божие его желанию стало обнаруживаться тем, что к нему стали стекаться пожертвования именно на построение храма для поминовения умерших. Построен был храм во имя всех Святых, и по желанию одного жертвователя, купца Фёдора, близ храма основан монастырь, Фёдоровский.

В звании игумена Горицкой обители и потом монастыря при Божедомке, пр. Даниил управлял братией со смирением и любовью, подавал им пример строгой жизни и безграничного милосердия. Прославленная добродетелями настоятеля, обитель богатела дарами князей и окрестных жителей; потребности же иноков были самые умеренные, ибо Даниил соблюдал во всём крайнюю простоту; но, твёрдо уповая на Бога, никому не отказывал в помощи и во время голода питал множество бедных. Зная его милосердие, многие клали у ворот обители больных и увечных, и игумен брал в монастырь этих несчастных, лечил, кормил и покоил их.

Далеко известный святой жизнью своей, уважаемый великим князем Василием, который избрал его в восприемника сына своего, Даниил всегда хранил глубокое смирение и пользовался влиянием своим на сильных мира сего лишь для того, чтобы помогать несчастным. Незадолго до кончины своей Даниил выпросил у государя возобновления обветшавших храмов святого Предтечи и св. Николая в Переяславле, при чём сказал, что около одного из храмов лежат в земле мощи князя Андрея Смоленского. По указанию его, действительно были найдены нетленные останки давно умершего и при них надпись: «аз есмь Андрей, един от князей Смоленских». Не сохранилось в истории известий об этом князе; но предание гласит, что, удалившись из Смоленска вследствие крамол, князь Андрей с глубоким смирением исполнял при храме св. Николая должность пономаря. Таким образом пр. Даниил, издавна служивший безвестным рабам Божиим, сподобился открыть миру тайного угодника Господнего. С тех пор стали чтить память св. князя Андрея, Переяславского чудотворца.

Пр. Даниил Переяславский почил в глубокой старости, в 1540 году. Один из учеников и сподвижников его, Герасим, основал близ Дорогобужа Болдин Троицкий монастырь, и тоже причислен к лику Святых.

Как мы видим, бесконечно разнообразны пути, коими мы можем служить Богу. Та же живая вера, которая призывает одних к неутомимой деятельности во славу Божию и пользу ближних, вооружает других неустрашимостью перед опасностью; в иных проявляется безропотной покорностью и терпением в бедствиях, ниспосланных волею Божией. Высокие примеры этих различных проявлений веры видим мы в жизни наших русских святых.

Пока святые пустынники служили Господу подвижничеством, а проповедники благовествованием, в далёкой Вологде томились в темнице два молодые князя, виновные лишь в том, что родились близ престола и внушали опасения. Ещё в 1491 году, Иоанн III, заподозрив в измене брата своего, Андрея Углицкого, заключил его в темницу вместе с малолетними сыновьями Димитрием и Иоанном. Духовенство печаловалось о несчастном, но тщетно. «Жаль и мне брата, – говорил великий князь, – но не могу освободить его; когда я умру, то будет искать великого княжения и смутит детей моих, и станут они воевать между собой и татары будут опять русскую землю губить и дань опять наложат, и будем опять рабами татар». Несчастный Андрей так и умер в темнице, может быть, безвинный. Иоанн велел похоронить его в Архангельском соборе; но не освободил детей, которые и при Василии томились в темнице, – то на Белоозере, то в Вологде.

Старший брат, Димитрий, нетерпеливо нёс тяжкую участь свою, но младший, полный веры и любви к Богу, покорился безропотно и в самом страдании находил утешение. Он говорил брату: «Бог в милости Своей удалил нас от соблазнов мира, опасных для души; ибо в мире всё похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Тесен затвор наш, но не тесным ли путём шли к царству небесному святые, терпя раны, голод, заточения? Они возносились душой к Богу, утешались словом Его. Станем и мы подражать им». Он желал иночества, но любовь к брату удержала его в темнице и только перед смертью постригся он под именем Игнатия. После 32 лет заточения предал он душу Богу, Которому так верно служил терпением и безропотной покорностью. Он был похоронен в Прилуцкой обители. Димитрий провёл ещё несколько лет в темнице, но умер на свободе, попросив, чтобы его положили к ногам брата. Доныне хранится икона Богоматери всех скорбящих радости, перед которой молились князья-узники и которая, переходя из одной темницы в другую, теперь в церкви при Вологодском остроге.

Такие несчастные жертвы государственных соображений были, к сожалению, явлением нередким в то время. Необходимость оградить престол от опасных притязаний казалась оправданием жестокости. Так, несчастный юноша Димитрий, почти ребёнком венчанный на царство, провёл остаток дней в тесном заточении; так, добродетельная Соломония была насильно пострижена под именем Софии и заключена в Суздальский Покровский монастырь. Тяжко было ей сначала невольное иночество, но с помощью Божией, смирив в себе скорбь, негодование и все земные помыслы, она покорилась участи своей и посвятила себя молитве и делам милосердия. Память преподобной княгини Софии местно чествуется 16 декабря; она скончалась в 1542 году, пережив и великого князя, и вторую супругу его.

В Москве, между тем, при державе Василия, продолжалось начатое отцом его: иностранные мастера строили храмы; до одиннадцати церквей было построено мастером Алевизом. Церкви украшались живописью и богатой позолотой: упоминается о поновлении старых икон греческого письма искусными русскими иконописцами, при чём трудился над ними и сам митрополит Варлаам. Собор Благовещенский и Успенский и церковь св. Николая Гостунского особенно поражали современников богатством своим. Деревянная церковь Николы Гостунского была построена ещё при Иоанне III в Кремле, на месте, где дотоле стояло Ордынское подворье. Великий князь Василий заменил её каменной. В ней стояла икона св. Николая, древнего греческого письма, очень уважаемая, как чудотворная. Долго сохранялся обычай родителям приводить в эту церковь помолвленных дочерей своих и служить молебны перед этой иконой, поручая их покровительству и заступничеству святителя. Василий довершил построение собора Архангельского и перенёс в него гробницы предков своих. Современные гражданские события знаменовались церковными торжествами и построением церквей и монастырей. Так, радостное для России возвращение ей Смоленска (1514), бывшего 110 лет во власти Литвы, было ознаменовано основанием в 1525 году Ново-Девичьего монастыря. Собор обители был заложен на том месте, до которого великий князь Василий Тёмный и митрополит провожали чудотворную икону Божией Матери, отпуская её из Москвы в Смоленск по просьбе жителей и духовенства Смоленска. Эта икона, привезённая из Греции, была со времени Мономаха достоянием Смоленска, где она глубоко чтилась, и на время взята в Москву при Василии Дмитриевиче. Теперь список с иконы Смоленской был поставлен в новый храм, и установлен в честь её праздник и крестный ход из Успенского собора в Ново-Девичий монастырь июля 28, – в день взятия Смоленска от Литвы.

Другой крестный ход, 21 мая, в честь Владимирской иконы Богоматери, был установлен в это же время в память чудесного спасения Москвы от татар в 1521 году. Пользуясь тем, что Россия была в войне с Литвой, крымский хан Махмет-Гирей поднял на неё татар Казанских и с огромными силами двинулся на Москву. Ужас объял столицу, плохо защищённую; горячие молитвы о спасении вознеслись к Господу и родным святителям. В это скорбное время чудное видение, бывшее одной инокине, ещё более укрепило упование Руси на силу её небесных заступников. Слепая инокиня Вознесенского монастыря, молясь в келье своей, вдруг в видении узрела будто во Флоровские (Спасские) ворота выходит из Кремля крестным ходом сонм святителей, между коими она узнала святых митрополитов; Петра, Алексия, Иону и Ростовского чудотворца Леонтия; между ними Владимирская икона Богоматери. Только вышли они из ворот, как к ним навстречу идут пр. Сергий Радонежский и Варлаам Хутынский, и близ Ильинского торга, припав к ногам Святителей, вопрошают их, почему они идут вон из города и на кого оставляют его в это страшное время. Святители отвечают со слезами; «много мы молили Бога и пречистую Богородицу об избавлении города; но Господь повелел нам выйти и унести с собой икону Его пречистой Матери, ибо люди сии презрели страх Божий и заповеди Господни не исполняют; потому и попустил Господь прийти на них сему варварскому народу, дабы наказать их и привести к покаянию». Чудотворцы Сергий и Варлаам стали просить святителей вместе с ними помолиться Господу, дабы преклонить Его на милость. Все вместе стали петь молебен и, осенив город крестным знамением, вернулись в Кремль.

Москва была спасена; враг, стоявший лишь в немногих вёрстах от столицы и грозивший ей разрушением, вдруг согласился удалиться, удовольствовавшись дарами и обещанием дани; обещание это никогда не было исполнено. Хан получил неожиданную весть, что Астраханцы идут на Крым, и сверх того был устрашён видением несметных полчищ, собравшихся будто для защиты Москвы. Благодарная Москва доселе воспоминает чудесное спасение своё крестным ходом из Кремля во Владимирский храм и празднеством в честь Владимирской иконы Богоматери.

Однако прошло уже более четырёх лет, как великий князь развёлся с добродетельной Соломонией и стал мужем Елены Глинской, а всё не исполнялось пламенное желание его иметь сына, наследника престола. Совершал он с женой богомолья по монастырям, посылал дары церквам и обителям, давал щедрые милостыни убогим; просил великих подвижников молить Господа, – да исполнится желание его; во всех церквах молили о том Бога. Наконец, в 1539 году, в ночь на 25 августа, при блеске молнии и раскатах грома, родился великому князю сын, Иоанн. Безмерна была радость отца. Повезли младенца в Свято-Троицкую обитель, где игумен Иоасаф совершил над ним крещение, а старец Кассиан и Даниил Переяславский были восприемниками. Взяв его из рук их, великий князь положил новорождённого в раку пр. Сергия, моля святого быть ему заступником и покровителем. Но не на радость России возрос этот младенец, рождённый от законопреступного брака; и доселе мы с ужасом именуем царя Иоанна Васильевича Грозного.

Через три года после рождения этого первого сына своего, великий князь внезапно занемог болезнью смертельной, находясь на охоте близ Волоколамска. Тотчас поняв опасность положения своего, он велел перевезти себя в Москву, причастился св. Таин и стал с замечательной твёрдостью духа готовиться к смерти. Он объявил трёхлетнего Иоанна наследником престола под опекой матери и думы боярской; беседовал о делах государственных с братьями и боярами, умоляя их верно служить государю, да будет тишина в державе и да высится рука христиан над неверными. Старшего сына своего он благословил тем крестом, коим Пётр митрополит благословил Иоанна Калиту; затем, простившись с супругой и вторым сыном, он стал спокойно ожидать кончины.

Летопись рассказывает подробно о кончине великого князя Василия, тем знакомя нас со многими понятиями и взглядами того времени. Во всю жизнь свою князь Василий отличался набожностью несколько суеверной, усерднее выполняя внешние обряды Церкви, чем те более трудные обязанности, которые она возлагает на христианина; и этому стремлению он остался верен до конца. Как только он заболел, то выразил духовнику своему желание принять перед смертью пострижение. «Не предавайте меня земле в мирском одеянии, говорил он; не останусь в миру, если и выздоровею». Предвидя возражения от князей и бояр, он прибавил: «если не дадут мне постричься, то хоть на мёртвого возложите монашеское платье, потому что это моё давнее желание». Затем он просил, чтобы в самую минуту кончины его опять приобщили св. Таин. «Будь предо мной, – говорил он духовнику, – смотри и не пропусти мгновение».

Действительно, у одра умирающего поднялся спор. По повелению князя было принесено монашеское платье, и митрополит Даниил с игуменом Иоасафом готовились совершить обряд пострижения; но брат Василия, Андрей, и некоторые другие князья удерживали их, напоминая, что ни Владимир равноапостольный, ни Димитрий Донской не скончались иноками, а, конечно, сподобились вечного блаженства. Между тем великий князь изнемогал и слабеющим голосом просил, чтобы его постригли и чтобы дали ему святые Дары в ту самую минуту, когда душа станет отлучаться от тела. Это более всего заботило его. Велели крестовому дьяку петь канон великомученице Екатерине и читать отходную; князь тихо молился и крестился, иногда возглашая: «Христова мученица, пора царствовать; да, госпожа, царствовать!» По временам то впадал он в лёгкий сон, то лежал недвижим. В одну из таких минут духовник подошёл, чтобы дать ему святые Дары; но князь остановил его. «Ты видишь, – говорил он, – я лежу больной, а ещё в своем разуме; как будет отлучаться душа от тела, тогда и дай Дары».

Слабея и изнемогая, он взором умолял о пострижении; митрополит взял чёрную рясу и подал её игумену; князь Андрей и боярин Воронцов пытались отнять её у них. Тогда митрополит воскликнул гневно: «Не благословлю вас ни в сей век, ни в будущий; никто не отнимет у меня души его; добр сосуд серебряный, но лучше позлащённый». За сим поспешили совершить пострижение, наименовав Варлаамом умирающего великого князя Василия.

Народ оплакивал великого Князя Василия и с тревогой взирал на будущее; младенцу-государю было всего три года, а правительница Елена внушала мало любви и уважения. Действительно, новое правление началось казнями: два брата покойного Государя, Юрий и Андрей, и родной дядя самой правительницы, Михаил Глинский, скончались насильственной смертью в темницах; все их приверженцы жестоко пострадали; многие были казнены; тюрьмы наполнились узниками, подозреваемыми, кто в нерасположении к правительнице, кто в измене или в намерении отъехать в Литву. Между тем враги со всех сторон угрожали России, рассчитывая на лёгкий успех при малолетнем Государе; но ошиблись; в этом отношении новое правительство сумело отстоять достоинство России и позаботилось о её безопасности. Везде был грозный отпор врагам: Литва увидела на своей земле победоносное Русское войско, страшное и татарским разбойничьим шайкам; у границ Литвы воздвиглись крепости; основаны были новые города, другие укреплены, Москву оградила новая стена с башнями и воротами (вновь ограждённая часть города стала называться Китаем). Но правительство не обещало прочности; в боярской думе не было согласия; возвышение и произвол одного из членов её, князя Телепнева-Оболенского, всесильного любимца Елены, возбуждали общее негодование. Через четыре года Елена скончалась, как полагают, вследствие отравы, и власть перешла к князьям Шуйским.

Новые правители жестоко мстили недругам своим. Телепнева-Оболенского уморили голодом в темнице; сестру его, мамку юного государя, насильно постригли в инокини. В то же время низложили митрополита Даниила, заставив его подписать добровольное, будто бы, отречение от сана. Знакомый нам по делу Максима Грека, митрополит Даниил, внушает мало сочувствия; но последние годы жизни он провёл строгим подвижником в Иосифовой обители и известен как красноречивый проповедник.

Место Даниила занял Троицкий игумен (1539), благочестивый Иоасаф. Сохранилось известие о чине его постановления. В Успенском соборе, в приделе похвалы Богородицы, Новгородский архиепископ Макарий и епископы: Рязанский, Тверской, Сарский и Пермский, имея с собой волю и хотения остальных епископов Русских, избирали на митрополию троих: Чудовского архимандрита Иону, Троицкого игумена Иоасафа и Хутынского игумена Феодосия; запечатав имена их, отдали Владыке Макарию, который, помолившись, распечатал, и первое имя было имя Иоасафа, которого он и нарёк митрополитом. В грамоте об избрании митрополита сказано, однако: «князь великий Иоанн Васильевич всея России со своими богомольцами; архиепископом Макарием великого Новгорода и Пскова, с епископами, со всем освящённым собором, со старцами духовными и всеми боярами, избрал на митрополию духовного старца Троицкого Сергиева монастыря игумена Иоасафа и нарёк его митрополитом всея Руси». Это доказывает, что право избрания признавалось уже за Государем.

Через несколько дней по избрании происходило постановление избранного; перед литургией он прочёл громогласно исповедание веры, и во время литургии, на третье «Святый Боже», наречённого привели в алтарь царскими дверьми, архиепископ и епископы поставили его митрополитом, и он служил литургию, после коей государь подошёл к его святительскому месту, произнёс краткую речь и подал ему митрополичий посох. По выходе из церкви, митрополит, держа в руке крест, сел на осля⁴ и поехал на великокняжеский двор благословить государя; осля вели великокняжеский конюший и боярин митрополичий. После завтрака митрополит опять на осляти объехал каменный город, благословляя народ и весь город. В письменном исповедании своём митрополит клялся хранить веру православную согласно с Вселенскими патриархами, а не так, как Исидор принёс от нечестивого латинского собора, клялся, что при поставлении ничего никому не дал и не обещал дать; клялся соблюдать всё по старине и не делать ничего по принуждению, хотя бы сам царь или князья стали грозить ему смертью, приказывая что-либо сделать несогласное с божественными и священными правилами.

Правление Шуйских, жестокое и корыстное в отношении России, малодушное и трусливое перед врагами внешними, было на сей раз непродолжительно; через два года Шуйские пали, и власть перешла в руки князя Ивана Бельского и митрополита Иоасафа. Настало лучшее время: казни прекратились, безвинные узники обрели свободу, сильное татарское войско было отражено со славой; но уже в 1542 году это доброе правительство было насильственно низвергнуто, и Шуйские вновь возвысились. Бельского уморили в темнице; митрополит подвергся оскорблениям, хотели даже лишить его жизни; и только по усиленным молениям Троицкого игумена удовольствовались тем, что его низложили и сослали в монастырь. Митрополитом стал теперь Владыка Макарий.

Шуйские опять сильно злоупотребляли властью, заботясь лишь о своих выгодах; но молодой государь подрастал; дяди его, Глинские, приобрели над ним влияние, и в 1544 году именем его низвергли Шуйских. Один из Шуйских, Андрей, по повелению отрока-государя, был отдан псарям на растерзание. Иоанн, созвав бояр, объявил, что отныне станет управлять сам; «и с этих пор, – говорит летописец, – начали бояре иметь страх к государю».

Но государю было всего четырнадцать лет. Среди смут боярского правления, он вырос в небрежении; рано проявлял нрав пылкий и раздражительный, воображение живое, легко поддающееся внешним впечатлениям, а, к сожалению, впечатления эти не могли быть благотворны. Пестуны его, не заботясь о нём, искали лишь выгод своих; с раннего детства Иоанн видел вокруг себя неправду, жестокость и двоедушие. При торжественных случаях обращались с ним как с царём; его окружала пышность царская, всё делалось его именем, к нему относились все почести; властительные бояре держали себя униженно, как рабы его; а в ежедневной жизни эти самые бояре не ставили его ни во что, обращались с ним грубо и небрежно, «не по родительски, а как с рабом», – писал он впоследствии сам, обвиняя Шуйских. Не думая о том, какой след это может оставить в восприимчивой душе ребёнка, они ни в чём не стеснялись его присутствием; при нём расхищали его добро, ссорились из-за власти, позволяли себе жестокие, насильственные поступки. Природа не одарила Иоанна добрым и любящим сердцем; но в те ранние годы, когда сердце самое чёрствое способно к привязанности, пестуны его как будто нарочно подавляли, оскорбляли в нём всякое проявление чувства. Как только они замечали, что он кого-нибудь полюбил, то, опасаясь за своё влияние, тотчас разлучали его с предметом его привязанности. Так разлучили его с Теленневым, с мамкой его, не обращая внимания на его слёзные мольбы. Князь Бельский и митрополит Иоасаф могли бы иметь на него доброе влияние: Иоанн полюбил их; но правление их было непродолжительно. При насильственном перевороте, свергнувшем их, заговорщики, преследуя митрополита, ночью ворвались в самую спальню царя, внезапно пробуждённого их дикими криками и угрозами. Дрожа от испуга, одиннадцатилетний отрок видел, как они оскорбляли почтенного старца, как они его схватили, повлекли за собой, чтобы предать его смерти; видел потом, как они нахально распоряжались вновь завоёванной ими властью. Позднее государю полюбился молодой Воронцов; Шуйские при нём схватили, били и терзали юношу, не слушая слёзных молений отрока царя, и сослали Воронцова в заточение.

Всё это не могло, конечно, пройти без следа. Подобные впечатления, раздражая ребёнка, болезненно потрясая всё его существо, должны были залечь глубоко в его душу и развить в нём потаённую злобу, страстное стремление к самовластию, ненависть и презрение к тем, которые, держа в руках эту власть, так бесстыдно злоупотребляли ею, наконец, подозрительность и постоянную боязнь. Действительно, все эти чувства, ещё в раннем детстве зачавшись в душе Иоанна, крепли и росли с ним, и развились под конец до страшных размеров. Заметим ещё одну черту, присущую Иоанну во всю его жизнь: это желание, или, скорее, потребность, всегда оправдывать себя, слагая на других вину своего нравственного падения. И эта черта его характера могла, конечно, зародиться в ту же пору его детства, когда, постоянно видя виноватыми перед ним тех, которые должны были наставлять его и словом и примером, он привык из-за их вины не признавать своей собственной ответственности. Он был умственно довольно развит; читал много, – всё, что попадалось ему под руку, большей частью книги духовные: ясно сознавал что̀ добро, что̀ зло; но впоследствии, постоянно нарушая все законы нравственности и добра, винил в том не себя, а других.

По мере того, как отрок подрастал, пестуны его старались более угождать ему, думая тем сохранить над ним влияние. Вместо того, чтобы приучить его обуздывать и направлять волю свою, подчиняя её законам совести, они потакали всем его наклонностям, на беду себе и России. Он рано проявлял жестокость, охотно мучил бедных животных и с удовольствием смотрел на их страдания; или, набрав себе толпу товарищей, скакал с ними по Москве, бил и топтал встречавшихся ему людей. Пестуны не мешали этим забавам и говорили: «пусть державный тешится; он будет храбрый и мужественный царь». Мы видели, что ещё тринадцатилетним отроком Иоанн велел растерзать Шуйского; теперь его именем и, может быть, его волей, направляемой Глинскими, стали часто совершаться казни. Сам молодой государь не занимался делами; он то ездил по монастырям, то буйствовал с толпой юношей, не замечая, за полным простором ребяческой воли, что истинная власть в руках Глинских, которые злоупотребляли ею подобно Шуйским. Царь даже не любил, чтобы к нему обращались по делам, мешая его забавам; и казнь грозила тому, кто вздумал бы искать у него защиты от угнетения. Уже молодой государь, не умевший сдерживать порывов гнева, часто изрекал смертные приговоры; уже ему ничего не стоило осудить на казнь товарищей его забав, вчерашних любимцев. Так были казнены два брата Воронцовы, князья: Трубецкой, Оболенский, Долгорукий, ровесники и приятели царя, пятнадцати- и шестнадцатилетние юноши.

Семнадцати лет Иоанн объявил духовенству и боярам, что желает венчаться на царство. Священный обряд был совершён торжественно в Успенском соборе, где митрополит Макарий, помазав Иоанна на царство, возложил на него венец, цепь и бармы Мономаха, Иоанн, с колыбели единый и бесспорный государь России, имел высокое понятие о своей власти. Он сознавал себя царём в полном значении этого слова; царём, как Государь всея России, собранной под его державой и свободной от власти хана, которому у нас давали имя царя; царём, как внук Софии Палеолог, отрасли греческого царского дома, перенёсшей на православную Москву высокое значение православной Византии. Это последнее значение было особенно дорого Москве, и Иоанн счёл нужным испросить подтверждение своего сана у патриарха. Через несколько лет после венчания своего, он отправил в Царьград инока Феодорита, просветителя лопарей, за благословенной грамотой, которая подписью патриарха и 36-ти святителей Восточной Церкви, утверждала на царство Иоанна, как последнюю отрасль греческого царственного дома.

Вскоре за царским венчанием последовал брак царя с добродетельной Анастасией, дочерью умершего окольничего, Романа Юрьевича Захарьина. Но ни царское венчание, ни брак не остепенили и не исправили молодого государя. Нужно было сильное потрясение, чтобы пробудить в нём голос совести и отклонить его от пути зла. Жестоко притесняемый Глинскими, народ страдал; пожары опустошали Москву, повергая в нищету тысячи людей; и не у кого было угнетённым и несчастным искать суда, защиты и помощи. Глинские были всесильны, а царь не заботился о народе своём. Раз как-то человек семьдесят Псковичей решились подать ему челобитную в его сельце Островки. Иоанн, разгневавшись, велел положить на землю несчастных и терзать их, обливая их горячим вином и опаляя свечами их волосы и бороды. Вероятно, они поплатились бы жизнью за попытку искать у царя суда на притеснителей, если бы вдруг не пришло из Москвы известие о падении колокола-благовестника. Иоанн бросил жертвы свои и поскакал в Москву.

Падение колокола издавна считалось дурным предзнаменованием; в Москве пожар следовал за пожаром; народ упал духом; один святой муж, впоследствии чтимый Церковью под именем Василия Блаженного, ходил по улицам города, слезами предвещая новые бедствия. Двадцатого июня его видели перед церковью Воздвижения на Арбате; он взирал на неё со скорбью и слезами; на следующий день в этой церкви вспыхнул пожар, который, распространившись при сильной буре, опустошил большую часть Москвы. Почти все здания были деревянные; пламя, не встречая задержки, огненной рекой разлилось по Москве; скоро вспыхнул Кремль, Китай, Большой посад; Благовещенский и Успенский соборы были повреждены; горели Оружейная палата с оружием, палата с казной, царские службы, лавки с товаром; сквозь треск пожара, вопль несчастных и завывания бури слышались по временам взрывы пороха, хранившегося в Кремле и других местах; целые улицы были истреблены. Митрополит, молившийся в Успенском соборе, чуть не задохнулся от дыма, он вышел из собора, неся икону Богоматери, писанную Петром; за ним протопоп нёс церковные правила. Он направился к тайнику или подземному ходу к Москве-реке, но от дыма не мог там оставаться; его спустили на канате к реке; он упал и без чувств был отвезён в Новоспасский монастырь. Погибло около 2.000 человек; множество людей лишилось всего; везде слышались стоны и плач.

Как часто бывает в подобных случаях, стали ходить слухи о злых людях, нарочно, будто бы, поджигавших Москву; стали говорить о чарах и волхвованиях, Волнение всё росло; народ искал злодеев; кто-то назвал Глинских, и общее подозрение остановилось на них. Кто ненавидел их как притеснителей, кто завидовал их силе; и вскоре тысячи голосов стали твердить, что Глинские подожгли Москву.

Царь и царица были в селе своём Воробьёве, на Воробьёвых горах; приезжали они в Москву проведать больного митрополита, и до них дошёл слух о поджогах. «Княгиня Анна Глинская (бабка царя по матери) волхвовала с детьми и людьми своими, вынимала сердца человеческие, клала в воду, – и этой водой, ездя по Москве, кропила, – от того Москва и погорела»: вот что говорилось в народе.

Царь велел сделать розыск; но ярость народная не ждала: умертвили одного из Глинских, вытащив его из Успенского собора, в коем он искал спасения; перебили много людей и приверженцев Глинских, разметали даже дворы их. Но не удовлетворённый и этим мщением, подстрекаемый врагами Глинских, народный мятеж не унялся; и наконец, шумная толпа хлынула в село Воробьёво, громко и настойчиво требуя, чтобы царь выдал ей княгиню Анну и сына её, спрятанных будто у него. Иоанн велел стрелять по толпе; несколько человек пало, другие разбежались.

К нему явился, будто посланный с неба, священник Сильвестр

Царь был объят ужасом. В это время к нему явился, будто посланный с неба, священник Благовещенского собора, Сильвестр, недавно прибывший из Новгорода. Горячей, смелой речью стал он укорять молодого царя за его пороки и прегрешения, которые навели на его землю кару небесную; стал грозить ему словом св. Писания; стал именем Божиим увещевать его к покаянию и исправлению. Слова Сильвестра подействовали на Иоанна, потрясённого до глубины души страшными событиями последних дней; они нашли доступ в сердце его, пробудили в нём страх Божий и раскаяние; в душе юноши совершился великий переворот: он познал грехи свои и горячо каялся в них. «Невозможно словами описать, сколько зла соделал я в юности моей, – говорил он сам впоследствии, – вырос в небрежении, привык к злокозненным обычаям; Господь посылал за это лютые казни; но я не каялся и не исправлялся, а продолжал творить злое и угнетать крестьян; и вот наслал на нас Господь лютые пожары; огонь истребил собранное родителями добро, опустошил Божии церкви, погубил бесчисленное множество людей, – и вошёл страх в душу мою и трепет в кости мои; умилился я и познал свои согрешения».

С этих пор Сильвестр овладел совершенно душой и умом Иоанна. Человек добрый, честный, бескорыстий, горячо любивший добро, он старался, как говорит современник, князь Андрей Курбский, «исцелить и очистить душу царя от прокажённых ран и развращённый ум его исправить, наставляя его на стезю правую». Он окружил его людьми честными, готовыми трудиться на благо Руси; между ними сияет самой чистой славой Алексей Адашев, человек мужественный и смиренный, одарённый и умом, и всеми христианскими добродетелями. «Если бы, – говорит тот же Курбский, – всё подробно писать об этом человеке, это бы показалось совсем невероятным; посреди грубых людей, он, можно сказать, был подобен ангелу».

Сильвестр и Адашев сделались теперь главными руководителями юного царя; и правление их было для России временем славным и счастливым. Законы были исправлены, устранены вопиющие злоупотребления; нашлись честные и деятельные исполнители добрых предначертаний и искусные вожди, которые прославили русское оружие покорением двух татарских царств. Сколько принадлежит царю Иоанну чести в этих великих деяниях? Впоследствии, когда он стал тяготиться добром, он сам снял с себя эту славу, говоря, – и горько на то жалуясь, – что в то время он не имел никакой воли, и был лишь послушным орудием воли чужой; но трудно всецело поверить ему. Вероятно, что сердце его, восприимчивое к каждому впечатлению, действительно умягчилось и что, обновившись покаянием и молитвой, он обрёл в себе новые силы, чтобы стать на путь иной, силу желать добро – и идти путём добра. Такое настроение, к сожалению, продолжалось недолго.

Молодой царь, решившись посвятить себя всецело благу земли своей, стал готовиться к новой деятельности молитвой и покаянием: говел, причастился св. Таин; а между тем со всей России созывались в Москву люди, выбранные от всех сословий. В один воскресный день, после обедни, царь вышел из Кремля на лобное место; его сопровождали духовенство с крестами, бояре, воинская дружина; несметное множество народа покрывало площадь. Земский собор со всей России ожидал царя, который пожелал перед представителями всей земли дать торжественно обет, что будет отныне править ею с любовью и правдой, внимать её нуждам, заботиться о. её благе.

Выслушав молебен, царь обратил речь свою к митрополиту: напомнил о раннем сиротстве своём, о преступном небрежении опекунов своих; каялся и в своих прегрешениях, и молил архипастыря молитвами и советом помогать его новой деятельности. Потом, поклонившись на все стороны, он сказал народу: «Люди православные и нам Богом дарованные, молю вас верой и любовью к нам, забудьте о том, что было; прошлого я исправить не могу; прошу вас: оставьте друг другу вражду и всякие досады, разве уж самых больших дел; и отныне я вам буду во всём защитником и обороной».

Все в радостном умилении слушали слова царя, обещавшие России светлую будущность. Испросив у святителей прощение себе и боярам за прошлое, царь со своей стороны объявил прощение всем виновным; потом, призвав к себе добродетельного Адашева, сказал ему: «Алексей, я ставлю тебя на место высокое, не по желанию твоему, а в помощь душе моей, которой нужны люди, как ты; помоги мне утолить печаль людей, Богом мне вручённых. Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и угнетённых; рассматривай их со вниманием. Не бойся сильных, если они творят беззакония и угнетают слабых; но да не обманут тебя и ложные слёзы бедняка, напрасно жалующегося на богатого. Всё рассматривай внимательно и доноси нам, боясь лишь суда Божия».

С этого дня началась новая, благотворительная деятельность. Молодой царь вникнул во все вопросы, касавшиеся блага и пользы Русской земли; изучал их внимательно, старался узнать правду, и ему усердно помогали честные сотрудники, «избранная рада», как князь Курбский называет достойных людей, которые теперь окружили государя. В 1549 году, с благословения святителей, Иоанн приступил к рассмотрению и исправлению гражданских законов, – труду необходимому. Во время смут прошлого правления совершалось немало беззаконий; многие добрые обычаи «поисшаталися», как выразился царь; сверх того надобно было привести законы в согласие с новыми условиями государственного строя России. Пока отдельные области жили более или менее самостоятельной жизнью, в них выработались различные обычаи, различные взгляды, отчасти у многих свои узаконения; теперь же, когда все области слились в одну жизнь с Москвой, представительницей всея России, необходимо было и внутреннее объединение Русской земли: надо было, обозрев обычаи, нравы, узаконения отдельных частей её, выработать общий для всей России свод законов, оберегая, по возможности, те местные особенности, которые естественно истекали из местных условий жизни.

Подобный труд предстоял и Церкви. Она приступила к нему обозрением духовного богатства России, собрав сказания о святых подвижниках, воссиявших в ней. Области имели не только свои местные обычаи, но и свои местные святыни, связанные с историческими судьбами края. «Каждая страна, – читаем мы в древнем житии св. Прокопия Устюжского, – блажит своих святых: Новгород славит владык своих: Иоанна, Евфимия, Никиту, Иону, преп. Варлаама, Савву и Михаила Клопского; Псков блажит Всеволода, Авраамия и Савву; Москва величает Петра, Алексия, Иону; Ростов – Леонтия, Исаию и Игнатия, пр. Авраама и Исидора; Вологда – Димитрия, Корнилия Комельского, Павла и Сергия на Мурме; мы же тебя, Прокопия, имеем стражем и заступником». Теперь уже Москва, и в церковном отношении представительница всей Руси, восприняла и святыни разных областей; в иконостасе её Успенского соборного храма помещались и Новгородская икона Спаса, и Псковская Печерская, и Владимирская икона Всемилостивого Спаса; вскоре перенесли туда и дорогую Устюгу икону Богоматери, перед которой блаженный Прокопий молился о спасении города. Церковный собор 1547 года, рассудив, что те, которых Господь Бог прославил многоразличными чудесами и знамениями, не все ещё почтены соборным пением постановил собрать известия о житии и чудесах святых мужей, прославившихся в разных областях России. Этим занялись епископы, каждый в своей епархии, и собору 1549 года представили собранные ими сведения. Тогда поставлено было некоторым святым праздновать повсеместно, а именно: св. митрополиту Ионе, св. Иоанну Новгородскому, св. Александру Невскому, преподобным Никону, Пафнутию Боровскому, Макарию Калязинскому, Михаилу Клопскому, Зосиме и Савватию Соловецким, Павлу Обнорскому, Дионисию Глушицкому и Александру Свирскому. Другие угодники продолжали чествоваться преимущественно на местах их подвигов. В то же время были рассмотрены службы и каноны святым; некоторые службы исправлены, другие составлены вновь.

Всеми этими трудами руководил митрополит Макарий, пастырь ревностный и деятельный, дороживший родной святыней и памятниками родной старины. Такие труды ему были не новы. Будучи ещё Владыкой Новгородским, он собирал церковные узаконения, все различные списки Кормчей, чтобы составить одну общую Кормчую для всей России; собирал сказания о Русских святых, правила князей и святителей, статьи исторические; наконец собрал в один сборник почти всё духовное чтение, имевшееся тогда на Руси. Этот сборник, названный великими Четьими Минеями (месячное чтение), состоял из 12-ти книг, по числу месяцев, и содержал: св. Евангелие, апостол, деяния с толкованием, псалтирь с толкованием, отрывки из книг ветхозаветных, жития святых православной церкви, слова на их праздники, творения многих из них и т. д. Владыка работал двенадцать лет над этим громадным сборником, не щадя ни издержек, ни собственных трудов, и первый список этой книги подарил Софийскому собору. Он же работал и над Степенной книгой, – сборником сведении по Русской истории.

Когда предпринятое царём исправление гражданских законов было окончено, царь представил Судебник свой собору. Требуя в трудах своих помощи и содействия бояр, князей и людей всех сословий, он особенно дорожил мнением духовенства; ибо желал, чтобы гражданские законы были во всём согласны с законом божественным. В речи собору он опять обозрел прошедшее и просил святителей помогать ему и сотрудникам его наставлением, «бессмертным душам на просвещение и оживление».

«Вот перед вами Судебник и уставные грамоты⁵, – сказал он, – прочтите и рассудите, чтобы дело наше было по Боге, и если достойно, то благословите и утвердите. Попросив у Бога помощи, посоветуйте, порассудите и утвердите по правилам св. апостол и св. отцов, дабы всякое дело и всякие обычаи строились в Боге в нашем царствовании и при нашем святительстве; и если что сотворено не согласно с заповедями Божиими, о том нас известите. Мы вашего святительского совета и дела требуем, и советоваться с вами желаем. Все помогайте мне единодушно. С плачем припадаю к человеколюбцу Богу, да отверзет нам духовные очи... Пастыри церкви, научайте, вразумляйте; если станете меня щадить, то дадите о сём ответ в день суда. Если я нарушу заповедь Божию, не умолчите, смело укоряйте меня, да жива будет душа моя, и да исполнится у нас закон христианский».

He входя в подробный разбор гражданских узаконений, скажем только, что Судебник был составлен в духе кротости и мудрой умеренности; что он давал широкий простор выборному началу, издревле столь дорогому Руси; что он призывал к деятельности людей всех сословий, предоставляя им право участия в обсуждении всех мер, касающихся общего блага, общей безопасности. Рядом с начальниками и судьями, поставленными от государя, были везде и выборные от земли. Они могли охранить народ от произвола и, хорошо знакомые с условиями своих местностей, оберегать права и выгоды каждого края и сословия. Духовенство утвердило и благословило законодательные труды царя, и все с радостью видели полное доверие царя к церковной власти и его душевное желание, чтобы гражданский строй созидался на твёрдом основании заповедей Божиих.

Представив Судебник, царь в то же время предложил святителям соборно порассудить об устроении церковном: поисшатавшиеся добрые обычаи укрепить и постараться устранить беспорядки, которые вошли в церковно-нравственную жизнь. Он подал список вопросов, на которые желал обратить внимание духовенства, и в 1551 году церковный собор, под председательством митрополита Макария, начал совещания свои. Так как вопросов царя и ответов собора было сто, то собор 1551 года известен в нашей истории под именем Стоглава или стоглавого собора. Списки определений его носят заглавие: Царские вопросы и соборные ответы о многоразличных церковных чинах (чин – порядок, благочиние). Это памятник крайне любопытный; ибо в нём живо отразились как нравы и обычаи и вся церковно-нравственная жизнь того времени, так и суждения о них современников. Как труд законодательный, Стоглав не имеет значения, ибо он не признан собором каноническим; притом подлинные списки его не сохранились, и о нём даже не упоминает Степенная книга, в которую митрополит Макарий вносил важнейшие события церковной и гражданской жизни. Те списки, которые дошли до нас, хотя, очевидно, составлены современником, может быть, и участником в соборе, не совсем сходны между собой; и ни на одном нет подписи святителей и других лиц, принимавших в нём участие. Потому можно предполагать, что либо дело было прервано до окончания его, либо соборные ответы не были утверждены общим согласием. Некоторые постановления вошли тотчас в силу, как скреплённые общим согласием; но другие носят характер личного мнения; некоторые были признаны ошибочными последующими соборами; некоторые дошли до нас в искажённом виде; во многих отразились суеверия и невежество того времени. Тем не менее, это живое изображение тогдашней жизни сто́ит того, чтобы на нём остановить внимание.

Вопросы царя касались благочиния и богослужения церковного, церковного устава, обрядов, пения, икон и церковных книг, народной нравственности и т. п. Указывая на замеченные им нестроения, царь просит митрополита и весь священный собор обратить на них должное внимание, «ибо вам, – говорит он, – поручено пасти церковь Божию, и церковнослужителей уставлять и поучать, да и мы спасение получим, видя их благочестие и духовное знание. А если всё это от вашего святительского нерадения в небрежении будет, и мы погибнем заблудившись правого пути; на ком за то взыщет Господь, и кто о том истязан будет в день страшного суда, когда придёт праведный Судья во славе Своей судить живых и мёртвых: и святителям, и царям, и князьям, и богатому, и убогому, воздаст каждому по делам его».

Выпишем несколько вопросов и ответов, дабы дать читателям нашим более ясное и наглядное понятие о форме и содержании этого любопытного памятника нашей старины.

«Божественные книги писцы пишут с неправленых переводов и, написав, не правят же, – замечает царь; опись к описи прибывает и недописи. А по тем книгам в церквах читают и поют, и учатся, и списывают с них. Что о сем небрежении и о великом нашем нерадении от Бога будет по божественным правилам?».

«По миру скитаются чернецы и черницы, священники и миряне, и женщины со святыми иконами и собирают на сооружения и на откуп, и сказываются проданными, и милостыню просят на торжищах и по улицам, и по сёлам и дворам с образами ходят. Рассудите, как тому впредь быть, и не поругания ли то святым иконам? иноземцы сему дивятся». (Вопр. 13).

«В монастыри богомольцы дают на помин по душам вотчины и сёла; а иные вотчины монастыри сами покупают; а иные угодья у меня выпрашивают, и много по всем монастырям получили; а братии по монастырям по-прежнему, а в иных и меньше; и в еде и питье им оскудения, и строения в монастырях не прибыло, и старое опустело. Где же те прибыли, и кто ими корыстуется? Да несудимые и льготные грамоты у них о торговле беспошлинно. Иноки по сёлам и городам живут, да в городах ведут тяжбы о землях. Следует ли тому так быть?

Сёла и имения в монастыри берут, а по душам по заповеди не справляют. Кто о сем истязан будет в день суда?»

«Церковные и монастырские деньги отдаются в рост. Угодно ли это Богу, и что говорит о сем божественное Писание? Писание и мирянам запрещает давать деньги в рост; а церкви Божии дают деньги в рост и хлеб в наспы (т. е. дают хлеб взаймы под условием получить более). Где это писано в святых правилах? Писание говорит, что церковное богатство есть богатство нищих».

«Старец в лесу келью поставит или церковь срубит, – да пойдёт по миру с иконой просить на сооружения, и у меня просит; а что собрал – то пропьёт; и в пустыне не по Богу живут; не как прежние пустынники. Прежние преподобные отцы вселялись в пустыни, утаясь миру, не тщеславия ради, и великие труды полагали руками своими, и от бесов много бед подъяли. И видя Бог их добрые дела, посылал изобилие плодов и умножение братии, и славы от Бога и людей. Цари и князья, и всякие боголюбцы со всем усердием удовлетворяли всем их нуждам, душам своим на спасение; а по миру они не скитались на соблазн. А иной церковь поставит и с год побыл, а там церковь стоит пуста или от десятильников, или от недостатка руги нечем жить. О сем надо рассудить, чтобы было не зазорно, пред Богом не в грех, и людям не в соблазн. Святителям и нам не похвала такое нестроение».

«Ученики учатся грамоте небрегомо. Божественное писание о том свидетельствует, что о небрежении пастыри ответ дадут». (Вопр. 6).

Из дальнейших вопросов царя мы узнаём о многих других беспорядках; так, например: что божественные службы совершались крайне небрежно, особенно заутреня и вечерня; для скорости в одно и то же время кто пел, кто читал; часто встречались священнослужители едва грамотные, которые наизусть, кое-как, совершали плохо знаемую ими службу; часто приходили они в церковь в нетрезвом виде, бранились, ссорились и даже дрались. В дни поминальные приносили в церковь разных съестных припасов, и священники уносили их в алтарь и клали даже па жертвенник; святительские бояре и тиуны и судьи судили неправо, угнетая духовенство; в монастырях оскудело благочестие; многие постригались не для того, чтобы трудиться Бога ради, а для спокойной жизни; а власти монастырские, не зная ни службы, ни трудов, ни общей трапезы, покоились у себя в кельях с гостями; родственники их, управляя монастырскими вотчинами, пользовались от них.

«Милостыня и корм, и одежда даётся в богадельни из царской казны, – замечает царь, – дают и христолюбцы; а в богадельнях живут за деньги мужики с жёнами, а прямые нищие и убогие ходят по миру без призору, – крестное знамение творят не как следует, а отцы духовные о сем не поучают; клянутся лживо именем Божиим, – бреют бороды и носят одежду иноверных земель, – много в народе суеверных обычаев» и т. д.

Список беспорядков, замеченных царём, представляет нам тогдашний церковный быт далеко не в отрадном свете; но вспомним, что царь именно и задался тем, чтобы указывать на нестроения, на нарушения закона, только редко и как бы вскользь упоминая о светлых сторонах церковной жизни, о недавно утраченном добром обычае; потому и ряд замечаний его, как обвинительный акт, представляет одну только тёмную сторону дела. Во многих замечаниях царя мы слышали отголосок мнений Максима Грека; но надо сказать, что Максим Грек вникнул глубже в самую причину зла, относя внешние нестроения к недостатку истинного просвещения и к недостатку внутренней духовной жизни. В своё время горячие обличения благочестивого инока возбудили в современном обществе сильное негодование; оно видело в них и посягательство на родную святыню, и попытку решить вопросы русской жизни по чужому образцу. Но время шло; страсти улеглись; нельзя было не сознаться, что была правда в обличениях Максима Грека. Как же теперь отнеслось духовенство к указаниям царя на беспорядки и нестроения?

С искренним желанием устранить зло, и вместе с тем с крайней осторожностью в отношении к стародавнему обычаю, и с боязнью всякого чуждого влияния, видя главную причину зла в отступлении от родной старины. «В каждой стране свой закон и обычай, – читаем в одном из ответов собора, – не приходят друг к другу, но каждый держится обычая своего закона. Мы же, православные, закон истинный от Бога принявшие, осквернялись беззакониями разных стран; посему и казнит нас Бог за наши преступления».

Изыскивая средства устранить зло, собор прежде всего обращается к древнему закону, или к древнему обычаю, закону неписанному: если окажется, что замеченное зло есть нарушение существующего закона, то старается восстановить силу его, указывает на прежний обычай, и лишь в крайней необходимости старается отыскать средство новое.

Конечно, главная причина зла была в недостатке истинного просвещения и в недостатке средств к просвещению; а этому трудно вдруг было помочь. Выражалось желание, чтобы ставили «священников благочестивых, сведущих в писании, дабы было от кого и мирянам узнать заповеди Божии и услышать грехов обличения». Но где было их найти? Просвещение мало подвинулось со времени известного нам послания Геннадия; и собор, точно так же, как и он, жалуется на невозможность найти грамотных ставленников.

«Хотят ставленники в диаконы и попы ставиться, а грамоте мало умеют, – замечает собор. – Святителям ставить таких противно священным правилам; а не ставить – церкви останутся без службы, а православным христианам придётся умирать без покаяния. Святители допрашивают, почему мало умеют грамоте? а они отвечают: мы учились у своих отцов и мастеров, а более учиться нам негде; сколько они умеют, столько нас и учат; но сами они мало умеют и силы в Божественном Писании не знают. И прежде в России на Москве и в Великом Новгороде, и по иным городам много училищ бывало, грамоте и писать, и петь, и считать учили».

Собор определил устроить училища у грамотных священнослужителей, требуя, чтобы «они учили своих учеников, сколько сами умеют, и силу бы им в писании сказывали, ничего не скрывая, чтобы ученики все книги учили, которые соборная Церковь приемлет, дабы впредь и других могли учить страху Божию и всему полезному». Но при недостатке таковых грамотных священнослужителей, мера эта пока мало подвинула грамотность.

Собор запретил продавать и покупать богослужебные книги неправленые и велел отбирать их из церквей и исправлять по хорошим спискам. Но как и кому было исправлять при тогдашней скудости просвещения? и как при переписывании избежать новых ошибок? Скоро убедились в неудовлетворительности этой меры, и уже в 1552 году, по настоянию митрополита Макария, была заведена для печатания богослужебных книг первая в Москве типография. Выписали мастера из Голландии; митрополит нашёл и в Москве русских, знакомых с типографским делом: диакона от церкви Николая Гостунского, Ивана Фёдорова, и Петра Тимофеева Мстиславцева; в Новгороде нашёлся и резчик букв. Первые опыты не удались, и только в 1564 году была напечатана в Москве первая книга – Апостол.

По поводу вопросов царя собор входит в подробные исследования и рассуждения; и это-то и есть самая любопытная сторона дела, ибо ответы собора живо изображают взгляды, мнения и обычаи того времени. В них дышит глубокое благоговение к Церкви и ко всему, что касается Церкви. Укажем для примера хоть на рассуждения об иконописцах. Повелевая, чтобы иконы списывались с добрых образцов, собор требователен и в отношении самых иконописцев. «Иконописцу, – говорит он, – следует быть смиренным, кротким, благоговейным, не смехотворцем, не пьяницей; следует ему жить в чистоте и благочестии, в посте и молитве; удаляясь всякого бесчинства, и с превеликим тщанием писать образ Господа нашего Иисуса Христа и пречистой Богоматери, и всех Святых. Таковых живописцев следует царю жаловать, и святителям почитать их и беречь более простых людей; да и все должны уважать их за их честное и чистое иконное письмо. Каждый святитель в епархии своей, осмотрев работу добрых живописцев и узнав об их благочестивой жизни, поручает им наблюдать за прочими и учить учеников, которые должны писать с добрых образцов, а не своими догадками изображать Божество. И если кто из иконописцев станет от учеников скрывать талант, который ему Бог дал, то таковой будет осуждён от Бога со скрывшим талант свой в муку вечную. Если кто из них станет жить в пьянстве и бесчинстве, то его от иконного дела отстранять, ибо сказано: проклят всяк творяй дело Божие небрежно.

А которые по сию пору писали иконы не учась, а самовольно и не по образцу, и те иконы простым людям променивали дёшево, тем это запретить; пусть учатся иконному письму; кому даст Бог, тот пиши, а кому не даст, те бы совсем отстали от такого дела: да не хулится имя Божие от их худого письма; и если скажут: мы тем живём и питаемся, то их не слушать. Не всякому быть иконописцем; много даровано Богом иных рукоделий, коими человек может жить; а Божьего образа в укор и поношение не давать».

Царь заметил, что многие церкви стоят пусты, без службы и без средств к содержанию. Собор определил бедным церквам помочь, освободив их от некоторых платежей и возложив на епископов наблюдения за тем, чтобы не строились вновь церкви, содержание коих не может быть обеспечено; «ибо многие, – замечает Стоглав, – созидают церкви не Бога ради, а по тщеславью и гордости, – то будучи от снов смущаемы, то лживо возлагая на себя обеты, а создав не могут содержать и снабжать».

Из ответов собора мы узнаём много касательно быта духовенства, жизни в монастырях и т. п., видим, что в управлении церковном было много нестроений, произвола и злоупотреблений. Почти все дела по епархии велись светскими чиновниками архиерейского дома, его боярами, тиунами и десятильниками, которые немало притесняли духовенство неправым судом и излишними поборами. Относительно содержания, духовенство было плохо обеспечено, особенно сельское, и удручено пошлинами и поборами. По временам некоторые пошлины отменялись, но потом вновь появлялись в изменённом виде. Так и Стоглав вновь узаконил отменённые было ставленые пошлины. Духовенство платило церковную дань, переходные и повинные деньги (переходная куница), по́дать, платимая при переходе из одного прихода в другой), дани зимние и летние, пошлины за антиминс и венечные, подъезд и подъём, то есть издержки за посещения епископами церквей их епархии и поездки их к митрополиту; сверх этих и иных сборов, платимых в архиерейский дом, церкви подлежали ещё сборам в пользу светских чиновников архиерейского дома, что составляло опять довольно значительный налог, называемый десятильным налогом. Случалось, что иные церкви, обложенные слишком высокими налогами сравнительно с получаемыми ими доходами, не могли найти себе причта и стояли без службы по нескольку лет; что некоторые отказывались платить пошлины, а иногда даже вместе с прихожанами силой отбивались от сборов. От местного епископа зависело облегчить положение бедных церквей дарованием им жалованных грамот, коими на известный срок сбавлялись с них пошлины. Сверх всего этого духовенство несло и гражданские повинности, ставило со своих земель ратников, давало деньги и припасы на военные нужды, доставляло подводы и т. д.

Средства же духовенства были незначительны, а духовенства сельского даже крайне скудны. Немногие церкви имели вотчины, небольшие, иногда в два, иногда в четыре двора; некоторые получали от правительства ругу, незначительную; большая же часть церквей зависела от прихожан, с которыми церковный причт входил в соглашение. Одни общины давали землю, другие – ругу, предоставляя затем причту сборы или так называемые запросы, которые в Петровки и осенью собирались с прихожан различными припасами: хлебом, яйцами и т. п., и затем доход за исполнения треб. Приходы были большей частью незначительны и часто растянуты на такие пространства, на 50, на 100 вёрст, что иные прихожане не бывали в церкви по нескольку лет. При частых переходах народонаселения случалось, что богатый приход вдруг пустел, и священнослужители, оставшись без места, скитались, отыскивая средства к жизни. Бродячие или перехожие попы и диаконы ходили по сёлам со своими ставлеными грамотами; или в городах становились на перекрёстки улиц, ожидая, чтобы кто-нибудь их нанял, на известный ли срок по договору, или на отправление какой-либо службы или требы; удручённые бедностью, они предлагали услуги свои за самую низкую цену.

Число этих бродячих священнослужителей, крестцового духовенства, как называли его, особенно увеличилось с тех пор, как стали более требовательны относительно духовенства вообще. Вдовые священнослужители, которым было запрещено служить обедню, полуграмотные, заменённые в церквах людьми более знающими, теперь скитались без крова и пищи; кто старался поступить в какой-нибудь отдалённый приход, куда бы не проникнул надзор духовной власти; кто нанимался для какой-либо службы в церковь, не имеющую постоянного причта, довольствуясь самой скудной платой. Тут часто попадались лица; состоявшие под запрещением и не имевшие ставленых грамот, – часто и такие, которые пьянством и позорным поведением подавали соблазн народу. Стоглавый собор счёл нужным подчинить строгому надзору этот бродячий, беспорядочный люд и вообще яснее определить обязанности и права духовенства. Самой действительной и благодетельной мерой собора было постановление о поповских старостах, которым было поручено надзирать за духовенством и в то же время оберегать его права и выгоды.

Мера эта, не новая, уже была раньше применена успешно в Пскове и других городах; но теперь значение её усилилось тем, что она очень расширила круг деятельности поповских старост. Теперь строже разграничили ведомство духовное и ведомство гражданское: постановили, чтобы епископы ведали духовные дела своих епархии через духовных лиц; усилилось в Церкви соборное и совещательное начало, и духовенство несколько освободилось от произвола гражданских чиновников. Всё духовенство епархии должно было общим Собором избрать из среды себя для городов поповских старост, а для сёл и волостей десятских священников, которые, обязанные присутствовать на судах и следствиях по делам духовенства, могли ограждать его права и нужды. Они же должны были наблюдать за церковным благочинием, заведовать соборами с духовенства и т. д. В Москве поставлено было семь старост и устроено семь соборов, к коим и причислено духовенство столицы; священники и диаконы должны были собираться в соборных храмах, к коим приписаны, чтобы вместе с поповскими старостами Совещаться о всяких делах, касающихся Церкви. При каждом соборе приказано обязательно иметь книгу священных правил.

Хотя избрание епископов уже почти совершенно перешло к Государю, но остальные духовные лица избирались по-прежнему прихожанами, – конечно, преимущественно в семействах духовенства, потому что тут легче было найти людей грамотных и знающих службу. Отсюда произошла постепенно наследственность церковных должностей. Стоглав уже упоминает о наследии церковных мест.

Давно уже указывалось на беспорядки и нестроения в монастырях; и Стоглав замечает в них оскудение благочестия и благочиния, указывает на слишком привольную жизнь монастырских властей и бедность монастырских крестьян, на наплыв в монастыри посторонних посетителей, вносивших шум и мирскую суету в обители, посвящённые молитвенным подвигам. Упадок иноческой жизни, как известно, приписывался преимущественно тому, что иноки, владея вотчинами, предавались хозяйственным заботам; но были и другие обстоятельства, которые способствовали такому упадку. С течением времени монастыри несколько утратили первоначальное назначение своё: – быть приютом подвижникам, вполне предавшим себя Богу. Случалось часто, что богатые миряне, завещав иноческой обители имение или часть имения своего, доживали в ней век, не приняв пострижения; встречались в монастырях и невольные постриженики, которым приговор церковных или гражданских властей назначал монастырь местом заточения. Конечно, ни миряне, искавшие в монастыре спокойной жизни, ни невольные постриженики не считали обязанностью своей всецело покоряться строгому уставу, коему охотно подчинялись искренние подвижники, добровольно, из любви к Богу, избравшие монашескую жизнь с её трудами и лишениями. Многие из них жили привольно, принимали у себя посетителей, часто держали при себе прислугу, а из деревень своих получали припасы; и в стенах обители происходили нередко пиршества и угощения, нарушающие порядок иноческой жизни и завлекавшие порой самих иноков. Монастырские власти относились снисходительно к этим беспорядкам, – кто по добродушию жалея о невольных пострижениках, а кто из корысти не стесняя милостивцев своих. Собор запретил инокам принимать гостей у себя в кельях и самим жить в мирских домах; запретил в монастырях держать хмельное питьё, за немногими исключениями.

Были приняты меры, несколько стеснявшие на будущее время возрастания монастырских имуществ: запретили монастырям приобретать новые вотчины без согласия на то царя, а приобретённые во время его малолетства велено отдать в казну. Запрещено тоже было давать монастырям по душе земли в областях, окружавших Москву. Эта последняя мера была принята чисто из расчёта государственного: правительство старалось, чтобы земли около Москвы принадлежали служилым людям, дабы всегда иметь под рукой готовое войско.

Один вопрос царя касался выкупа пленных. В набегах своих на Русские и Литовские земли, татары забирали множество пленных, которых частью продавали в Крыму, Казани и других местах, частью же привозили в Москву для того, чтобы Русские их выкупили. Это было для татар так выгодно, что стало главной целью их хищнических набегов. Корабли, привозившие Крымским татарам оружие, лошадей, одежду, уходили нагруженные рабами московскими и литовскими; на рынки Тавриды стекались иностранцы, особенно Евреи, чтобы покупать их. «Когда рабов выводят на продажу, – пишет современник, – то ведут их на площадь гуськом, целыми десятками, прикованных друг к другу около шеи, и продают десятками с аукциона, причём продавец кричит громко, что это рабы простые, не хитрые, только что привезённые из народа королевского, а не московского; московское же племя считается у них дешёвым, как коварное и обманчивое». Попадая в руки магометан и жидов, пленные терпели самую горькую участь. Клеймённые на лбу и на щеках, они употреблялись на самые тяжёлые работы; едва кормили их и то мясом дохлых животных, часто испорченным и покрытым червями; в горькой участи своей несчастные скорбели более всего о том, что удалены от храмов Божиих. В России участь пленных внушала горячее сострадание, и считали выкуп их своей священной обязанностью. Послы и гонцы наши, ездившие к татарам, всегда получали наказ выкупать пленных; привозимых в Москву выкупали и царь, и епископы, и кто мог из набожных христиан. По временам делался для сего сбор: в 1535 году Макарий, ещё будучи владыкой Новгородским, собрал для сего значительную сумму с монастырей. «Если дадим злато, – говорил он, – обрящем другое; а душу человеческую чем заменить?» При всём том случалось, что из привозимых в Москву пленных некоторых увозили обратно в неволю; во избежание этого, собор постановил «всех пленных окупать из царской казны, и то раскинуть на сохи по всей земле; такое искупление, – прибавил собор, – называется общей милостыней». Бывший митрополит Иоасаф, проживавший на покое у Троицы, и соборные старцы Троицкие, которым сообщали постановление собора, подали мнения, чтобы выкуп брать из казны архиереев и монастырей. «А крестьянам, государь, – прибавили они, – и так много тяготы в податях».

Собор произнёс осуждение грубым суевериям, которые уже так часто осуждались Церковью. Постоянно в ежедневной жизни встречались остатки языческих обрядов и поверий, часто смешанные с обрядами христианскими. Даже христианские молитвы произносились иногда как заговоры, которым приписывалась какая-то кудесническая сила; к словам молитв и к призыванию святых примешивались названия языческих богов или предметов, связанных с языческими поверьями: так, например – острова Буяна и камня алатыря; травам и кореньям приписывалось, независимо от их естественной силы, ещё какое-то таинственное свойство наносить вред или предохранять от зла и порчи; относились с доверием к колдунам и ведунам, которые будто имели силу и заговорить болезнь, и превратить ненависть в любовь, и любовь в ненависть, и, нашептав на оружие, могли сообщить ему победоносную силу и даровать виноватому победу на судебном поединке⁶. Разные суеверные обычаи примешивались даже к церковным обрядам. «Просвирни, – замечает царь, – приговаривают на просвирах, яко же арбуи в Чуди (чудские жрецы и волхвы); священники держат под алтарём четверговую соль до седьмого четверга по Пасхе и раздают или продают её как целебное средство».

Множество людей, пользуясь легковерием народа, обманывали его мнимыми чудесами и личиной святости. По сёлам и погостам встречались мужчины и женщины, иногда бродячие иноки и инокини, которые, босые, в лохмотьях, с распущенными волосами, выдавали себя за пророков и пророчиц; кричали, бились и тряслись, объявляя всенародно о бывших им видениях и откровениях; рассказывали, например, что явившаяся им св. Пятница или св. Анастасия велела поведать христианам, чтобы в среду и пятницу не работали, чтобы женщины не пряли, не ткали, белья не мыли и камней не разжигали.

Чествование христианских праздников представляло опять смесь церковных обрядов с остатками языческих обычаев. Значение языческих богов было, конечно, давно забыто, но языческая обрядность, вошедшая в народную жизнь, пустила более глубокие корни и перенеслась на праздники христианские, которые простодушно чествовали полуязыческими обрядами. Так, накануне праздника рождества Иоанна Предтечи, совпадавшего по времени с древним праздником языческого Купалы, совершались те же обряды, которыми когда-то чествовали языческого бога: прыгали через костры, плескались в воде; ночью, по лугам и лесам, собирали – «с приговорами сатанинскими», – замечает один из обличителей языческого обычая, – коренья и травы, которые в эту ночь считались одарёнными сверхъестественной силой. В некоторых местностях происходили при этом бесчинства, строго и справедливо осуждаемые Церковью. В Великий четверг палили солому и кликали мёртвых; в субботу перед пятидесятницей сходились на кладбищах, с воплем и стенанием оплакивали умерших, а потом заставляли скоморохов играть, и все пели и плясали. Накануне Рождества Христова и Богоявления происходили гадания, игры, переряживания, пелись песни, напоминавшие чествования языческого Коляды. Церковь отнеслась строго ко всем этим обрядам, осуждая их как бесовские потехи, но не могла их совершенно искоренить. У самого царя пели и играли скоморохи; а в народе эти гадания, песни, игры, предания давней старины были просто проявлением веселья и обычаем, слишком глубоко укоренившимся, чтобы его могли устранить, – и это тем более, что народ не подозревал в этом веселии следов язычества.

Замечались неуместные обычаи и при свадьбах: «играют глумотворцы и органники, и смехотворцы, и гусельники, и бесовские песни поют, – замечает царь, – когда едут в церковь венчаться, священник едет с крестом и перед ним со всеми теми бесовскими песнями рыщут». Собор запретил такое бесчинство, осудив в то же время и всех, «кто держится злых ересей: рафли, шестокрыл, воронограй, остромию, звездочет, аристотелевы врата и иной еретической мудрости, которая, прельщая многих, их от Бога удаляет и влечёт к погибели».

Заметим, что, рассуждая о вопросах, предложенных царём, наши пастыри умели очень тонко разграничивать то, что собственно подлежит ведению Церкви, от того, что относится к области государственной, нисколько не стараясь распространить на последнюю власть свою, как то постоянно делало западное духовенство. За дела, нарушающие церковное благочестие, они грозили карой церковной, но о прочих замечали: «а о сем надлежит царю свою царскую заповедь учинить».

Мы уже сказали, что дошедшие до нас списки Стоглава представляют разногласия и очевидные повреждения, так что на них можно смотреть, как на записки частного лица о соборе⁷. Рядом со статьями, принятыми собором, встречаются и такие, которые не могли быть ни предложены, ни утверждены современными епископами и, очевидно подложны или искажены. Встречается, например, статья, предающая анафеме крестящихся тремя перстами (а в сочинении того времени, в Домострое Сильвестра, повелевается креститься тремя перстами); брадобритие называется латинской ересью; запрещается творить сорокоуст и ставить свечи по тем, которые бреют бороды. Из таковых сомнительных статей особенное значение получила впоследствии статья об аллилуйя.

Давно уже, около половины 15 века, возник во Пскове спор о том, следует ли произносить аллилуйя дважды иди трижды: – сугубить или трегубить аллилуйя. Указывали на Спасо-Елеазаровский монастырь (близ Пскова), в коем будто сугубая аллилуйя была введена основателем и игуменом монастыря, Евфросином, мужем святым. При появлении своём это нововведение смутило псковитян, и некоторые лица укоряли за то Евфросина, замечая ему, что до сей поры все церкви в земле Русской троят аллилуйя, а с ними и весь Псков. Евфросин скончался в 1481 году; но спор об аллилуйя продолжался, и противники нового обычая называли его латинской ересью, ведущей начало из Рима. Это подало ещё владыке Геннадию мысль написать известному Димитрию Герасимову, бывшему тогда в Риме, и спросить у него, как поступают там. Герасимов отвечал, что он об этом узнать ничего не мог, но что, по его мнению, вопрос не представляет важности: что кто троит аллилуйя, имеет в мысли триипостасное Божество: а кто двоит, – два естества во Христе; и что, так как оба понятия правильны, то всё равно, произносить ли дважды или трижды аллилуйя, что собственно значит, – прибавил он, «хвалите Господа, или Сущего хвалите».

Дело пока на том и остановилось; но вот незадолго до Стоглава появилось житие Евфросина, написанное одним священником Василием, который рассказывал в нём, будто бы Евфросин, тревожимый сомнением, ездил в Царьград к патриарху и от него получил повеление сугубить аллилуйя. Вслед за тем сама Богородица будто явилась в сонном видении писателю жития и повелела двоить аллилуйю, объяснив ему, как он рассказывал, «тайну святой аллилуйи», что значит будто Воскреси, и относится к воскресшему Христу. Длинное объяснение, приписанное Богородице, не имеет смысла и исполнено даже еретических понятий; но на основании этого жития, появилась в Стоглаве статья, повелевающая двоить аллилуйю. Эта статья тем более сомнительна, что в великой Минее Макария председатель собора приводит указ против сугубой аллилуйи. «Кто поёт аллилуйя дважды, – сказано там, – на грех себе поёт и на осуждение. Так подобает петь: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже! первое аллилуйя во славу Отца; второе, во славу Сына; третье, во славу Духа Святого; а слава Тебе, Боже – единосущному Божеству».

Из слов указа видно, какое важное значение придавалось этому вопросу. Легко было в то время подпасть обвинению в ереси. Общество не оставалось равнодушным к вопросам церковным, обсуждаемым в это время. О них много говорилось, поднимались споры, но духовенство, опасаясь ереси, всячески старалось стеснить участие мирян в делах церковных. Вот что случилось очень скоро после стоглавого собора.

В Москве необходимо было поправить некоторые церкви, повреждённые во время пожаров. Царь послал за иконами в Новгород, Смоленск, Дмитров, Звенигород; поставили эти иконы в Благовещенский собор, и иконописцы, прибывшие из Новгорода и Пскова, стали списывать с них новые образа и возобновлять стенное писание. В то же время Сильвестр, с согласия царя, велел изобразить в лицах, или, как говорилось, в причте, содержание некоторых церковных стихов: Приидите, люди, триипостасному Божеству поклонимся, – Единородный Сыне, – Во гробе плотски, – затем – Троицу в деяниях; Верую и т. д. Были ли удачны эти изображения, неизвестно; но вскоре поднялся ропот и шум против новых образов. Порицали их некоторые иконописцы Московские, недовольные тем, что работа была дана чужим; но всего более шумел один дьяк, Висковатый, утверждая, что иконы не православны, что седьмой вселенский собор запретил ставить другие иконы, кроме тех, которые введены им; что Сильвестр вместо древних икон поставил новые по своему мудрованию. Мнения свои Висковатый изложил письменно, жестоко укорял Сильвестра, называл его сообщником еретиков и смущал народ словами своими. Сильвестр оправдывался; но, видя возрастающее волнение, потребовал, чтобы дело было дано на рассмотрение собора. Собор оправдал Сильвестра, объяснив, что никогда вселенский собор не запрещал писать новых икон и что нельзя запрещать новые образа потому только, что они новы. Висковатый подвергся церковной епитимии за то, что смущал народ, и в особенности за то, что дерзал принимать на себя звание учителя по делам церковным.

«Каждый должен знать свой чин, сказал ему митрополит; овца не должна делать из себя пастыря; нога не должна думать, что она голова. Слушайся духовных отцов. Вам не велено о Божественных делах испытывать; знай свои приказные дела».

– Башкин;

– Игумен Артемий; ереси, письменность.

Стоглавый собор, как мы видели, мало коснулся внутренней жизни Церкви, – отношение верующих к её догматическому учению. А между тем вопросы более существенные, чем вопросы об иконах, уже занимали умы. С Запада доносились и к нам отголоски волнения, поднятого реформаторами, и к нам начали проникать учения разных протестантских сект, уже распространённые в Литве и Польше. В 1552 году Датский король Христиан III через какого-то Миссенгейма (типографщика) предлагал царю принять протестантизм. Миссенгейм привёз царю библию и разные протестантские книги, между прочим Лютеров катехизис и Аугсбургское исповедание. Стали много толковать о новых мнениях между иностранцами, жившими в Москве; толки эти проникали и в Русское общество, волновали его, возбуждая любопытство, а иногда и сочувствие к новому учению, враждебному.

Заметим, что протестантское движение не могло грозить нам той же опасностью, какой подверглась от него Римская Церковь. У нас протестантизм явился и остался делом чуждым, заносным, развившимся из условий не нашей, а совершенно чуждой нам жизни, и потому не имел той силы – почти можно сказать, той законности, которая сделала его столь могучим на Западе.

На Западе сама Римская Церковь подготовила почву, на которой неминуемо должен был развиться протестантизм. Своими произвольными нововведениями, своими уклонениями от апостольского учения она как бы узаконивала и дальнейшие изменения. Дозволяя себе эти уклонения от древнего учения ради мирских целей, она тем сама внушала неверие в чистоту её учения; сомневающихся же она жестоко преследовала, карала их всею силой мирской власти своей и запрещала мирянам читать Священное Писание. Такими действиями возбуждала она справедливое негодование людей верующих и мыслящих. Давно, с той самой поры, как Западная Церковь ступила на ложный путь, стремясь сделаться царством от мира сего, стали подниматься голоса, обличавшие её ложные притязания, её уклонения от божественной истины. Много мужественных борцов за убеждения свои гибли на кострах, томились в темницах, переносили страшные истязания; борьба всё ожесточалась, пока, наконец, в 16 веке, протестантское движение охватило бо́льшую часть Европы и отторгло целые страны от послушания Риму.

Надо сказать, что, разорвав связь с Римской Церковью, реформаторы пошли по пути свободы гораздо далее, чем предполагали идти: личное мнение получило чрезмерную силу; хотя почти все реформаторы первоначально утверждали, что хотят только возвратиться к древнему апостольскому учению и, отвергнув все человеческие постановления, следовать только св. Писанию; но все понимали св. Писание так различно, делали из него такие произвольные выводы, что вскоре образовались самые разнообразные секты. Между тем, как одни сохраняли св. Таинства, – другие доходили до полного отрицания самой Церкви. Не место нам здесь рассказывать о дальнейшем развитии протестантизма; мы указываем только на то, что протестантское движение было неизбежным последствием тех уклонений от древнего святого учения, которые дозволила себе Римская Церковь и которые она поддерживала силой мирской власти своей.

Ничего подобного не было у нас. Православная Церковь сохраняла свято апостольское учение, не изменяла ему ни для корысти, ни для господства, и потому не подавала повода к движению, подобному протестантскому движению на Западе. Могли в течение её исторической жизни встречаться ошибки и у нас; но это были ошибки отдельных лиц – из духовенства ли, из мирян ли, – ошибки от незнания, от недоразумения, от равнодушия, или от излишней ревности не по разуму, но никак не уклонения самой Церкви от истины. Проповедуемое и исповедуемое ею учение было всегда учение истинное, без искажения и без утайки слова Божия. Потому если чуждое нам протестантское движение могло представить у нас некоторую опасность, то совсем на других основаниях и в иной степени, чем на Западе. Там возражения против римской Церкви шли преимущественно от людей просвещённых, которые путём изучения слова Божия дошли до убеждения, что Римская церковь неверна Божиему закону. Потому и понятно, что Римская церковь стала смотреть враждебно на свободу и движения мысли, на науку и умственное развитие. У нас, наоборот, возражения могли идти и шли от людей, мало знавших истинное учение Церкви. Стоило им вникнуть глубже в сущность этого учения, чтобы убедиться в несомненной правоте православной Церкви, – чтобы понять, что уклонение от истины и разлад между жизнью и христианским учением, встречаемый среди христианского общества, вина не Церкви, а лиц, не соблюдающих уставов Церкви. От незнания церковного учения шли искажения этого учения; шла чрезмерная важность, иногда придаваемая внешности; от невежества шли ложные толки; шли поспешные обвинения в ереси, когда нарушался вовсе не догмат, а маловажный обычай; шли почти все смуты, волновавшие наше общество. При уверенности в правоте нашей Церкви не следовало опасаться знания, а надо было, напротив, желать его. Что̀ могло поколебать ложное учение, то не могло быть опасным для учения истинного; но, к сожалению, у нас отнеслись к вопросу не так и стали смотреть с недоверием на людей, желавших вникнуть глубже в вопросы церковные. Случалось тогда, что такие люди, не находя наставников у нас, попадали в сети лжеучителей, которые совращали их с истинного пути, представляя им учение нашей Церкви в искажённом виде. Довольно наглядный пример этому представляет дело Башкина и соучастников его; из него мы можем видеть ход религиозной мысли в эту пору.

В великий пост 1553 года к священнику Благовещенского собора Симеону пришёл на исповедь боярский сын Матвей Семёнович Башкин или Бакшин. Объявив, что он христианин православный, верующий в св. Троицу и поклоняющийся иконам, Башкин стал предлагать священнику вопросы и молил его о наставлении. «Великое ваше дело, – говорил он, – вы печётесь о душах наших и будете за нас отвечать в день суда».

Вопросы Башкина показались Симеону «недоуменными». Он неохотно вступал в беседу с ним; однако Башкин после того несколько раз то приходил к нему, то призывал его к себе. «Ради Бога, – говорил он, – пользуй душу мою; вам, священникам, следует поучать нас». Он приносил с собой Апостол, весь помеченный им и приносил объяснения некоторых текстов; а то и сам предлагал объяснения, которые священнику показались подозрительными. Между прочим, он говорил: «Следует читать беседы евангельские, но не на слова надеяться, а исполнять на деле их. Написано в Евангелии: возлюби ближнего как самого себя; а мы ближних терзаем. Христовых рабов держим у себя рабами, а Христос называет их братьями. У нас на иных кабалы, на иных полные грамоты. Благодарю Бога, что было у меня кабал полных, всё изодрал; держу людей у себя добровольно; кому у меня хорошо, тот пусть живёт, а кто не хочет, пусть идёт. Вам, отцам духовным, следует нас навещать часто и научать нас, как жить и как людей своих держать, чтобы им было не тяжело; я видел это в правилах и мне показалось это хорошо».

– Не знаю этого, – отвечал Симеон.

– Сам спроси у Сильвестра, – сказал Башкин, – он тебе скажет, а ты пользуй душу мою.

Симеон сообщил обо всём Сильвестру. «Пришёл, – говорил он, – ко мне сын духовный, необычный; вопросы предлагал мне недоуменные; то от меня поучения требует, то сам меня учит; а мне это показалось развратно».

Задумался и Сильвестр. «Каков-то, – сказал он, – будет у тебя сын духовный? Про него, слава не хороша».

Симеон доложил о деле митрополиту письменно, а тот царю. Иоанн велел принести себе апостол, помеченный Башкиным, самого он слушал и не нашёл ничего зазорного. Башкина оставили некоторое время в покое; но стал ходить слух, что у него на дому собираются друзья его, что в беседах своих они рассуждают о церкви и о таинствах, и рассуждают неправо и что Башкин и друзья его держат мнение Заволжских монастырей; а на Заволжские монастыри Иосифляне, бывшие тогда в силе, смотрели как на гнёзда всяких ересей. Духовенство взволновалось, потребовало, чтобы Башкина предали церковному суду. Схватили его и его друзей и созвали собор для обсуждения дела.

Если судить только по дошедшим до нас беседам Башкина с духовником его, то он представляется нам человеком, искренно желавшим знать закон божественный, чтобы следовать этому закону; что затем происходило на соборе, какие вопросы предлагались ему и что он отвечал, – то не дошло до нас. Знают только, что Башкин подал собору письменно изложение мнений своих; что затем с ним сделалось какое-то расстройство; что ему чудился голос Богородицы; что он стал нести бессмыслицу, оговорил многих как соумышленников своих и назвал учителями своими аптекаря Матвея и какого-то Андрея Хотея, протестантов из Литвы. Собор признал Башкина и товарищей его виновными в том, что отрицают равенство Иисуса Христа Богу Отцу, отвергают таинства, предания, святую Церковь, иконы и толкуют по-своему Писание. Разослали их по монастырям; надолго ли и что стало потом с Башкиным – неизвестно.

Много лиц оказалось причастными к этому делу; многих призвали на собор, кого к ответу, кого для обсуждения дела. Царь звал из Троицы и старца Максима Грека, и когда узнал, что старец этим оскорбился, полагая, что и его подозревают в ереси, написал ему письмо и просил быть поборником православия и прислать хоть письменное мнение «о нынешнем злодействе». Как бы то ни было, ясно, что отцы собора связывали дело Башкина с давним спором Иосифлян и последователей пр. Нила, – тем более что сам Башкин указал на сочувствие Заволжских иноков к мнениям его. Максим, знавший по горькому опыту, как легко взвести и на неповинного подозрение в ереси, мог опасаться всякого прикосновения к настоящему делу. Участь некоторых лиц, призванных на собор, оправдала бы эти опасения.

Призвали Артемия, бывшего игуменом Троицким. Он слыл за человека мудрого и благочестивого; но с некоторого времени был заподозрен в религиозном свободомыслии. Сложив с себя игуменство, он с другом своим, Порфирием, жил в Ниловой пустыни, когда их обоих призвали в Москву для суда над еретиками. Сохранившийся допрос игумена Артемия может дать нам понятие о том, как велись тогда подобные дела.

Подозревая Артемия в единомыслии с Башкиным, старались выведать от него, считает ли он Башкина еретиком, и вызвали его на спор с ним; но Артемий держал себя осторожно и старался выгородить и Башкина.

– Это Матвей по ребячеству поступал, – говорил он, – сам не знает, что делает своим самомнением.

От спора с Башкиным Артемий уклонялся, говоря, что это не его дело; а когда Башкин, в расстройстве стал оговаривать других, то Артемий, не дождавшись конца дела, ушёл обратно в свою пустыню. Его вернули и уже самого предали суду, «аки причастника и согласника Лютеровых расколов».

– Прежних еретиков святители проклинали, и цари их осуждали и казням предавали, – сказал ему митрополит.

– За мной посылали еретиков судить, – сказал Артемий, – а я так судить не могу, чтобы казни предавать; да теперь и еретиков нет.

– Как же не еретик Матвей, когда он написал молитву единому началу. Богу Отцу; а Сына и и св. Духа оставил.

– Нечего было ему писать; такая молитва есть, молитва Манассии к Вседержителю, и её читают, – возразил Артемий.

– То было до пришествия Христа, – заметил митрополит, – а теперь кто напишет молитву к единому началу, тот еретик. Ты виноват, кайся.

– Не в чем мне каяться, – отвечал Артемий. – Я верую во единосущную Троицу.

Но явились обвинители уже прямо на Артемия, – монахи из разных монастырей. Кто показывал на него, что он и в пост ел рыбу; кто утверждал, что он ездил в новый городок немецкий (Нейгаус), говорил там с немецким князем и хвалил немецкую веру; кто сказывал, что Артемий богохульствовал, с неуважением говорил о крестном знамении, и т. п. Артемий в ответах своих объяснял, как было дело. О беседе с немцами он сказал:

– Я спрашивал не найдётся ли у немцев человека, который бы поговорил со мной книгами. Хотелось мне узнать, какой у них христианский закон.

– А зачем тебе это? – возразили ему. – Сам знаешь, что наша вера Греческого закона сущая православная вера; а латинская вера святыми отцами предана проклятью. Это ты чинил не гораздо; тебе вина.

– «Артемий говорил: нет помощи умершим, когда по ним поют панихиды и служат обедню; тем они муки не минуют», – сказал один из обвинителей.

– Я говорил, – объяснил Артемий, – что если люди жили развратно и грабили других, а потом после их смерти хотя и станут петь по ним панихиды, Бог не принимает за них приношений, и тем им муки не избыть.

– Это ты говорил не гораздо; значит, ты отсекаешь у грешников надежду на спасение и уподобился Арию. Это тебе вина.

Другой обвинитель слышал, будто Артемий отзывался нехорошо о канонах и акафистах.

– Я сказал, – объяснил Артемий, – в каноне читают: «Иисусе сладчайший!», а как услышат о заповедях Иисусовых, так горько делается их исполнять. А про акафист говорил: читают – радуйся да радуйся, Чистая, – а сами нерадят о чистоте и пребывают в празднословии. Стало быть, только наружно обычай исполняют, а не истинно.

– Это ты говоришь не гораздо: ты про Иисусов канон и акафист говорил развратно и хульно, всякому христианину надо Иисусов канон и акафист Богородицы держать честно и молиться всякий день, сколько сил достанет.

Собор нашёл Артемия виновным и осудил его на заточение в Соловецкий монастырь; там его посадили в так называемую молчальную келью: он не мог ни с кем ни видеться, ни переписываться; причастие св. Таин разрешалось ему только в случае смертельной болезни. Он, однако, нашёл возможность бежать в Литву, где ревностно трудился на пользу Православия, переводил духовные книги и опровергал лжеучение Будного, написавшего арианский катехизис. Знаменитый князь Курбский, около которого собирались в Литве ревнители Православия, говорит с большой похвалой об Артемии, как о муже честном и мудром оклеветанном злыми монахами по зависти.

По тому же делу пострадал и святой просветитель лопарей, Феодорит, бывший в то время архимандритом Спасо-Евфимиевского монастыря в Суздале. Он был дружен с Артемием и часто укорял монахов за сребролюбие и невоздержную жизнь. Хотя и удалось уличить его в ереси, его всё-таки сослали в Кириллов монастырь, откуда освободили только года через полтора по просьбе бояр.

Между тем как по подозрению в ереси страдали люди благочестивые, еретические мнения действительно распространялись в некоторых монастырях. Главным проповедником этих мнений явился инок Феодосий Косой, бывший рабом одного боярина, которого он обокрал и вслед за тем убежал в один из белозерских монастырей, где и принял иночество. Тут он стал много читать и углубился в богословские вопросы. Как мы уже видели, последователи пр. Нила, проповедника внутренней жизни, были довольно склонны пренебрегать церковной внешностью; такое направление особенно усилилось в разгаре борьбы их с учениками Иосифа Волоколамского, строго следившего за соблюдением церковной обрядности. Следуя такому направлению, легко было приблизиться к новым протестантским учениям, – и это именно и подавало повод Иосифлянам обвинять белозерских иноков в склонности к ереси и свободомыслию. Теперь Феодосий Косой развил эта направления до крайности и наконец, дошёл до отрицания не только церковной обрядности, но даже и существеннейших догматов веры. Он был красноречив и вскоре привлёк к себе многих. Весть об этом достигла Москвы, и в 1585 году схватили его, товарища его Игнатия и некоторых единомышленников их, и отвезли в Москву, где всех заключили в монастырь до суда. Но, как видно, надзор в монастырских тюрьмах был не очень строг, и они нашли средство бежать в Литву. Там Феодосий и Игнатий сбросили с себя иночество, женились, один на польке, другой на еврейке, и очень усердно распространяли мнения свои в юго-западных областях России.

Ересь Косого распространилась и в некоторых близких монастырях; но встретила сильного и искусного обличителя в иноке Зиновии Отенском, ученике Максима Грека, когда-то пострадавшем с ним. К нему, повествует он, однажды пришли два монаха клирошанина из Старорусского монастыря и мирянин иконописец и убедительно просили наставить их.

– Бога ради, не отринь нас, – говорили они, – не скрой пользы; укажи, как нам спастись.

– Вы называете себя клирошанами, – сказал Зиновий, – Следовательно, читаете св. Писание, научающее, как спастись.

– Книги написаны закрыто, – возражали клирошане.

– Открыто Божественное Евангелие, – отвечал Зиновий, – всякому хотящему оно открыто к разумению.

– Просвещённым открыто, – настаивали клирошане, – а непросвещённым и очень закрыто.

– Всякому и некнижному понятны Божественное Евангелие и отеческие писания, – повторял Зиновий.

– Есть теперь учение, – сказали пришедшие, – и это учение многие хвалят, потому что оно открыто. Бога ради, скажи нам правду: нынешнее учение, как по твоему, – от Бога ли? Ведь хорошо оно тем, что запрещает следовать человеческим преданиям, а велит следовать Писанию. Многие принимают новое учение и любят его.

– Уже одно то, что оно ново, доказывает, что оно беззаконно, – отвечал Зиновий, – апостол Павел запрещает принимать новое учение, если б даже его принесли ангелы с небеси. Но кто же этот новый учитель?

– Новому учению учитель Феодосий, прозванный Косым, – отвечали те.

– Сначала бы сказали; косое может ли быть прямым, – сказал Зиновий, – но расскажите, что это за учитель или учение.

Клирошане рассказали о Феодосии и учении его. По этому поводу Зиновий написал книгу: истины показания к вопрошающим о новом учении. С глубоким знанием Писания и догматического учения Церкви опровергает он лжеучение, указывая на его неправоту и связь его с ересью жидовской. В то же время он излагает учение Православной Церкви и начала христианской философии. Из книги Зиновия мы узнаём, что Косой отвергал святую Троицу, считал Иисуса Христа простым человеком и, следовательно, не признавал ни воплощения Христа, ни искупления людей смертью Его, – что он отрицал таинства, обряды и всё внешнее устройство Церкви, разумеется, и монашество, иконы, предания и т. д.⁸

Книга Зиновия Отенского – самое замечательное произведение того времени, скудного письменными трудами. К сожалению, очень немногие понимали, что объяснение и изложение истины есть вернейшее орудие против лжеучения. За 700 лет до этого времени, наши первоучители, предлагая Славянам священное Писание на родном языке, убеждали их изучать священные книги, с коих радость и свет, – которые кормят душу человека, крепят сердца и умы, куют оружие крепкое на зло и неправду. Но теперь пошли совсем иным путём. Уклонения от церковной истины, неизбежные, когда новые религиозные мнения проникают в общество, неравнодушное к вопросам веры, но слабое духовным и умственным просвещением, очень напугали наше духовенство. Вместо того, чтобы постараться о просвещении верующих, оно, желая остановить опасное будто брожение умов, отнеслось враждебно ко всякому умственному движению, во всём подозревая ересь. Священники стали отклонять духовных чад своих от учения и чтения, представляя чтение священных книг делом опасным: «от этого, – говорили они, – кто в уме исступился, а кто и в ересь впал, стали говорить, что „всем страстям мать – мнение; мнение – второе падение“».

То немногое, что было сделано для распространения просвещения, теперь подверглось подозрению; закрыли несколько школ; в 1565 году закрыли недавно учреждённую типографию, едва успевшую напечатать апостол и часослов. Заподозренные в ереси, типографщики Иван Фёдоров и Пётр Тимофеев бежали в южную Русь, где им нашлось дела много, потому что там просвещению было привольнее, чем в Москве. Есть известие, что гонения на них возбудили люди, которые жили переписыванием книг и боялись за ремесло своё; могучим словом – «ересь» было поднято народное волнение; и народ в исступлении даже сжёг типографский дом. Года через три, однако, сам царь нашёл нужным возобновить типографию, и в 1568 году ученик первых печатников Андрей иди Андроник Невежа напечатал в Москве псалтирь, а затем и другие церковные книги. Позднее стали печатать и в Александровской слободе, где жил царь.

Умственное просвещение ещё понизилось в Москве. Уже не слышалось в церкви живой проповеди, и мало-помалу образовалось даже мнение, что живая проповедь – проповедь ереси. В церквах читались иногда поучения наших прежних проповедников; из них некоторые помещались в разные сборники под именами древних отцов Церкви. Читались и готовые поучения неизвестных авторов на разные случаи жизни, как, например: поучение князьям, коль пойдут на войну, – поучение князьям не слушающим матери, – послание вельможам или ко властным людям, – послание о утешении жене о муже умершем, – послание от митрополита, чтобы слушали отца духовного и т. п. Некоторые из этих поучений могли быть и очень назидательны, но не заменяли живого слова, вызванного живой, насущной потребностью души.

Почти то же надо сказать и обо всей письменности того времени: и в ней замечаем отсутствие живой струи одушевления и скудость мысли, прикрываемую многословным витийством. За исключением книги Зиновия Отенского, определений Стоглава, замечательных по ясности изложения и выразительности слога, писем Иоанна Грозного и князя Курбского и Домостроя Сильвестра, почти не о чем упомянуть. Мало писали нового, а больше собирали старое; собирали поучения, исторические известия, жития святых; труд, конечно, драгоценный, но он был бы ещё ценнее, если бы собиратели не нашли нужным переделывать на новый лад собираемое ими, то есть искажать древнее простое и безыскусное изложение высокопарным и многословным красноречием.

Достойны внимания труды митрополита Макария, о которых мы уже говорили. Постриженик Пафнутьевой Боровской обители, Макарий, был одним из самых деятельных пастырей великого Новгорода и потом достойным митрополитом. Он ввёл в монастыри правильное общежитие, строил и украшал храмы, и с особенной ревностью трудился над собиранием книг. Собрав все списки Кормчей, он составил общий свод церковных узаконений; в великих Четьих Минеях собрал все церковные книги, которые в то время в Русской земле обретались; под именем Степенной книги составил сборник исторических известий о России. Так назван этот сборник потому, что в нём исчисляются степени или поколения рода великих князей Русских от Владимира, первого христианского государя, до Иоанна IV. Тут же упоминается о митрополитах, правивших Русской Церковью, о событиях церковной и гражданской истории, и о бывших знамениях и чудесах; помещены и некоторые жития Русских святых. Составляя эту книгу, Макарий пользовался летописями, но исказил их безыскусное изложение многословным витийством, иногда даже затемняющим смысл рассказа. Надо сказать ещё, что в сборники Макария попали между священными книгами и апокрифические сказания. Ошибки были, конечно, неизбежны при низкой степени тогдашнего просвещения. Макарий сам понимал трудность предпринятого им дела, опасался ошибок и в одной из книг сборников своих писал: «а если где посреди святых книг написано ложно и отреченное, и мы того не могли исправить и оставить, тому у Господа Бога прошу прощения».

К этому времени принадлежит составление великого множества житии святых, канонов и служб. Для нового изложения житий пользовались отчасти существовавшими древними списками житий, отчасти известиями, имевшимися в обителях. Все наши монастыри хранили благоговейно память основателей своих и тех подвижников, которые в них особенно прославились; помнили черты их жизни, изречения их и чудеса, ими совершённые. Эти известия обыкновенно записывались грамотным иноком; и в дни, когда совершалась память уважаемого подвижника, составляли – то предмет церковного поучения, то уже в форме тропаря или канона входили в состав церковной службы. Таково начало местного чествования памяти святых. Совершались ли чудеса при гробнице подвижника, повествования о них присоединялось к прежним известиям; и постепенно составлялось житие, соединяющее в себе характер жизнеописания, церковного поучения, церковной службы и похвального слова. Даже самые бедные и малолюдные обители, если не находят в числе братий грамотного инока, способного изложить удовлетворительно житие уважаемого подвижника, отыскивали на стороне искусного грамотея, которому поручали это дело, ибо оставить в забвении своего подвижника считалось бы грехом. Эти повествования, сперва простые и безыскусные, постепенно усложнялись и принимали определённую условную форму; это заметно особенно с конца 15 века, после того, как серб Пахомий Логофет, прибыв к нам, написал жития некоторых Русских святых, подражая в изложении своём Византийскому слогу, высокопарному и напыщенному. Его изложению стали подражать у нас; от этого много утратилось жизненности и простоты повествования; под условной формой изложения сглаживались, даже часто и терялись, драгоценные черты личного образа подвижника. Лучшими повествованиями, менее других искажёнными этим условным изложением, можно считать: житие преп. Пафнутия Боровского, написанное Вассианом Ростовским; житие пр. Иосифа Волоколамского, составленное учеником его; житие Соловецких чудотворцев и сказание о Спасо-Каменном монастыре, написанное Паисием Ярославским.

Труды Макария по сборникам и затем соборы 1547 и 1549 годов вызвали усиленную деятельность по составлению житий и канонов. Макарий, собирая по монастырям жития и каноны, пересматривал их; и те жития, которые на взгяд его были написаны «не ухищрённо, без добрословия, просторечием», он поручал переделывать с большим витийством, в духе того времени. Сотрудников он находил большей частью между иноками и священниками. Инок Илия написал житие нового мученика Болгарского, Георгия; инок Иродион – житие учителя своего, пр. Александра Свирского; инок Макарий – житие пр. Макария Калазинского. Ещё известны между писателями житий и канонов игумен Хутынского монастыря Маркелл Безбородый, знаток церковного пения, положивший Псалтирь на крюковые ноты; Иоасаф, епископ Вологодский; Логгин, инок Прилуцкой обители; священник Василий, о коем мы уже упоминали как о составителе жития Евфросина Псковского; к известиям, сообщаемым священником Василием, не питали, впрочем, большого доверия.

В это время грамотность была несравненно более распространена в среде духовенства, нежели в среде мирян; но между составителями житий и канонов встречаем имя Василия Тучкова, сына именитого боярина. Макарию нужно было для своего сборника житие Новгородского чудотворца, Михаила Клопского; это житие имелось в списке, но написанное «непространно и вельми просто». В это время боярский сын Василий Тучков, прибывший в Новгород собирать ратников, пришёл к Владыке за благословением. Владыка, узнав, что он сыздетства навык божественного писания, упросил его переделать житие Михаила Клопского. Тучков согласился, и в житии и каноне высказал всю свою учёность. Излагая житие преподобного, он упомянул о грехопадении Адама, об осаде Трои, о Гомере и Овидии, Геркулесе и Ахиллесе; о начале христианства в России, – и вполне угодил современникам. Летописец в особенности не может надивиться тому, что «сей храбрый воин, живший в многоценных царских палатах, носивший богатую одежду, имевший жену, сподобился от Господа столь великого разума»: до того привыкли считать учёность и благочестие как бы принадлежностью только духовного звания. «Аще кто прочтёт, – прибавляет летописец, – сам узрит, как он ветхое поновил, и кольми чудно изложил». Тот же Тучков написал житие Александра Невского и канон ему. Имеются житие пр. Антония Сийского и служба этому же подвижнику, составленные царевичем Иоанном, несчастным сыном Иоанна Грозного, но уже написанные несколько позднее, чем рассматриваемые нами произведения.

Знаменитый священник Сильвестр составил Домострой: собрание нравственных, религиозных и хозяйственных наставлений отца сыну своему. Бо́льшая часть содержания этой книги не новое: эти правила встречались и в различных сборниках, ходящих по рукам в то время; но самый выбор наставлений, сопоставление их, и в особенности приложения к ним в виде письма самого Сильвестра к сыну, дают нам понятие о быте и взгляде того времени и ярко представляют нам личность самого автора. Мы видим, что в основании семейного быта лежало полнейшее подчинение всех членов семьи и домочадцев главе дома, который правил им более строгостью, чем любовью и лаской. Домострой воспрещает родителям не только баловать детей, но даже улыбаться, глядя на их игры; отец должен часто наказывать провинившуюся жену свою, требуя от неё, чтобы она занималась рукоделием, хозяйством, а не пустыми пересудами, да болтовнёй, да песнями бесовскими или волхованием. Вообще Домострой не благоволит к удовольствиям и развлечениям, что понятно, когда всмотришься в тогдашний быт. При отсутствии умственного развития, забавы были грубы, часто безнравственны: сплетни, пересуды, пьянство, вот чем коротали праздное время; и только домашние работы в кругу семьи, заботы о детях и молитва предохраняли от праздности и предосудительных забав честную женщину.

В благочестивом доме существовал почти монастырский порядок: поутру и вечером вся семья и домочадцы собирались на общую молитву, которую произносил отец семейства; каждый день справлялись утреня, часы, вечерня, повечерие и полунощница; после вечернего правила не следовало уже ни есть, ни пить; ложась спать, следовало положить три поклона в землю, а ночью тайно встать и молиться Богу, сколько достанет сил.

В советах по хозяйству и домоводству Сильвестр являлся отличным хозяином и господином заботливым о служителях своих, исполненным милосердия и благодушие.

«Как следует свою душу любить, – пишет он, – так следует кормить слуг своих и всяких бедных. Пусть хозяин и хозяйка наблюдают и расспрашивают своих слуг и подчинённых об их нуждах, о еде и питье, об одежде, о всякой потребе, о скудости и недостатке, об обиде и болезни; следует помышлять о них, пещись, сколько Бог поможет, от всей души, как о своих родных».

Сильвестр заповедует сыну своему призывать в дом свой нищих и кормить их. Это был издавна самый обычный способ благотворительности и мог часто исполняться именно как общепринятый обычай и без душевного участия. Но в Сильвестре мы видим более высокую благотворительность, согретую сердечным участием и любовью к призреваемым; и когда нам представляют его только как проповедника сурового аскетизма в жизни, деспотизма в семье и христианства во внешних формах, а не в духе, то против этих обвинений возражает достаточно письмо его к сыну. Оно представляет нам отрадную картину христианской благотворительности и совокупной деятельности мужа и жены на помощь ближним.

«Я не только всех своих рабов освободил и наделил, но и чужих выкупал из рабства и отпускал на свободу. Все бывшие наши рабы свободны и живут добрыми домами; а слуги наши свободные живут у нас по своей воле. Многих оставленных сирот и убогих – и в Новгороде и в Москве, я вскормил до совершенного возраста и выучил их, кто к чему был способен; многих грамоте, писать и петь, иных писать иконы, иных книжному рукоделью, а некоторых торговать разной торговлей. Твоя мать воспитала многих девиц и вдов, оставленных и убогих, научила их рукоделию и всякому домашнему обиходу, наделила приданым и замуж повыдала, а мужчин поженила у добрых людей. И все те, дал Бог, свободны; многие в священническом и диаконовском чине, в дьяках, в подьячих, во всяком звании, кто к чему способен и чем кого Бог благословил быть. И Божией милостью всем нашим воспитанникам не было никакой срамоты, ни убытка, и людям от них не бывало никакой тяжбы; во всём нас до сих пор соблюдал Бог; а от кого нам, от своих воспитанников, бывали досады и убытки – всё это мы на себе понесли; никто этого не слыхал; а нам Бог всё пополнил. И ты, дитя моё, так же поступай; всякую обиду перетерпи; Бог тебе всё пополнит».

До́роги для истории эти черты нравственного образа человека, который в продолжение почти пятнадцати лет руководил Иоанна и пользовался полной властью. «Он, – сообщает современник, – указывал и игуменам, и попам, и боярам, и воеводам, и всяким людям. Он всё мог делать, заправлял всякими делами – и святительскими и царскими; только имени, одеяния и престола, как у царя и святителя, у него не было, а оставался он простым попом; на деле же владел всем со своими советниками, и все его высоко почитали».

Новое поле деятельности открылось Русской Церкви после покорения татарских царств. Из обломков огромной Батыевой державы образовалось три татарских царства: Казань, Астрахань и Крым, которые немало досаждали нам. Пользуясь малолетством царя и смутами правления, хан Крымский не раз грозил самой Москве, между тем как Казанские и Ногайские татары опустошали Кострому, Муром, Вологду и другие области. За двести вёрст от Москвы к югу и северо-востоку земля была покрыта костями павших в бою. Пуще всех досаждала Руси Казань, «допекала Руси пуще Батыева разорения, – сообщает современный летописец, – Батый раз прошёл Русскую землю словно молния; а Казанцы, не выходя из пределов России, беспрерывно разоряли Русские земли: таскали в плен людей, выкалывали им глаза, отрубали уши и нос, отсекали руки и ноги». Все эти жестокости, разорения, страшное положение наших пленных, продаваемых как скот на восточных рынках, возбуждали по всей России живейшее негодование. Покорение татарских царств считалось не только необходимостью государственной, но и обязанностью христианского царя, заботившегося об ограждении христианских подданных своих.

Первый поход на Казань, предпринятый царём вскоре после Московских пожаров, не удался. Распутица не дозволила ему идти далее Нижнего Новгорода. Второй поход (1549), хотя и не увенчался взятием Казани, дал, однако, надежду на близкий успех, ибо в 37 вёрстах от Казани, в земле горной Черемисии или Чувашии, платившей дань Казани, был заложен Русскими город Свияжск; и тогда окрестные жители, чуя силу Русских, отложились от татар и покорились нам. Этот первый важный шаг к завоеванию Казани был ознаменован чудесным явлением. Старши́ны Черемисские рассказывали, что лет за пять, на том месте, где потом был заложен Свияжск, они часто слышали пение и колокольный звон, – что посылали туда людей, которые слышали то же самое, но никого не видали, кроме старца в монашеской одежде. Ходил старец с крестом, твердя молитвы и благословляя на все стороны, как бы при том размеряя или отмечая место. Когда старались достигнуть его, он становился невидим; пускали в него стрелы, но они падали на землю и ломались. Слушая эти рассказы. Русские узнавали в дивном старце великого чудотворца Сергия, некогда благословившего Донского на бой с неверными за Русь святую, и ободрялись упованием на помощь свыше. Первые церкви, построенные в Свияжске, были: собор в честь Рождества Богоматери и церковь во имя чудотворца Сергия.

Устрашённые приближением Русских, взволнованные внутренними раздорами, казанцы вскоре за тем просили мира и царя от руки Иоанна, при чём выдали Русским младенца, – царя своего, – Утемиш-Гирея с матерью его Сююнбекой и до 60.000 русских пленных. Уже одна эта огромная цифра показывает, скольких бед натерпелись мы от Казани; а пленные были ещё выданы не все. Вопреки договору их было удержано ещё несколько тысяч, освобождённых впоследствии.

Но мир был непродолжителен. Измены, вероломства, жестокости казанцев ясно доказывали, что мириться с ними нельзя, а необходимо совершенно покорить их. Собрана была многочисленная рать, и напутствуемая молитвами всего народа и благословением духовенства, она двинулась на Казань. Сам царь был, во главе её. Осеняла её священная хоругвь с изображением Спасителя и с крестом, бывшим с Димитрием Донским на Куликовом поле; вожди, прославившиеся в боях, предводительствовали войском; тут были и двоюродный брат царя, Владимир Андреевич, и князья: Мстиславский, Воротынский, Вронский, Горбатый-Шуйский, Щенятев, Микулинский, Оболенский-Серебряный, князья Курбские, Алексей Адашев и брат его, – все имена, дорогие России, как имена храбрых вождей и мудрых советчиков; всё войско было одушевлено горячим убеждением, что идёт на дело святое за спасение и избавление христиан.

Уже на пути пришлось рати отбиваться от татар, которые опустошали области Рязанские и осаждали Тулу; много трудностей и опасностей преодолела она и 20 августа 1552 года обступила Казань. Татары решились защищаться упорно; и осада длилась до шести недель; день и ночь происходили отчаянные схватки; татары на все предложения сдачи отвечали отказом, даже тогда, когда немецкие размыслы (инженеры), сопровождавшие войско наше, отняли у них воду, подкопали стены и башни. На второе октября был назначен приступ. Накануне, в праздник Покрова Богоматери, все воины исповедались и причастились св. Таин, готовясь «пить общую чашу крови». На рассвете второго октября, царь слушал обедню в походной церкви пр. Сергия. В то время, как диакон, читая Евангелие, возгласил: «и будет едино стадо и един Пастырь», страшный взрыв поколебал землю, поднял вверх стену и разметал её, причём бревна, камни, люди взлетели на воздух. Обедня продолжалась: «еже покорити под ноги его всякого врага и супостата», возгласил диакон за ектеньёй, – и новый страшный взрыв раздался с оглушительным треском. Русские войска бросились на приступ со словами: «с нами Бог!» Борьба была отчаянная: бились на стенах, на улицах, на обломках и кровлях домов; но когда, отслушав обедню и причастившись св. Таин, царь въехал в город, над татарской твердыней развевалось уже Русское знамя. Перед царскими воротами была воздвигнута святая хоругвь, под сенью которой отслужили первый молебен; и на этом же месте царь назначил быть первой христианской церкви во имя Спасителя. На пути царя во дворец раздавались радостные восклицания нескольких тысяч русских пленных, удержанных татарами вопреки мирному договору. «Избавитель наш, – взывали они, – для нас сирот ты не пощадил головы своей!»

В самый день взятия Казани, 2 октября, была сооружена обыденная церковь во имя дневных святых Киприана и Иустины, а на другой день заложен собор Благовещения. Третьего числа хоронили за городом павших в бою, при чём положено на том месте быть монастырю. Наше духовенство обходило с крестами все улицы Казани, теперь очищенные от трупов, кропило святой водой стены и дома, служило молебны; город, взятый от татар, был теперь посвящён св. Троице и Богоматери.

Гонец скоро повёз в Москву радостную весть о торжестве христиан над неверными; вся Россия ликовала: по всем городам встречали торжественно царя на возвратном пути его, благодарили его за избавление народа от страшных набегов татар, за освобождение родных узников. Москва готовилась встретить с особенным торжеством молодого царя, который, к довершению счастья своего, за несколько дней до возвращения в столицу, получил весть о рождении сына, первенца Димитрия, наследника престола. Не было меры радости его. Он заехал в Троицкую обитель благодарить великого молитвенника о земле Русской, а 29 октября въехал в Москву, за шесть вёрст уже встреченный несметной толпой народа, радостно приветствовавшего любимого царя своего, победителя варваров, избавителя христиан.

У Сретенского монастыря, на том самом месте, где во время страшного Тамерланова нашествия москвичи встречали чудотворную Владимирскую икону Богоматери, взывая к небесной Заступнице своей, теперь митрополит и всё духовенство с той же самой иконой, с крестами и церковными хоругвями, бояре, народ ожидали победителя татар. Царь, подъехав, сошёл с коня, приложился к иконе, и, приняв благословение святителя, благодарил его за его усердные молитвы, испросившие помощь свыше на его оружие. Затем царь и вся воинская дружина поклонилась митрополиту до земли. В свою очередь митрополит в краткой речи от имени всей России благодарил царя за труды, которые он подъял, дабы даровать христианству мир и спокойствие. «И мы тебе, государю благочестивому, за твои труды и подвиги великие со всеми святителями, и всеми православными христианами кланяемся», – так заключил он речь свою, при чём он и всё духовенство, бояре и народ поклонились царю до земли.

Затем, заменив воинскую одежду царским облачением, Иоанн отправился в Кремль, обходил соборы, поклонился святым угодникам, гробницам предков и только после этого вернулся во дворец к любимой супруге и новорождённому сыну.

В знак благодарности Господу за Его помощь и в память взятия Казани был заложен собор в честь Покрова Богоматери у ворот Флоровских и Спасских. Этот собор, поражающий нас затейливой архитектурой своей, более известен нам под именем храма Василия Блаженного. Мощи этого святого мужа, скончавшегося незадолго до взятия Казани, впоследствии положены в нём.

Ещё во время пребывания царя в Казани много семейств татарских приняло святое крещение. Теперь продолжалось присоединение к церкви некоторых татар, прибывших в Москву. Крестились и цари Казанские. Пятилетний Утемишь-Гирей принял крещение в Пудовом монастыре с именем Александра. Государь взял его к себе во дворец. Другой царь, престарелый Едигей, сам изъявил желание принять веру Христову, – и на вопрос митрополита, не нужда ли или страх, не мирская ли выгода внушили ему эту мысль, – отвечал: «Нет; люблю Христа и ненавижу Магомета». Крещение его совершилось торжественно на Москве-реке; митрополит был ему восприемником, – и бывший царь Казанский, приняв имя Симеона, продолжал называться царём и жил в Москве в великом почёте.

Однако взятие Казани ещё не довершило покорения края. И сами татары и ещё более дикие племена, населявшие эту землю: черемисы, чуваши, вотяки, башкиры волновались, изменяли, отказывали в дани, побивали посланные против них отряды, – и жестокая война с ними продолжалась целых шесть лет. Но и до окончательного покорения врага силой оружия, собор в Москве (1555) решил открыть в Казани епархию и отправить туда благовестников для покорения страны кресту Господню путём мира и убеждения. Собору было предоставлено четыре имени лиц достойных занять место архиепископа Казанского; после молитвы вынулось имя игумена Селижаровского монастыря, Гурия, Невозможно было сделать лучшего назначения; и Бог видимо благословил предпринятое дело, избирая в орудие воли Своей мужа, умудрённого опытом и страданиями жизни и давно служившего Господу с усердием и самоотвержением.

Гурий, в миру Григорий, родился в Радонежском городке, в дворянской семье Руготиных. Семья была небогата и определила юношу в дом знатного боярина, князя Пенькова. Князь скоро оценил ум, кротость и честность молодого Руготина и поручил ему управлять всем его домом; это возбудило зависть некоторых из товарищей юноши, и они оклеветали его перед князем, который, поверив клевете, заключил юношу в мрачную темницу, в сруб, опущенный в глубокую яму, куда свет едва проникал через малое отверстие. Через это малое оконце бросали ему на пять дней сноп немолотого овса, и опускали немного воды.

Через малое оконце спускали св. Гурию немного воды

Григорий не возроптал, не ожесточился незаслуженным наказанием, а принял страдание с покорностью, как испытание, посылаемое ему волею Божией, и укреплял дух беспрестанной молитвой. На второй год тяжёлого заключения его, один из бывших товарищей его, выпросив у сторожа позволение поговорить с Григорием, вызвался доставлять ему пищу. Обрадованный участием, Григорий горячо поблагодарил товарища, но отказался от предлагаемой помощи. «Наказание, которое терплю, – сказал он, – исцелило душу мою; благодарение Богу за всё. Лучшей пищи мне не надо; а если можешь, доставь мне бумаги и чернил; стану писать азбуки для детей, а ты продавай их, и после покупки бумаги, деньги раздавай бедным». Таким образом, сам терпя лишения и страдания, Григорий ещё нашёл возможность помогать ближним. Года через два темница его отверзлась, и Григорий, взяв бывший с ним образ Богоматери, отправился в Волоколамскую обитель, где постригся под именем Гурия. Здоровье его было навсегда расстроено тяжким заключением, но он охотно отдался трудам иноческой жизни; познав в заточении сладость молитвы и постоянного богомыслия, «стал он, – говорит писатель его жития, – монахом чудным, покорным игумену и братии, и монастырскому чину». Через несколько лет избрали его в игумены. Весь преданный Богу, он убеждал братию не слишком заботиться о благолепии и богатстве обители. «Не добро монастырям богатеть, – говорил он, – они через то пустеют». Слабость здоровья побудила его сложить с себя сан лет через девять; но только два года провёл он на покое, и был потом назначен в настоятели Селижаровского Троицкого монастыря (Тверской губернии), откуда впоследствии вызван на новые подвиги в Казанском крае.

Архиепископу были даны и достойные помощники: Герман, бывший игумен Старицкого монастыря, и Варсонофий, игумен Пешношского. Первый, из рода бояр Полевых, происходивших от князей Смоленских, был хорошо известен пр. Гурию ещё по Волоколамской обители, где он трудился над списыванием книг и отличался благочестием и мудростью. Второй, по обстоятельствам жизни, казался как бы заранее предназначенным к той деятельности, которая теперь открылась ему.

Сын Серпуховского священника, молодой Василий был взят в плен татарами, которые в 1512 году опустошали берега Оки. Юноша был обучен грамоте, знал наизусть всю псалтырь, – и в тяжкой неволе молитва стала для него утешением; любовь к Богу озарила его душу: он переносил терпеливо участь свою, днём работал, ночи после краткого отдыха посвящал молитве. Сами татары полюбили его за его кротость и честность и облегчали ему труды его. Василий, одарённый умом глубоким и любознательным, скоро выучился языку татар, так что мог на нём свободно говорить и писать, и изучил правила их веры. Года через три отец его нашёл возможность выкупить сына, и юноша, стремясь к жизни для Бога, постригся в Андрониевой обители под именем Варсонофия. Он был некоторое время иподиаконом при Тверском епископе, а потом стал игуменом Пешношской обители. Он усердно заботился о благе иноков и, подвизаясь в молитве и посте, ещё нашёл средство изучить врачебную науку, дабы тем оказывать пользу ближним. В Пешноше узнал его царь Иоанн. В 1555 году, когда открылась епархия Казанская, Варсонофию было поручено, в сане архимандрита, устроить там иноческую обитель. С ним поехали и некоторые иноки из Пешноши.

Открытие Казанской епархии совершилось с необычайной торжественностью; уступая в старейшинстве только Владыке Новгородскому, архиепископ Казанский имел под ве́дением своим кроме Казани и Свияжска весь Вятский край и мог располагать для нужд Церкви десятой частью доходов всей новоприобретённой земли. Сверх того царь отпускал с ним богатую казну для построения храмов и монастырей; и духовенство Московское снабдило его иконами, книгами и церковной утварью.

Августа 26, в присутствии царя и двора его, было отслужено митрополитом торжественное молебствие в Успенском соборе, и другое молебствие на Кремлёвской площади; после этого архиепископ и спутники его, при колокольном звоне, провожаемые царём, духовенством, народом, отправились в путь. В это утро они доехали на судах Москвой-рекой только до Симонова монастыря, где торжественно встреченный собором монашествующих при звоне колоколов, архиепископ Казанский отслужил обедню. На следующий день он продолжал путь свой водой. С ним ехали, кроме названных уже нами Германа и Варсонофия, много иноков и других лиц из духовенства. Путешествие продолжалось два месяца, так как в каждом городе архиепископ, встречаемый с церковным торжеством, совершал молебствия. Наконец достигли границ Казанской епархии; на границе должен был строиться город Чебоксары. Святитель крестным ходом наметил место построения его, благословил городок иконой и продолжал затем путь свой. В Свияжске остался Герман с некоторыми иконами, ибо ему было поручено устроить там обитель Успенскую и стараться о распространении веры между язычниками, населявшими окрестность: Чувашами, Черемисами, Мордвой, Вотяками, Башкирами.

Гурию и Варсонофию же пришлось более благовествовать татарам-магометанам. Ещё в Москве дан был архиепископу подробный наказ о том, как ему действовать в новой епархии: предписывалось привлекать народ кротостью и лаской, оказывать помощь нуждавшимся, проповедуя слово Божие, тщательно избегать всякого насилия и принуждения; новообращённых усердно поучать закону Христову и ходатайствовать за них пред начальством. Едва ли были нужны такие правила для архиепископа Гурия, горевшего любовью к Богу и ближнему. Он всей душой отдался святому делу; привлекал к себе все сердца; всегда был готов оказывать помощь; поучал народ слову Божию и всей жизнью являл пример того, чем должен быть истинный христианин, чем должен быть пастырь и наставник. Вскоре по прибытии в Казань он начал строить Зилантов Успенский монастырь на том месте, где были похоронены воины, павшие в бою; а иноков монастыря обязал учить детей чтению, письму, и в особенности закону Божию. Как мы видели, он издавна был занят мыслью об образовании юношества; и эта заботливость первого Казанского святителя осталась так памятна в том краю, что и доныне сохранился обычай служить молебен святому Гурию перед тем, как начинать учить детей грамоте.

Архиепископ имел ревностного помощника в архимандрите Варсонофии, который построил в Казани Спасо-Преображенский монастырь и усердно трудился над просвещением татар. Знание языка их облегчало ему сношения с ними; знание их веры давало ему возможность уличить их заблуждения; умение лечить больных привлекло к нему множество людей; и так всеми дарами и силами своими служил он Господу и ближним, служил неутомимо, с полным самоотвержением.

К сожалению, деятельность этих первых благовестников в Казанском краю была непродолжительна. Всего восемь лет прожил там архиепископ Гурии, и последние три года в тяжком недуге, так что не мог ходить; его вносили в храм Благовещения, где он сидя, а иногда и лёжа слушал божественную службу. Он предал душу Богу в 1563 году и был положен в Спасо-Преображенском монастыре.

Преемником его был назначен архимандрит Герман, до тех пор ревностно трудившийся в Свияжске; но вскоре он оставил Казань, будучи призван в Москву. Лет пять после кончины святого Гурия и Варсонофий был отозван из Казани, чтобы занять место епископа Тверского; но, удручённый годами и болезнью, вернулся в свой любимый Спасский монастырь, где скончался в 1576 году. Когда лет двадцать после его кончины стали строить каменный храм Преображения, вместо бывшего деревянного, то обрели нетленные останки великих святителей Гурия и Варсонофия. Жития их были описаны патриархом Гермогеном, бывшим в последних годах 16 столетия архиепископом Казанским. Он же повествует о явлении в Казани чудотворной иконы Богоматери. Пресвятая Богородица явилась девятилетней девочке Матроне и повелела ей возвестить духовным и светским властям, чтобы в таком-то месте, на пепелище сгоревшего дома родителей девицы, вынули из земли икону Её. Видение повторилось до трёх раз, и на указанном месте была действительно обретена икона, в честь коей был установлен праздник 8 июля.

Ревностная деятельность первых благовестннков была успешна: много тысяч людей уверовали, и некоторые даже приняли мученическую смерть от татар за веру Христову; но ближайшие преемники великих святителей оказали менее усердия: магометанство вошло опять в силу, и из ново-крещёных многие возвратились к старым обычаям; и Гермоген, когда был назначен архиепископом в Казань, изобразил в печальном виде духовное состояние Казанского края.

Вскоре после покорения Казани было покорено, с меньшим трудом, и другое татарское царство. Астраханское, которое было присоединено к Казанской епархии. В 1557 году крестилась в Москве астраханская царица с сыном; и в следующем году отправили в Астрахань игумена Кирилла для крещения народа и построения церквей и монастырей.

Покорение Астрахани оживило сношения России с востоком: с Шемахой, Хивой и Дербентом, с Каспийским краем и Кавказским. В этом последнем крае, где уже так рано проповедано было христианство, оно глохло от притеснений магометан. Теперь ожили древние предания; черкесские князья христиане, надеясь на покровительство Русского государя, стали посещать Москву и просили, чтобы в Кабарду и Грузию были присланы православные священники для благовествования и наставления, так как церковные обряды искажались от близости иноверцев.

Приезжали в Москву князья Кавказских гор, магометане, и некоторые из них, приняв христианство, оставляли в Москве детей своих, дабы они тут получили христианское образование. Настало по-видимому время сокрушить последнее татарское царство и прекратить власть хана в Крыму. Черкесские князья умоляли Русского государя о помощи против хана; доблестный князь Димитрий Вишневецкий, предводитель Днепровских казаков, которые были грозой крымских татар, предлагал Иоанну свою службу и переходил из подданства королю Польскому к православному государю, в надежде сокрушить врага христианства; лучшие советники Иоанна убеждали его воспользоваться благоприятными обстоятельствами и обратить все силы свои против крымских татар; но, занятый другим предприятием, Иоанн послал против Крыма только небольшое войско, и, несмотря на быстрые успехи нашего малого отряда, на доблесть Вишневецкого и союзных нам черкесов, наши войска не достигли желанной цели, и долго ещё в Крыму держалось разбойничье гнездо татар. Заметим, что в это время значительная часть коренного населения в Крыму состояла из христиан, которые охотно поступили бы под державу христианского государя, и что впоследствии эти христиане отуречились и переродились в татар.

Доблестный Вишневецкий, совершивший геройские подвиги против татар, был впоследствии изменнически выдан турецкому султану и принял мученическую смерть. Брошенный на колья, он в продолжение трёх дней переносил страшные истязания и среди мучений славил Христа и проклинал Магомета. Один магометанин, сжалившись над ним, прекратил его страдания, пронзив его стрелой. Это было в 1564 году.

Покорение Казанского царства было самым радостным событием этого времени, но вскоре за тем для нашего отечества наступила тяжёлая пора. Страшная перемена совершилась в царе Иоанне, и светлая заря, блеснувшая России радостными надеждами, затмилась среди грозных бурь.

До сей поры Россия могла только славить юного царя своего: в краткое время совершилось много хорошего и полезного. Конечно, только самые близкие к делу лица могли знать, что̀ в этих славных деяниях приходилось на долю царя и что̀ на долю его мудрых и честных руководителей. Но с некоторых пор стало заметно, что царь тяготился влиянием этих руководителей, что он жаждет полной власти и что в нём готовы вспыхнуть порывы прежних страстей. Дня через три после взятия Казани, рассердившись на одного из воевод, он воскликнул: «теперь оборонил меня Бог от вас», – как бы давая понять, что теперь он более не нуждается в советниках и руководителях. Позднее он сам горько жаловался на зависимость свою в эту пору, отрекаясь даже от славы великих дел, тогда совершённых, – свидетельство, важное для истории.

«Как пленника, – писал он, – везли они меня сквозь опасную землю неприятельскую, не щадя ни здоровья моего, ни жизни. Они (Сильвестр и Адашев) отняли у меня власть; утвердившись дружбой между собой, они всё держали в своей воле; всякое устроение и утверждение совершалось по воле их и их советников. Попробую ли я что сказать, то и душе-то моей опасность, и царству разорение». Особенно жаловался Иоанн на Сильвестра, который, совершенно овладев его умом и совестью, старался подчинить строгим правилам даже мельчайшие подробности его домашней и семейной жизни: «велит мне быть выше естества человеческого», – говорит опять Иоанн. Далее он жаловался, что Сильвестр пугал его «детскими страшилками». Действительно, сам Курбский, горячо стоявший за Сильвестра, признаётся, что он иногда обманывал Иоанна мнимыми чудесами и явлениями, дабы тем сдерживать волю и страсти его, – «как иногда, – прибавляет Курбский, – родители пугают детей своих мечтательными страхами, чтобы удержать их от зла». Мера эта оказалась успешной; ибо довольно долго Иоанн не решался, из какого-то суеверного страха, стряхнуть влияние Сильвестра, благодетельное для России. Но уже он переносил это влияние с нетерпением и потаённой злобой, – и время разрыва приближалось.

Вскоре по возвращении из Казани, царь занемог опасно. Считая болезнь смертельной, он потребовал от бояр и других лиц присяги сыну своему, новорождённому Димитрию. Но оказалось, что многие не пожелали присягнуть младенцу: заявляли вслух, что помнят смуты при малолетнем царе, не хотят быть в повиновении у Захарьиных, и что лучше призвать на царство опытного и всеми уважаемого князя Владимира. Царь слышал эти споры, происходившие вблизи его; слышал, что сам князь Владимир Андреевич отказывается от присяги; что за князя Владимира стоит между прочими и отец Адашева. Наконец, бояре уступили увещаниям больного царя, но многие сделали это неохотно. Против чаяния, Иоанн выздоровел; он не высказал чувств своих, – но глубоко возненавидел тех, которых считал враждебными себе. К ним причислил он и Сильвестра, и Адашева, зная, что они расположены к князю Владимиру, – и вообще стал относиться с подозрительностью ко всем, окружавшим его.

Выздоровев, царь захотел, во исполнение данного обета, ехать на богомолье в Кириллов монастырь, с царицей и новорождённым сыном. Тщетно отговаривали его от этой поездки, представляя ему, что она может повредить как слабому ещё младенцу, так и ему самому, едва оправившемуся от болезни, – что, сверх того, государственные дела требуют его присутствия в Москве. Царь поехал, и у Троицы посетил старца Максима Грека. И этот уважаемый всеми подвижник старался отклонить его от продолжения путешествия, предсказывая даже смерть его младенца на дальнейшем пути.

– Государь, – говорил благочестивый инок, – ты более угодишь Богу делами милосердия; после Казанского взятия осталось много вдов и сирот; устрой их, утешь своей милостью; а молитвы наши везде доходят до Бога. Господь вездесущий всё исполняет, и всюду зрит недреманным оком Своим. Молитвы наши ему приятны не от места, где мы молимся, а от искренности сердца.

Но царь не послушался этих слов; отправился в Дмитров, и оттуда на Пешношский монастырь в Кириллову обитель. В Пешноше он пожелал видеть жившего там на покое старца Вассиана Топоркова, одного из любимцев отца своего. Вассиан, бывший епископ Коломенский, Иосифлянин, лишённый епархии за коварство и жестокосердие, относился враждебно к теперешним советникам царя, которые потому и не могли желать, чтобы царь виделся с ним. Действительно, это роковое свидание ускорило разрыв. Так предполагает Курбский, повествуя о свидании царя со старцем.

– Как мне царствовать, чтобы великих и сильных иметь в повиновении? – спросил царь, беседуя с Вассианом в келье его.

Старец наклонился на ухо царя и сказал ему: «Если хочешь быть самодержавцем, не держи при себе советников мудрее тебя. Ты сам всех лучше. Тогда будешь твёрд на царстве и будешь всё иметь в руках своих. Если же станешь иметь около себя мудрейших людей, то поневоле будешь им послушен».

Царь поцеловал руку старца, воскликнув: «если бы жив был отец мой, и он не дал бы мне лучшего совета»!

Слова Вассиана – как нельзя лучше – отвечали тайным мыслям его, и потому глубоко запали в его душу.

Предсказание Максима Грека сбылось: младенец умер, не доехав до Кирилловой обители. Царь вернулся в Москву мрачный, с потаённой злобой на советников своих, которых однако ещё не решался удалить, частью из суеверного страха перед Сильвестром, частью потому, – что дела требовали мужей опытных. Ещё не кончилась война в земле Казанской; хан Крымский грозил Москве; сам царь поднимался войной на Ливонию.

Эта война была опять поводом к разногласию. Лучшие советники Иоанна убеждали его сперва покончить с татарами, послав сильное войско в Крым и воспользовавшись предложениями Вишневецкого и другими условиями, обещавшими успех. Но он разделил силы свои, задумав именно в это время войну Ливонскую.

Надо сказать, что было достаточно поводов и к этой войне. Ливонские немцы оказывались постоянно враждебными нам. Когда, ещё в 1547 году, царь вызвал из Германии учёных мужей, художников и ремесленников, то успеху этого дела помешали Ливонские немцы вместе с Ганзой. Рассудив, что Россия, при огромной силе своей, сделается вдвойне опасной для соседей, если введёт у себя Европейское образование, они заключили в темницу посланников Иоанна и не пропустили в Москву нанятых им людей, из которых очень немногие, уже позднее и с большим трудом, достигли Москвы. Во время войны России со шведами. Ливонский Орден стоял за последних; наконец, и выгоды России влекли её в войну с ливонцами: они владели свободным морским путём в чужие земли; а владеть этим путём было очень желательно для России, особенно с тех пор, как у неё в 1553 году завязались торговые сношения с Англией. Иоанн стал настойчиво требовать с Юрьевской или Дерптской области дани, установленной ещё по договору 1503 года, но которую немцы платили неисправно. И теперь на требования его они давали уклончивые ответы и хитрили, думая обойти Иоанна, который – так рассуждали они, – «хотя и силен оружием, но не хитр умом». Но теперь Иоанн не был расположен к уступкам; он стал в грамотах именоваться государем Ливонской земли, и в 1558 году двинул сильное войско в Ливонию. Вместе с русскими выступили против немцев и шайки татар, бывших на службе царя; они страшно свирепствовали, жгли, опустошали сёла; да и русские были в высшей степени раздражены против немцев, которые, недавно приняв лютеранство, нагло ругались над православной верой, осмеивали обряды её, бросали в огонь иконы и, вопреки заключённого перемирия, стреляли в русских в священные дни Страстной недели. Возгорелась жестокая, беспощадная война.

Воеводы, посланные в Ливонию, хотя почти и все стояли преимущественно за войну с Крымом, вели, однако, дело и искусно и усердно. Юрьев, Нарва и много других городов были взяты. Эти успехи были тем более приятны царю, что доказывали ему мудрость его собственных распоряжений: – доказывали ему, что он не нуждается в советниках. С досадой слушал он теперь Сильвестра, который, негодуя на жестокость, с которой велась Ливонская война, убеждал его пощадить Ливонию, «сирую вдовицу и христианскую землю, хотя и прельщённую в Лютерову ересь», и обратить все силы свои против Крымских татар. Самые близкие царю люди, Захарьины, и новые любимцы его всячески теперь старались усилить нерасположение его к Сильвестру; твердили ему, что царю не нужно ничьих советов; что особенно неприлично священнику вмешиваться в «людское строение»; они уверяли его, что Сильвестр силой чародейства овладел его умом. Удалось им восстановить против Сильвестра и царицу Анастасию; царь уже не стал скрывать своей ненависти к прежнему руководителю своему. Тогда, видя, что он не может быть полезен, Сильвестр сам удалился и постригся под именем Спиридона в одном из белозерских монастырей.

Почти в то же время Алексеи Адашев был отправлен как воевода в Ливонию, где брат его Данило и князь Курбский продолжали вести воину успешно, хотя она становилась для нас труднее, потому что Ливонский Орден уступил часть своих владений королю Польскому с тем, чтобы он защитил его от России; а Ревель под тем же условием отдавался шведам. Таким образом шведы и поляки умножили собой число врагов России.

Очень скоро после удаления Сильвестра и Адашева царица Анастасия занемогла опасно и скончалась в 1560 году, к великой скорби царя и всего народа, который искренне оплакивал царицу, имевшую доброе влияние на Иоанна. Недостойные же любимцы его воспользовались этим событием, чтобы окончательно погубить ненавистных им Сильвестра и Адашева, уверив царя, что они чарами извели царицу. Правда, их не было в Москве, когда царица занемогла; но в то время верили, что недруг может и издали наслать болезнь. Услышав об этом, Сильвестр и Адашев просили дозволения прибыть в Москву для суда; но этого не допустили враги их.

– Довольно держали они тебя в неволе, – говорили они царю. – Если ты и теперь допустишь их к тебе, то они очаруют тебя и детей твоих: – много у них доброжелателей в народе и войске. Они взбунтуют их против тебя, нас погубят, а тебя опять возьмут в неволю. Эти злые чародеи разве не держали тебя в оковах? Если бы не они, ты, мудрый и мужественный Государь, обладал бы мало не всей вселенной.

Царь теперь охотно слушал такие речи, которыми уловляли его льстецы. Он не дозволил обвинённым прибыть в Москву и велел судить их заочно собору духовных и светских лиц, между коими было более врагов их, нежели друзей. Митрополит Макарий заявил, что нельзя судить обвинённых, не выслушав их; немногие были того же мнения; но эти немногочисленные честные голоса были заглушены криками врагов обвинённых. «Они известные злодей и волшебники; опять очаруют царя». Осудили Сильвестра на заточение в Соловецком монастыре; а Адашева увезли в Дерпт, где содержали под стражей. Месяца через два он умер от горячки; враги его сказали царю: «вот изменник твой сам отравил себя ядом».

«По смерти царицы, – говорил летописец, – как будто великая буря поднялась в сердце царя; и многомудрый ум его изменился на яростный нрав; и начал он много родственников сокрушать, также и вельмож от синклита своего». Прежде всего гнев царя пал на друзей Сильвестра и Адашева: было запрещено иметь какие-либо сношения с этими мнимыми злодеями; затем начались казни. Казнён был славный воинскими подвигами Даниил Адашев с двенадцатилетним сыном; казнены три брата жены Адашева; казнена с пятью сыновьями благочестивая жена Магдалина, – полька, принявшая православие и посвятившая жизнь и имения на дела милосердия; её вина в глазах Иоанна была дружба с Алексеем Адашевым.

Через год царь женился на Черкесской княжне, женщине злой и жестокой, которая, конечно, не сдерживала порывов его ярости. Но и до этого брака, хотя царь, по-видимому, и оплакивал первую супругу свою, дворец его оглашался шумом пиров и бесчинных забав. Отказывался ли кто участвовать в этих забавах, часто нарушавших нравственность и древние благочестивые обычаи, он был заподозрен в дружбе с прежними строго-благочестивыми советниками царя.

«Вот, – говорили царю, – человек, который не хочет веселиться на твоём пиру; он осуждает тебя: в нём дух Сильвестра и Адашева».

Достаточно было такого обвинения, чтобы привлечь на обвиняемого подозрения, затем ссылку и казнь. Почти все единомышленники Сильвестра и Адашева пострадали в это время; а это были участники в лучших деяниях Иоаннова царствования, сподвижники Казанского взятия, вожди, воевавшие со славой в Крыму и Ливонии. Так, князь Курлятев был заточен в Каргопольском Челмском монастыре и потом удавлен со всей семьёй; князь Воротынский лишён имения и сослан на Белоозеро; боярин Шереметьев жестоко замучен. Царь допытывался о его богатстве.

«Государь, – отвечал страдалец, – руками нищих оно послано в небесную сокровищницу, ко Христу Спасителю». Иоанн заточил его в Белозерский монастырь, а брата его казнил.

Князь Репнин, приглашённый на пир, на коем царь с придворными своими в маске плясал, стал говорить ему, что царю-христианину это неприлично. Иоанн насильно надел на него маску. Князь сорвал её с себя и стал топтать ногами.

«Чтобы мне, боярину, так бесчинствовать!» – воскликнул он. Иоанн отпустил его, но через несколько дней, по его повелению, князь был убит в церкви при алтаре во время чтения Евангелия. В ту же ночь на самой паперти церкви умерщвлён князь Кашин, шедший к заутрени.

Таким образом, были удалены или преданы казни лучшие люди, честно служившие России мудрым словом и победоносным мечом. Иоанн исполнил совет Вассиана: не стало у него мудрых советников, радевших о благе и славе России, а окружили его корыстолюбивые льстецы, искавшие собственных выгод, участники разврата и бесчинных забав. Некоторые из князей и бояр, заподозренных царём или не сочувствующих новому образу правления его, отъехали в Литву. Так поступил между прочими знаменитый князь Андрей Курбский. Как приверженец Сильвестра и Адашева, подозреваемый в измене и злоумышлении, он решился бежать от грозившей ему казни. Не только вступил он в подданство короля, но и вёл на Россию враждебную польскую рать; поднимал на нас татар, затмив изменой светлую славу свою. Из безопасного убежища своего в чужой земле он язвил царя письмами, в коих сильно укорял его за пролитую им кровь, за разврат и злодеяния; славил доблесть безвинных страдальцев и грозил ему судом Божиим. Иоанн в ответах своих Курбскому слагал на других вину своего нравственного падения, и между тем с каждым днём умножал число безвинных жертв своей злобы и подозрительности. Не доверяя никому, он брал с бояр клятвенные записи в том, что они не помышляют отъехать в Литву, и заставлял их в том ручаться друг за друга имуществом своим; наконец решился сам оставить Москву, – где не считал себя в безопасности, – и даже отказаться совсем от царства, если можно, впрочем, верить искренности собственных слов его.

Исполнение этого намерения Иоанн обставил церковной торжественностью, которую вообще любил. Среди своего глубокого нравственного падения, он сохранил какую-то обманчивую, чисто внешнюю набожность: любил оказывать знаки уважения к святыне, ездил по монастырям, творил частые поклоны и твердил молитвы, любил торжественность церковных обрядов, вмешивал в речь свою тексты из священного Писания, которое твёрдо знал.

Решившись удалиться, он приказал, чтобы из Москвы и иных городов съехались к нему им самим поименованные лица из разных сословий; объявил им, что намерен отказаться от престола, ибо знает, что многие злоумышляют против него и его детей; и вслед за тем положил корону, скипетр и царское облачение. На следующий день духовенство из разных церквей и монастырей привезло ему кресты и иконы особенно чтимые; царь повергался ниц пред святынею, прикладывался к иконам, принимал благословения от духовенства; потом сам несколько дней и ночей ездил по церквам. В одно декабрьское утро до ста саней въехали в Кремль; стали выносить из дворца и укладывать в них множество драгоценностей: крестов, икон, утвари церковной; между тем царь слушал обедню в Успенском соборе; после окончания службы, приняв благословение от митрополита, – уже не Макария, скончавшегося за год перед тем, в 1563 году, – а Афанасия, царь с семейством своим и любимцами, сопровождаемый целым полком вооружённых всадников, уехал из Москвы. Куда и надолго ли он уезжал, – оставалось тайной для всех; и только через месяц гонец царский привёз из Александровской слободы два послания. В одном из них царь объявлял, что положил гнев свой на бояр, окольничих, детей боярских за их измены, и на духовенство за его печалование о виновных; другое послание объявляло купцам и народу, что на них Государь не держит гнева.

Эти послания произвели в Москве смятения. Решено было отправить к царю послов, чтобы от имени России умолить его возвратиться. Посольство, состоявшее преимущественно из святителей и именитых людей, было допущено к царю.

Иоанн в длинной речи объяснил посланным, что издавна, – как известно из летописей, – Русские люди были мятежны и пролили много царской крови; что они извели его царицу и помышляют истребить весь род царский; что, однако, уступая их мольбам, он соглашается «паки взять своё государство», но на известных условиях: чтобы ему невозбранно казнить своих злодеев и изменников; чтобы духовенство не докучало ему печалованием о виновных; чтобы никто не мешал ему всеми мерами выводить измену из государства своего.

Ещё месяц прошёл, и царь вернулся в столицу. Все ужаснулись; увидев его: он был почти неузнаваем; ясно было, что он вынес страшную бурю душевную; постоянная ярость, кипевшая в его душе, исказила его черты; взор был мрачен и беспокоен; на голове и бороде почти не оставалось волос; гнев и злоба изводили самого мучителя. Хотя ему было не более 35-ти лет, он смотрел дряхлым стариком.

Начались страшные казни: Москва обагрилась кровью достойнейших сынов своих, которые, покорные воле Божией, безропотно склоняли на плахи головы свои и переносили мужественно невообразимые пытки и истязания. Только христианская покорность жертв могла равняться ярости мучителя; только горячая, глубокая вера могла внушить безвинным страдальцам столько терпения, столько мужества, такую безропотную покорность. Князь Горбатый-Шуйский, славный в боях и в совете, был осуждён на казнь со своим семнадцатилетним сыном. Они шли, держась за руку; юноша первый положил голову на плаху. Князь бесстрашно взирал на смерть: но видеть смерть сына его было ему тяжело; юноша тогда уступил ему первенство; взяв потом в руки отрубленную голову отца, он поцеловал её и радостно, с молитвой на устах, принял смертный удар. Князь Димитрий Шевырев среди мучений воспевал канон Иисусу.

Не станем исчислять множество казней, коими ознаменовалось возвращение царя в Москву. Хуже самых казней был выработанный им устав опричнины, который он стал теперь вводить в действие; хуже, говорим мы, потому что он стал орудием страшной нравственной порчи. Не доверяя подданным своим, всегда подозревая измену, царь учреждал себе особый двор; набирал себе особых бояр, окольничих, стряпчих, людей разных чинов, которые должны были пользоваться особыми правами и подлежать иному закону, чем остальные подданные его; или, вернее сказать, стоять вне закона, опричь закона. Опричниками, или кромешниками, и звал их народ. Отделяя себе в своём государстве как бы особое государство, царь к нему причислял некоторые города, некоторые волости, сёла, а в Москве даже некоторые улицы. Государство распадалось как бы на две части, из коих одна, опричнина, пользовалась расположением царя и властью; а другая, земщина, состояла под подозрением и всегдашним его гневом.

В опричнину вступали, по выбору царя, люди всякого звания, отрёкшись сперва клятвенно от всяких уз родства и дружбы, отказавшись от отечества и семьи, обязавшись знать только волю царскую и не знаться с людьми из земства, не есть и не пить с ними. За такую измену всему, что дорого человеку, они получали выгоды, богатое содержание и право теснить, грабить и разорять всё, что принадлежало к земщине. На опричника не было суда; он стоял выше закона, под покровительством царя, и произвол и самоуправство были его правом; он мог располагать жизнью, имуществом, честью изменников царских, то есть всей земщины, обречённой на полное бесправие. Число опричников, определённое сперва в 1.000 человек, потом возросло до 6.000. С собачьей головой и метлой, привязанными к их сёдлам в знак того, что они как собаки грызут врагов царя, охраняя его жизнь и здравие, и выметают измену из государства, рыскали они по земским городам и сёлам, внося везде ужас и опустошения.

Стали теперь раздавать опричникам поместья и дома в местностях, причисленных к опричнине, изгоняя из них прежних владельцев. Эта мера, разумеется, пала тяжело не на бояр и дворян только, поголовно обвинённых в измене, но и на десятки тысяч людей всякого звания, которые вдруг без всякой с их стороны вины лишались крова и имущества. Таким образом, народ сразу утрачивал права, которые так ещё недавно были признаны за ним Судебником. К тому же скоро вошло в обычай, при казни опальных бояр, избивать их домашних служителей, разорять их поместья, изгоняя живущих в них крестьян, жечь, рубить, истреблять запасы и строения, – иногда предавать смерти всё, что одарено живою душою. Множество бездомных скитальцев присоединялось к разбойничьим шайкам, образовавшимся на Дону, Днепре и в Рязанской окраине; вообще многие искали сносного жития где-нибудь подальше, куда не достигали рука правительства и произвол опричнины. Началась везде страшная неурядица; закон как бы не существовал; одним опричникам жилось привольно; и это преимущество было наградой им за злодеяния и за нарушения всех законов совести.

Царь недолго оставался в Москве, хотя и тут не слышалось ему слова укора, – хотя замолкло и печалование, священное право духовенства, и всё цепенело в ужасе и мёртвом молчании; но в Москве ему не жилось: может быть, теснили его как укор предания лучшей старины. Он оставил Москву в управление земским боярам, а сам уехал в Александровскую слободу (ныне город Александров, Владимирской губ.), с опричниками своими. Изредка приезжал он в столицу для торжественных случаев, иногда ездил по монастырям; но всего охотнее пребывал в своём Александровском дворце. Окружённый валом и глубоким рвом, этот дворец походил отчасти на крепость, на иноческую обитель. Царь со своими любимцами – то шумно пировал, то с ними же пытал и предавал казни несчастных опальных, то наконец, устроив у себя подобие монастыря и назвав себя игуменом, а человек триста опричников – монахами, проводил часть дня и ночи на службах церковных. В полночь он с сыновьями ходил звонить на колокольню; слушал полунощницу, затем продолжительное утреннее богослужение, потом обедню; под страхом епитимии должны были присутствовать на службах монахи-опричники, облечённые сверх своих богатых кафтанов в чёрные монашеские рясы. Царь пел на клиросе и читал; когда монашествующая братия садилась обедать, царь, стоя, читал вслух житие или церковное поучение; вечером опять слушал вечерню и повечерие, и так усердно клал земные поклоны, что от них у него на лбу образовались шишки; но эти долгие молитвы и многочисленные поклоны не успокаивали душу, постоянно волнуемую гневом, не умягчали сердца безжалостного; молитва не возносила сердца его к Богу, не низводила мира и тишины в его душу, терзаемую страхом и угрызением совести, но не знавшую спасительной силы покаяния и умиления. Эта молитва оставалась мёртвым и внешним обрядом. Замечали, что среди божественной службы Иоанн иногда делал распоряжения о казнях; что после трапезы, за которой он же читал церковное поучение, он ходил сам пытать несчастных; что он бывал особенно весел после того, как присутствовал при ужасных истязаниях. Его же монахи-опричники часто служили и палачами. Имена казнённых он вписывал в синодики, которые рассылал по церквам и монастырям для вечного о них поминовения.

По временам, мрачный дворец Александровской слободы оглашался шумом пиров, блистал роскошью: песни, пляски, игры скоморохов, бесчинные увеселения заменяли молитвы: вино лилось рекой. После роскошного пира остатки кушаний выносились на площадь нищим; иногда тут же и выпускались медведи на народ, толпившийся у дворца.

Как относилась церковь ко всем этим ужасам? Мы видим, что духовенство сначала не безмолвствовало, ибо Иоанн был крайне недоволен тем, что оно печаловалось за несчастных. Но постепенно печалование замолкло: кто убедился, что зла остановить нельзя; кого связал страх; кого прельстили и житейские выгоды; нашлись и из среды духовенства люди, которые льстили и потакали Иоанну ради земных выгод, как, например, Новгородский владыка Пимен, Чудовской архимандрит Левкий и другие; этих охотно слушал царь, приближал их к себе, и они были в милости и силе.

Митрополит Макарий глубоко скорбел о перемене, совершившейся в Иоанне, и несколько раз желал оставить митрополию; но царь удерживал его. Он скончался в конце 1563 года, ещё до учреждения опричнины. Преемником ему был инок Чудовской и духовник царский, Афанасий. О нём известно только, что он был старец добрый и благочестивый; что при посвящении его постановлено было митрополиту Московскому носить белый клобук, – отличие, принадлежавшее доселе исключительно архиепископу Новгородскому; и что через год кроткий Афанасий оставил святительский сан, не желая быть безмолвным свидетелем того, что происходило. Тогда выбор царя остановился на архиепископе Казанском Германе, бывшем в то время в Москве. По свидетельству современного историка, это был «муж высокого ума, жизни честной и святой, ревностный исследователь священного Писание и подвижник духовный; человек искренний и твёрдый, и усердный попечитель о скорбящих». Он долго отказывался от предлагаемого сана; но, наконец, уступил и переехал в митрополичий дом. Но при первом же за тем свидании с Иоанном, он стал кротко, но и с твёрдостью увещевать его положить конец кровопролитию и указывал на суд Божий, карающий злых. Царь остался очень им недоволен; любимцы его, разумеется, постарались ещё более восстановить его против святителя.

«Боже тебя сохрани от такого советника, – говорили они ему, – ужели захочешь быть в неволе ещё более тяжёлой, чем был при Сильвестре?»

Такими словами было легко подействовать на царя. Он послал Герману повеление выехать из митрополичьего дома, прибавив: «Ещё не возведён на митрополию, а уже отнимаешь у меня свободу».

Есть известие, что дня через два после этого святитель был умерщвлён; по другим известиям, – он скончался через два года в Москве от морового поветрия.

Теперь царь предложил в митрополиты Соловецкого игумена Филиппа. Духовенство и бояре вполне одобрили этот выбор: имя Филиппа было хорошо известно Москве, хотя подвиги его и принадлежали дальнему северу; знали его за великого подвижника духовного, мудрого правителя вверенной ему обители; но непонятно, как мог царь Иоанн избрать его в святителя: от такого человека он не мог ожидать ни лести, ни уступчивости.

Филипп, в миру Феодор, родился в 1507 году и происходил из древнего рода Колычевых. Предки его с честью служили России; отец его Стефан Колычев был любим и уважаем великим князем Василием как муж честный, преданный и исполненный «ратного духа». В благочестивой и богатой семье, Феодор и три младших брата его видели искреннюю, горячую веру и щедрую благотворительность и получили лучшее по тогдашнему времени образование. Ещё юношей Феодор был близок ко двору великого князя, а позднее – ко двору правительницы Елены; блестящее положение в свете предстояло ему. Но с ранних лет он не любил мирских забав и не пленялся мирским величием, стремясь душой к иной жизни. Достиг он тридцати лет и не вступал в брак, когда в то время ранние браки были в обычае.

В начале правления Елены, когда царь Андрей был заподозрен в измене, оказалось между приверженцами его несколько лиц из семейства Колычевых. Как известно, несчастный князь был умерщвлён в темнице, а сторонники его подверглись тяжёлой каре. Многие были замучены и сосланы в заточение; до тридцати детей боярских были повешены вдоль Новгородской дороги. Тут пострадал родной дядя Феодора и трое родственников его поплатились жизнью за верность князю Андрею. Бедствие близких тяжело поразило Феодора; в его душе всё усиливалось желание оставить мир, чтобы служить Богу молитвой и трудом. Это было в нём не увлечение юноши, не стремление к покою человека уже утомлённого жизнью, но обдуманное решение мужа, полного сил, желавшего посвятить все силы эти служению Богу. В один воскресный день случилось ему в церкви услышать евангельское слово: Никто не может двум господам служить... не можете Богу служить и мамоне. Читая жизнь святых подвижников, мы видим, как часто случалось, что изречение из Писания, слышанное ими во время молитвы или душевной тревоги, решало участь всей их дальнейшей жизни. Подобное было и с Феодором. В этих словах он услышал ответ на мысли, давно занимавшие его, видел в них указание свыше, и они ускорили исполнение его давнего желания. Он решился всё оставить, – и чтобы сразу прервать все сношения с прежней жизнью, уйти в дальнюю обитель Соловецкую. Ничего не взял он с собой и в одежде простолюдина отправился в путь; некоторое время прожил он работником у крестьянина Онежского края, и только через три месяца достиг Соловецких островов. Это было в 1537 году.

Игумен, старец Алексий, не сразу принял пришельца в число иноков, но, испытывая твёрдость его решения, назначил ему трудное послушание. Феодор покорился: боярин, доселе живший в роскоши, теперь стал копать землю, рубил дрова, носил воду, работал на рыбных ловлях, оказывая полнейшее послушание старшим, перенося терпеливо и грубость, и брань, иногда и побои, и таким образом отсекая все навыки прежней богатой и изнеженной жизни. Всё время, свободное от работы, он посвящал молитве. Через полтора года он принял пострижение с именем Филиппа и был поручен опытному старцу Иову, другу известного подвижника Александра Свирского. Постоянная горячая молитва, внутренняя работа над самим собой, ещё более укрепили душевные силы Филиппа; по временам, с дозволения старца, он удалялся в пустыню, вглубь острова, и там, в совершенном уединении, отдавался вполне молитве и богомыслию. Так прошло девять лет. Старец Иов, дивясь высокой жизни и святой ревности ученика своего, давно предвидел в нём будущего настоятеля обители; вся братия уважала его глубоко; игумен, чувствуя упадок сил, готовил себе в нём преемника; но Филипп, полный искреннего смиренномудрия, отклонял от себя начальство. Однако, когда на вопрос игумена о назначении себе преемника все единодушно указали на Филиппа, то ему нельзя было долее отказываться. Он должен был ехать к Новгородскому Владыке с просительной грамотой от старца Алексия; и тот рукоположил его в пресвитера и вручил ему игуменский жезл.

Новгород был родиной Колычевых. Там жили братья Филиппа. Не видно из жития его, когда именно и как восстановились сношения его с оставленной семьёй; но имена умерших его родителей были внесены в заупокойный помянник монастырский, доставшееся же ему на долю имущество он всецело употребил на нужды обители.

Встреченный в Соловках как настоятель, Филипп, однако, не тотчас принял начальство; он упросил старца Алексия ещё править обителью, пока у него на то доставало сил; а сам ещё более строгой жизнью и уединённой молитвой готовился к трудному служению, проводя почти всё время в пустыне, которая доселе именуется Филипповой.

По смерти старца Алексия, Филипп принялся с горячим усердием за новые обязанности свои. Едва ли во всей истории монашества представится нам человек, умевший в такой степени, как Филипп, сочетать духовную подвижническую жизнь с внешней деятельностью правителя и хозяина. И та и другая деятельность его истекали из горячей любви к Богу и ближнему, и из добросовестного сознания лежавших на нём обязанностей; эти чувства одушевляли все его дела: они дали ему силу и постоянство в труде, мужество на борьбу; ради них он безбоязненно пошёл на мучения и смерть.

Приняв в управление обитель, Филипп счёл долгом своим довести её до наилучшего состояния. Сам готовый на все труды и лишения из самоотверженной любви к Господу, он усердно заботился о том, чтобы удовлетворить нуждам тех, которые вверились его попечению: он был для них мудрым наставником и живым примером высокой духовной жизни, справедливым и кротким правителем, заботливым и искусным хозяином. Невозможно исчислить всего, что он сделал для Соловецкой обители в продолжение своего восемнадцатилетнего правления. Он принял её едва оправлявшуюся после страшного пожара, который частью разрушил, частью повредил её здания; средства её были самые скудные: рыбные ловли и солеварения, – единственные промыслы её, – едва доставляли чем прокормиться братии, которая с каждым годом прибывала; ибо суровый климат и самое свойство почвы, то болотистой, то каменистой, не благоприятствовали земледелию. Филипп усилил прежние промыслы и завёл новые; на собственные средства соединил каналами многочисленные озёра; из них образовался возле самого монастыря обширный пруд, именующийся теперь Святым озером; тем он осушил болотистую почву и сделал её удобной для пастбищ и земледелия; на одном из островов устроил он скотный двор, дабы улучшить пищу братии; пробил дорогу, расчистил леса, пустил в них северных оленей, сам изобрёл несколько машин, облегчающих труд работников; ставил подворья по городам, куда монастырь сбывал произведения свои; одним словом, совершенно обновил обитель и положил начало того благоденствия и благоустройства, которые теперь изумляют в ней посетителей. Вникая во все нужды братии, он устроил пустынные кельи для любителей уединённого подвижничества и больницы для немощных и престарелых.

Столь же усердно радел он о благоденствии крестьян, поселенных на монастырских землях; заботился об их нравственности, искоренял пьянство и тунеядство; ограждал их от насилия, усилил между ними выборное начало, ввёл справедливый суд.

В первые же годы игуменства своего, Филипп приступил к сооружению соборного храма в честь Успения Богоматери; затем обновил древнюю церковь, близ коей был похоронен пр. Савватий. Благоговея к памяти святых основателей обители, он отыскал их древние иконы, книги и ризы их; дополнил их жизнеописание чудесами, совершёнными при их гробницах; наконец, довершив собор Успения, стал строить обширный храм в честь Преображения Господня с приделами во имя Соловецких Чудотворцев и Архангела Михаила. Братья опасались, что на это не достанет средств, но Филипп твёрдо надеялся на помощь Божию; с полным доверием обращался и к царю, который благоговел к святыне Соловецкой, глубоко уважал игумена и никогда не отказывал ему в пособии: то присылал в храмы богатые вклады: иконы, ризы, книги; то усиливал средства обители дарованием ей земель, льгот, облегчением пошлин.

Уже работы в храме Преображения подходили к концу; уже Филипп собственными руками приготовил себе в нём могилу и думал скоро совершить освящение великолепного собора, как вдруг, в 1566 году, была получена в обители царская грамота, в коей государь звал игумена немедленно в Москву, «духовного ради совета».

Это не могло удивить Филиппа: не раз, в продолжение игуменства своего, бывал он в Москве по зову царя. То было в лучшую пору царствования Иоанна, когда составлялся судебник, заседали церковные соборы, когда пала Казань и над тёмным татарским царством занялась светлая заря христианства. Только отрадные впечатления и надежды мог он тогда выносить из поездок своих в Москву; но с тех пор всё изменилось. От сосланного в Соловки Сильвестра, инока Спиридона, Филипп мог знать о том, что сталось с царём; затем и до дальней обители доходили слухи о казнях, об опричнине, об отречении митрополита Афанасия. Знал ли Филипп, для чего именно зовут его в Москву, – из «жития» его не видно; но он знал довольно, чтобы понимать, – какая участь ожидает того, кто дерзнёт высказать правду грозному царю. Не опасности, конечно, страшился он, когда со скорбью, но и с полной покорностью воле Божией он прощался с братией и покидал любимую обитель, свидетельницу его монашеских трудов, в которой он надеялся провести остаток дней своих. В последний раз совершил он литургию в созданном им храме; вместе со всей братией причастился тела и крови Господа, и, напутствуемый слезами и горячими молитвами иноков, отправился в путь. По мере того как он приближался к Москве, всё мрачнее, всё тревожнее были слухи, доходившие до него. Версты за три до Новгорода, огромная толпа людей вышла к нему навстречу. То были Новгородцы, люди всех сословий – и старые, и малые, и женщины с младенцами на руках. Дошёл до них слух, что царь держит гнев на Новгород, и они со слезами молили игумена заступиться за них перед царём. В Москве все в безмолвном ужасе трепетали перед произволом всевластной опричнины и гневом грозного царя Иоанна.

Царь приказал встретить игумена с великой честью. Ещё ребёнком любил он Феодора Колычева и позднее всегда оказывал глубокое уважение игумену Филиппу. Он принял его во дворце своём с почётом и лаской и угостил его обедом; в присутствии высшего духовенства и бояр он долго беседовал с ним, словами священного Писания изображал сиротство Церкви, лишённой пастыря, и наконец объявил ему, что, его державной волею и избранием священного собора, он назначается в митрополиты.

– Ради Бога, – возразил Филипп, – не разлучай меня с моей пустынею, не налагай на меня бремени выше сил моих; отпусти меня назад в обитель.

Но воля царя была непреклонна, он поручил святителям и боярам уговорить Филиппа. В беседе своей с ними, Филипп сказал, что нельзя быть ему митрополитом, если не уничтожится опричнина. То же самое сказал он и царю при первом за тем свидании с ним. «Государь, твоё дело не богоугодное, – говорил он, – умири царство, не разделяй державы твоей. Сам Господь сказал: аще царство разделится – запустеет: на такое дело нет, и не будет тебе нашего благословения».

Иоанн не выказал гнева. «Отче, – сказал он Филиппу словами св. Писания, – воссташа на мя други мои, и ближнии мои отдалече меня сташа; и нуждахуся ищущие душу мою, ищущие злая мне (Пс.37:13)».

– Государь, – возразил Филипп, – не обманывай себя напрасным страхом: никто не замышляет против твоей державы; мы все прияли от отцов заповедь чтить царя и соблюдаем её; показывай и нам пример добрыми делами.

Царь настаивал, убеждая Филиппа принять сан митрополита и дать обещание не вступаться в дела опричнины.

– Недолго быть мне митрополитом при таком условии, – сказал Филипп. Пусть не будет опричнины; соедини всю землю воедино, как было прежде.

По поручению царя святители и бояре настоятельно убеждали Филиппа согласиться на желание царя; и он, наконец, уступил, в надежде быть полезным России добрым влиянием своим на царя. Он дал запись не вступаться в опричнину и самовольно не оставлять митрополии.

25 июля 1566 года совершилось торжественно посвящение игумена в епископы и возведение его на престол св. Петра митрополита. На приветственную речь царя, новый митрополит, богоносен весь, как выражается древнее житие его, – отвечал словом истинно пастырским, каким уже давно не оглашался соборный храм Успения. Он говорил, что, возведённый волей Господней на высокое место, царь должен воздать за то Богу кротостью, любовью к подданным, справедливостью; что он должен любить правду, внимать ей и удалять от себя льстецов, которые ослепляют душевные очи, стараясь затмить свет благотворной истины. «Добродетель паче всего украшает венец царский, – говорил он, – всё проходит: и богатство, и власть, и слава земная; но не мимоидет жизнь праведная.., удаляй льстецов, карай злодеев, побеждай врагов оружием; но помни, что лучшие победы, славнее побед ратных, – победы невооружённой любви».

Царь выслушал речь святителя, по-видимому, с благоговейным вниманием и затем продолжал оказывать ему уважение. Надежда на лучшие дни пробудилась в сердцах; и действительно, казни стали реже; даже опричники на время присмирели. Иоанн занялся делами государственными, переговорами о мире с Литвой и Польшей. Земская дума созывалась для обсуждения этих переговоров (в Июле 1566) и верные сыны России с радостью увидели царя, внимающего с доверием голосу подданных своих; стали надеяться, что возвратятся мир и спокойствие; и что митрополит будет иметь над Иоанном благотворное влияние. Святитель между тем ревностно занялся делами церковными, – и ещё полный мыслью о своей далёкой пустыни, начал строить в Москве во дворе митрополии церковь во имя Соловецких чудотворцев.

Но спокойствие не могло продолжаться долго. Опричникам, конечно, было не по сердцу такое положение дел, при котором они бы утратили всё значение своё; а они были всевластны над умом Иоанна; да и ему самому жестокие казни стали почти потребностью: ярость и подозрения его легко было возбудить, и вот на лучших бояр двора его, на верных мужей, доблестно служивших России, возвели клевету: обвинили их в намерении предаться королю Польскому. Иоанн легко поверил клевете; опять поднялась гроза, опять начались казни: кровь полилась на плахе, обагрила страшные орудия пытки; ужас объял столицу. Филипп слышал плач, стоны, видел ужас и смятения, и не мог оставаться безучастен. Печалования о несчастных перед царём было давнишним правом духовенства; но Иоанн не обращал теперь внимания на слова митрополита, который несколько раз увещевал его наедине. Филипп убеждал епископов содействовать ему, но тщетно. Одни были связаны страхом, другие корыстью; некоторые были враждебны Филиппу, как Пимен Новгородский, сам желавший быть митрополитом; такие люди, конечно, охотно присоединялись к другим недоброжелателям Филиппа, к опричникам, которые наговаривали на него царю, представляя Иоанну, что Филипп заодно с мятежными боярами. Филипп и прежде ещё и теперь строго укорял духовенство за малодушие, за то, что, страшась гнева царя, оно безмолвно взирало на совершаемые ужасы. «Пусть молчат те, которые связаны житейскими выгодами, – говорил он епископам, – но мы, отрешившиеся от мира, чтобы служить Господу, не должны из боязни щадить себя: мы обязаны говорить правду, хотя бы за то пришлось положить жизнь. Ваше молчание губит царя, губит и ваши души; безопасность вам дороже обязанностей ваших».

Но увещание такие были тщетны; и Филипп опять предстал один перед царём, в страшной Александровской слободе.

«Государь, – говорил он, – почти Бога, даровавшего тебе царский сан; управляй державой твоей в мире и правде. Ты почтен образом Божиим, но вместе и прах. Тот только может назваться истинным властелином, кто властвует над собой и не рабствует страстям. Слыхано ли когда-нибудь, чтобы благочестивые цари сами возмущали державу свою?»

– Что тебе, чернецу, до наших царских дел? – воскликнул Иоанн гневно.

– Я чернец – то правда, – отвечал Филипп, – но по благодати св. Духа, по избранию священного собора и твоему изволению, я пастырь Христовой Церкви и заодно с тобой должен заботиться о благе и покое православного христианина.

– Говорю тебе, отче честный, молчи! – повторил царь.

– Наше молчание вводит в грех душу твою, и всем наносит вред, – спокойно и твёрдо возразил святитель. – Если на корабле один из служителей впадёт в искушение, то кораблю от этого ещё не большой вред, но если сам кормчий, – то кораблю грозит гибель. Мы должны говорить тебе правду, хотя бы пришлось за то умереть.

Царь несколько смягчился и стал указывать на измену близких.

– Напрасны опасения твои, – возражал святитель, – различай лукавого от правдивого; слушай добрых советников, а не ласкателей, которые угождают тебе из-за выгод; не разделяй державы твоей. Ты поставлен Богом, чтобы судить людей Божиих в правде, а не образ мучителя принять на себя. Отжени от себя клеветников и устрой воедино народ твой, ибо благословение Божие пребывает там, где единодушие и нелицемерная любовь.

Иоанн снова вспыхнул гневом при этом указании на опричнину.

– Филипп, – воскликнул он, – не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя гнев наш, и да не лишишься сана!

– Я не искал этого сана, – спокойно возразил святитель, – не посылал к тебе ходатаев, никого не подкупал. Зачем сам взял меня из пустыни? Если ты дерзаешь попирать закон, я не должен слабеть, когда приходит время подвига.

С этих пор царь стал избегать встречи с митрополитом, а казни становились всё ужаснее, всё свирепее, сопровождаясь хищничеством, разбоем и страшным развратом. Несчастные жертвы умирали в страшных пытках: их жгли, топили, рассекали на части; убивали жён, старцев, грудных младенцев; многие гибли от руки самого Иоанна. В Москве стоял стон, жители прятались по домам, боясь встречи с опричниками, которые, вооружённые ножами и секирами, скакали по улицам, ища жертв, хватали – кого попало и предавали истязаниям; трупы убиенных лежали на улицах, – их даже не смели хоронить.

В это страшное время митрополит был опорой и утешением несчастных. К нему прибегали за защитой; защитить бедствующих он был бессилен; царь избегал его, подозревая и в нём врага; что мог делать, то он делал; скорбел с несчастными, увещевал их к покорности Божией воле, указывал им на лучшую жизнь за пределом жизни земной; но, видя слёзы, слыша стоны, зная обо всём, что совершалось, он едва мог сдержать кипевшее в сердце святое негодование.

В один воскресный день, – марта 1568 года, как полагают, – митрополит служил в Успенском соборе, как к концу обедни прибыл Иоанн с толпой опричников. Все, как и он, были в чёрных рясах сверх богатых кафтанов и в высоких шлыках. По окончании обедни царь подошёл к святителю за благословением; но святитель смотрел на образ Спасителя и молился, как бы не замечая царя. Царь попросил благословения; митрополит молчал; царь повторил просьбу; но митрополит продолжал молча молиться.

– Святой Владыка, – сказал один из царских бояр, – царь Иоанн Васильевич всея России требует благословения от тебя.

Филипп тогда строго взглянул на царя и сказал: «Кому думаешь ты угодить, изменив таким образом вид твой? В сем одеянии не узнаю царя; не узнаю его и в делах царства. С тех пор как сияет солнце на небе, не слыхано, чтобы благочестивые цари возмущали собственную державу. Мы здесь приносим бескровную жертву; а за алтарём льётся кровь христианская неповинная; у всех народов: у татар, у язычников, есть закон, есть правда, а у нас на Руси их нет. Во всём свете есть милосердие, а на Руси не милуют безвинных и праведных людей. Опомнись, Государь! побойся Бога! Хотя Он и возвеличил тебя царским саном, но ты человек смертный. Взыщется от тебя за пролитую кровь. Как явишься на суд Божий, обагрённый кровью верных подданных твоих?»

– Филипп! закричал Иоанн, ты хочешь противиться державе нашей! Я слишком был добр к вам, мятежникам, щадил вас; теперь увидим, велика ли сила твоя.

И он ударил жезлом своим о чугунные плиты храма.

– Государь, – сказал митрополит, – ты напрасно думаешь устрашить меня. Я пришлец на земле, как и отцы мои, и должен повиноваться Господу Богу моему; буду стоять за правду даже до смерти, и угрозы не заставят меня умолкнуть.

Слова митрополита привели Иоанна в неописанную ярость. Он оставил храм. Страшные казни продолжались, Ежедневно множество людей гибло в ужасных муках, – людей всех званий, всех возрастов. Имения казнённых большей частью отписывались за государя. Оставив Москву, он с толпой опричников поехал по поместьям казнённых бояр, жёг их усадьбы, предавал смерти их верных слуг, истреблял даже скот и хлебные запасы. Такой кровавый объезд продолжался до шести недель.

Давно уже не встречались царь и митрополит. 28 июля митрополит служил в Ново-девичьем монастыре, прибыл туда и Иоанн с опричниками. После обедни совершался крестный ход. В святых воротах митрополит, перед чтением Евангелия, обратился к народу, чтобы сказать: «мир всем», – и увидел, что позади стоит опричник в татарской тафье на голове

– Государь! – сказал он царю, – по вашему христианскому закону слушают чтения Евангелия с непокрытой головой. Не подобает тебе, православному, допускать агарянский обычай.

– Как? кто смел! – закричал царь.

– Один из ополчения твоего, из лика сатанинского, – отвечал Филипп.

Опричник между тем успел снять и спрятать свою тафью; напрасно искали виноватого: все отпирались; в народе никто не смел назвать опричника; а приближённые старались уверить Иоанна, что митрополит солгал, изыскивая только случая всенародно наругаться над царём.

Вне себя от гнева, Иоанн, вернувшись во дворец, созвал совет из лиц, враждебных митрополиту. Он твёрдо решился погубить Филиппа; но, зная любовь к нему народа, не решался прямо казнить его, а пожелал дать поступку своему вид правосудия. Для этого положено было собрать против него обвинения; стали искать свидетельств: допрашивали и пытали разных лиц из митрополичьего дома; но верные слуги только славили святителя. Наконец отправили в Соловки некоторых зложелателей Филиппа, поручив им собрать обвинения и улики на него. И это было трудно: там все любили и чтили бывшего игумена; но наконец угрозы и льстивые обещания сделали своё. Прельстили игумена Паисия обещанием епископского сана; напугали угрозами некоторых иноков; и с этими обвинителями воротились в Москву посланные в Соловки Суздальский епископ Пафнутий, архимандрит Феодосии и князь Темкин. Иоанн был этим очень доволен; он назначил день для собора, на котором первенствующим должен был быть Пимен Новгородский, враждебный Филиппу; и повелел боярам и епископам прибыть к назначенному дню в Успенский храм для суда над митрополитом.

4 ноября святитель явился на суд. Облачённый в святительские одеяния, спокойный в сознании своей невинности и в непоколебимом уповании на Господа, он молча выслушал ряд обвинений и доносов – и, не пытаясь даже оправдаться, обратил речь к царю.

– Государь, – сказал он, – думаешь ли ты, что я боюсь смерти за правое дело. Честно дожил я до старости, честно предам душу Богу, судье твоему и моему. Лучше мне безвинно принять мучения и смерть, чем в сане митрополита безмолвно взирать на мучительства и беззакония. Покоряюсь воле твоей; вот мой жезл, вот белый клобук, мантия; я больше не митрополит.

Обратившись затем к духовенству, – «а вы, – сказал он, – святители, архимандриты, иереи и все служители Церкви, оставляю вам повеление: пасите верно стадо Христово, помня, что вы за него отвечаете перед Богом; убойтесь более суда Божьего, чем гнева земного царя. Я же предаю себя и душу свою в руки Господа».

С этими словами, сняв с себя знаки святительского сына, он направился к дверям, чтобы удалиться; но царь остановил его.

– Ты хитро хочешь избегнуть суда; но нет, – не тебе судить самого себя; дожидайся суда других. Возьми назад святительское одеяние; ты ещё будешь служить в Михайлов день.

Митрополит молча повиновался.

Из духовенства, бывшего на соборе, некоторые, хотя и не выступили обвинителями против митрополита, но не смели, однако, замолвить слово в защиту его. Каясь в малодушии своём, они приходили к нему просить прощения; он простил и благословил их; одному из свидетельствовавших против него и покаявшихся, сказал: «да простит тебя Христос; прости и ты грешникам, подучившим тебя на зло».

В Михайлов день, святитель, в полном облачении, стоял пред алтарём в Успенском соборе, готовясь служить литургию, когда в храм вошёл один из царских любимцев, Басманов, с толпой опричников. Он держал в руке свиток; быстрыми шагами направившись к митрополиту, он от имени царя сказал ему, что он не достоин святительского сана; затем повелел читать вслух перед всем народом принесённую им бумагу. Народ с изумлением услышал, что по соборному приговору митрополит лишается сана за преступления, волшебство и т. д. Вслед за тем вооружённые опричники подошли к митрополиту, сорвали с него святительскую одежду, сняли митру. Он сносил это поругания, то с молитвою взирая на иконы, то с любовью и кротостью увещевая народ, наполнявший храм и волновавшийся в негодовании. Вместо святительского облачения, опричники надели на митрополита ветхую и изорванную монашескую рясу и вывели его из храма, заметая за ним след мётлами. Затем посадили его на дровни и повезли в Богоявленский монастырь. Народ бежал за ним вслед и плакал; опричники отталкивали его, кричали, ругались над святителем; но святитель спокойно осенял народ направо и налево благословением своим, повторяя только: «чада, молитесь, так Богу угодно». Когда дровни въехали на узкую Никольскую улицу, то с трудом, могли подвигаться вперёд от толпы народа, теснившегося, чтобы видеть ещё любимого пастыря. У ворот Богоявленского монастыря, Филипп, благословив ещё раз паству свою, только успел сказать:

«Дети, что мог, то сделал я. Если бы не любовь к вам, ни одного дня не остался бы на престоле. Уповайте на Господа, – в терпении стяжите души ваши». Затем ворота затворились, но долго народ стоял у монастыря, со скорбью и негодованием говоря о случившемся.

На следующий день низложенного святителя повезли на телеге в митрополию для слушания окончательного приговора. Тут были и государь с опричниками, и обвинители Филиппа. Паисий проговорил ряд обвинений; за ним стал говорить Пимен; митрополит, кротко взглянув на них, сказал: «Что посеет человек, то и пожнёт: не моё это слово, – Господне», – затем спокойно стал слушать дальнейшие обвинения, как и прежде, не оправдываясь и не возражая; так же молча выслушал он приговор на пожизненное заточение. Царь хотел было предать его огню, но по просьбе духовенства смягчил приговор.

Выслушав это решение, святитель только сказал царю: «Государь, перестань творить богопротивные дела. Вспомни прежде бывших царей; добрые ублажаются и по смерти, о злых же и теперь вспоминается не добрым словом. Опомнись, государь; смерть неумолима и к царям; поспеши принести покаяние и плоды добродетели, прежде чем возвратиться в землю, из коей взят».

Иоанн выслушал эти слова в гневном молчании и дал опричникам знак увести ненавистного ему святителя. Они бросились на Филиппа, забили ему ноги в колодки, руки в железные кандалы, и увезли в монастырь св. Николая Старого. Там заключили его в темницу сырую и тёмную и по нескольку дней не приносили ему пищи. Был слух, что, по повелению царя, с ним заперли голодного медведя, который не тронул его; что царь, узнав об этом, воскликнул; «чары, чары сотворил враг мой и изменник», и запретил разглашать об этом.

Гнев Иоанна обрушился и на родственников низверженного митрополита: до десяти Колычевых были казнены, и между ними любимый племянник Филиппа. Отправив к узнику отрубленную голову юноши, царь велел сказать ему: «вот голова сродника твоего; не помогли ему твои чары». Филипп, приняв голову любимого племянника, облобызал её, благословил и, сотворив перед нею земной поклон, промолвил; «блажени яже избрал и приял Господь; память их от рода в род».

Царь поспешил назначением нового митрополита. Троицкий архимандрит Кирилл, добрый и кроткий старец, занял место Филиппа, но не заменил в глазах народа святого пастыря, пострадавшего за правду. Целый день народ толпился у Николаевского монастыря, беседуя о Филиппе со скорбью и слезами, стараясь иметь весть о святителе. Это было крайне неприятно царю, и он велел перевезти узника в Тверской Отроч монастырь.

Путь был новым испытанием для Филиппа. Слабый, больной, едва защищённый плохой одеждой от зимней стужи, он ещё должен был сносить грубость жестокого пристава, которому был поручен: но, вполне покорный воле Божией, он всё терпел без ропота.

Прошло около года; казни не прекращались, погиб с семейством своим двоюродный брат царя, Владимир Андреевич; утоплены в Шексне мать князя, инокиня Евдокия, и вдова Иоаннова брата, тоже инокиня. Ничто не спасало от ярости царя обречённых им жертв: ни узы родства, ни бессилие старости или младенчества; в его синодиках за это время толпятся рядом имена лиц всех состояний, всех возрастов: тут князья, бояре, простолюдины, иереи, иноки и инокини, воины, жёны с детьми, целые семьи; иногда не выставлены даже имена, а только количество: семнадцать человек; тридцать девять человек; сто девяносто человек, иногда со словами; «ихже имена ты, Господи, веси!» С постоянно возрастающей лютостью, Иоанн придумывал самые ужасные казни; однажды заставил брата казнить брата⁹; заставил сына совершить казнь над отцом¹⁰. В декабре 1569 года, поверив мнимой измене, царь предпринял поход на Новгород и Псков. Давно ненавидел он эти два бывшие вольные города, хотя в них не оставалось и следа их прежнего быта. Взяв с собой старшего сына, всех опричников и множество иных людей, Иоанн двинулся на Новгород, как во время войны всё истребляя по пути своему. С Клина начались убийства; улицы, дома наполнялись трупами; убивали встречных, не щадили ни жён, ни детей. Не доехав до Твери, царь остановился в одном из ближних монастырей и, между тем как страшная дружина его разоряла окрестности, отправил одного из любимцев своих, свирепого Малюту Скуратова, к Филиппу в Отроч монастырь.

Явившись к старцу, Малюта сказал ему: «Владыко Святый, благослови царя идти в Великий Новгород».

Филипп спокойно отвечал злодею: «Благословляют добрых на доброе; делай то, на что прислан, а дара Божия не получают обманом».

Св. Филипп отвечал злодею: «благословляют добрых на доброе...»

Затем он стал молиться, готовясь к смерти, Малюта бросился на святителя и задушил его подушкой в постели; потом сказал настоятелю, что Филипп умер от угара. Он потребовал, чтобы тотчас, в его же присутствии, похоронили его. Объятые ужасом, монахи не смели ослушаться и опустили в могилу у алтарной стены монастырского собора не остывшее ещё тело святого мученика. Это было 23 декабря. Иноки вспомнили потом, что за три дня до кончины своей Филипп причастился святых Таин; что после того лицо его стало особенно ясно и радостно; и что он говорил им: «Отшествие моё близко; настал конец мой».

Клеветники святого митрополита не получили от преступной угодливости своей ожидаемых ими выгод. Царь воспользовался их услугами, но в душе презирал их, и все подверглись его гневу. Карая их как виновных, Иоанн может быть думал тем сложить с себя вину в казни святителя, – по давней привычке своей слагать на других тяжесть своего собственного греха. Игумен Паисий был заточён на Валааме, Филофей Рязанский лишён сана, иноки Соловецкие, свидетельствовавшие против Филиппа, были разосланы под начало в разные монастыри. Прежде всех пострадал – при разгроме Новгорода – Владыка Пимен, мечтавший занять место сверженного митрополита.

Может быть, вспомнилось ему тогда, как великий святитель, не возражая укором на его укоры, только тихо сказал ему: «Напрасно, любезный, стараешься ты человекоугодием похитить чужой престол; со своего свержен будешь». Кара постигла даже жестокого пристава, который сопровождал митрополита из Москвы в Отроч монастырь.

Вскоре по смерти Иоанна, останки святого мученика Филиппа были перенесены в Соловецкую обитель, которая приняла их с любовью; а в 1652 году перенесены в Московский Успенский собор. Тут они покоятся и поныне; и Москва ежедневно воспоминает молитвенно имя священномученика Филиппа вместе с именами других великих святителей: Петра, Алексия и Ионы, почитая этих святых пастырей Церкви нашей молитвенниками за Русь перед престолом Всевышнего.

По убиению святого митрополита, Иоанн продолжал поход свой, истребляя всё по пути своему. Прежде всего ярость его везде постигла духовенство. В Твери опричники начали с того, что по царскому повелению ограбили епископа, а за ним всё духовенство; потом бросились в дома, купеческие лавки: рубили и жгли в них всю домашнюю утварь, товары, уничтожали запасы; затем предавали смерти людей. Опустошив Тверь, Иоанн подверг той же участи Торжок, где перебито было до 5.000 человек. Останавливаясь в монастырях, он рассылал по окрестностям страшную дружину свою, не дававшую пощады никому и ничему. Широкой полосой по обеим сторонам пути его пылали сёла, монастыри, боярские усадьбы; трупы лежали по улицам, по домам, по дороге.

Приближаясь к Новгороду, царь послал передовой отряд оцепить город, чтобы из него никто не мог спастись; велел опечатать церкви и монастыри в городе и окрестностях, и, взяв иноков и священников, требовать с них уплаты назначенной им суммы денег. Кто не мог заплатить, тех ставили на правёж¹¹, секли и били с утра до ночи. Затем опечатали дворы богатых граждан.

В праздник Богоявления Иоанн с войском стал на Городище; на следующий день велел перебить дубинами до смерти всех бывших на правеже, и тела убиенных иноков развезти по монастырям. Он дал знать, что восьмого числа, в воскресенье, приедет к св. Софии к обедне. Владыка Пимен, со всем собором, с иконами и хоругвями, встретил царя на Волховском мосту, держа в руке крест. Но Иоанн не подошёл под благословение Владыки; не приложился к кресту и сурово сказал Пимену: «Ты, злочестивец, в руке держишь не крест животворящий, а оружие, которое хочешь вонзить нам в сердце. Ты со своими злоумышленниками, жителями сего города, хочешь предать нашу отчизну, великий Новгород, Польскому королю. Ты не пастырь, а враг Церкви и св. Софии, хищник, грабитель, изменник нашему венцу и багрянице».

Однако он повелел Владыке служить обедню в Софийском соборе, сам направился туда же и молился; и после литургии, зашёл в палату архиепископа, где ему приготовлена была трапеза. Вдруг за обедом он завопил страшным голосом. Это был условный знак. Воины его бросились на Владыку, схватили его, перевязали его чиновников и слуг и стали грабить его палату. Духовник царский и царские бояре овладели казной и ризницей св. Софии, и потом стали грабить церкви и монастыри. Всё ценное: богатые ризы, золотую утварь, они забирали и свозили в царскую казну.

Вслед за тем открылся суд над мнимыми изменниками и злодеями. Ежедневно приводили к царю на Городище от 500 до 1.000 человек всех сословий, многих с жёнами и детьми; терзали их страшными муками и потом топили в Волхове; по реке ездили в лодках царские слуги и баграми и топорами добивали тех, которые всплывали. Около пяти недель продолжалась эта кровавая расправа; и долго Волхов, запруженный телами, не мог пронести в Ладожское озеро окровавленных волн своих.

Из Новгорода Иоанн с опричниками отправился по окрестностям разорять монастыри; убивали иноков, и затем предавали огню и разрушению здания, хлебные запасы, губили всё живое; та же участь постигла затем сёла и боярские усадьбы и житницы.

Возвратившись в Новгород на второй неделе великого поста, царь созвал оставшихся в живых Новгородцев; они явились, дрожа от страха, но Иоанн, взглянув на них без гнева, сказал: «Жители великого Новгорода, молите человеколюбивого Бога о нашем благочестивом царском державстве, о детях наших и о христолюбивом нашем воинстве, чтобы Господь даровал нам свыше победу на видимых и невидимых врагов. Судит Бог изменнику моему и вашему, архиепископу Пимену и его злым единомышленникам; на них, изменниках, взыщется вся пролитая кровь». Архиепископ Пимен, лишённый сана, был предан позору. Его возили по городу на белой кобыле, в худой одежде, окружённого скоморохами, которые играли на дудках и гуделках. «Тебе пляшущих медведей водить, а не владыкой сидеть», – говорил ему Иоанн. Под крепкой стражей отправили его в Москву ждать суда, – а впоследствии в пожизненное заточение в Веневский Никольский монастырь.

Новгород опустел; до 27.000 человек, по некоторым известиям 35.000, и даже до 60.000 по другим, погибло в эту ужасную пору «неисповедимого колебания, падения, кровопролития великого Новгорода», как выражается летописец. Неизбежное последствие разорения и уничтожения хлебных запасов, голод и за ним болезни довершили бедствия несчастного города. Голод был до того ужасный, что люди поедали друг друга; в течение шести месяцев священники не успевали хоронить умерших, бросая их просто в яму; всё лето 1570 года свозили кучами умерших к церкви Рождества в поле, вместе с телами утопленников, которые, всплывали на поверхности воды; нищий старец, Иван Жегальцо, погребал их; а 8 сентября народ и духовенство собрались у церкви служить общую панихиду над скудельницей, где лежало 10.000 не отпетых тел.

Участь Новгорода грозила и Пскову; туда поехал царь с дружиной своей; но Господь Бог отвратил удар. Сохранилось известие, что, разоряя монастыри Новгородские, Иоанн пощадил один из них, монастырь Рождества Богородицы, из уважения к великому подвижнику Арсению, основателю обители. Царь несколько раз приходил просить благословения святого мужа, приносил ему богатые дары; но инок отказывал в благословении, отвергал дары и во всё время страшного Новгородского разгрома, не переставал со слезами молить Бога, чтобы Он смягчил ярость царя. Перед отъездом своим в Псков, царь опять посетил Арсения, просил его благословения и звал его с собой. «Насытился ли кровью, зверь кровожадный? – сказал ему подвижник. – Кто может благословить тебя, мучитель, обагрённый кровью христианской? Много душ неповинных послал ты в царство небесное, а сам не узришь его. И ещё замышляешь кровопролитие».

Царь обещал никому не сделать зла в Пскове, если не найдёт там измены. «И ты сам, отче, будешь свидетель тому», – прибавил он.

«Пусть будет по слову твоему, – отвечал подвижник. – Завтра готов я в путь с тобой и буду неотступно при тебе в Пскове; не на радость тебе, если помыслишь злое и ярость возгорится в тебе. Тогда вспомнишь слова мои, и от страха сотрясутся все кости твои».

На следующее утро келья подвижника оказалась запертой изнутри; сколько в неё ни стучались, старец не подал голоса. Взломали дверь и нашли преподобного, стоявшего на коленях, с наклонённой головой и сложенными на груди руками. Душа его отлетела к Господу во время молитвы.

Царь отправился в Псков, мрачен и задумчив. Остановился он недалеко от города, в монастыре Николая на Любятове; и ночью, в каком-то непонятном ужасе, выбежал из комнаты своей, услышав колокол, который звал к утрене. Псковичи, узнав о приближении царя, готовились к смерти. «Теперь в Пскове все трепещут, но напрасно: я не сотворю им зла, – сказал царь, как бы поражённый страхом при памяти о подвижнике и как бы чуя невидимое его присутствие. – Да притупится меч о камень, да перестанут убийства».

На следующий день, в воскресение, царь въехал в Псков. По улицам, вдоль пути его, вследствие распоряжения начальствовавшего в городе князя Токмакова, у каждого дома были поставлены столы с хлебом-солью; и граждане в праздничных одеждах, с жёнами и детьми, на коленях встречали царя, с полной покорностью ожидая участи своей. Это зрелище тронуло царя. Он обошёлся милостиво с Печерским игуменом Корнилием, который вышел к нему навстречу, слушал обедню в соборе св. Троицы, поклонился мощам св. Всеволода – Гавриила и потом зашёл в келью блаженного Николая Салоса, уважаемого Псковского подвижника, юродивого (Салос по-гречески юродивый). Тот предложил ему в пищу кусок сырого мяса.

– Покушай, покушай, Иванушка, – говорил он, – вот тебе хлеб-соль.

– Я христианин и не ем мяса в пост, – сурово сказал царь.

– Мяса не ешь, – возражал юродивый, – а людей губишь, кровь христианскую льёшь, суда Божьего не боишься?

Иоанн сдержал гнев; он помнил, что обещал пр. Арсению; но велел снять колокола с соборной церкви и ограбить ризницу. Юродивый, взглянув ему прямо в глаза, сказал строго:

– Не тронь нас, прохожий человек, ступай скорее; а то не на чем тебе будет бежать отсюда.

В эту минуту вошёл Малюта Скуратов с известием, что конь царя пал.

– Вот только тронь кого-нибудь в богоспасаемом граде Пскове, и издохнешь как конь твой, – закричал ему блаженный.

Царь в страхе оставил город; никого не предал смерти в Пскове, но позволил опричникам ограбить дома богатых людей и отобрал у монастырей деньги и драгоценности. Блаженный Николай Салос, преставившийся в 1576 году, погребён под соборным храмом; Псковичи благоговейно чтут его память: «Чудотворец явися, Николае, царскую державу и смысла свирепство на милость обратив» – поёт ему древний кондак.

Страшное дело, розыск и казни мнимых изменников, продолжалось затем в Москве. Несколько месяцев шло следствие, выслушивались доносы, подвергались пытке сотни невинных людей. В конце июля, к ужасу москвичей, Красная площадь установилась виселицами, кострами, самыми разнообразными и ужасными орудиями казни. Народ, устрашённый, бежал; все укрылись, где могли, покинув дела и занятия свои; явился царь с сыном, с толпой опричников, за ним вели на казнь более трёхсот человек, истерзанных пытками. Видя, что площадь пуста, царь послал опричников созывать людей, сам созывал с улиц народ, чтобы он был свидетелем ужасных казней. Осуждённые гибли в страшных мучениях; между ними были и прежние любимцы царя, злодеи, достойные казни; были и люди доблестные, честно служившие России мечом и советом. Тщетно они клялись в невинности своей, доказывали, что гибнут жертвой злой клеветы, взывали к суду Всевышнего.

После кровавого дня Иоанн отдыхал три дня; но затем площадь опять обагрилась кровью новых жертв. Свирепый опричник Малюта Скуратов рассекал топором мёртвые тела, которые целую неделю лежали непогребёнными. Впоследствии близ Кремлёвского рва выстроились церкви, – на крови и на костях, – как говорили, помня это страшное кровопролитие. Жёны убиенных, числом до восьмидесяти, были утоплены.

Точно в каком-то исступлении разума губил царь надежнейших слуг России. Прославленный воинскими подвигами князь Оболенский – Серебряный, призванный им в Москву, принят с почётом. Вдруг в дом Серебряного налетает толпа опричников и с ними сам царь; и по повелению царя падает голова славного воеводы. Воевода Казаринов принимает схиму в одном монастыре близ Оки. Являются за ним опричники. Казаринов выходит к ним. Царь повелевает взорвать его на бочке пороха. «Пусть взлетит на небо, – говорил он, – ибо схимники – ангелы». Некуда было уйти от гнева царского; он везде находил жертв своих; поражал их и во дворце, и в темнице, и в кругу семьи, и в обителях иноческих; на царском пиру, и на площади торговой; поражал их без разбора и выбора, и правого, и виноватого, и злодея, и героя, и старца, и юношу. Случалось, что палачи приходили на поле брани искать осуждённых; им указывали их трупы; смерть на войне спасла их от казни; царь изливал гнев на семьи осуждённых.

Однажды на пиру у себя, Иоанн предложил чашу мёду одному из гостей своих, Митькову. «Государь, – воскликнул Митьков в порыве горести и негодования, – ты велишь нам вместе с тобой пить мёд, смешанный с кровью наших братьев христиан». Иоанн вонзил в него жезл свой. Митьков перекрестился и с молитвой предал душу Богу.

Между тем как царь безжалостно губил лучших сынов России, на наше отечество ополчались со всех сторон враги; Господь испытывал Русь и другими бедствиями: голод и болезни опустошали целые области; в 1571 году, в самый праздник Воскресения, Крымский хан явился около стен Москвы и зажёг предместье; при сильном ветре пламя быстро охватило весь город: кроме Кремля вся Москва сгорела дотла: по словам современников в ней погибло до 180.000 человек, так как множество людей из иных городов искали спасения в Москве. Хан смотрел с Воробьёвых гор на пылающую Москву; затем разорил несколько областей и увёл в Тавриду несметное число пленных. Гордый успехом своим, он прислал к Иоанну дерзкое, вызывающее письмо.

– Жгу и пустошу всё за Казань и Астрахань; пришёл я в твою землю с войском, всё пожёг, людей побил, искал тебя в Серпухове, ты убежал; пошёл в Москву, ты бежал оттуда; я в Москве сжёг посады и город опустошил, много людей побил, других в полон взял; хотел венца твоего и головы, а ты не стал против меня. А ещё хвалишься, что ты Московский Государь! Когда бы у тебя был стыд и доблесть, ты бы против нас стоял. Отдай мне Казань и Астрахань; а не дашь, то я в землю твою дорогу узнал, и опять меня скоро увидишь.

Иоанн в это время укрывался в безопасном месте и обвинял бояр в том, будто они подвели хана на Москву; объятый непонятной робостью, он смирился перед ханом, в угоду ему выдал знатного Крымского пленника, принявшего в Москве православие, и обещал отдать и Казань и Астрахань. Но хан не поверил ему и в следующий же год опять двинулся на Москву. Уже он стоял в трёх вёрстах от Серпухова, уже грозил Москве, уже делил между своими мурзами улицы и дома нашей столицы, только что возникавшей из пепла; но князь Михаил Воротынский выручил славу России, разбив наголову хана на берегах Лопасни.

Что было наградой за славную победу?

Прошло немного лет, – и этот великий вождь, один из немногих сподвижников лучших дел Иоанна, – этот шестидесятилетний герой, только что прославленный победой, терпел от руки царя страшные истязания. Оклеветанный рабом в чародействе и злых умыслах против Иоанна, он был призван к допросу.

«Не научен я от родителей в беса веровать и в чародейство, – отвечал князь, – а научен хвалить Бога единого, в Троице славимого; и тебе, Государю моему, служить верно.»

Иоанн велел жечь и мучить его, сам жезлом своим пригребал пылающие уголья к телу страдальца и наконец, едва живого, велел отвезти его в Кириллову обитель; но привезли в монастырь только бездыханный труп героя.

«Муж крепкий душою и умом! – восклицает Курбский, повествуя о смерти Воротынского, – священна, незабвенна память твоя в мире. Ты служил отечеству неблагодарному; но потомство будет знать о тебе; и не только на земле, но и на небесах преславна будет память твоя как мученика и победоносца, оборонявшего христиан от неверных».

Помнит благодарная Россия имя Воротынского, помнит имена многих и других славных жертв злобы и подозрительности Иоанна, но не восставала в защиту их. Все переносили с христианским терпением страдания свои, весь дикий произвол, тяготевший над Россией; Россия покорялась ему, как проявлению воли Бога, испытующего её веру, карающего за грехи. А всё тяжелее и тяжелее становились удары; с каждым годом усиливались свирепость и подозрительность Иоанна; некоторые действия его, казалось, были действием помрачённого разума. Так он возвёл в великокняжеский сан крещёного Казанского царя Симеона Бекбулатовича, требовал, чтобы ему воздавались все почести, сам писал к нему челобитные, в коих именовал себя только Иваном Московским, потом свергал с высоты сего призрачного государя, ссылал его в Тверь; писал к Английской королеве письма, прося у неё убежища на случай, если будет изгнан подданными своими; составлял завещание, в котором представляет себя действительно изгнанным из России мятежниками-боярами, и скитальцем по чужим землям. Опричнина была уничтожена после семилетнего существования; но казни не прекращались. Гибли без разбора и воеводы, и бояре, и иноки, и священники: так казнены были на Кремлёвской площади бывшие любимцы царя, Чудовской архимандрит и Благовещенский протопоп.

К иностранцам, жившим в России или посещавшим её на время, царь относился большей частью милостиво, хотя иногда и им приходилось испытывать порывы его гнева. Так, когда он в 1563 году возвратил России Полоцк, то велел избить всех находившихся там Бернардинских монахов и потопил в Двине пастора, которого заподозрил в том, что он распространяет свои мнения между православными. В другое время, любя беседовать о церковных вопросах и высказывать свои познания в богословии, он охотно вступал в прения с лютеранами и последователями различных протестантских сект, и они могли свободно излагать перед ним свои мнения. Он поручил английскому пастору Коле изложить письменно англиканское вероучение, которое ему понравилось. Одно время считали у нас царя довольно склонным к протестантизму, и в народе говорили, будто бы один иностранный врач Бомелий, или как звал его народ, лютий волхв Бомелий, чуть не отвёл царя от православия в протестантизм. Но такое мнение было ошибочно. Иоанн смотрел на реформу, как на беззаконное восстание против церкви, и на проповедников новых учений, как на похитителей права учительства, действующих из желания угодить толпе.

Однако слух о расположении Иоанна к протестантизму прошёл и за границу, и несколько раз проповедники новых верований приходили к нам то открыто для проповеди, то тайно, прикрываясь политическими поручениями. Так в 1570 году вместе с посольством от польского короля прибыли к нам последователи разных протестантских учений, в том числе пастор Чешских и Моравских братьев, славянин Рокита, с которым царь согласился иметь прения о вере. Беседа эта, как сообщают иностранные писатели (Олеарий, Одерборн), происходила торжественно. Царь, окружённый боярами, сидел на великолепном троне, пастор Рокита на возвышенном месте, покрытом коврами. Царь открыл заседание речью, в которой коснулся главных пунктов протестантских вероучений, упрекал реформаторов тем, что новыми учениями своими они испепелили всю Европу, затем предложил Роките десять вопросов.

«Какое, по вашему мнению, основание для оправдания человека? – спрашивал он между прочим.

Если человек, как вы говорите, спасается одной верой, то зачем же Христос будет судить людей по делам их и зачем в Писании так часто говорится о достоинстве добрых дел?

Как ты думаешь о постах, которые, как я слышал, ваши последователи совсем оставили, между тем как посты полезны и для тела и для души, – сохраняют душе бодрость и крепость?»

Рокита отвечал на вопросы царя, защищая протестантское вероучение, но речь его царь опровергнул письменно. Всё это прение было записано Рокитой, с присовокуплением статьи учёного евангелика Лазицкого, защищавшего ответы Рокиты и вообще лютеранское учение.

Речь и вопросы Иоанна доказывают в нём довольно основательное знание протестантских вероучений; но и в торжественном прении, пылкий и гневный, он не мог воздержаться от бранных слов, «Лютер, как по своей жизни, так и по своему имени, был лют, – сказал царь, – как сатана со своими демонами, – он с своими способниками обольщает людей».

Признавая папу и латинян еретиками, он Лютера и последователей его даже не считал христианами.

«Они ненавистны верным слугам и друзьям Божиим, святым небожителям, потому что враждуют против них, поносят и разрушают их храмы, – говорил он. – Если я вступаю в состязание с Рокитой, то потому только, чтобы они не сочли меня несведущим в Писании и не подумали бы, будто я согласен с этим богохульным, изливающим яд, учением».

«Ты не только еретик, – сказал он, обращаясь к Роките, – но и раб антихристов, выдвинутый диаволом. Но есть и другие, хуже тебя; поэтому мы запрещаем вам распространять своё учение в наших владениях».

Года два после этого, однако же, когда прибыл жених Иоанновой племянницы, Магнус, и с ним до 200 человек протестантов, царь позволил построить протестантскую церковь в двух вёрстах от Кремля: но постоянно запрещал протестантам распространять свои мнения между православными. Раз в Полоцке он одного пастора велел утопить в Двине; другого ударил по голове за то, что они дерзнули сравнить Лютера с апостолом Павлом; то позволял, то запрещал им иметь свои церкви в Москве; возбранял лютеранам вход в православные храмы.

Впрочем, надо сказать, что не равны были его отношения и к православной Церкви. Изъявляя наружное уважение к святыне, он в то же время грабил и разорял церкви и монастыри; одни обители украшал богатствами, награбленными в других монастырях. Особенным расположением его пользовались обители Троице-Сергиева и Кирилло-Белозерская. В Троицкой лавре он воздвиг соборы Успенский и Сошественский; в Кирилло-Белозерскую обитель свёз сокровища, награбленные в Новгороде и Пскове, оградил обитель каменной стеной и говорил, что в ней намерен постричься, чтобы в покаянии и молитве провести остаток жизни. Впрочем, он и эту обитель укорял за упадок в ней строгой иноческой жизни; писал наставительные послания инокам, ибо всегда любил высказать своё знание церковных правил и священного Писания. Любопытно послание его в Кириллову обитель. Туда были посланы царём опальные бояре, Шереметев и Хабаров; власти монастырские относились к ним со снисхождением, и это снисхождение к опальным было крайне неприятно царю.

«Подобает вам усердно следовать великому чудотворцу Кириллу, – писал Иоанн, – предания его крепко держать, об истине крепко подвизаться и не быть бегунами, не бросать щита; возьмите всё оружие Божие и не предавайте чудотворцева предания ради сластолюбия. В малом допу́стите ослабу – большое зло произойдёт. Так от послабления Шереметеву и Хабарову чудотворцево предание у вас нарушено. А если нам благословит Бог у вас постричься, то монастыря у вас уже не будет, а вместо того будет царский двор! Но тогда зачем идти в чернецы, зачем говорить: отрицаюсь от мира и от всего, что в мире?.. Великие светильники, Сергий и Кирилл, Варлаам, Димитрий, Пафнутий и многие преподобные в Русской земле установили уставы иноческому житью, крепкие, как надобно спасаться; а бояре, пришедши к вам, свои любострастные уставы ввели; значит, не они у вас постриглись, а вы у них; не вы им учители и законоположители, а они вам. Да, Шереметева устав добр – держите его; а Кириллов устав плох – оставьте его... То ли путь спасения, что в чернецах боярин боярства не острижет, а холоп холопства не избудет?.. Когда рыболов Пётр и поселянин Иоанн Богослов, и все двенадцать убогих станут судить сильным царям, обладавшим вселенной, то Кирилла вам своего как с Шереметевым поставить? которого выше? Шереметев из боярства постригся; а Кирилл и в приказе у государя не был. Видите ли вы, куда вас слабость завела? Сергий, Кирилл, Варлаам и другие святые не гонялись за боярами, да бояре за ними гонялись, и обители их распространились, потому что благочестием монастыри стоят и не оскудны бывают. У Троицы в Сергиеве монастыре благочестие иссякло, и монастырь оскудел: не пострижётся никто и не даст ничего. А на Сторожах до чего дошли? уже и затворить монастыря некому; по трапезе трава растёт».

Так поучал он иноков, а сам попирал все законы нравственности и все церковные постановления, хотя и продолжал оказывать Церкви наружное уважение. Овдовев в третий раз, царь вступил в четвёртый брак, не дозволенный Церковью. Уже по некотором времени после совершения брака, он счёл нужным созвать епископов и просить их утвердить благословением их этот беззаконный брак. И собор епископов положил утвердить брак ради тёплого, умильного покаяния царя, в то же время строго запретив кому-либо из подданных его последовать его примеру. На Государя собор только наложил епитимию; воспрещалось ему входить в храм до Пасхи, и только в этот день можно было ему причаститься св. Таин; в церкви должен был он стоять с припадающими и т. д. Да и эта епитимия снималась с него во время военного похода, и духовенство брало её на себя. Председателем на этом соборе был Владыка Новгородский, Леонид, человек корыстолюбивый и не достойный уважения; к этому времени митрополит Кирилл скончался, не оставив следа в истории, – и этот же собор, по воле царя, избрал ему в преемники Антония, который тоже был безмолвным зрителем совершавшихся беззаконий. Через год уже царь заключил в монастырь четвёртую супругу свою и вступил в пятый брак, на сей раз уже и не спрашивая церковного разрешения; затем вскоре женился и в шестой раз.

Владыка Леонид, оказавший такую угодливость царю, не избежал его гнева. За что, – не знают, – но призванный в страшную Александровскую слободу, он, по известию Курбского, был зашит в медвежью шкуру и затравлен собаками.

Как бы в доказательство, что гнев царя постигает равно благочестивых и недостойных, пострадал святой игумен Псково-Печерский Корнилий, – известный щедрой благотворительностью, просвещением и высоким благочестием. В продолжение сорокалетнего игуменства своего он довёл обитель до лучшего состояния, отечески заботился о благе иноков, распространял православие между соседней Чудью и Ливами, для которых строил храмы, снабжая их от себя всем необходимым. В 1558 году, когда русские осаждали Нарву, немцы, вопреки заключённому перемирию, возобновили военные действия в Страстную пятницу и, ругаясь над верой православной, бросили в огонь икону Богоматери с предвечным Младенцем и икону Святителя Николая. Пламя быстро охватило соседние здания, и русские, пользуясь смятением в городе, легко овладели Нарвой; иконы брошенные в огонь были найдены на пожарище неповреждёнными; игумен Корнилий и архимандрит Юрьевский освятили Нарву и Иван-город торжественным крестным ходом с этими иконами, которые впоследствии были доставлены в Москву. Корнилий щедро помогал окрестному населению, пострадавшему от ужасов войны, и, желая оградить вверенную им обитель от вражьих набегов, на собственные средства окружил её каменной стеной. Иоанн, посетив Псков после Новгородского погрома, обошёлся с Корнилием милостиво, но несколько лет после этого он в одном из походов своих посетил обитель; ему бросились в глаза сильные укрепления её. По всегдашней подозрительности своей, он усмотрел в этом желание независимости от Москвы, тем более, что игумен Корнилий был из рода боярского, всегда подозреваемого царём; в гневе царь убил игумена жезлом; «предпослал его царь земной Царю небесному в вечное жилище», – гласит надгробная надпись над преподобным Корнилием (Память 20 февраля). В то же время был предан смерти и ученик Кирилла, Вассиан Муромцев, известный учёностью и благочестием. По сказанию Курбского и Корнилий, и Вассиан были раздавлены каким-то мучительским орудием. Корнилий написал «повесть о Псковском Печерском монастыре». Её дополнили впоследствии другие писатели и внесли в неё позднейшие события.

А между тем война свирепствовала, истощая силы России: всё новые враги восставали на неё, ободрённые малодушием и робостью Иоанна, который, скорый на гнев в отношении к покорным подданным своим, трусливо смирялся перед врагами, унижал перед ними достоинство России. Самым грозным врагом нашим стал знаменитый воевода Седмиградский, Стефан Баторий, в 1576 году по избранию возведённый на престол Польский. Иоанн сначала отнёсся к нему надменно, не захотел считать его себе равным; но когда Баторий, объявив нам войну, стал вести её успешно, то вся гордость Иоанна смирилась; он стал всеми мерами добиваться мира, готов был на все самые унизительные уступки. Баторий взял у нас Полоцк, взял Сокол; Иоанн послал известить о сем Москву, а вскоре затем прибыл и сам. Он созвал на собор духовенство и объявил епископам, что церковь и отечество в опасности; что на Россию наступают многочисленные враги; турки, татары, шведы, Литва, Польша, венгры, немцы; что он с сыном, с вельможами и воеводами напрягает все силы свои, бодрствуя и день и ночь; но что и духовенству следует содействовать им и помочь деньгами; ибо казна истощена, а монастыри богатеют. Собор под председательством митрополита Антония постановил, чтобы монастыри возвратили государю сёла и земли, дарованные им великими князьями, и впредь не принимали ни в дар, ни в залог недвижимых имений (что, впрочем, не соблюдалось впоследствии). Положено было тоже составить подробный список доходам епископий и монастырей и из этих доходов брать лишнее на устройство войск. А пока царь взял с духовенства значительную сумму на военные издержки.

Но не казна была нужна. И казны, и войска было достаточно. Нужна была доблесть; а её-то не было и не могло быть в душе мучителя, омрачённой жестокосердием и злодеяниями, волнуемой страхом и постоянной подозрительностью. Погубив лучших вождей, Иоанн не доверял ни войску, ни военачальникам, постоянно страшился измены, и в робости и малодушии готов был всё уступить. Это, конечно усиливало дерзость и требования врагов. Вместо того, чтобы воевать с Баторием, он держал войско в бездействии, а отправлял к Баторию послов с мирными предложениями; наказывал послам говорить смиренно, терпеливо переносить унижения, оскорбления и даже побои. И Баторий действительно относился к ним надменно, предъявлял чрезмерные требования; требовал даже Новгорода и Пскова; на письма царя отвечал дерзко, исчислял его злодеяния, язвительно укорял его за трусость и малодушие. Предлагая Иоанну, во избежание кровопролития, решить войну поединком с ним, он кончил письмо словами: «Для чего ты к нам не приехал со своими войсками? Для чего своих подданных не оборонял? и бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями покрывает; а ты, орёл двуглавый, от нас прячешься».

Но Иоанн избрал иное средство: он решился просить посредничества между ним и Баторием у немецкого императора и папы, и для этого отправил гонца в Вену и Рим; а между тем отпраздновал свой шестой или седьмой брак и женил второго сына своего на Ирине Годуновой.

Император уклонился от посредничества; но папа охотно согласился. В это время в Риме считали Россию хорошо расположенной к Римской Церкви. Императорский посол Кобенцель говорил там, что «несправедливо считать русских врагами латинской веры, как было прежде; русские уважают Рим; знают, что в нём страдали великие мученики Христовы, которых они почитают более, чем сами латиняне; они гораздо охотнее говорят о вере с латинянами, чем с последователями Лютера». Основываясь на таком отзыве, папа Григорий XIII ещё ранее собирался отправить к Московскому царю священника с предложением ему присоединиться к Римской Церкви. Тем более обрадовался он теперь возобновлению сношений с Россией, что почин шёл от самого царя. Этого до сих пор ещё не бывало. Заметим, что папа Григорий XIII выказывал такую вражду к иноверным христианским исповеданиям, что, когда узнал о страшной резне Гугенотов во Франции в Варфоломеевскую ночь, то в знак радости и торжества велел осветить Рим потешными огнями.

Посланного от Иоанна, Шевригина, приняли в Риме с великим почётом; показывали ему достопримечательности Рима; водили его в храмы во время торжественных богослужений; показывали ему коллегию, где молодые греки изучали латинское богословие. Шевригину было поручено предложить от имени Русского Государя союз против турок, для чего, прежде всего, было необходимо заключение мира с Баторием; запрещено было послу касаться вопросов веры; но, конечно, соединение церквей было главной целью папы, когда он, немедля, отправил в Москву, как посредника между Иоанном и Баторием, учёного богослова, иезуита Антония Поссевина.

Поссевин, доехав с Шевригиным до Праги, оттуда отправился сперва к Баторию в Вильну. Конечно, и он и папа благоволили более Баторию, покровителю иезуитов, чем Русскому Государю, схизматику; к тому же успехи Батория могли только радовать Поссевина, облегчая порученное ему дело; чем тяжелее положение Иоанна, тем более можно было ожидать от него уступчивости желаниям папы; Баторий убеждал иезуита не верить Иоанну. «Государь Московский, – говорил он, – хочет обмануть святого отца; видя грозу над собой, он будет всё обещать и соединение церквей, и союз против турок; но меня не обманет, и я честного мира добуду мечом своим». Поссевин благословил польского короля на ратные подвиги и затем поехал к царю, а Баторий двинулся с войском на Псков. Это было в августе 1581 года.

Встреченный у нас с почётом, какого не оказывали никакому послу, Поссевин прибыл в Старицу, где находился царь со всем двором своим. После краткого отдыха, он с четырьмя братьями-иезуитами представился царю, которому от папы поднёс дары: крест с изображением страстей Господних, чётки с алмазами, и книгу в богатом переплёте о Флорентийском соборе; передал и письма папы к царю, царице и двум царевичам. Называя Иоанна возлюбленным сыном и уверяя его в своём расположении, папа обещал склонить Батория к честному миру, в надежде, что и Иоанн дарует мир Церкви, соединив Церковь Русскую с Апостольской, напоминал, что греческая империя пала от того, что не приняла Флорентийского собора. Поссевин добавил к этому, что папа надеется, что Иоанн, заключив мир с Польшей и Швецией, вступит в союз с Европейскими государями против турок; что дозволит Венецианским купцам свободно торговать в России и строить в ней церкви.

Царь принял и выслушав Иезуита благосклонно, встал при имени папы, но дал понять, что прежде всяких дальнейших переговоров надо заключить мир с Баторием; сказал, что Венецианцам он дозволяет торговать в России и молиться Богу, как им угодно, «но, прибавил он, церквей Римских у нас не бывало и не будет».

Иезуиты обедали у царя с боярами и вельможами; и через несколько дней Поссевин отправился к Баторию для переговоров, удивлённый великолепием двора Иоанна и радушием, с которым был принят. Он сообщает в реляции своей, что за обедом царь сказал ему; «Антоний, укрепляйся пищей и питием; ты совершил дальний путь, будучи послан к нам святым отцом, главой и пастырем Римской церкви, которого мы признаём наместником Иисуса Христа», – «которого мы глубоко чтим», – говорит наш летописец, передавая эту беседу.

Отпуская Поссевина, царь сказал ему, что теперь посылает его к Стефану королю по важным делам, а что, по возвращении его, даст ему знать о вере.

Тем временем Баторий осаждал Псков. Среди мрака и позора этого несчастного времени, славная защита Пскова ярко сияет блеском доблести, великодушием, христианского и гражданского мужества. Князь Иван Петрович Шуйский, которому была вверена защита города, поклялся в Успенском храме перед иконой Богородицы за себя и за сподвижников своих, что не даст Пскова; и все свято исполняли долг свой. Стотысячное войско Батория, привыкшее к победам, одушевлённое недавними успехами и присутствием самого короля, тщетно осаждало с января плохие укрепления старого Пскова. Их обороняло войско немногочисленное (всего 30.000 человек), но сильное твёрдой решимостью стоять за долг свой даже до смерти. И войско, и граждане, и с ними всё духовенство, стояли за одно, – каждый по мере сил и возможности, даже жёны, не опасаясь смерти, под градом пуль, приносили помощь раненым; духовенство молитвой и увещаниями ободряло защитников.

Накануне праздника Рождества Богородицы чудное видение доказало Пскову, что его небесные молитвенники не безучастны к его судьбе. Один слепой старец, инок Покровского монастыря, узрел, что, в сиянии великого света, простирающегося от Печерского монастыря до города Пскова, шествует по воздуху Пресвятая Богородица и входит в Покровскую церковь. При ней преподобный Антоний Киево-Печерский и игумен Корнилий Псковский, за несколько лет перед тем убиенный Грозным. Выйдя из храма, святая Богородица стала на стене близ Покровской башни; тут явились и поклонились ей Псковские угодники: Святитель Нифонт, князья Всеволод-Гавриил и Довмонт-Тимофей, преподобные Евфросин и Савва, и блаженный Николай Салос. Но вид её гневен, когда она, смотря на град, укоряет его в беззаконии; «и за грехи ваши, злые человеки града сего, – говорит она, – пришла на вас туча и беда великая». Святые, пав к её ногам, умоляют её не прогневаться до конца и умилостивить Господа, да простит граду Пскову и народу согрешившему. И Пресвятая Богородица повелевает, чтобы весь народ прилежно и непрестанно молил Господа Бога, и чтобы начальствующие особенно стерегли то место, Покровскую башню, поставив тут пушки, направленные на шатры королевские. Видение исчезло, и старец инок поспешил поведать о нём воеводам и духовенству.

День 8 сентября действительно казался последним днём Пскова. Воеводы Батория хвалились, что в тот вечер будут ужинать с королём в Псковском замке, и направили против города все силы свои. Приступ начался именно на месте, указанном в видении; от действий вражеских орудий образовался пролом в стене близь Покровской башни, и тут закипела страшная битва. Уже часть вражьего войска порвалась в город, уже на одной из башен взвилось королевское знамя; казалось, что всё потеряно. Князь Шуйский словом и примером ободрял падающее духом войско; духовенство, узнав, что «Литва» уже на башнях и в стенах, двинулось из соборного храма с древней иконой Богородицы, с крестами, священными хоругвями, с мощами святого Всеволода-Гавриила, и под ядрами врагов с молитвенным пением обходило стены. Защитники города воодушевились новой силой, бросились на врагов, бились, пока стены не очистились от ног «Литвы»; и день, грозивший Пскову гибелью, стал славнейшим днём в его летописях. Неприятель был отбит, потерпев огромный урон, оставив в руках Псковичей много пленных, много знамён и пушек. Ночью соборный храм св. Троицы огласился хвалебным и благодарственным пением Богу, явившему милость Свою Псковичам. «Братья, – говорил воевода, – вот миновал для вас день трудов, радости и мужества. Да поможет нам Бог продолжать, как начали! Пали сильные враги наши; а мы, немощные, препоясались силой. Исполин лишился хлеба; а мы, алчущие милосердия Божия, исполнились благ. Будемте готовы умереть за церковь и за царя, и не помыслим предаваться робости или отчаянию».

Все в ответ воскликнули: «Готовы мы за Христову веру умереть; как начали, так и совершим с Богом, без всякой хитрости».

Не успев взять Псков силой, Баторий попытался завести с ним переговоры, но осаждённые отказались переговариваться с врагами. Король пустил в город стрелу с письмом, предлагая осаждённым самые выгодные условия, обещая безопасность и неприкосновенность веры и обычаев, если сдадут Псков, и грозя всем гибелью, если станут упорствовать. Ему отвечали тем же путём.

«За богатство всего мира не преступим крестного целования. Если Бог за нас, не боимся никого; готовы умереть, а не предадим Государя нашего и града Пскова. Иди на нас; а кому Богу угодно, тому Он даст победу».

Баторию не удалось даже взять Печерский монастырь, в 56-ти вёрстах от Пскова. Иноки не захотели и слышать о сдаче, хотя единственное укрепление обители была каменная ограда, недавно сооружённая игуменом Корнилием. При помощи трёхсот воинов, под начальством Юрия Нечаева, приступ был отбит. Войско Батория зимовало под Псковом: он всё надеялся одолеть мужество защитников; а между тем вёл переговоры с Иоанном при посредничестве Поссевина. В сущности, мир был нужнее Баторию, чем Иоанну, который имел сильное войско, между тем как войско королевское было изнурено. Польский сейм, недовольный продолжительностью войны, отказывал королю в средствах: да и доблестная защита Пскова доказала Баторию, что русские умеют постоять за себя. Но робость и малодушие Иоанна решили дело в пользу Батория. Он уступил королю Полоцк, Велиж; уступил города Ливонские, купленные трудами 24-летней войны, и заключил мир, унизительный для России.

Выполнив таким образом порученное ему дело, позаботившись о заключении мира выгодного для Батория, Поссевин поспешил к царю в надежде, что ему удастся выполнить и другое поручение, для него ещё более важное.

Пока шли переговоры о мире, в Александровской слободе совершилось ужасное событие. В порыве гнева Иоанн убил старшого сына своего, наследника престола. Что именно было причиной этого страшного злодеяния, о том рассказывают различно. Одни говорят, что однажды Иоанн хвалился перед сыном богатством своим; царевич же сказал на то, что доблесть лучше богатства, стал укорять отца за робость его, за его готовность заключить с Баторием унизительный мир и просил послать с ним войско на выручку Пскова. Другое известие гласит, что не один только царевич негодовал на малодушие Иоанна, но что во всей Москве на то роптали, и что, наконец, москвичи, собравшись, объявили царю, что время унять врага, что все они готовы положить жизнь за отечество и желают с царевичем во главе их идти на Батория; к ним присоединился и царевич. Иоанн задрожал от гнева и воскликнул: «Злодей, ты заодно с мятежниками, возмущаешь против меня народ мой, хочешь лишить меня власти»! Тяжёлым жезлом своим ударил он царевича в голову. Тот упал, обливаясь кровью. Тогда отец опомнился и в ужасе наклонился к сыну, обнимал, лобызал его, молил о прощении; в исступлении кричал, рвал на себе волосы. Несчастный царевич утешал его, с любовью лобызал руку, нанёсшую смертный удар. Всякая помощь оказалась тщетной. Через четыре дня царевич скончался, ни единым словом не упрекнув отца. Царь был в отчаянии, сидел неподвижно у тела убиенного сына, не зная сна, не принимая пищи; в день похорон бился о гроб с воплем, хотел отказаться от престола! Затем он послал обильные милостыни в монастыри, восточным патриархам, в Иерусалим ко гробу Господню, чтобы везде совершались молитвы о душе усопшего, – и несколько успокоился.

Когда Поссевин прибыл к царю, прошло уже около трёх месяцев после этого ужасного события. Царь и весь двор его были в унынии и глубоком трауре. Иезуит надеялся, что теперешнее настроение царя окажется благоприятным его делу.

«Я нашёл царя в глубоком унынии, – писал он, – пышный двор казался смиренной обителью иноков. Но судьбы Всевышнего неисповедимы: самая печаль царя, некогда столь необузданного, расположила его с умеренностью и терпением слушать мои убеждения».

Однако Посеевин не имел причины быть довольным успехом. Царь поблагодарил его за его труды по переговорам о мире; но когда иезуит завёл речь о главной цели своей, то царь старался отклонить этот вопрос. «Что нам спорить о вере? – говорил он. – Каждый хвалит свою веру и не любит, чтобы ему противоречили; отсюда бывает гнев и досада, а я желаю мира».

Поссевин умолял царя, чтобы ему было дозволено иметь с ним беседу о вере и о соединении церквей, уверяя, что гнева и брани не может быть, и царь наконец согласился. В назначенный день Поссевин прибыл в тронную палату с тремя товарищами и переводчиком-литвином. При царе были бояре и князья, но никого не было из духовенства. Царь опять повторил, что не желал бы затрагивать вопроса о вере.

– Мне уже пятьдесят первый год, – сказал он, – воспитан я в правилах истинной веры, и менять мне её не годится. Придёт страшный суд, и тогда Господь сам рассудит, какая вера лучшая, – наша или латинская; но если непременно хочешь, то говори.

– Государь, – сказал иезуит, – из всех милостей, оказанных мне тобой, величайшая есть дозволение говорить с тобой о предмете столь важном для спасения душ христианских. Святой Отец вовсе не хочет, чтобы ты оставил древнюю греческую веру, основанную на учении св. отцов; но Григорий XIII, сопрестольник Петра и Павла, хочет с тобой, великим Государем, быть в соединении веры, а вера Римская с Греческой одна; он желает, чтобы во всём мире была одна церковь: мы бы ходили в Греческую, а Греческой бы веры к нам ходили; а если книги не сполна в твоём государстве переведены; то и у нас есть книги Греческие, есть и мощи греческих великих святителей.

Затем Поссевин говорил подробно об истории церковной, о соборах, в особенности же о соборе Флорентийском, убеждая царя признать его уставы. «Читай деяния сего восьмого вселенского собора, утверждённого греческим императором, греческим духовенством, знаменитым иерархом твоей церкви, Исидором, – прибавил он, – и если где усомнишься, повели мне изъяснить тёмное. После сего войди в союз с папой и государями Европейскими, дабы изгнать турок; ибо союз крепок только, если основан на единстве веры. А если ты, государь, будешь в единении с папой, и в братском союзе с государями Европы, то какого не достанешь величия? Не только возьмёшь ты Киев, древнее достояние России, но будешь властвовать и в Византийской империи, отнятой Богом у греков за их отпадение от веры истинной. И папа, и Цезарь, и все государи будут об этом стараться».

Иоанн, выслушав речь Иезуита, отвечал ему: «Мы папе о вере не писали, да и с тобой я о ней не хотел бы говорить, – во-первых, потому, что боюсь уязвить тебя каким-нибудь жёстким словом; во-вторых, занимаюсь единственно государственными делами, мирскими, не толкую церковное учение; это есть дело нашего богомольца, митрополита. Без его благословение и всего священного собора, мы не дерзнём на такое великое дело. Ты говоришь смело: ты поп, и на то прислан из Рима. А вера наша христианская, а не греческая; мы веруем Христу, а не грекам. Что касается до восточного государства, то я доволен своим, и большого не желаю».

Затем, не упомянув ни о Флорентийском соборе, ни о союзе против турок, царь сказал, что в знак дружбы к папе он окажет покровительство купцам латинской веры и латинским священникам в России, – с тем только, чтобы они с русскими не толковали о вере; и опять повторил, что и сам не желает говорить о вере, чтобы не было досады.

Поссевин настаивал.

– О больших делах говорить не будем, во избежание спора, – сказал царь, – а вот малое дело. Ты поп, а у тебя борода подсечена, а бороду подсекать и брить не следует ни попу, ни мирским людям.

– Я бороду не секу и не брею, – возразил Поссевин.

– Ещё сказывал нам Шевригин, – продолжал царь, – что папа сидит на престоле, и что его носят и целуют у него ногу, а на туфле у него крест с распятием. Прилично ли это?

Поссевин стал говорить о величии папы, и объяснил, что садится он на престол для того, чтобы благословлять народ, и что поклоняются ему в воспоминание того, что в древние времена народ падал к ногам апостолов, проповедовавших ему истинную веру.

«Папу достойно величать, – прибавил он, – он глава христиан, учитель всех государей, сопрестольник апостола Петра, Христова сопрестольника. Вот и ты – государь великий, и прародитель твой был на Киеве, великий князь Владимир; и вас, государей, как нам не величать, и не славить, и в ноги вам не кланяться?»

И при этих словах иезуит поклонился царю в ноги.

Но это изъявление почтения не умилостивило Иоанна, который уже начинал сердиться.

«Говоришь про Григория слова хвастливые, – сказал он, – что он сопрестольник Христу и Петру апостолу; говоришь это, мудрствуя от себя, но не по заповедям Господним.

Нас следует почитать по царскому величеству; а святители должны подавать пример смирения и не возноситься выше царей гордостью. Папа не Христос, престол, на котором его носят, не облако; те, которые его носят, не ангелы. Папе не следует Христу уподобляться и сопрестольником Ему быть; да и Петра апостола равнять Христу не следует; который папа по Христову учению, по преданию апостолов и прежних пап – от Сильвестра до Адриана, ходит, тот папа сопрестольник этим великим папам и апостолам; а который папа не по Христову учению и апостольскому преданию живёт, тот папа волк, а не пастырь».

«Если уж папа волк, а не пастырь, то мне и говорить нечего! – воскликнул Поссевин с негодованием. – Зачем же ты посылал к нему о своих делах? Тогда ты называл его пастырем Церкви».

Царь смягчился. «Вот я и говорил, что нельзя беседовать о вере, – сказал он, – без раздорных слов не обойдётся. Впрочем, называю волком не Григория, а папу, который не следует Христову учению. Но оставим это».

Государь ласково положил руку на плечо Поссевина и, отпустив его, велел отнести ему лучших блюд с царского стола.

Через несколько дней, призвав иезуита, царь сказал ему в присутствии бояр: «Антоний, прошу тебя забыть, что я, к неудовольствию твоему, сказал о папе. Мы не сходимся в некоторых правилах веры; но я хочу быть в дружбе со всеми христианскими государствами и пошлю с тобой одного из сановников моих в Рим; а за оказанные мне услуги благодарю».

Поссевин затем беседовал с боярами, старался доказать им превосходство Римской веры и заблуждения греков; просил их убедить царя послать в Рим несколько грамотных молодых людей для того, чтобы они изучили язык итальянский или латинский, дабы тем облегчить сношения между Римом и Москвой; убеждал тоже царя не принимать лютерских магистров, отвергающих святую Богородицу и святых угодников, а принимать только латинских священников. На всё царь отвечал уклончиво, не обещая ничего; а о союзе против турок более не говорил. Он добился замирения с Баторием и более не нуждался в услугах Поссевина. Впрочем, он ещё принимал его несколько раз; и в одно из воскресений Великого поста, призвав его, сказал ему: «Антоний, зная, что ты желаешь видеть обряды нашей Церкви, я велел отвести тебя ныне в храм Успения, где и сам буду; да созерцаешь красоту и величие истинного богослужения. Там обожаем мы небесное, а не земное; чтим, но не носим митрополита на руках. И святого апостола Петра не носили верные: он ходил пеш и бос; а ваш папа именуется его наместником».

– Государь, – отвечал Поссевин, как сам повествует, – всякое место свято, где славят Христа; но пока мы не согласились в некоторых догматах и пока митрополит русский не будет в сношениях с св. Отцом, я не могу видеть вашего богослужения. Опять скажу тебе, что воздавать честь архипастырю Церкви есть долг, а не грех. Вы не носите митрополита, но моете себе глаза водой, которой он вымоет себе руки.

Царь объяснил, что это делается в воспоминание страстей Господних, а не в честь митрополита, и затем пошёл в собор; двинулись за ним и придворные и увлекли с собой и Поссевина. В дверях царь, оборотившись к нему, сказал: «Антоний, смотри, чтобы за тобой кто-нибудь из лютеран не вошёл».

– Мы с лютеранами общения не имеем, – отвечал иезуит, – и, не войдя в храм, улучил удобную минуту, чтобы тихонько уйти. Думали, что царь очень рассердится, но он только сказал: «Его воля, пусть делает, как знает».

До самого отъезда своего Поссевин пользовался почётом и знаками царской милости: по его просьбе Иоанн освободил восемнадцать испанцев, как-то попавших к нам в плен из Азова, и перед отъездом иезуита опять благодарил его за посредничество и подарил ему драгоценных соболей; с ним послал и папе подарок при письме, в котором уверял папу в дружественном расположении, но не касался вопроса о соединении Церквей.

Несмотря на почёт, оказанный ему, Поссевин унёс из Москвы впечатление, что русские смотрят на латинство крайне враждебно. «Московиты до того не любят латинство, – сообщает он в записках своих, – что если желают кому беды, то говорят: чтобы тебе латинником сделаться».

В конце царствования Иоанна христианству открылась дорога и в новую обширную страну, Сибирь. Покорение Сибири было последним замечательным событием долгого царствования Грозного. Иоанн не достиг ещё старости: ему было только 53 года, но он уже казался дряхлым старцем, – до того извели его бурные страсти и неумеренная жизнь. Он видимо клонился ко гробу; а между тем, после первой поры отчаяния по убиенном сыне, возвратился к прежней жизни: опять тешился страданием людей. Так, собрав однажды Ливонских пленных, он велел выпустить на них медведей и, стоя у окна, смотрел, как звери терзали несчастных; он замышлял о новом браке, хотя недавно родился у него сын от шестой жены. Но в начале 1584 года открылась у него страшная болезнь, какое-то гниение внутри, между тем как тело его пухло и покрывалось зловонными ранами. Встревоженный, он призывал искуснейших лекарей, обращался и к знахарям; посылал щедрые подаяния по церквам и монастырям, думая тем умилостивить Господа. Но болезнь всё усиливалась. Явившаяся в то время комета показалась царю дурным предзнаменованием. Однажды вечером он вышел на красное крыльцо её посмотреть, долго глядел на неё и, изменившись в лице, промолвил: «это знамение моей смерти».

Однажды Иоанн вышел на крыльцо посмотреть её

Иногда он впадал в беспамятство, в бреду звал убиенного сына; потом, когда становилось легче, вновь надеялся на выздоровление. Незадолго до кончины, он разбирал сокровища свои, показывал их англичанину Горсею, объясняя ему качества и таинственные свойства драгоценных каменьев. 18 марта, чувствуя себя лучше, он стал вечером играть в шахматы с князем Бельским, и вдруг упал. Поднялась тревога, врачи окружили царя, старались ему помочь, – напрасно, – явился с духовенством и митрополит Дионисий, недавно заменивший умершего Антония, и совершил над умирающим царём обряд пострижения; и уже не Иоанн, а инок Иона был вынесен из Кремлёвского дворца в Архангельский собор к усопшим предкам.

По смерти грозного царя Иоанна повеяло на Россию новым духом, пухом любви и милосердия: на престол взошёл кроткий и благочестивый царь Феодор. Совет, или верховная дума, из пяти лиц, назначенных самим Иоанном, должна была помогать новому государю, слабому здоровьем и неопытному в делах правления. Вскоре, впрочем, вся власть перешла в руки царского шурина, Бориса Годунова, замечательного умом, красноречием и величественной красотой.

Утверждённый на престол приговором Великой Земской Думы, Феодор был торжественно венчан на царство в Успенском соборе шесть недель после смерти отца, в праздник Вознесения. Митрополит Дионисий вручил ему скипетр со словами: «блюди хоругви великие России».

Действительно, при державе кроткого царя Феодора и правлении умного и деятельного Годунова знамя Русское держалось «честно и грозно». Россия внушала уважение чужим державам и пользовалась давно ей неведомою тишиной. Феодор не имел блестящих способностей ума, но в простоте смиренного сердца любил правду, горячо желал блага России и дорожил её честью. Он начал своё царствование делом милосердия, отпустив без выкупа военнопленных поляков и немцев; но, любя мир как христианин, не уступал, ради мира, угрозам врагов. Король Шведский, предложив ему мир, в грамоте своей выразился с укоризной об отце его, царе Иоанне. Феодор отослал грамоту обратно и велел сказать, что сыну так не говорят о родителе. С Польшей был мир; Швеция должна была возвратить России некоторые города; довершено было покорение Сибири, Грузия предложила Русскому царю подданство своё.

Народ был горячо предан доброму Государю, видел в нём праведника, озарённого лучами святости, и верил, что его молитвы низводят на Русскую землю благословение свыше и ограждают её от бед и опасности.

«От рождения окружённый блеском и богатством мира сего, – пишет современник, – Феодор не увлекался ими, но всегда устремлял ум свой к Богу и сердечную веру сопровождал добрыми делами; любил церковные пения и дневные правила; тело удручал всенощными бдениями, воздержанием и постом; а душу питал поучениями божественных писаний, украшая её благими нравами». Бо́льшую часть дня царь проводил в молитве. Вставая обыкновенно в четыре часа утра, царь ожидал духовника в спальне, уставленной иконами, перед которыми день и ночь горели лампады. Духовник приходил с крестом, а за ним несли икону святого, чья память совершалась в тот день; царь клал земные поклоны, читал вслух молитвы, потом шёл с царицей к заутрени. Возвратившись, он принимал близких ему лиц, охотнее всего лиц духовных, с которыми любил беседовать; потом шёл к литургии, а после обеда и отдыха к вечерне; и не ложился спать, не приняв благословения от духовника. Часто посещал он монастыри в Москве и окрестностях. Царица Ирина, сестра Годунова, – славившаяся благочестием, умом и красотой, имела большое влияние на царя, и он во всех делах советовался с нею.

Самым значительным церковным событием этого царствования было учреждение у нас патриаршества, – и главное участие в этом деле принял сам царь Феодор, мало занимавшийся государственными делами, которые ведал Годунов. Давно уже, с той поры как Константинополь подпал власти Турок, Русская Церковь была на деле независима и, с согласия четырёх патриархов восточных, ставила митрополита собором своих епископов, не сносясь с патриархом; но всё-таки не считалась Церковью самостоятельной и продолжала числиться в духовной области патриарха Константинопольского. Между тем древние патриаршие церкви на востоке, порабощённом неверными, подвергались притеснениям и уничижениям; а Русская Церковь возрастала и расширялась; уже Россия в сознании всех сделалась главной представительницей и защитницей православия; уже в России давно высказывалась мысль, что так как древний Рим пал от ереси, новый Рим и все древние патриаршие Церкви на Востоке находятся во власти безбожных турок, то Москва, третий Рим, стала хранительницей правой веры. Потому естественно было русским желать, чтобы Церковь Русская была признана вполне самостоятельной и равной патриаршим церквам, с патриархом во главе её.

В 1586 году патриарх Антиохийский Иоаким посетил Москву на возвратном пути из Литвы. Много приезжало к нам теперь духовных лиц с Востока за сбором пособий, но в первый раз прибыл один из патриархов. Его приняли с великим почётом; но при первой встрече с ним, когда патриарх посетил Успенский собор, где наш митрополит Дионисий собирался служить литургию, митрополит Русский первый благословил его; после этого Иоаким благословил Дионисия, «поговорил слегка, – так сообщает статейный список, – что пригоже было митрополиту от него благословение принять, да и перестал о том». Этим действием наш первосвятитель показал, как уже понимали у нас значение Русской Церкви. Затем, созвав в столовой палате собор из духовных и светских лиц, Царь Феодор выразил собору желание своё, чтобы Русская Церковь учреждением в ней патриаршества была признана самостоятельной и равной древним патриаршим Церквам. Такие соборы созывались тогда часто для обсуждения важных дел, обыкновенно по пятницам, как сообщает бывший у нас англичанин Флетчер. Царь, «помысля со своей благоверной и христолюбивою царицей Ириной, – гласит древнее сказание, – сообщил о своём желании собору. Он сперва указал в речи своей на постепенное развитие в нашей Церкви независимости от патриарха и прибавил: „Ныне Восточные патриархи только имя святителей носят, власти же едва ли не всякой лишены; наша же страна, благодатью Божией, во многое расширение приходит; и потому я хочу, если Богу угодно и писания божественные не запрещают, устроить в Москве превысочайший престол патриаршеский; если вам это угодно, объявите. По-моему, тут нет повреждения благочестию, но ещё более преуспеяния вере Христовой“».

Все одобрили мысль царя, но прибавили: «Благочестивый государь, пусть возвестятся о твоём желании патриархи вселенские, которых мы почитаем столпами благочестия; ибо хотя они и под властью неверных, но святыня, по слову Писания, тем осквернена не бывает. Сверх того, да не скажут другие народы, а пуще всего еретики, хулящие нашу веру, что в царственном граде Москве патриарший престол устроился одной царской властью».

Патриарх, коему сообщили желание царя, обещал иметь о сем совещании с восточными святителями, – что он и сделал по возвращении на Востоке, хваля при этом чистоту веры русских и их горячее участие к судьбе бедствующих братий.

В эту пору был в Москве митрополит Дионисий, прозванный грамматиком за учёность и красноречие; но он находился уже накануне падения. Много лиц, недовольных властью и силой Годунова, задумали свергнуть правителя. Вообразив себе, что Годунов особенно силен сестрой своей, царицей Ириной, они подали царю челобитную, в которой убеждали его развестись с бездетной Ириной и вступить в новый брак, как сделал дед его. Примеры двух последних царствований так сильно поколебали нравственность и власть закона в этом отношении, что даже митрополит подписал челобитную. Феодор отверг это предложения с негодованием, и Годунов остался в силе; но многие из участников в заговоре против него пострадали, – между прочими двое из князей Шуйских. Князь Иван Петрович Шуйский, славный защитник Пскова, был сослан на Белоозеро и там умер насильственной смертью; это осталось тёмным пятном на памяти Годунова. Митрополит Дионисий, смело укорявший правителя за властолюбие, лишился сана и был замещён архиепископом Ростовским, Иовом, о котором древнее известие говорит, что он был муж нравом, и учением, и благочинием, и благочестием украшенный. Он был вполне предан Годунову. Удалён был и Крутицкий архиепископ Варлаам за то, что он настраивал царя против Годунова.

Прошло два года; в продолжение этого времени известно стало через приезжего грека, что восточные патриархи совещались о том, как установить патриаршество в России, и что хотят послать к нам патриарха Иерусалимского по этому делу; но между тем дело не подвигалось. Очень вероятно, что не совсем довольны были в Царьграде тем, что Русская Церковь желает самостоятельности; а может быть, дело остановилось и от того, что там происходила перемена патриархов. Наконец, летом 1588 года пришло в Москву известие, что патриарх Константинопольский Иеремия прибыл в Смоленск; с известием и получена была грамота Царю от патриарха, просившего позволения прибыть в Москву. Царь немедленно отправил почётное лицо на встречу патриарха, в ответной грамоте приглашал его в Москву и повелел, чтобы везде был ему почётный приём. Это было исполнено. Из Смоленска в Москву патриарх ехал десять дней, везде встречаемый торжественно; и был принят в Москве с величайшим почётом. Когда он на осляти ехал к царю, сопровождаемый прибывшими с ним митрополитом Монемвасийским, архиепископом Еласонским и другими духовными лицами, то народ толпился на его пути, прося его благословения; набожный царь встретил его почётно и радушно, принял от него дары, состоявшие большей частью из частиц святых мощей, сам щедро одарил его и поручил правителю переговорить с первосвятителем. Тут узнали о горестной судьбе его. Патриарх Иеремия в продолжение десяти лет правил Константинопольской церковью; потом по воле султана лишился сана и был сослан в заточение на остров Родос. Лет через пять, заместивший его патриарх в свою очередь был низложен, Иеремия был возвращён, но нашёл, что всё церковное имущество разграблено и патриарший храм превращён в мечеть. Султан не мешал патриарху строить новый храм, но средств не было никаких, и патриарх мог только выпросить позволение ехать в Россию, надеясь, что усердие верующих снабдит его средствами к сооружению храма.

Когда приступили к переговорам об учреждении патриаршества у нас, то царь, тронутый бедствиями первосвятителя, предложил было ему остаться в России и быть у нас патриархом, – но с тем, чтобы жить ему во Владимире, а митрополиту Иову по-прежнему в Москве. Но на это не согласился Иеремия, находя, что, живя вдали от царя, он будет бесполезен русской Церкви, и предпочёл возвратиться к той бедствующей Церкви, которую «как мать восприял». Обо всех переговорах со святителем сообщал царь духовным и светским лицам, с которыми часто совещался. Наконец, на соборе, с благословения первосвятителя Вселенского, было положено избрать Московского патриарха собором русских епископов. Это было уже месяцев через шесть после прибытия патриарха.

Епископы собрались в Успенском храме, куда прибыл и патриарх со своими спутниками; и по совещанию в приделе Похвалы Богородицы вынесли имена трёх лиц, дабы из них государь выбрал того, кто ему более угоден. Патриарх с епископами повезли к царю список избранных; и из них царь избрал Иова, которого патриарх тут же, в государевых палатах, благословил как наречённого патриарха Московского.

Через несколько дней после этого, 26 января 1589 года, патриарх Иеремия с великой торжественностью совершил и посвящение нового патриарха.

После церковного торжества был у государя обед для патриархов, высшего духовенства и бояр. Когда подано было третье кушанье, новопоставленный патриарх Иов встал из-за стола, и с крестом в руках, на осляти, отправился вокруг Кремлёвских стен, кропил их святой водой, осенял крестом, произнося молитву о целости града. Осля вёл знатный боярин; впереди шли певчие и пели избранные стихиры; за патриархом дворяне, боярские дети и множество народа. Сойдя на Флоровском мосту, патриарх совершил молебствие, и потом тем же торжественным шествием возвратился в царские палаты, где снова занял своё место за столом. Тот же обряд совершал патриарх Иов, когда у себя давал обед духовенству. Несколько дней сряду объезжал он улицы Москвы, призывая на неё благословение Божие. Торжественные приёмы патриархов у царя и царицы сопровождались подарками им и грекам, прибывшим с вселенским первосвятителем.

Тот же самый собор, который узаконил избрание патриарха, постановил: быть в Московской Руси четырём митрополитам, шести архиепископам и восьми епископам. Через несколько дней патриарх Иов, в присутствии Иеремии, возвёл в митрополиты архиепископов: Новгородского, Казанского, Ростовского и Крутицкого, который стал викарием или постоянным помощником патриарха, в архиепископы были возведены епископы: Вологодский, Суздальский, Смоленский, Рязанский и Тверской. Епархия Нижегородская была открыта позднее; а шестым архиепископом считался некоторое время архиепископ Еласонский Арсений, – грек, прибывший в Москву с патриархом Иеремией. Он стал жить при Архангельском соборе, совершая в нём службу по усопшим князьям, и подписывался то Архангельским, то Еласонским архиепископом. В 1602 году была открыта шестая архиепископия в Астрахани. Кроме существующих епархий предполагалось несколько новых: Псковская, Ржевская, Устюжская, Белозерская, Дмитровская; но открыта была только Псковская и через несколько лет Карельская, которая существовала недолго.

Избрание и постановление патриарха были, по повелению царя, описаны на пергаменте золотом и червлёной краской: и эта уложенная и уставная грамота была скреплена печатями и подписями царя, патриархов, архиереев и других духовных лиц.

Патриарх Иеремия жил у нас до мая месяца, проведя, таким образом, почти целый год в России. Перед отъездом он ещё был торжественно принят царём, который поднёс ему богатые дары и, отпуская его, выразил желание, чтобы учреждение патриаршества в Москве было утверждено собором восточных патриархов. С Иеремией государь отправил к султану письмо, в котором убеждал его быть милостивым к христианам, и тоже послал в Константинополь значительную сумму для сооружения новой патриаршей церкви.

Через год митрополит Тырновский и всей Болгарии привёз в Москву соборную грамоту, которой восточные патриархи утверждали учреждение патриаршества в России и постановляли: поминать Московского патриарха после Иерусалимского, то есть пятым в чиноначалии Восточной церкви; ставиться русскому патриарху собором русских епископов и извещать о своём поставлении патриарха Константинопольского, которого все восточные патриархи имеют начальным и именуют большим братом; в свою же очередь и Константинопольский патриарх извещает о своём поставлении Московского.

Эта грамота не имела подписи только патриарха Александрийского, потому что в эту пору престол Александрийский был празднен; но, вследствие письма царя, новопоставленный патриарх Александрийский поспешил в особом послании выразить своё одобрение учреждению патриаршества в Москве; при чём убеждал государя завести у себя училище греческих наук, живой огонь священной мудрости, ибо у нас, – писал он, – источник мудрости грозит иссякнуть совершенно.

При этих возобновившихся частых сношениях с Востоком и патриарх, и царь, и царица, и правитель получали от восточных святителей послания с молениями о помощи, и от нас посылались щедрые дары церквам восточным. Бедствующие восточные первосвятители сильно нуждались в такой помощи; ибо султаны беспрестанно увеличивали как ежегодную подать, платимую ими в казну, так и взнос, требуемый от каждого патриарха при поставлении его. Чтобы чаще получать этот взнос, султаны часто сменяли первосвятителей, и это производило в Восточной церкви печальные смуты и беспорядки. Неоткуда было православному востоку и ожидать помощи, как от России, единственной сильной православной державы; всё чаще и чаще стали нас посещать греки и были всегда принимаемы радушно и отпускаемы с дарами. Вскоре один из сопровождавших патриарха Иеремию, Арсении Еласонский, прибыл к нам вновь, и уже остался в России. Сохранилось его любопытное повествование о посещении им России с патриархом Иеремией.

В своей грамоте к патриархам восточных церквей, патриарх Иов, от имени нашей церкви, обещался иметь с ними едину волю, един совет и едино согласие. Более чем когда-нибудь нужно было теперь такое согласие, когда со всех сторон ополчались враги на веру православную, – когда православные, теснимые на Востоке турками, подвергались ещё гонению в юго-западных русских областях от латинян-поляков. Польша, убеждённая, что эти земли только тогда прочно сольются с нею, когда в них будет совершенно подавлено православие, связывающее их с Россией, теперь напрягала к осуществлению этой цели все усилия свои. Давно эти области жили отдельной от Московской Руси жизнью, так что даже признание самостоятельности Русской церкви и независимости её от Константинопольского патриарха не коснулось их. Имея своего митрополита, Церковь Киевская оставалась под ве́дением патриарха Константинопольского и переживала теперь трудные испытания, а Московская Русь не была в состоянии помочь ей.

Латиняне направляли и против неё усилия свои. Ещё в начале царствования Феодора. Поссевин, раздражённый неудачей посольства своего в Москву, старался вновь поднять на неё Батория и выпросил для этого денежную помощь Баторию у папы Сикста V; но вскоре за тем Баторий умер, и войны не было. Бесполезна для латинян осталась и двукратная присылка в Россию аббата Комулея, на которого возлагалось много надежд, в особенности потому, что будучи славянин, из Истрии, он мог объясняться с русскими. Для поляков-латинян открылся иной путь, когда на Русь обрушились бедствия самозванщины и смутного времени.

В 1591 году совершилось у нас страшное преступление. Малолетний Димитрий, сын Иоанна от последнего брака его, был злодейски умерщвлён в Угличе, где жил с матерью, царицей Марией, и её братьями, Нагими. Народ сбежавшийся на звон набатного колокола, растерзал убийц. Годунов прислал митрополита Крутицкого для погребения царевича и князя Василия Ивановича Шуйского с доверенными лицами для исследования дела. Они донесли, что отрок, страдавший падучей болезнью, сам закололся ножом в припадке недуга; но мало кто поверил этому, – и во всей России утвердилось мнение, что истинный виновник убийства сам Борис Годунов, который, стремясь сделаться царём после бездетного Феодора, подкупил злодеев, чтобы умертвить отрока. За розыском о смерти царевича последовали строгие кары: братья царицы Марии за небрежения были сосланы в заточение; сама царица была пострижена под именем Марфы в монастыре св. Николая на Выксе близ Белоозера; множество лиц пострадали как виновные в мятеже; даже набатный колокол, созвавший народ на место преступления, был снят и отправлен в дальний Сибирский край, Углич, бывший до тех пор городом значительным, с большим населением и множеством церквей, утратил значение своё.

Был ли действительно виновен Борис?

Это и по сию пору не решила история; но со смерти царевича он утратил доверие народа: в его заботах о благе России усматривали своекорыстную цель; во всяком бедствии, постигавшем Россию, подозревали его участие. Случился в Москве сильнейший пожар, на праздник Троицы, когда царь был на богомолье в Сергиевом монастыре; Годунов щедро помог пострадавшим и на собственные средства отстроил целые улицы; но в народе ходил слух, что он через людей своих поджог Москву, для того, чтобы отвлечь общее внимание от недавнего убийства. То же стали говорить, когда месяца через полтора хан Крымский с громадной силой нагрянул на Москву.

В эту тяжёлую годину царь Феодор ещё более привлёк к себе любовь народа Сочувствовали его скорби о смерти брата; с умилением видели москвичи, как во время грозного нашествия Крымского хана, кроткий и смиренномудрый царь в виду неприятеля объезжал полки, не боясь опасности, – ибо не может быть страха смерти в сердце, всецело преданном Богу, – как он спокойно, приветливо, беседовал с ратными людьми, изъявляя твёрдое упование на Господа и на доблесть воинов. Хан с Поклонной горы обозревал Москву, наскоро укреплённую, имевшую лишь малое войско для защиты; ибо нашествие было так внезапно, что не успели стянуть наших ратных сил. Поспешили укрепить монастыри: Даниловский, Новоспасский, Симонов; раскинули воинский стан в двух вёрстах от города, между Калужской и Тульской дорогой; посреди стана соорудили походную церковь во имя усердного молитвенника о земле русской, преподобного Сергия, и в неё поставили икону Богоматери, бывшую с Димитрием Донским на Куликовом поле. Духовенство пело молебны, с крестами и иконами обходило Москву.

Помня последнее страшное нашествие крымцев, москвичи с трепетом следили за битвой, которая 4 июля 1591 года закипела на равнине перед Москвой. Всех спокойнее был царь: он смотрел на бой с высокого терема и сказал бывшему при нём боярину: «Будь покоен; завтра не будет хана». Слова эти сбылись. Бой 4 июля был не решительный; а на следующее утро хана уже не было под стенами Москвы. Обманутый ложной вестью, будто к Москве прибыло сильное войско и будто русские собираются поутру напасть на него и заранее торжествуют победу пушечной пальбой, хан ночью бежал, и так поспешно, что побросал по пути обозы и оружие.

На том месте, где был воинский стан, царь Феодор соорудил Донской монастырь, и тогда же постановили праздновать Донской иконе Богоматери и совершать крестный ход из Успенского храма в Донской монастырь 19 августа.

Учреждение патриаршества не внесло больших изменений в правилах наших первосвятителей: они остались при тех же отношениях к духовенству и к государю; прибавилось некоторое великолепие в богослужении, но во всех делах они, как и прежде митрополиты, совещались с собором духовенства. Значение нашей Церкви, возведённой в самостоятельную патриархию, увеличилось более в глазах иноверных; латиняне утратили право укорять нас в том, что наша Церковь подвластна патриарху Константинопольскому, который сам повинуется султану: она сама сделалась независимым патриархатом. Патриарх мог бы приобрести теперь некоторое влияние на государственные дела; ибо государь, оказывая представителям Церкви высокий почёт, всегда приглашал их на собрания, или соборы, которые созывались по пятницам в столовой палате.

Тут, когда все были налицо, дьяк излагал сущность дела, ради которого собрались, и царь прежде всего спрашивал мнение духовенства. Но патриарх и епископы неохотно принимали участие в государственных делах, довольствуясь областью церковной. Теперь предстояло много дел, касавшихся собственно Церкви. Покорение Астрахани привело к более оживлённым сношениям с кавказскими племенами, которые исповедуя православную веру, часто терпели гонения от магометан. Они искали покровительства России, и в самом начале царствования Феодора были у нас послы из Грузии и Кахетии с просьбой, чтобы царь принял их под свою высокую руку. Из Москвы отправлены были туда иноки, священники, иконописцы, а позднее патриарх Иов, ревностный к просвещению страны, отправил к царю и Грузинскому митрополиту учительные послания.

Из Казани приходили недобрые вести. Христианство слабело в этой недавно просвещённой стране, а магометанство усиливалось; церкви христианские падали и не возобновлялись, а ревностные магометане настроили множество мечетей и совращали в свою веру недавно принявших христианство. Патриарх и царь вняли скорбным просьбам о помощи достойного митрополита Казанского, Гермогена, и приняли меры к усилению христианской проповеди.

Новый край, недавно присоединённый к России, необъятная Сибирь, требовал забот и попечений о просвещении своём. Были отправлены туда проповедники; а благочестивый царь послал средства на сооружение церквей. Были основаны церкви в Тобольске, в строившемся Пелыме; в Енисейске основан Спасский монастырь.

В прошедшее царствование Швеция отняла у нас некоторые города. Теперь, после краткой войны, они были возвращены, и в Карельской области основаны церкви и обители, и открыта епархия.

Во время этой войны чудесное событие доказало, что промысл Божий охраняет доброго и благочестивого царя Феодора. Надо сказать, что ещё при прошедшем царствовании прибыл однажды в Москву святой просветитель лопарей, Трифон Печенгский, чтобы испросить помощи для своей нуждающейся обители. Он подал просьбу царю Иоанну Грозному, когда тот шёл с царевичем Феодором во храм. До окончания обедни царевич вышел в придел и, сняв с себя верхнюю одежду, послал её Трифону, сказав, что желает, чтобы его милостыня предупредила царскую, и чтобы его дар был употреблён на церковную одежду. По возвращении из храма, царь щедро одарил блаженного Трифона церковной утварью и монастырь, им основанный, угодьями, которыми мог бы безбедно содержаться.

В 1590 году царь Феодор Иоаннович осаждал город в Ливонской земле, Нарву, как предполагают. Осаждённые, рано поутру, направили пушки свои на шатёр, в котором царь спокойно спал. Внезапно пробуждённый, он увидел перед собой старца в ангельской одежде, который сказал ему: «встань, государь, и выйди из шатра, иначе будешь убит».

«Кто ты?», – спросил царь.

«Я тот Трифон, которому ты подал свою одежду, – отвечал старец. – Господь Бог меня послал к тебе».

Царь едва мог выйти из шатра, как ядро ударило в кровать его. Он горячо возблагодарил Господа за чудесное спасение и послал дары обители, надеясь, что там ещё найдут и блаженного Трифона. Но он получил извещение, что подвижник уже несколько лет как скончался. Он отошёл к Господу ещё в 1583 году.

Во время войны со шведами враги опустошили северные поселения русские и, между прочим, сожгли храм Успения Богородицы, где был похоронен блаженный Трифон, предали огню все здания обители, замучили и умертвили более ста человек иноков и служителей монастырских, допытываясь от них о монастырской казне. По окончании войны, по воле царя Феодора, монастырь был перенесён в город Колу, и там вновь выстроен; и нетленные останки св. Трифона положены в церкви Сретения, приписанной к Кольскому собору.

По соборном совещании, патриарх установил праздновать память некоторых святых: Василия блаженного, во имя коего придел был устроен в Покровском соборе, св. князя Романа Углицкого, пр. Корнилия Комельского, Антония Римлянина, Иосифа Волоколамского. Из Тверского Отроча монастыря были перенесены в Соловецкий монастырь останки св. Филиппа митрополита, и с 1591 г. Церковь стала чтить его память как священномученика. В честь великих святителей Московских Петра, Алексия и Ионы установлен общий праздник 5 октября.

Тяжёлое бедствие постигло в эту пору Нижегородский Печерский монастырь. Гора, у подошвы которой находилась обитель, вдруг с шумом двинулась к Волге, засыпала и разрушила обитель. Это событие поразило ужасом народ, всегда склонный видеть в явлениях необыкновенных предзнаменований страшных событий.

Да и был повод опасаться будущего. Здоровье доброго царя Феодора видимо слабело; а правитель Годунов, при всей мудрости и деятельности своей, со времени убиения царевича, не внушал доверия народу. Каждое действие его, каждое событие объяснялось во вред ему. Раздавал ли он пособия во время общественных бедствии, – он это делал будто для своей же выгоды. Родилась у царя дочь: – стали говорить, что Годунов подменил дочерью родившегося сына, – умерла эта дочь: – отравил её будто Годунов. В народе его постоянно обвиняли в убиении отрока-царевича; рассказывали, что не раз укорял его уважаемый в Москве подвижник, юродивый Иоанн, прозванный большим колпаком, от того, что он постоянно носил на голове тяжёлый железный колпак. Встречая Годунова, он говорил о грозящей ему каре Божией. «Умная голова, – говорил он, – разбирай Божии дела. Бог долго ждёт, да больно бьёт.»

Один царь продолжал оказывать правителю неизменное доверие. Есть впрочем, известие, будто при переложении мощей св. Алексия митрополита в новую серебряную раку, в 1596 году, царь повелел Годунову поднять их, сказал ему: «Осязай святыню, правитель народа христианского; управляй им и впредь, как доселе. Достигнешь желаемого; но всё суета на земле». В этих словах звучало бы подозрение в властолюбии Годунова.

В начале января 1598 года не оставалось более надежды сохранить горячо любимого, доброго царя. Патриарх, вельможи, близкие царю окружали смертный одр, со скорбью и тревогой ожидая кончины. «Свет в глазах наших меркнет, – сказал первосвятитель, – праведник отходит к Богу. Государь, кому приказываешь царство, нас, сирых, и свою царицу?»

– В царстве, в вас и в царице волен Господь Всевышний... отвечал тихо Феодор... оставляю грамоту духовную.

Феодор тихо угасал. Сохранилось предание, что перед кончиной, явившийся ему святой муж, для других незримый, облегчал умирающему последнюю предсмертную борьбу. Царь беседовал с ним, именуя его великим святителем. В час утра 5 января он предал душу Богу.

Все глубоко скорбели. При отпевании церковная служба прерывалась от плача и рыдания духовенства и народа; и когда стали класть усопшего в могилу, то весь народ со слезами славил его добродетели и выражал ему благодарность.

При Феодоре, как и ранее, много пустынников искали уединения в лесах северного края и становились потом наставниками собравшихся вокруг них иноков и строителями обителей.

Из святых подвижников, живших в это время, упомянем о пр. Ферапонте и пр. Адриане, подвизавшихся в пределах Костромских, близ реки Монзы, где ими устроена обитель; о блаженном Симеоне, который, юродствуя в Юрьеве Повольском, безропотно переносил насмешки, оскорбления, терпел холод и лишения, и непрестанно воссылал к Господу горячие молитвы.

Завещанием своим царь Феодор вручал державу Ирине и приказывал строить свою душу патриарху Иову, двоюродному брату своему Феодору Никитичу Романову-Юрьеву и шурину своему Борису Годунову.

Доверие такое указывало Ирине, в ком она могла найти советников и помощников в трудном деле правления; присягнули ей; но она отказалась царствовать, неутешно скорбя о смерти мужа, и на девятый день по его кончине приняла пострижение в Ново-Девичьем монастыре, с именем Александры. Просили её благословить на царство брата, ибо хотя многие и не любили Годунова, но привыкли к его правлению и боялись ужасов безначалия; но отказался и он; говорил, что есть много бояр, которые ближе его по рождению к царскому престолу; что он готов верно служить России, но о престоле и не помышляет. Он стал жить в монастыре. Решили созвать собор со всей земли для избрания царя; а пока стала править боярская Дума, советуясь с патриархом; но указы писались от имени царицы Александры, и на её имя получались донесения от земских воевод.

«Мы присягнули Ирине, – говорили в Москве, – она и в черницах мать России».

Через шесть недель по смерти царя открылся в Кремле земский собор. Вся Россия прислала в Москву выборных своих. Патриарх, как первенствующее лицо в России, конечно, имел огромное влияние, а он был всецело предан Годунову. Он открыл собор благословением и словом. Известив собор об отказе Ирины, он сказал, что Россия, сиротствуя без царя, ждёт его от мудрости собора.

«Вы, святители, архимандриты и игумены; вы, бояре, и всех чинов люди царствующего града Москвы и всей земли Русской, – сказал он, – объявите мысль свою, укажите, кому быть у нас государем. Мы, свидетели преставления царя Феодора Иоанновича, думаем, что помимо Бориса Феодоровича не до́лжно нам искать самодержца».

Так говорили и сторонники Годунова; да и много можно было сказать в его пользу.

Знали все, что хотя он был близок к царю Иоанну и женат на дочери свирепого Малюты Скуратова, он всегда отличался милосердием и чистотой семейной жизни; что он часто подвергался гневу грозного царя, заступался за опальных; что при его тридцатилетнем правлении Россия пользовалась спокойствием и уважением чужих держав.

«Да здравствует государь наш Борис Феодорович!» – воскликнули единодушно.

– Глас народа есть глас Божий, сказал патриарх. – Буди угодное Богу.

На следующий день, после молебствия в Успенском храме, где все члены собора и множество народа коленопреклонённо молили Бога смягчить сердце правителя, патриарх с духовенством и бояре объявили Годунову о всенародном избрании его на царство. Но опять последовал отказ. Тщетны были мольбы, увещания, слёзы; тщетно все собором и патриарх наедине умоляли Годунова именем отечества, именем Бога, принять на себя бремя власти. Он оставался непоколебим. Наконец, общим советом духовенства и бояр было решено употребить последнее средство; после трёхдневного поста, совершить торжественное молебствие во всех церквах, – и затем из храмов, с высокочтимою святыней, с иконами и крестами, идти всем умолять Бориса; буде же он и тут откажет, то отлучить его от Церкви и запретить службу и пение в храмах; да, видя это запустение и народную скорбь, Борис или согласится принять венец, или будет ответствен за то пред Богом в день страшного суда.

На рассвете 21 февраля, при звоне колоколов всех московских храмов, духовенство с пением вышло из Кремля, неся иконы Владимирскую и Донскую, хоругви, кресты; за духовенством шли бояре, воинство, выборные земли, несметное множество народа, даже с жёнами и детьми, чтобы ещё раз молить Бориса сжалиться над сиротствующей Россией. Из монастыря вынесли навстречу шествию икону Смоленскую, за нею шёл Борис, обливаясь слезами, пал ниц перед иконой Владимирской и воскликнул: «О, Матерь Божия, что виной твоего подвига? сохрани, сохрани меня под сенью твоего крова».

Затем, обратясь с укоризной к патриарху: «Пастырь великий, – сказал он, – ты дашь ответ Богу».

– Сын возлюбленный, отвечал Ион, не снедай себя печалью, но верь Провидению.

В соборном храме святой обители была совершена литургия, между тем как огромное множество народа, не вместившегося в храм, покрывало всё обширное Девичье поле, выражая одну мысль, одно желание – иметь царём Бориса. Искреннее одушевление одних увлекало остальных, и стало общим, единодушным настроением. После литургии патриарх опять – и опять тщетно – увещевал Годунова: наконец направился к келье царицы и тут пал на колени со всем духовенством, со слезами и рыданием умоляя Ирину дать России царя благонадёжного, брата своего Бориса. В то же время и народ, покрывавший поле, пал на колени.

Наконец царица, со слезами на глазах, сказала: «По изволению всесильного Бога и Пречистой Богоматери, возьмите у меня единородного брата на царство, во утоление народного плача. Благословляю избранного вами и предаю Отцу небесному. Богоматери, святым угодникам Московским, – и тебе, Патиарху, и вам, святители, и вам, бояре, да заступит моё место на престоле».

Затем, взглянув печально на брата, царица – инокиня повелела ему царствовать.

«Это Божие дело, а не человеческое, – сказала она, когда брат ещё продолжал отказываться, – как будет воля Божия, так и твори».

Тогда, побеждённый всеобщей волей и повелением царицы, Годунов воскликнул: «Буди же святая воля Твоя, Господи! Настави меня на путь правый, и не вниди в суд с рабом Твоим! Повинуюсь Тебе, исполняя желание народа!»

Обширное поле огласилось восторженными кликами, когда народ узнал о согласии Бориса. Крестились, плакали, целовали друг друга. Когда, вслед за духовенством, Борис вышел из кельи Ирины, все с неподдельным восторгом теснились около него, благодарили, лобызали его.

В соборном храме монастыря патриарх благословил его на царство и возгласил ему первое многолетие.

Так совершилось избрание на царство Бориса Годунова, – событие, в котором Церковь приняла такое видное участие в лице главного представителя своего. Когда в день нового года, 1 сентября, по тогдашнему летоисчислению, совершалось торжественное венчание его на царство, Годунов, прервав ход службы, как бы в неудержимом порыве воскликнул: «Отче, великий патриарх! Бог свидетель мне, что в моём царстве не будет ни бедного, ни нищего», и, взявшись за ворот рубашки своей, прибавил: – «и последнюю рубашку разделю с ними». Эти слова вызвали изъявление всеобщего восторга. Тронутый выражением народной любви, Годунов дал обещание щадить жизнь своих подданных, не казнить смертью самих преступников.

Казалось, что не было бы тут места недоверию и боязни, но были они в душе Бориса. Знал ли он, что у него много тайных врагов; или в глубине совести сознавал, что не чистым путём достиг престола? – но подкрестная запись, по которой должны были присягать новому царю, дышит недоверием. Подданные клялись не изменять царю ни делом, ни словом, «в еде, в питье, в платье и ни в чём другом лиха никакого не учинять; зелья лихого и коренья не давать, следа не вынимать; никакой хитростью и волшебством по ветру лиха не насылать; ведунов и ведуний не добывать на государское лихо, и с ними не ссылаться: мимо государя, его царицы и детей их на Московское государство никого не хотеть и пр.»

Такой подкрестной записи ни прежде, ни после Годунова не бывало. Вера в волшебство и в самые разнообразные виды волшебства, была общая у нас; и в этой записи не столько поражает это суеверие, сколько чувство недоверия и боязни. Это чувство, выражавшееся потом во многих действиях Годунова, отравило для него прелесть власти, – стало как бы стеной между ним и народом. Взаимное недоверие сделалось отличительной чертой этого царствования, язвой его и источником страшных бедствий. Народ не доверял царю и объяснял во вред ему всякое действие его; а царь не доверял подданным. Недоверие к Борису, зародившееся в сердцах после убиения царевича Димитрия, замолкло было на время, когда осиротевшая Россия сознала необходимость в мудром и деятельном правителе, каким явил себя Годунов: тогда припомнили его заслуги и единодушно вручили ему власть; но оно возродилось вновь после первых двух годов его царствования, спокойных и счастливых. Настали бедствия: частые голода, пожары, болезни. Годунов являл удивительную заботливость о благе народа; сам объезжал поражённые местности, расспрашивал несчастных, раздавал щедрые пособия из царской казны, обогащённой его мудрой бережливостью; заводил постройки по найму, а не по принуждению, как это делалось доселе. Но эту заботливость мало ценили, предполагая в ней только желание закупить расположение народа, дабы упрочить престол за родом Годунова. Везде слышался ропот, раздавались жалобы.

Родовитые бояре неохотно изъявляли покорность Годунову, потомку крещёного татарина; купечество сетовало на льготы, которые давались иностранным, в особенности английским купцам; духовенство негодовало за пристрастие Годунова к иностранцам и обвиняло его в равнодушии к православию; крестьяне тяготились новыми узаконениями, которые действительно отозвались тяжело на их быте.

Уже при царе Феодоре было у нас чрезвычайно много иностранцев. До 5.000 человек находилось их в войске; в Яузской слободе была построена для них протестантская церковь. Да и не в одной Москве, но и в других городах они могли свободно отправлять богослужение своё. Так, в Нижнем Новгороде Евангелическое общество состояло уже из ста семейств и имело церковь и школу.

При Годунове число иностранцев в России значительно увеличилось. Желая распространения просвещения и всякого полезного знания, Годунов старался льготами и милостью привлечь в Москву учёных людей и всякого рода ремесленников. Некоторые иностранные писатели сообщают, что он даже желал сделать в Москве университет, но что когда он сообщил государственному совету о своём намерении вызвать из разных стран учёных для того, чтобы у нас учились разным языкам, то духовенство этому воспротивилось, представив государю, что Россия сильна и безопасна единством веры и языка, но что знание разных языков может расстроить общее согласие. Царь тогда отказался от намерения своего, но послал семнадцать молодых дворян учиться за границу, во Францию, в Англию и в Любек; из них только один вернулся в Россию. Годунов не только дозволил иностранцам построить для себя лютеранскую церковь в Белом городе; но даже помог им в этом деньгами: оказывал милость лютеранским пасторам и проповедникам. Один из них, учёный Мартин Бер, оставил записки о России. Протестанты, в это время жестоко теснимые в странах Римского исповедания, славили Бориса за его просвещённую веротерпимость; но у нас эта веротерпимость считалась знаком равнодушия к православной вере, и близость лютеранской церкви к кремлёвской святыне представлялась оскорблением православия. Впрочем, Годунов являл всегда великую набожность, чтил духовенство, строил и украшал храмы. В 1600 году он построил в Кремле колокольню Ивана Великого с церковью во имя Иоанна Лествичника.

Намереваясь выдать дочь свою Ксению за принца датского, Борис предоставил право принцу построить для себя церковь в Твери, где он должен был жить; но принц умер вскоре по прибытии в Москву.

Узаконения о крестьянах, то есть прикрепления их к земле, и затем усиления их зависимости от владельцев были изданы ещё при царе Феодоре, – но, конечно, по влиянию и воле Годунова, который был тогда всесилен.

Издавна старались остановить частые переходы крестьян из одних поместий в другие. Крестьяне, жившие на землях бедных владельцев, охотно переходили к более богатым, которые могли предоставить им более льгот, или в вотчины монастырские и владычные, пользовавшиеся тарханными грамотами, то есть грамотами, освобождавшими эти вотчины от разных податей и повинностей. Переходы совершались в осенний Юрьев день. От таких переходов некоторые местности пустели, владельцы поместий беднели и лишались средств справлять царскую службу. При Феодоре, в 1584 году, собор подтвердил запрещение епископам и монастырям приобретать вотчины и уничтожил тарханные грамоты. Но это постановление на деле не соблюдалось, и набожный царь Феодор из преданности Церкви, и Годунов, может быть, из желания расположить к себе духовенство, продолжали раздавать тарханные грамоты. Продолжались и переходы крестьян. Через несколько лет новое узаконение лишило их древнего права перехода и обязало их быть навсегда в повиновении у владельцев поместий, в которых живут. Это узаконение, конечно, крайне не понравилось народу; много было ропота, множество побегов; множество крестьян примкнули к шайкам бродяг и разбойников. В 1597 году вышло повеление отыскивать бежавших в последние пять лет и возвращать их в повиновение владельцам. Ещё другой закон гласил, что всякий, прослуживший у господина не менее полугода, считается уже вечным холопом того господина и вписывается, как принадлежавший ему, в приказную книгу. Это стало источником страшных беспорядков, обманов и насилий. Некоторые господа бессовестно пользовались безграмотностью и беззащитностью бедных людей, чтобы вписывать их в число рабов своих; многие во время голода, выгнав слуг своих, потом клепали их в бегстве. Совершались страшные беззакония; ропот усиливался, умножались побеги.

Уже с давних времён, а особенно в царствование Грозного, появлялись у нас в разных местностях шайки бездомных бродяг. Убегая от жестокости Иоанна и его опричников, часто лишённые в Московской Руси крова и имущества, множество людей искало средств к жизни в дальних областях, на украйнах, где близость границы всегда позволяла им легче укрыться от надзора властей, особенно же в Литовской Украйне. Многие из них примыкали к шайкам разбойников и удальцов. Иоанн, желая заселить Украйну, не преследовал преступников уходивших туда. Летописец замечает, что великий разум и строгость Иоанна сдерживали их и что набожный Феодор связывал их своей молитвой. Теперь же, когда вслед за новыми узаконениями побеги стали особенно часты, эти шайки бродяг чрезмерно усилились. Повсюду появились разбойники и грабители, действовавшие с такой смелостью, что царь должен был посылать против них отряды войск, которым не всегда удавалось победить их. В Литовской Украйне и земле Северской образовались многочисленные шайки удальцов, всегда готовых на разбой и на самые отчаянные предприятия. Многие соединились с запорожскими казаками; другие под начальством своих атаманов разбойничали по Дону, по Волге и даже в окрестностях Москвы. Со всех сторон уже были наготове толпы злодеев и удальцов, которые скоро нашли себе дело ко вреду России и радости врагам её.

В конце 1600 года вдруг пронёсся слух, будто царевич Димитрий не убит, а спасённый приверженцами где-то скрывается и скоро придёт требовать отцовского престола. Царь встревожился, могла быть правда в этой молве: он сам не видал царевича умершим; а как доискаться правды? делать новый розыск?

Это, пожалуй, повело бы только к большей огласке опасной молвы, которая, по некотором времени, как будто замерла. Страх измены и недоверие ещё усилились в душе Бориса; он окружил себя доносчиками, шпионами, которые должны были подслушивать и разузнавать, что делается и говорится в домах, особенно же у знатных бояр, и за доносы получали щедрые награды. В то же время Борис велел составить особую молитву о царе и семье его, и потребовал, чтобы во всех домах, за семейными и общественными обедами, заздравными чашами, ежедневно была произносима эта молитва. В ней, величая Бориса, как единого под солнцем христианского царя, воссылали к Богу прошения о его телесном здравии и душевном спасении, – о том, чтобы все государи мира были ему послушны, «рабски служили ему»; чтобы имя его славилось от моря и до моря; чтобы дорогие ветви его дома возросли благословением Божиим в наследие Российского престола на веки; чтобы от пучины его мудрости и благости неоскудно изливались на рабов его реки милосердия.

Молитва произносилась устами, под страхом доноса; но сердца всё более удалялись от Годунова. Жизнь становилась невыносимой под его державой. Везде, по улицам, в церквах, в домах сновали доносчики, подслушивавшие, не заведёт ли кто речь о царе, – не ропщет ли кто на него. По доносу начиналось следствие, розыск; шли пытки; затем часто наступала строгая кара; ссылка, лишение имущества.

Родовитые бояре всех более внушали подозрение Годунову. Некоторым, как Шуйским, Милославским, он запрещал жениться, для того, чтобы они не стали искать престола для детей своих; других он удалял от двора, заключал в темницы и монастыри. Тяжко пострадал дом Романовых, близкий к престолу по родству с царицей Анастасией, первой супругой Грозного, оставившей по себе добрую память в народе. Один из служителей их донёс, будто они хотят лихими кореньями и волшебством извести царя и добыть престол. Четырёх Романовых сослали в дальние места, в Пермь, в Полым, к берегам Белого моря, и содержали там в строгом заточении. Самого способного из братьев Романовых, и потому более других подозреваемого, Феодора Никитича, Борис заставил принять монашество. Постригли его под именем Филарета и сослали в Сийскую обитель. Постригли и жену его Ксению, наименовав Марфой, и отняли у неё шестилетнего сына её Михаила, которого с тёткой сослали на Белоозеро. Впоследствии Борис приказал посвятить Филарета в иеромонаха и архимандрита, чтобы тем вернее удалить его от мира. Пострадали и близкие родственники Романовых: Черкасские, Сицкие, Репнины.

В это тяжёлое время ещё обрушилось на Россию ужасное бедствие, – страшный голод (с 1601 до 1603 года). Питались человеческим мясом; по улицам лежали трупы умерших от голода; в продолжение двух лет и четырёх месяцев было свезено в Москве в убогие дома до 127.000 трупов, не считая тех, которые были схоронены у приходских церквей; а церквей было более четырёхсот. Монастыри оказывали щедрые пособия; царь помогал и деньгами, и хлебом; но продолжительный голод истощил все запасы, и везде была страшная нищета.

По сему случаю упомянем о блаженной Иулиании, которую Церковь причислила к лику святых. Черты её жизни переданы сыном её, Осорьиным.

Родилась она в пределах Муромских, и, осиротев в детстве, воспитывалась у родственниц. С раннего детства полюбила она молитву. Между тем как сверстницы её предавались играм и забавам, её высшей радостью было помочь бедным, послужить больным. В то время девушек редко учили грамоте, и Иулиания не знала её. Почти не приходилось ей бывать и в церкви до замужества. Церкви не было в той деревне, где она жила, а девушкам не было в обычае отлучаться от местожительства.

Шестнадцати лет Иулиания вышла за Юрия Осорьина, человека доброго и богатого, владельца села Лазаревского. Живя с родителями мужа, Иулиания вела хозяйство, управляла домом, воспитывала детей своих в вере и благочестии. Заботясь о том, чтобы все в доме были довольны, она сама лишалась многого, чтобы больше уделять бедным и втайне совершала дела строгой подвижницы. Любила она слушать чтения священных книг и, вразумлённая Богом, объясняла смысл их домашним своим. Полная искреннего, глубокого смиренномудрия, она не любила, чтобы ей служили и угождали, считала себя ниже других, неохотно делала выговоры служителям своим, а старалась действовать на них кротостью и терпением.

Иулиания имела много детей, которых воспитывала в любви к Богу. Двое из сыновей её были убиты; и она в скорби своей пожелала вступить в монастырь; но муж говорил ей: «Твоё дело – воспитать детей для Господа». Говорил ей и один подвижник: «чёрные ризы не спасут нас, если живём худо; и белые ризы не пагуба, если творим волю Божию». Иулиания отложила желание своё и с каждым годом всё более и более жила для других, а не для себя.

Когда настал страшный голод, она была уже несколько лет вдовой; дети уже выросли и были оделены; всё, что она имела, она употребляла на помощь нуждающимся, так что наконец сама дошла почти до нищеты. Все запасы истощились, а несчастные голодающие громадными толпами приходили за хлебом к Иулиании. Стали печь хлеб с примесью лебеды и древесной коры. «Что ходите за хлебом к Иулиании? – говорили голодающим соседи её, – она сама чуть не умирает с голоду».

– Много сёл обходили мы, – говорили несчастные, – но нигде не ели такого хорошего хлеба, как у доброй этой вдовы?

Господь видимо помогал щедрой благотворительнице, твёрдо уповающей на Него. Вскоре по миновании голода она предала душу Богу и была похоронена в селе Лазаревском, в 4-х вёрстах от Мурома.

Как последствие голода, появились болезни; нищета была страшная; умножились и преступления. Некоторые иностранцы, бывшие в то время в Москве, сообщают ужасные подробности о том, что там происходило. В народе ропот на Бориса усиливался: говорили, что Господь не благословляет царствование Бориса, достигшего престола неправдой.

Между тем царь усиливал меры строгости, теснил родовитых бояр, опасаясь измены от них. Опасность действительно возрастала, явившись там, где её не ожидали. Опять стал распространяться слух о царевиче; стали о нём уже сообщать подробности: кто знал, что он у запорожцев, кто ожидал его из Польши. Наконец даже посланник немецкого императора от имени своего государя известил Бориса, что в Польше явился человек, называющий себя царевичем Димитрием. Встревоженный Годунов велел учредить заставы на Польской границе и везде усилил надзор. Старались разузнать, кто мог бы быть человек, выдающий себя за царевича, и пришли к заключению, что беглый инок, Григорий Отрепьев. Теперь это предположение отвергается многими; но до сей поры наверное не знают, кто именно был этот самозванец.

Несколько лет прежде описанных событий, как думали, сын бедного Галицкого дворянина, Юрий Отрепьев, служивший сперва в домах некоторых бояр, принял пострижение с именем Григория. Он скитался по разным обителям и наконец попал в Чудов монастырь, где дядя его был иноком; посвятили и его в диаконы. Тут узнал его патриарх и взял к себе в крестового дьяка (секретаря), так как юноша хорошо писал и даже сочинял каноны святым. Случалось Отрепьеву бывать во дворце с патриархом. Заметили, что он прилежно читал летописи и с любопытством расспрашивал о судьбе Димитрия царевича. Однажды, как бы шутя, он сказал инокам: «вот увидите, буду царём в Москве». Это дошло до митрополита Ростовского, который донёс патриарху, что недостойный инок Григорий хочет сделаться сосудом диавольским. Донесли об этом царю. Он велел отправить безумца Григория в Соловки, как еретика; но инок бежал, и с ним вместе бежали ещё два монаха. Это было в 1602 году.

Беглые иноки в это время могли везде легко найти приют и содержание. Отрепьев с путниками без затруднения пробрался через Литовскую границу, побывал в Северской земле, в Киевском Печерском монастыре, по пути распуская слух, что он не тот, кем кажется, и волнуя умы ожиданием чего-то необыкновенного. Так в одной обители, давшей ему временный приют, по отъезде его, архимандрит нашёл в келье, которую он занимал, записку; «я царевич Димитрий, сын Иоанна; не забуду твоей ласки, когда сяду на престол отца моего». Слышно было, что в Киеве князь Острожский был милостив к нему. Сбросив с себя иноческую одежду, самозванец учился ратному делу у казаков запорожских; а в одной школе на Волыни изучал языки латинский и польский. Это была школа, основанная последователями так называемой тогда арианской секты, признавшей только Бога Отца, а не Троицу, и считавшей Иисуса Христа боговдохновенным человеком, а не Богом. Затем беглый инок поступил на службу к князю Вишневецкому, и тут, притворившись больным, открыл духовнику, под обещанием тайны, что он сын царя Иоанна, спасённый верным медиком от убийц, которых подослал Годунов и которые, вместо него, умертвили другого отрока. Разумеется, это удивительное известие разгласилось и дошло до Вишневецких и многих польских панов, которые едва ли поверили басне, но увидели, что могут воспользоваться ею для своих выгод. Тесть Вишневецкого, Сандомирский воевода Мнишек, уже принял беглого инока с почётом в своём Самборском замке. Самозванец влюбился в дочь его Марину, и честолюбивый и легковерный Мнишек, в надежде видеть дочь свою Московской царицей, решился всеми средствами помогать ловкому самозванцу.

Скоро нашлись ему и более сильные покровители: самозванца повезли в Краков, где жил король, и тут его окружили иезуиты, всесильные при дворе короля Сигизмунда III. Они тотчас поняли, что лже-царевич может в их руках быть орудием в достижениях их постоянной цели. Они начали восхвалять ему римскую веру, дали ему понять, что если он примет её, то найдёт себе могучих покровителей; и наконец, папский нунций, Рангони, взял с него клятвенное обещание ввести в Россию латинство, как скоро он достигнет престола, совершил над ним миропомазание и причастил его, как уже принадлежавшего к Римской Церкви. С тех пор иезуиты стали помогать ему, настраивая короля в его пользу. Нунций сам повёз его во дворец, где король принял его ласково, сказал, что признаёт его за сына Иоанна, назначил ему денежное содержание и позволил ему вербовать себе войско в Польше. Более явного содействия он не мог оказать, будучи в мире с Россией. За такую помощь лже-царевич должен был обещать, что отдаст короне Польской некоторые области, что дозволит сооружать в России латинские церкви и введёт в Россию иезуитов и что будет помогать Сигизмунду сделаться королём Шведским и т. д. Обещания были даны и Мнишку; он требовал Смоленска и Северской земли для себя, а для Марины – Новгорода и Пскова, с правом раздавать там земли полякам и строить костёлы. Что стоило Лжедимитрию обещать всё это, и даже более? Король стал тогда побуждать многих вступать в ряды его войск, сложил с Мнишка долг его в королевскую казну, дабы дать ему возможность успешнее помогать самозванцу.

Лжедимитрий написал к папе письмо, довольно уклончивое, в котором, не обещая прямо ввести латинство в Россию, уверял в своей приверженности к Римской вере. В то же время он писал воззвания к Русскому народу и к казакам. Скоро стали стекаться к нему охотники, преимущественно из Польской украйны, издавна населённой беспокойным, бродячим людом, которому жилось привольнее среди тревог и смут, чем среди тишины и порядка. Там, в этой «преждепогибшей Украйне», как называли её современники, повествуя о смутах самозванщины, – было уже давно не новостью ополчаться за самозванца. В продолжение XVІ века казаки и польские удальцы помогали разным загадочным личностям, воровски искавшим престола, как греку Василиду, молдаванам Ивонию, Подкове и пр. Всегда готовые на всякое отчаянное предприятие из-за удальства и наживы, они охотно взялись помогать и Русскому самозванцу. Он направился к Московской Руси уже с довольно значительными силами и с надеждой, что эти силы будут постоянно увеличиваться, в чём и не ошибся. Многие искренно поверили, что он настоящий царевич: многие тяготились властью Годунова; многим предприятие сулило выгоды; самозванец был ловок, приветлив и отважен; и за не многими, лёгкими неудачами, дело его пошло успешно. Города сдавались ему, признавая его за законного царя; воеводы Борисовы нехотя дрались с ним; иные переходили к нему, заявляя, что нельзя им идти против Государя прирождённого.

Встревоженный быстрыми успехами Лжедимитрия, Годунов всеми средствами старался удержать за собой народ. Патриарх усердно содействовал ему. Он писал к князю Острожскому и польскому духовенству, убеждая их не верить обманщику; рассылал по всей России грамоты, в которых раскрывал обман и извещал народ, что самозванец при помощи Польши идёт разорять Русскую землю, ставить в ней латинские костёлы; хочет веру православную погубить и православных совратить в ересь. В церквах Московских велел он читать грамоты, в которых рассказывалась жизнь обманщика, расстриги Григория Отрепьева, и в церквах же петь вечную память царевичу Димитрию и предавать анафеме Гришку Отрепьева и его сообщников; но всё это не помогло. В народе уже укоренилось убеждение, что царевич жив, чудесно спасённый промыслом Божиим, и что справедливая кара постигает Годунова, похитителя престола и убийцу. Слыша проклятия Отрепьеву, народ говорил: «Что за дело царевичу, что проклинают Гришку? Царевич – Димитрий, а не Гришка».

Положение Годунова было ужасно. Всегда страшившийся измены, он видел теперь измену во всеоружии и силе и ничем не мог побороть её. Каждый день отнимал у него приверженцев и увеличивал силы врага. Он изнемог под ударом судьбы. Встав по-видимому здоровый, он вдруг (13 апреля 1605 года) почувствовал себя дурно; кровь хлынула у него из ушей и носа. Прибыл поспешно патриарх с духовенством, причастил царя и уже над умирающим совершил обряд пострижения, наименовав его Боголепом. На следующий же день похоронили усопшего в Архангельском соборе.

Патриарх распорядился, чтобы немедленно присягнули юному сыну Бориса, Феодору; в присяге были поименованы и вдова, и дочь Годунова. Это исполнили без сопротивления, но говорили: «Недолго царствовать Борисовым детям; вот придёт Димитрий Иоаннович».

Мнимый Димитрий Иоаннович действительно приближался к Москве, и часть войска уже присягнула ему; ему передался надёжнейший воевода, Басманов; именитые бояре являлись к нему, признавая его за сына Иоанна. Вскоре, 1 июня, привезли в Москву от Лжедимитрия грамоту, в которой, рассказывая о своём чудесном спасении, он приглашал москвичей прислать к нему посольство с челобитьем; обещал милости и льготы верным подданным своим и объявлял прощение тем, которые по неведению служили Годунову. Во главе посольства должно было быть духовенство.

Эта грамота, прочитанная с лобного места, произвела сильное волнение. Одни кричали: «Да здравствует царь наш Дмитрий Иоаннович»; но другие сомневались. Вспомнили вдруг, что при розыске о смерти царевича был князь Василий Иоаннович Шуйский, и от него потребовали раскрытия истины. Князь Шуйский с лобного места, во всеуслышание, всенародно возгласил, что Борис Годунов послал умертвить царевича; но что царевича спасли, и вместо его был погребён попов сын.

Поверили Шуйскому. «Долой Годуновых! – стала кричать толпа, – нечего жалеть их, когда Борис не пожалел царевича. Господь нам свет открыл».

Толпа хлынула в Кремль. Слыша угрозы, шум и крик, молодой царь поспешил в Грановитую палату и сел на престол; мать и сестра его стали около него, держа в руках иконы; немного верных бояр окружили несчастное семейство; патриарх в слезах молился. Стащили юношу с престола и вместе с матерью и сестрой свезли в прежний дом Бориса, где держали их под стражей. Пострадали родственники и сторонники Годунова и несколько немцев, к коим он благоволил.

Затем поехали к Лжедимитрию выбранные люди, чтобы от имени жителей Москвы приглашать его на царство; между ними не было ни патриарха, ни митрополитов, ни епископов, – знак, что духовенство не участвовало в этом деле, хотя и на грамоте поставили имя патриарха Иова, и впоследствии самозванец говорил, будто ему били челом патриарх Иов и весь освящённый собор, признав в нём законного Государя.

Через несколько дней пришло от Лжедимитрия повеление свести с престола патриарха Иова. Самозванец уже готовил на его место архиепископа Рязанского, грека Игнатия, который с самого появления обманщика в пределах Московских, стал на его сторону и приводил к присяге тех, которые его признавали. Усердные исполнители воли самозванца с оружием и дрекольем толпой ворвались в храм Успения, где патриарх служил литургию, и, не дав ему окончить священнодействие, бросились на него и повлекли из алтаря. Престарелый святитель, сняв с себя панагию и положив её перед Владимирской иконой Богородицы воскликнул со слезами: «О, Пречистая Владычица Богородица! сия панагия и сан святительский возложены на меня недостойного, в Твоём храме, у Твоего чудотворного образа; и я, грешный, правил слово истины, хранил целость православия; ныне же, по грехам нашим, на православную веру наступает еретическая. Молим Тебя, Пречистая, спаси и утверди православную веру молитвами Твоими!»

Эти слова ещё более озлобили изменников: они позорили святителя, били его, с криком повлекли его к лобному месту, где вскоре собралось множество народа. Многие плакали; и жалея о патриархе, старались оградить его от ярости врагов; но усердные сторонники самозванца старались возбудить против него народ, обвиняя его в том, что он «законного государя называет расстригой», и указывая на его богатства. Бросились на патриарший двор, разграбили всё имущество святителя; и его самого, одев в изорванную монашескую рясу, на простой телеге, отвезли в город Старицу, в Успенский монастырь, где когда-то он получил первоначальное образование и принял пострижение.

В то же время, исполняя ли тайное повеление Лжедимитрия или движимые собственным усердием к его службе, – сторонники самозванца удавили юного Феодора и мать его. Народу объявили, что они сами лишили себя жизни, приняв отраву: и вследствие этого похоронили их без церковных обрядов, как самоубийц, в убогом монастыре св. Варсонофия, где было родовое кладбище семейства Годуновых. Этот монастырь стоял между Сретенкой и Рождественкой, где ныне церковь Вознесения. Там же схоронили и Бориса Годунова, вынеся его тело из Архангельского собора.

Многие жалели о семье Годунова, – о царице, о юном Феодоре, который подавал самые лучшие надежды, о сестре его Ксении, обречённой на тяжёлую, безотрадную жизнь, – но видели в них невинные жертвы преступного властолюбия Бориса Годунова. «За святую кровь Димитрия Господь отмстил преступному отцу пролитием такой же невинной крови, – говорит летописец, – невинные пали за виновного; да страшатся преступники и за своих близких».

Внезапная смерть Бориса Годунова, страшная участь всей семьи его и, с другой стороны, быстрый успех его мнимой жертвы, конечно, должны были ещё твёрже уверить современников в его виновности. Как было не видеть поразительное действие правосудия Божия в страшной каре, постигшей преступника на высоте земного величия, и в торжестве юноши, спасённого небесным промыслом и из нищеты возведённого на царский престол! Но так ли было на самом деле? Был ли виновен Годунов? Кто действительно был самозванец? История доселе не даёт нам достоверного ответа на эти вопросы; и мы недоумеваем: видеть ли в этих почти невероятных событиях справедливую кару за совершённое злодеяние или непостижимое для нас проявление Божией воли и Божьего могущества?

Мы давно не упоминали о русских областях, подвластных Польше и Литве. Церковно-историческая жизнь в этой части нашего отечества шла так отдельно от остальной Руси, что должна составить предмет особого рассказа, хотя бы и пришлось, для цельности повествования, повторить и некоторые подробности, уже известные читателям нашим.

После татарского погрома Русь распалась как бы на две части, историческая жизнь которых потекла различными путями. Задачей Руси Северо-Восточной стало собирание земли под властью одного князя, созидание крепкого единодержавного государства, которое могло бы дать отпор врагам, свергнуть иго татар и затем широко и свободно развивать силы свои. Задача была тяжёлая, трудная, но несложная. Не было борьбы за народность и за веру; не нужно было силой или хитростью отражать чуждое влияние, Русь срасталась и крепла под сенью и благословением православной Церкви, твёрдо храня святыню веры, как вышний дар Божий. Православная церковь, русская народность не могли быть предметом вопроса или сомнения.

Иным путём пошла Русь юго-западная. Разорённая татарами и не имевшая средств к защите, она без большого сопротивления подчинилась усилившейся тогда Литве, которая постепенно забирала область за областью. Подчинение Литве было менее тяжело, чем подчинение татарам, и считалось скорее слиянием Руси с Литвой в одно великое Русско-Литовское княжество, в котором русская народность преобладала. Русская вера, русский язык, русские обычаи, распространялись в Литве. Казалось, что не Русь подчинилась Литве, но что Литва стала Русью. Со временем оказалась, однако, опасность такого слияния с чужой державой. Оторванные от родного, имея отдельные от остальной Руси стремления и не разделяя её невзгод, русские области, слившиеся с Литвой, должны были неминуемо подпасть чуждому влиянию, когда сама Литва подпала власти Польши. Тогда пришлось западным русским областям вести тяжёлую и часто неуспешную борьбу за свою веру и народность.

Некоторые русские области почувствовали ещё ранее других тяжесть чуждой власти. То были Галич, или Червонная Русь, и часть Волыни и Подолья: эти области были то под властью венгров, то под властью Польши; о Подолье и Волыни постоянно спорили Польша и Литва, и все эти волнения и подчинения иноверному государству отзывались тяжело над православным народом.

Соседство и сила Польши грозили бедой и литовско-русскому княжеству; и эта беда разразилась, когда в конце 14 века литовский великий князь Ягелло стал королём Польским. Приняв римскую веру, он поклялся ввести её в Литву и слить Литву с Польшей в одно государство. С этих пор идёт уже непрерывный ряд действий, направленных к этой цели.

Одной из первых грамот короля Ягелла запрещалось литовцам-латинянам вступать в брак с русскими, а которые браки уже заключены, те не велено расторгать, но велено заставлять лицо русской веры принять латинство, употребляя при этом даже сечение розгами.

В 1431 году, на общем сейме литовцев и поляков в Городле, – без представителей русских земель, – был подписан акт соединения Литвы и Польши «в одно государство, один народ, одно тело». При этом часть литовского дворянства, по выбору великого князя, была уравнена в правах с дворянством польским и удостаивалась получить родовые гербы и разные преимущества, – «но, гласила грамота, – гербами и преимуществами могут пользоваться только лица латинской веры. Схизматики и прочие иноверные не могут их иметь, и не могут занимать высших должностей». Таким образом, принявшие латинство становились разом в положение господствующее сравнительно с православными. В этих двух грамотах содержится указание на те две меры, которые стали употреблять, чтобы склонить православных к переходу в латинство: насилие и гонение за твёрдость в вере, дарование прав и преимуществ за отступничество.

Первое средство, гонение за веру, требовало крайней осторожности. При первом известии, что Ягелло принял латинство и обещал слить Литву с Польшей, возникли смуты и волнения в русских областях литовского княжества; а эти области составляли главную силу Литвы. Первоначально собственно Литва состояла всего из двух нынешних губерний: Ковенской и Виленской, и из части Восточной Пруссии, отнятой у неё немцами и поляками. Русские же земли, слившиеся с Литвой, были девять нынешних губерний: Гродненская, Витебская, Минская, Могилёвская, Смоленская, Черниговская, Киевская, Волынская и Подольская, кроме части этих губерний, принадлежавшей Польше. Опасно было раздражать гонением огромное народонаселение, горячо преданное вере. Оно могло разорвать связь свою с Литвой и искать защиты в Московской Руси. Потому, хотя беспрестанно и издавались узаконения против православных, – эти узаконения не всегда приводились в действие; и вообще православные скорее подвергались стеснению прав своих, чем явному гонению.

Вторая мера, приманка к отступничеству выгодами и преимуществами, была и безопаснее, и успешнее. Нашлись лица из высших сословий, которые, изменяя своей вере и народности, старались во всём сравняться с польскими панами, права которых были действительно очень значительны, и ещё постоянно расширялись. Чтобы сравняться с этими панами, надо было принять латинскую веру; православие так и называлось Русской верой. Отступники часто становились врагами своих бывших единоверцев, подражали полякам, перенимали у них обычаи, язык, весь строй жизни и помогали им стеснять Русский православный народ. Дарование прав и преимуществ за принятие латинства не относилось к простому народу; в Польше он считался лишь рабочей силой и был вполне порабощён панам; между тем как в Литовско-Русских областях поселяне были люди свободные¹². Соблазн этот и не коснулся народа. Некоторые выгоды предоставлялись горожанам-мещанам латинского исповедания. Вообще приманка к отступничеству выгодами житейскими была средством более вредным, более развращающим души, чем явное гонение, но и более действительным. Надо было иметь много силы духа и твёрдости в вере, чтобы устоять против ежедневно повторяемого призыва к отступничеству, особенно когда третья мера, уния, облегчила переход от веры гонимой и притесняемой к вере господствующей и связанной с выгодами и всякими преимуществами.

Уния, или единение Церкви, была, как она явилась в Западной Руси в 16 веке, обманом, которым завлекали православных в латинство. При стремлении Польши слить с собой Литовско-Русские земли, вопрос веры был вопросом второстепенным, и уния церковная была не целью, а средством. Понимали, что народонаселение Русских областей не сольётся с Польшей, пока оно останется православным, а станет тянуть к православной Московской Руси. Потому сочли нужным облегчить ему переход в латинство некоторыми уступками. Такой образ действия был в духе Римской Церкви, всегда более дорожившей господством и внешней силой Церкви, чем чистотой её учения. Стали добиваться хоть наружного единения, хоть только признания власти папской, обещаясь оставить за православными и церковные обряды их, и употребление народного языка; но в глазах латинян уния была только подготовкой к дальнейшему совершенному переходу в латинство; старались, чтобы принявшие унию постепенно, почти незаметно для них, переходили в латинство.

Итак, три средства: притеснение за веру, приманка к отступничеству дарованием житейских выгод и обман унии были употребляемы, чтобы сокрушить православие в Западной Руси. В разные времена то одно, то другое средство употреблялось преимущественно перед другим. Вот общий обзор того, что происходило в Западной Руси. Некоторые подробности объяснят нам, как среди указанных условий развивалась церковная жизнь в Западном крае.

Хотя Городельский акт и гласил, что Польша и Литва соединяются в одно государство, один народ, одно тело; но на деле этого слияния не было. Польша оставалась для Литвы чужой страной, чужой по всему: по языку, по вере, по быту церковному, гражданскому и семейному. Сильно населённая немцами и жидами, Польша заняла множество иностранных обычаев; весь быт её более походил на строй жизни немецкой, чем славянской. Сама Литва вовсе не желала слиться с нею; ещё менее могли этого желать Русские области, – и Городельский акт, заключённый без участия представителей Русских земель, чуть было не расшатал связь этих земель с коренной Литвой. Вопрос о соединении поднимался опять и опять. В продолжение полутора столетий после Городельского сейма Польша употребляла все усилия, чтобы окончательно слить с собой Литву и уничтожить её резкую отдельность; старалась ввести в Литву польские законы и польские обычаи, по временам уравнивала права двух народностей; даровала некоторым городам в Литве льготы¹³, которыми пользовались города Польские, беспрестанно созывали сеймы, на коих подтверждалось, что Польша и Литва одно, – и в продолжение тех же полутора столетии Литовско-Русское княжество упорно отстаивало свою отдельность, старалось не допускать поляков селиться в Литве и занимать в ней должности, и было предано только тем из князей своих, которые отстаивали права Литвы против притязаний Польши.

Но хотя ни коренная Литва, ни Русско-Литовские области не желали полного слияния с Польшей, всё-таки довольно скоро образовалась в литовском княжестве партия: Литовско-Польская или Латинская из тех, которые, приняв латинство, пользовались и дорожили преимуществами, ими за то дарованными, и опасались влияния Московской Руси.

При Витовте Литва была сильна и самостоятельна. После него Литовско-Русская партия крепко стояла за князя Свидригайла, православного, против Сигизмунда, вождя Литовско-Латинской партии. Попеременно брала верх то та, то другая сторона, и это, разумеется, отзывалось на положении Церкви, так как один князь теснил православных, а другой латинян. После долгой борьбы Сигизмунд одержал верх. Суеверный и жестокий, он под влиянием ксёндзов издавал самые строгие указы против православных, разорял их церкви и ввёл в Литву инквизицию. Эта последняя мера была, впрочем, преимущественно направлена против Чешских Гусситов, влияние коих стало сильно распространяться в Литве. Православные сочувствовали Гусситам, отстаивавшим употребление в церкви славянского языка – и право мирян причащаться под обоими видами. Известно, что латиняне отняли у них это право; отняли у мирян чашу. Один из главных духовных вождей Гусситов, Иероним Пражский, посетив Витебск, признавал себя членом православной Церкви.

По смерти Сигизмунда (1440), обе партии в Литве соединились в общем чувстве любви и преданности к молодому Казимиру, сыну Ягелла. Рождённый и воспитанный в битве, великий князь Казимир был горячо предан своей родине и отстаивал независимость и самостоятельность Литвы; хотя сам латинянин, он уважал права православных и ограждал их от обид и притеснений. Но в 1447 году Казимир, по смерти брата своего Владислава, убитого турками при Варне, был избран в короли польские.

Он долго не решался принять короны. Действительно, трудно было быть в одно время королём польским и великим князем литовским, когда стремления и выгоды той и другой земли были совершенно противоположны, – когда великий князь литовский должен был помнить, что княжество литовское есть преимущественно Русское и православное и желает сохранить свою самостоятельность, а король Польский должен был стараться уничтожить в Литве православие и слить Литву с Польшей. Крутые меры оказывались опасными, и двоедушие и колебания стали отличительными чертами деятельности всех государей, которые правили в одно время и Польшей и Литвой. То уравнивали они права всех подданных своих, к какой бы вере они ни принадлежали, – то опять сами нарушали или позволяли нарушать ими же данные узаконения, – и такими действиями раздражали обе стороны. Так стал поступать и Казимир, когда он сделался королём Польским, дав предварительно клятву, что будет, как великий князь литовский, стоять за права Литвы.

Прежде всего, конечно, колебания и двоедушие высказались в делах церковных. Мы видели, что уже давно и польские короли, и князья литовские, желая сколько возможно помешать сношениям Русских подданных своих с Московской Русью, выпрашивали особого митрополита для Русских земель, находившихся в их власти, и что по временам действительно митрополия разделялась; потом опять вся Русь и Восточная и Западная соединялась под церковную власть одного и того же святителя. При Казимире разделение окончательно утвердилось. Русский митрополит Исидор, возвращаясь с Флорентийского собора, пробыл некоторое время в Литве и Польше и ревностно разглашал совершившееся будто бы соединение церквей. Убежав из Москвы, он опять прибыл в Польшу и убедил короля Владислава издать грамоту, коей уравнивались права его подданных, на том основании, что теперь Церковь восточная соединилась с западной. Но православные в Литве не поверили этому соединению и смотрели на Исидора как на предателя и сочувствовали тому, что произошло в Москве; и когда там был поставлен митрополит Иона, то тоже с радостью признали его. К этому времени королём польским стал уже Казимир. И он признал митрополитом Иону, сносился по этому поводу с великим князем Московским, присылал Ионе дары, и в 1451 году дал ему грамоту на управление литовскими епархиями.

Этим, конечно, был крайне недоволен папа. Он надеялся, что Флорентийское соединение покорило ему весь Восток, а теперь видел, что ни в Константинополе, ни в Москве не приняли Флорентийской унии. Тогда в Риме решили отделить от Русской Церкви, хотя те епархии, которые находились во владениях литовско-польского государя, латинянина, и назначить для них особого митрополита. По указанию Исидора в этот сан был избран Григорий, болгарин, бывший с ним в Москве, в Италии и с ним бежавший из Москвы. Бывший патриарх цареградский Григорий Мамма, изгнанный из Царьграда за приверженность к унии, посвятил в Риме Григория, а папа Пий II, утвердив своей грамотой нового митрополита, отправил его к Казимиру, письмом извещая короля, что литовские епархии отнимаются у схизматика Ионы и отдаются митрополиту Григорию. Папа повелевал королю принять Григория на Киевскую кафедру и содействовать к расширению его прав, а всех противящихся ему подвергать мукам; буде же Иона или кто другой стал бы домогаться его кафедры, того, заковав, заключить в темницу.

Казимир не посмел ослушаться папы, и хотя недавно признал Иону, теперь передал Григорию все православные епархии и находящиеся в его владениях: 7 в литовско-русском княжестве, и 2 в Галиции или Червонной Руси. Тщетно великий князь Московский писал к Казимиру, умоляя его не разделять Церкви; тщетно и митрополит Иона писал к епископам юго-западных областей, напоминая им, что Григорий; ученик еретика Исидора, что посвятивший его патриарх отступник от православия; умолял их позаботиться о своих бессмертных душах, не сообщаться с Григорием и оберегать от него православных христиан; а кому придётся ради этого пострадать, тот ехал бы к нему, митрополиту Московскому. Всё было тщетно. Епископы хотя сами сначала с негодованием известили митрополита Иону о случившемся, уверяя его в своей ревности к истине, – потом все, кроме одного, Черниговского, действительно бежавшего в Московскую Русь, – признали Григория, служили с ним и поминали в церкви имя папы.

Так совершилось отделение Киевской митрополии от Московской, и совершилось крайне враждебно, ибо епископы Московской Руси, давшие обет признавать за митрополита, только поставленного в Москве у гроба чудотворца Петра, смотрели на Григория как на отступника, и чуждались всех признававших его. Мы видели, какое значение это имело во время ссоры Новгорода с Москвой.

Крайне трудно стало теперь положение православного духовенства в западных областях. Храня твёрдость в вопросах веры, оно не могло уберечься от притеснений и от постоянных посягательств латинян на его служебные и имущественные права; уступая иноверному правительству в вопросах церковных, оно утрачивало доверие православного населения. Потому оно большей частью действовало двоедушно: старалось угодить и тем и другим. Православные епископы западной Руси признали Григория, конечно, очень неохотно; а всё народонаселение православное, глубоко возмущённое вмешательством папы в дела Церкви, зависевшей от патриарха, чуждалось и Григория, и признававших его епископов. Казимир жаловался папе на упорство схизматиков, и с его благословения основал в Вильне монастырь Бернардинов для проповедания Римской веры православным. Но сам Григорий понял, что ему необходимы утверждения и благословения патриарха, и через десять лет после посвящения своего в Риме отправил посла в Константинополь. В то же время он просил патриарха помочь ему утвердиться и на московскую митрополию. Это прошение, разумеется, осталось без последствий, но вообще в Константинополе были совсем недовольны, что Московские митрополиты начали ставиться не сносясь с Царьградом. Патриарх утвердил Григория митрополитом для западно-русских областей. Тогда православные перестали чуждаться её.

Основав монастырь Бернардинов для того, чтобы проповедовалась римская вера православным, Казимир в то же время дозволял сим последним строить церкви, монастыри и дарить этим монастырям земли и поместья. Киевский наместник Симеон Олелькович возобновил (1470) великую церковь Печерскую, лежавшую в развалинах со времён Батыя. Но, как бы каясь в своём снисхождении к православным, король после смерти Симеона Олельковича назначил в Киев воеводу латинской веры, Гаштольда, чем православные были крайне недовольны. Они не захотели принять его и напомнили Казимиру, что в Киеве был постоянно наместник православной веры. Казимир не уступил; но по смерти сего единственного воеводы-латинянина, Киевом опять стал править православный, Ходкевич.

Второй митрополит Киевский, Мисаил, вскоре после своего назначения счёл нужным обратиться к папе Сиксту IV за защитой от угнетения латинян. В послании своём, расточая папе всевозможные славословия и величая его пастырем пастырей, он жалуется на латинское духовенство, из коего многие думают яростью умножить стадо, а тем только более губят его, достойных предают суду, вяжут и мучают, а иных силой влекут из благочестия в благочестие, совершая над православными второе крещение. Затем он умолял папу прислать в Литву двух учёных мужей, одного латинской, другого греческой веры, дабы привести враждующих между собой христиан в мир, любовь и братское согласие, – но так, чтобы каждый ненарушимо соблюдал обычаи и уставы своей Церкви. Этим обращением к папе был недоволен, разумеется, патриарх Константинопольский и ещё при жизни Мисаила посвятил и отправил в Литву митрополита. Спиридона, родом из Твери.

Этот третий митрополит Киевский прибыл в Литву уже по смерти Мисаила; но Казимир недовольный своевольным вмешательством патриарха, не принял его и даже заточил. Спиридон нашёл средство бежать в Москву, но и там ему не посчастливилось: его заточили в Ферапонтов монастырь, как «беззаконно поставленного на мзде в области безбожных турок». А между тем Спиридон был достоин лучшей участи, как человек просвещённый и ревностный к вере. Замечательно его «Изложение о Православной истинной вере», в котором он повествует о семи вселенских и девяти поместных соборах, объясняя, по какому поводу они были и что постановили.

Не приняв митрополита, посланного из Царьграда, Казимир, однако, позволил вновь избранному просить утверждения и благословления у патриарха. При этом митрополите, Симеоне, Крымский хан разорил области Казимира, овладел Киевом (1482), сжёг и ограбил Печерский монастырь и взял множество пленных, в том числе и Печерского архимандрита.

По смерти митрополита Симеона (1488) все православные князья литовско-русской земли послали челобитную Царьградскому патриарху, прося его благословить и поставить в митрополита Полоцкого архиепископа Иону Глезну. Это делалось с согласия короля Казимира, как уступка с его стороны православной партии. Казимир до конца продолжал действовать в угоду то той, то другой партии. В 1481 году, под влиянием латино-польской партии и старшого сына своего, фанатически преданного латинству, он указом запретил православным не только строить церкви, но даже поправлять те, которые пришли в ветхость; а в последние годы жизни своей он сам подарил земли православному Пустынскому монастырю и издал несколько грамот, ограждавших права православного духовенства. Следствием такого образа действий было общее раздражение; польско-литовская партия желала бы более решительных мер против православных; православные негодовали на стеснение дорогих им прав. Казимир умер (1492) чуть не под проклятием папы за снисходительность к схизматикам, и в то же время утратил несколько русских городов и земель, потому что православные князья, теснимые за веру, отошли в подданство великого князя Московского.

Сын Казимира, Александр, сильно добивался теснейшего слияния Литвы с Польшей и теснил православных; но они уже имели мощного защитника. Московский великий князь Иоанн III, теперь свободный от ига татар, не скрывал своего желания возвратить России утраченные ею земли и охотно принимал князей, которые, теснимые в Литве, переходили к нему. Возгорелась война, не выгодная Александру, который стал искать мира и руки Елены, дочери Иоанна. После долгих переговоров, брак состоялся; Александр обещался не принуждать жены своей к перемене веры, построить ей церковь при дворце и т. д.

В это время митрополитом Киевским сделался Макарий, ревностный и благочестивый пастырь, но не долго управлявший Церковью. В 1497 году он отправился в Киев, разорённый татарами. Митрополиты жили не в Киеве, а то в Новогрудке, то в Минске. Татары в то самое время вторглись в окрестности Минска, и митрополит принял от них мученическую смерть. Он покоится в Киево-Софийском соборе и чествуем Церковью, как священномученик.

Однако семейный союз не принёс прочного мира. Александр плохо исполнял обещания свои и через латинских монахов, латинского Виленского бискупа и епископа Смоленского Иосифа, склонного к унии и прельщённого обещанием митрополии, он старался привлечь к латинству жену свою и теснил православных князей. Всё это стало известно Иоанну III, которому жаловались, что по всей Литве великая смута и волнения из-за веры. Князья: Бельский, Одоевский, Воротынский, Мосальский и другие – перешли в подданство Московского князя со всеми их землями. Литва лишилась Чернигова, Стародуба, Гомеля, Любеча, Рыльска, Новгорода – Северского. Опять началась война. Московская Русь возвратила себе Мценск, Серпейск, Брянск, Путивль и иные города, и одержала при Ведроши победу над гетманом литовским, князем Острожским, который был даже взят в плен (1499).

Звание митрополита было заранее обещано Смоленскому епископу Иосифу с условием, чтобы он действовал в пользу унии. Он писал к патриарху, спрашивая его совета, изображая трудность своего положения и жалуясь на латинских епископов, которые «принуждают православных к унии». В ответе своём патриарх Нифонт советовал Иосифу стараться жить с бискупами в любви и мире, но охранять православную веру, – и буде требования станут слишком стеснительны, то возражать, что он, Иосиф, не может действовать без разрешения патриарха.

Затем, с благословения патриарха, Иосиф был поставлен в митрополиты (1500), но счёл нужным написать и к папе Александру VI (Борджиа), именуя его единым истинным светильником всего мира и церкви, достойнейшим викарием Христа, главой вселенской Церкви и прося у него благословения, как у имеющего ключи царства небесного и власть вязать и разрешать. Папа даже не отвечал ему, а в письме к Виленскому епископу выражал сомнение касательно законности постановления митрополита, постановления совершенного «еретиком, патриархом Царьградским».

Папа в то же время настойчиво требовал от великого князя Александра, чтобы он понуждал жену свою к перемене веры. «Ты дал клятву тестю своему не принуждать Елену к Римской вере, – и ты уже пять лет исполняешь обещания, сам не принуждаешь жены; но другие, светские и духовные, сколько ни убеждали её, она остаётся непреклонна. Мы обязываем тебя, чтобы ты, несмотря на данные обещания и клятвы, от которых тебя освобождаем, позаботился ещё побудить жену свою к принятию Римской веры. Если она не согласится, то мы поручаем Виленскому епископу убеждать её; а в случае отказа повелеваем, чтобы он принуждал её мерами церковного исправления; а если и затем останется непреклонной, то отлучил бы её от сожительства с тобой и совершенно удалил от тебя».

Требования папы были объявлены Елене. В то же время великий князь усиливал притеснения православных и средства к распространению латинства. Для этой последней цели был основан в Вильне монастырь Доминиканцев.

Есть свидетельство о твёрдости православных в это время. Каноник Сокран, в книге своей: «Истолкователь заблуждений Русских», говорит, что русские непоколебимы «в схизматических заблуждениях своих. По упорству; в своей схизме они не верят никакой предлагаемой им истине, не принимают никаких убеждений, убегают от учёных католиков, даже мужей своего обряда, себя только считают истинными последователями апостольской и первобытной Церкви; и все анафемы против себя из Рима считают вечным для себя благословением».

В 1501 году Александр стал королём Польским. Конечно, ещё более желательно стало для латинян, чтобы Елена приняла римскую веру, но война с Иоанном III продолжалась; Александр терял город за городом, мир был ему необходим; раздражать православных было опасно. При посредничестве самого папы и короля Венгерского было заключено перемирие на шесть лет; Иоанн соглашался на полный мир только при условии, чтобы были отданы России Киев и Смоленск и предъявлял право на все русские земли, отошедшие к Литве. Александр стал осторожнее в отношении православных, и положение их очень облегчилось: он дарил королеве поместья и угодья, не мешал ей располагать имуществом своим в пользу церквей и монастырей, грамотами ограждал имущественные права православных церквей, возвращал некоторые земли и угодья, отнятые им. Под влиянием королевы был избран, по смерти Иосифа, достойный митрополит Иона II. Наконец Александр счёл нужным обратиться к папе Юлию и с просьбой освободить его от трудных обязательств, возложенных на него папой Александром VI, объясняя, что он не может ни удалить от себя жену свою Елену, ни принудить её к принятью римской веры, потому что тогда отец её, великий князь Московский, наверно вновь вступит в войну с ним и причинит ему много вреда. Папа внял этим доводам и позволил королю не удалять от себя жены своей, несмотря на её упорство в заблуждении, и не принуждать её к римской вере, по крайней мере, пока жив её отец, уже старый, – требуя только, чтобы Елена не оказывала презрения к обрядам латинской церкви и не приводила никого к «своей русской секте».

Иоанн III вскоре за тем умер; но сын его Василий следовал политике отца, – и твёрдость этих двух государей имела следствием значительное облегчение участи православных в Западных областях. В последние годы владычества Александра и отчасти при наследнике его Сигизмунде (с 1507 года) они пользовались сравнительным благоденствием. Не уничтожен был, конечно, закон, запрещавший им строить и поновлять церкви; но в виде милости это им позволялось, и ревностные православные князья и владельцы укрепляли за церквами богатые поместья. Королева Елена и во время вдовства своего оставалась ревностной покровительницей православных, строила церкви и обеспечивала их щедрыми дарами. Ею была основана в Вильне церковь Св. Духа. Достойный митрополит Иосиф Солтан и преемник его Иона II, ревностные к благу Церкви, могли сделать много полезных распоряжений. В 1509 году был созван собор православных в Вильне для исправления дел церковных, и на нём постановлено: ставить в епископы и священнослужители людей достойных по избранию иерархии и панов православной веры, а недостойных не ставить, хотя бы их и прислал сам король; никому не подкупаться под живыми епископами, архимандритами и священниками и пр.

Король, по просьбе митрополита и панов греческого закона, подтвердил все постановления собора своей грамотой. Но обещания, данные православным, легко нарушались. Надо, впрочем, сказать, что в продолжение более двадцати лет православные в Литовской Руси пользовались миром и спокойствием. Много в это время было возобновлено древних обителей, пришедших в упадок и между прочим в 1529 году, одна из древнейших, Межигорская-Преображеская, лежавшая в развалинах с 1240 года. Наши митрополиты старались отвратить попытки римско-католиков распространить между православными Флорентийскую унию. Много православных, уже совращённых, возвратились к вере отцов.

Это, конечно, было неприятно римско-католическому духовенству, и при первой возможности возобновились враждебные действия против православных.

Во всё описанное нами время, положение православных в Червонной Руси или Галиции, подвластной Польше, было ещё несравненно тяжелее, чем в Руси Литовской. В этой несчастной стране употребляли все средства, чтобы стереть и следы древнего православия. Уже с 1375 года, при учреждении в Галиче латинского епископства, древняя соборная церковь Успения Богоматери была обращена в латинский кафедральный собор. Польские короли постоянно раздавали на Руси (так поляки называли Галицию) поместья Польским панам, так что количество Русских православных землевладельцев уменьшалось, а число Польских возрастало; и эти последние, чувствуя силу свою, нередко нападали на поместья Русских, грабили и разоряли их, изгоняли владельцев, а поселян подчиняли себе. Король Владислав роздал особенно много земель в Червонной Руси полякам; и наконец, нуждаясь в деньгах, отдал в залог, а частью и в полное владение, целые области, – почти всю Червонную Русь, одному знатному и богатому семейству Одровонжей. В половине 15 века один из Одровонжей был Львовским воеводой, а другой Львовским латинским епископом, так что вся власть и сила была в их руках; и православные терпели такие притеснения, что, по предложению самого короля Казимира, согласились внести королю особую дань, чтобы откупиться от Одровонжей.

Притесняемые, часто лишаемые имущества, не находя себе защиты, многие из жителей Галиции убегали из родины своей и селились в Днепровской Украйне или приставали к вольным казакам; иные даже убегали к татарам, находя, что власть татар легче власти Польских панов. Некоторые, горя́ злобой к притеснителям своим, вместе с татарами разоряли их земли. В 1469 году татарские орды разорили часть Подолии и Галиции и увели до 10.000 пленных; а года через четыре, при новом опустошительном набеге, увели до 100.000 пленных.

В прежние времена Галиция была отдельной епархией, иногда даже имела самостоятельного митрополита; но теперь церковью в Галиции управлял Киевский митрополит через наместников, или справцев; один из этих наместников ведал собственно округ Галича и митрополитанский дом, монастырь «Крылос» с принадлежавшими ему имениями. И вот в 1509 году, в то самое время, как в Литовско-Русском княжестве православные пользовались спокойствием и почти благоденствием, король Сигизмунд дал латинскому арцибископу Львовскому право назначать этого справцу, «желая, по долгу христианскому, – как он сам выразился в грамоте, – чтобы схизматики в Галиции удобнее могли быть привлекаемы в истинной вере». В то же время митрополит Киевский стал называться Киевским и Галицким. Права православных были стеснены до крайности: они не могли присягать в своей церкви; их свидетельство не принималось перед судом; магистрат, состоявший из латинян, назначал православных священников; православные вносили десятину в пользу латинских приходов и сверх того поголовную подать «за схизму». Вот каково было положение православных в Червонной Руси, – в этом древнем достоянии святого Владимира. И неоткуда было им ожидать защиты. В Литовской Руси произвол латинян несколько сдерживался опасением, что теснимые станут искать защиты у Московского великого князя, который не переставал считать этих областей своей отчиной, отторгнутой случайно, вследствие невзгод, но которую надо возвратить. Но Червонная Русь давно считалась за Польшей, и Русский Государь не вступался за неё.

В этих трудных условиях православные стали тем сильнее чувствовать необходимость соединить усилия свои, чтобы отстоять свою веру и Церковь. Уже с начала 15 века в Львове, столице Галиции, было основано первое Церковное православное Братство, имевшее целью заботиться о нуждах местной православной Церкви.

В двадцатых годах 16 столетия, князь Острожский, ревностно заботившийся о православных в Литве и в Галиции, выпросил для несчастных Галичан милостей и льгот. Дозволено им было присягать в Русской Церкви, а не в Латинской; быть свидетелями перед судом; священникам их ходить со св. дарами к больным и сопровождать умерших в церковном облачении, а по Русской улице даже со свечами и пением; магистрату, назначающему священников, предписано было обращать внимание на представления Русского общества. Уже это казалось льготой и милостью в стране, издавна православной. Но это ещё не всё. Через несколько лет на православных Галицкой Руси излились новые милости; по воле короля, и даже с согласия арцибискупа, был назначен в Галицию митрополичий наместник православной веры, дворянин Гдашицкий. Король в грамоте своей поручал ему иметь наблюдения над «попами и синагогами русского обряда». Синагогами король называл православные церкви. Этот наместник, возведённый в сан Львовского архимандрита, стал усердно действовать в пользу православия: объезжал области Червонной Руси, наставлял и ободрял духовенство униженное и притеснённое, убеждал мирян хранить неуклонно веру отцов. Множество людей, отпавших от православия из страха, возвратились в лоно православной Церкви. Разумеется, всё это не понравилось арцибискупу; жалобами королю, клеветой и иными средствами он достиг того, что ревностный наместник был удалён; и на его место по выбору арцибискупа назначен другой, Сикора, латинянин, который стал действовать в ином духе; галичане приносили королю жалобу за жалобой на этого презрителя их веры и явного беззаконника. Жаловались они и митрополиту, и от него добыли другого наместника, но этот оказался не лучше.

Наконец, галичане сами: духовенство, шляхта, мещане и люди православные всякого сословия «земли Русской и Польской», как значилось в прошении, избрали себе в наместника львовского гражданина Макария Тучапского, православного, и просили митрополита благословить его на эту должность. Выхлопотали они и согласие короля Сигизмунда, который утвердил Макария грамотой. Митрополит возвёл Тучапского в духовный сан, и Тучапский, исполняя усердно обязанности свои, стал приводить всё в порядок. Арцибискуп, недовольный этим, представил королю, что наместник поставлен незаконно, без его, арцибискупа, на то согласия. Назначили комиссию, и Тучапского потребовали в Краков. Галичане встревожились, просили митрополита защитить их; писали ему, что если он не будет их защитником, незачем ему и называться митрополитом Киевским и Галицким. Митрополит отправил в Краков своего боярина; отправилось туда и много православных из Червонной Руси, чтобы хлопотать за своего избранного; но они со скорбью увидели печальный исход дела. Король, под влиянием латинян, решил дело в пользу арцибискупа, изъял галицкое православное духовенство из-под ве́дения Киевского митрополита и его наместника и подчинил его латинскому архиепископу. На то уже была написана так называемая привилегия. Латинские духовные власти грозили Тучапскому вечным заточением. Галичане нашли, однако, способ повернуть дело в свою пользу; через двух панов, имевших доступ к королеве Боне, они предложили 200 волов. Привилегия, заготовленная арцибискупу, была разорвана и король обещал дать привилегию Тучапскому. Затем он известил арцибискупа, что по пламенной просьбе русских он утвердил для них наместника Тучапского. Король прибыл в Львов; Тучапский уплатил часть обещанного, и король велел ему явиться за привилегией в Краков. Но перед отъездом короля из Львова арцибискуп упросил его отдать опять русское духовенство в его ведомство, и слабый и двоедушный Сигизмунд опять отменил решения. Православные роздали ещё 110 волов, и привилегия была им обещана; но её не давали, тянули дело то до сейма, то до окончания сейма, то до отъезда латинских епископов. Тучапскому пришлось жить в Кракове целый год, хлопотать, тратиться, раздать ещё 140 волов; после чего, наконец, получил обещанную и очень дорого ему стоившую привилегию.

Это привело в ярость латинские духовные власти. «Я этого не оставлю, пока жив, – воскликнул разгневанный арцибискуп. – Русь должна быть в моей власти; король без меня не мог того дать». И действительно, арцибискуп посылал к королю жалобу, требовал, чтобы дело было рассмотрено на ближайшем сейме. Сейм, конечно, стал бы за права латинян. Король это предвидел и, выдавая привилегию галичанам, сам посоветовал им похлопотать о том, чтобы митрополит поставил им Тучапского в епископа, но поторопиться этим непременно до сейма. Православные так и сделали. Они отправили Тучапского к митрополиту и великой толпой провожали его до границы, опасаясь, как бы его не убили, или силой не отняли бы у него королевской привилегии. Поставленного в епископа Тучапского король утвердил грамотой. Так была восстановлена средняя епархия Галицкая, независимая от Львовского католического епископа.

Ясно видно из этого события, до какого бесправия были доведены православные и какими путями они должны были добывать себе сколько-нибудь сносное существование, – какую власть забрало латинское духовенство и как бессилен был сам король среди партий, старавшихся взять себе как можно более власти и влияния. Даже когда он хотел оказать справедливость своим православным подданным, он встречал противодействие от польских панов, латинского духовенства; а власть и тех и других всё расширялась, стесняя постоянно власть короля.

Состояние православных ухудшилось и в Литве. Много было на это причин. Числом своих членов православная Церковь далеко превосходила римскую; но латинская церковь была сильна внешней государственной силой, которой могла давить беспомощную в этом отношении Церковь православную. Латинские епископы, заседая в сенате, состоя ближайшими советниками короля, побуждали его действовать во вред православию; а их поддерживал папа, имевший не только влияние, но и власть. Патриарх же, от коего зависела православная Церковь, был сам зависим и бессилен. Московский государь мог бы более защитить единоверцев своих, но влияние Московской Руси было непостоянно: сильное при Иоанне III и отчасти при Василии, оно было ничтожно при Грозном. Тогда русские князья Литвы не уходили в подданство к нему, но многие русские, теснимые им, искали безопасности в Литве.

Сильным орудием, которым пользовались часто во вред православию, было право патронатства. Король, считаясь верховным владельцем всех земель Литовского княжества и Червонной Руси, именуясь «верховным подателем столиц духовных (столиц, – кафедр) и всех хлебов духовных, и духовным подавцем и оборонцем церквей Божиих», раздавал произвольно и архиерейские кафедры с принадлежавшими им имениями, и монастыри, и церкви, находившиеся на королевских и государственных землях. Это право подавания произвело страшные беспорядки. Духовные хлеба, то есть – епархии и монастыри, раздавались по воле короля то лицам из духовенства, большей частью таким, которые умели угодить властям, а то и мирянам в награду за гражданскую и военную службу. Случалось, что ещё при жизни владык и настоятелей, епархии и монастыри заранее выпрашивались другим лицом, при чём, конечно, бывали и подкуп, и разные недостойные вымогательства. Случалось, что духовный хлеб, как даже в официальных бумагах назывались епархии и монастыри, отдавались шляхтичу, который, не принимая духовного сана, только пользовался доходами с них как с имений; а пока не избирал наместника, церковь оставалась без службы, а дела епархии или монастыря велись кое-как. Случалось, что получивший право на духовный хлеб продавал это право другому; случалось, что право давалось как пользование на известное число лет, – и получивший спешил собрать, что мог, и потом церкви и монастыри переходили в другие руки разграбленными, лишёнными ценной утвари; а имения, принадлежавшие этим церквам, оставались в состоянии крайнего разорения. Иногда монастыри отдавались в наследственное владение какому-нибудь семейству, иногда в аренду, иногда даже лицам латинского вероисповедания. Часто король, вследствие просьб, уступал своё право патронатства целым обществам, братствам. Невозможно исчислить всех видов произвола над Церковью и бесправия православной Церкви.

Очень понятно, что и без явного гонения состояния православной Церкви при этих условиях должно было ухудшаться; что православное духовенство должно было падать всё ниже и ниже, и что епархии и вообще церковные должности всё чаще занимались людьми недостойными, искавшими их из корысти и умевшими расположить в свою пользу влиятельных лиц.

То же право патронатства, каким король пользовался на своих и государственных землях, имели в своих поместьях и владельцы их. Если это были люди равнодушные к Церкви православной или исповедующие иную веру, то, конечно, они делали Церкви много вреда: иные злоупотребляли правами своими, распоряжались церквами как своим имуществом, – иногда сами, без участия прихожан и не спросясь епископа, назначали церковнослужителей, и сами же произвольно изгоняли их, когда они им были неугодны. Но до половины 16 века большинство русских владельцев в западном крае были православные и горячо преданы Церкви. Они вникали в её нужды; щедро жертвовали на храмы; принимали ревностное участие в делах Церкви, сообща со всеми прихожанами заботясь о выборе достойных священнослужителей и своим влиянием охраняя православное население от обид и притеснений. Часто они выпрашивали у королей милостей и льгот и получали грамоты, обеспечивающие имущественные права Церквей. При иноверном правительстве и иерархии, не всегда внушавшей доверие, участие мирян в делах Церкви было и необходимо и благодетельно; но иногда могло заходить слишком далеко, ставя духовенство в некоторую зависимость от мирского общества и от сильных и влиятельных защитников Церкви.

Короли, конечно, должны были часто уважать просьбы и ходатайства этих защитников православной Церкви; ибо многие из них пользовались великим значением в западном крае и огромным влиянием на всё православное население. Многие из князей, потомков св. Владимира или Гедимина, владели громадными поместьями, почти целыми уделами содержали собственные дружины; многие были прославлены воинскими подвигами, как, например, князь Константин Острожский, гетман Литовский. Он имел во владении своём до восьмидесяти городов и несколько тысяч сёл; на его землях было более 600 церквей, о которых он заботился, которые он оберегал от притеснений и снабжал всем необходимым из огромных средств своих. Всё православное население Литовско-Русского княжества было крепко предано ему и видело в нём защитника и покровителя.

Князья Острожские были потомками Владимира Святого, из племени князей Туровских. В 14 веке ещё князь Даниил славился на Волыни высоким благочестием и воинской доблестью. Он отражал попытки поляков завладеть Подолией и Волынью, строил церкви в городе своём Остроге, и за древней церковью святого Николая записал земли и угодья. Сын его Феодор ещё более отца прославился высокой христианской жизнью и ратными подвигами. Он также воевал с Польшей за Волынь и Подоль, чуть не уничтожил всю польскую рать, крепко стоял за православного князя Свидригайла против латинянина Сигизмунда, освободил Свидригайла из заточения в замке Кременце, а в Чехии и Моравии воевал за Гусситов. Прославленный победами, уважаемый как самый храбрый из князей Литвы и самый опытный в ратном деле, он в старости оставил мир и умер иноком в Киево-Печерском монастыре. Там, в пещерах преподобного Феодосия, поклоняемся останкам св. князя Феодора Острожского. В Киевской Печерской церкви похоронен и сын его Василий, прозванный красным за красоту свою и, как отец и дед, отстаивавший независимость литовской Руси от Польши. Он построил в Остроге собор Богоявления.

Сын Василия, Иван, подражал предкам в благочестии и ревности по Церкви; а сын Ивана, князь Константин Иванович, славен в истории церковной как щедрый благотворитель храмов и твёрдый защитник православной Церкви пред иноверным правительством; а в истории гражданской как искусный военачальник, увенчанный победами. Он сокрушил силу татар, и надолго освободил Украйну от набегов их; побеждённый при Ведроши и взятый в плен войсками Иоанна ПІ, он потом одержал знаменитую победу при Орше над войсками Василия Иоанновича (1414).

Тяжело было видеть, что разделение между Русью западной и Русью восточной или Московской стало уже враждой; что русский князь, дороживший своей русской народностью и верой как святынею, мог, однако, во главе Литовско-Русского войска вступать в бой с войском Руси Московской. К таким тяжёлым последствиям привёл печальный разрыв, совершившийся после татарского погрома.

Во время этой войны с Московской Русью, князь Острожский дал торжественный обет, – в случае победы соорудить в Вильне две каменные церкви. Он действительно соорудил каменный храм пр. Троицы на том месте, где уже обветшалая деревянная церковь напоминала православным о святом подвиге трёх литовских мучеников. В то же время он перестроил древний храм св. Николая. И при таком радостном для Польши событии, как победа при Орше, князь должен был просить у короля позволения строить эти церкви; и позволение было ему дано как милость, ибо закон, запрещавший сооружение православных церквей, не был отменен.

Существовали и другие законы, стеснительные для православных; но то исполнялись, то нет, смотря по обстоятельствам; таково, например, постановление Городельского сейма, не дозволявшее лицам не Римской веры занимать высшие должности. Однако почти все воеводы в Литовско-Русском княжестве были православные; князь Острожский, православный, был гетманом Литовским и занимал и другие высокие должности. Но когда король захотел почтить его званием сенатора, польские и литовские паны Римской веры сильно восстали против этого, и на сейме в Гродне напомнили королю, что при вступлении на престол он поклялся соблюдать Городельский акт. Король, однако, настоял на своём решении, но объяснил, что он жалует князя Острожского не в пример другим, ради его необыкновенных заслуг, и новой грамотой обязался за себя и за преемников своих соблюдать Городельский акт и не давать схизматикам высших должностей.

Гораздо легче было королю нарушать права и обещания, данные православным. Это делалось беспрестанно и беспрепятственно. По временам давались православным самые милостивые грамоты: совершенно обеспечивались, по-видимому, имущественные, и служебные, и судебные права православных церквей и обителей, – и немедленно после дарования грамоты все эти права нарушались, как будто о них не было и помину.

Потомки старинных русских родов, разорвавших связь свою с Московской Русью, были в Литве и сильны, и богаты, и многочисленны: но из них уже образовались две партии: Литовско-Польская, которая, приняв латинство, пользовалась и дорожила преимуществами и политическими правами, приобретёнными отступничеством, – и партия Литовско-Русская, или православная, которая хотя и недружественно относилась к Московской Руси, но твёрдо хранила веру православную и готова была служить ей и трудами и средствами. Ревностно служили церкви князья: Заславские, Зборажские, Слуцкие, Пинские, Рожинские, Сангушки, Четвертинские, Гольшанские и другие. Надо, впрочем, заметить, что хотя они щедро жертвовали на церковь, но до второй половины 16 века нет известий о сооружении народных и церковных школ. Об этом стали заботиться позднее, когда уже недостаток просвещения в духе православия привёл к печальным последствиям.

Духовенство православное находилось в печальном и трудном положении. Все условия его быта среди враждебных ему латинян манили и приучили его к двоедушию в деле веры. При уступках, которые могли казаться ему сперва незначительными, оно приобретало преимущества и права, могло, как латиняне, жить роскошно и независимо. При неуклонной твёрдости в вере ему предстояла жизнь бедная и зависимая, всегда подверженная притеснениям. Бо́льшая часть высшего духовенства не устояла против искушения, и многие из его членов оказались довольно равнодушными к нуждам Церкви. Низшее духовенство, бедное, необразованное, было в презрении и угнетении и от панов, и от владык. Народ был неграмотен и в полном порабощении. На него смотрели только как на рабочую силу.

Очень понятно, что при таких обстоятельствах участие мирян в делах Церкви стало преобладающим. Духовенство иногда на это жаловалось, и одним из церковных соборов в Вильне запрещалось мирянам держать у себя Кормчую, так как они, «изучив церковные правила, пастырей своих презирают, и сами себе закон бывают».

Участие мирян в делах Церкви оказалось в особенности через церковные братства, которые стали возникать в литовской Руси и умножались и усиливались по мере того, как Церковь более нуждалась в защите и обороне. Надо думать, что братства или товарищества были учреждением довольно старинным, знакомым и Восточной Руси. Они могли сначала и не иметь строго-церковного характера и быть купеческими, ремесленными и пр. Так братство, учреждённое в Вильне ещё в половине 15 века и называвшееся Кушнеревским, было основано кушнерами (меховщиками, скорняками). Впоследствии к нему примкнули ещё четыре братства, панское, купеческое, кожемяцкое и русское (от церкви и госпиталя в предместье Росс); и все вместе составили одно Свято-Троицкое Виленское братство, имевшее уже чисто-церковный характер, и деятельность коего стала весьма обширна и благотворна в тяжёлое время унии.

В 1509 году упоминается о другом Виленском братстве дома Пречистой Богородицы. Затем устраивались и в других городах братства; и во многих вновь открывшихся уже с самого начала обозначается характер исключительно церковный. Цель их была – «распространять хвалу Божию и радеть о потребностях Божиих церквей и о госпиталях или богадельнях». Братства испрашивали себе на основании благословения епископа, а иногда патриарха; в грамотах они называются иногда братствами любви или братствами милосердия. Они устраивались при церквах и об этих церквах имели особое попечение.

Все братства устраивались приблизительно на основании одинакового устава, но постепенно деятельность каждого из них развивалась сообразно с местными условиями и потребностями. Братчики, когда собирались на свои братские беседы, рассуждали о средствах помочь Церкви и оборонить её от обид и притеснений. Тут они чувствовали, как дорога́ им эта Церковь, которую хотят у них отнять, и как им необходимо сообща молиться о ней и соединить силы свои на её защиту. О деятельности братств нам придётся говорить далее, так как она более развилась в позднейшее время. Мы только упомянули о первых братствах и началах, на которых они были основаны.

Братству принадлежало право суда над проступками, совершившимися в братском доме. К заботам о Церкви присоединились впоследствии заботы о школах, об издании книг и пр. Это стало особенно необходимо с тех пор, как в Польшу и Литву стали проникать новые учения, распространившиеся в 16 веке и усложнившие ещё дела Церкви.

Уже издавна польские молодые люди из знатных семейств ездили учиться в германские университеты, а польские города были густо заселены немцами, сохранившими, конечно, связь с отечеством. Этими путями протестантизм проник в Польшу почти в то же время, как появился в Германии. Латинское духовенство встревожилось, и уже в 1520 году на соборе строжайше запретило полякам читать лютеранские книги; король подтвердил это запрещение, грозя ослушникам отнятием имения и изгнанием. Это мало подействовало: книги Лютера закрыто продавались в Краковском университете; духовенство повторяло запрещение; король в универсалах грозил смертной казнью тем, кто осмелился распространять «это зловредное и уже осуждённое учение». Но, несмотря на все эти меры, оно продолжало распространяться: в некоторых городах Польши несколько костёлов были обращены в протестантские кирки; много монахов и ксёндзов отпали от Латинской веры; молодые люди, возвратившиеся из Германии, с восторгом распространяли новые мнения; многие ездили в Виттемберг, чтобы увидеть и послушать Лютера. Король указом запретил приглашать учителей из Германии в Польшу, и молодым полякам ездить учиться в Германию. В то же время он грозил заразившимся ересью строгой карой: лишением дворянского достоинства, наказанием как за измену отечеству и оскорбление королевского величества.

Но новые учения проникали и в соседние земли. В Риге, Ревеле и Дерпте реформация распространялась быстро: народ разрушал Латинские храмы, разорял и Русские церкви; в то время шла война Ливонии с Иоанном Грозным. В восточной Пруссии сам великий магистр Ливонского ордена принял лютеранство, старался распространить оное и приказывал переводить лютеранские книги.

Новое учение проникло очень скоро и в Литву. Уже в 1535 году король издал в Вильне указ против еретиков. Но это мало подействовало. Явился в Литве ревностный проповедник из литовцев, Авраам Кульва; получив образование в Германии, он возвратился оттуда с учёной степенью доктора богословия и в звании ксёндза, но стал проповедовать лютеранство. По просьбе Виленского бискупа, король велел ему предстать пред духовным судом, но он скрылся и впоследствии занял кафедру богословия в Кёнигсбергском университете. Ни запрещения, ни угрозы не останавливали успехов нового учения, которое распространялось по Литве с неимоверной быстротой, особенно в некоторых областях, на Жмуди, например, где в 1560 году осталось едва шесть латинских приходов. Понятно, почему в Литве новое учение распространялось с большей силой и быстротой, чем в Польше. В Польше Римская вера была верой древней, с которой уже слился весь строй жизни, весь быт гражданский и семейный; но в Литву латинство было введено насилием и принуждением. Принималось оно часто без убеждения, а из страха или житейских выгод, и не имело корня в народной жизни. Выгода и страх могли бы и теперь удержать многих в наружном исповедании латинства; но скоро не стало и этой узды.

В 1544 году старый король Сигизмунд передал власть свою нал Литвой сыну своему Сигизмунду-Августу, который, как великий князь Литовский, стал жить в Вильне. Воспитанный под влиянием новых учений, Сигизмунд – Август открыто заявил своё сочувствие к церковной реформе: вёл переписку с Кальвином, Бюллингером и другими реформаторами; имел у себя их сочинения и охотно раздавал их желающим, и придворные проповедники беспрепятственно распространяли протестантские учения, не обращая внимания ни на угрозы латинского духовенства, ни даже на указы королевские, которые не приводились в исполнение.

Года через четыре по смерти отца своего, Сигизмунд-Август стал королём Польским и, по примеру предшественников своих, несколько изменил свой образ действий. В Польше, стране Латинской и преданной папе, он должен был сдерживать изъявления своего сочувствия к реформе, впоследствии даже склонился к Римскому католицизму и подпал влиянию иезуитов; но в Литве он не мешал распространению самых разнообразных вероучений. Известно, в каком изобилии они явились после первых ударов, нанесённых латинству. Проповедники всяких, даже самых крайних, протестантских учений находили в Литве безопасный приют и сильных покровителей. Ещё до появления Лютера, учение Гусситов внушало в Литве сильное сочувствие, и теперь последователи Гусситизма, Моравские братья, почитались за чистоту жизни. В начале 50-х годов в Вильне слушали с увлечением Винклера, или Яна Виклефа, который с горячим одушевлением обличал отступление Римской церкви от христианской истины, и в особенности сильно порицал её за отнятие чаши у мирян. В 1553 году один из значительнейших Литовских вельмож, потомков древних православных князей, князь Николай Радзивилл Чёрный, получивший образование за границей, принял кальвинизм со всем домом своим и сделался главным покровителем и распространителем учения Кальвина. Он был близок к королю, женатому на его двоюродной сестре, имел над ним безграничное влияние, занимал должности Виленского воеводы и Литовского канцлера, владел громадными имениями, городами и местечками, управлял богатейшими средствами. Он сперва открыл молельню (собор) Кальвинского исповедания в своём загородном доме в предместье Вильны, а потом на городской площади поставил обширную палатку, где собирались слушать проповедь Кальвинистов, пока строился для них храм на Бернардинской площади. В многочисленных владениях своих Радзивилл тоже строил храмы, в Несвиже, Орше, Бресте и других городах, – в 163 местностях западного края; призывал пасторов и учителей, известных ревностью и учёностью, открывал школы и гимназии в Вильне, Несвиже, Бресте, Ковне; в некоторых принадлежавших ему городах основал типографии и не щадил издержек для издания книг. В 1563-м году он напечатал Библию в польском переводе и поднёс её королю. Были употребляемы и иные средства для привлечения разных лиц к кальвинизму: подарки и милости. Это было средством немаловажным в руках влиятельного вельможи. Обращавшиеся в кальвинизм могли быть уверены в покровительстве Радзивилла, получали хорошие места и выгодные должности. В то же время он обращал в Кальвинские храмы множество православных церквей и Латинских костёлов в своих имениях, не заботясь о том, какого исповедания держалось население, или лучше, сказать, заботясь о том, чтобы оно приняло кальвинизм. По смерти Радзивилла Чёрного, двоюродный брат его, Радзивилл Рыжий, брат королевы, сделался ревностным покровителем Кальвинистов и действовал с тем же горячим усердием.

С такой же быстротой, как учение Кальвина, – распространялось по Литве и разнообразные учения самых крайних протестантских сект, антитринитариев, унитариев, новых Ариан, новокрещенцев, социниан. Этим последним именем стали иногда называть последователей всех этих учений, во многом сходных между собой. Главные основатели социнианизма, итальянцы Лелий и Фаустин Социна, сами посетили Польшу и Литву, где уже учение их было проповедано духовником королевы Боны, Лисманини, а также Станкаром, Бландратом и другими.

Не станем разбирать подробно эти многочисленные вероучения Общим основанием их было отрицание Троичности Божества. Затем одни признавали божественность Христа, другие нет; одни сохраняли некоторые таинства, другие отвергали их, отвергали почти всё наружное богопочитание и доходили до полного отрицания Церкви; одни ожидали тысячелетнего царствования Христа на земле; одни повторяли заблуждения жидовствующих; другие – лжеучения, осуждённые ещё в первых веках христианства. Как догматические учения, так и нравственные правила сектантов были чрезвычайно разнообразны. Одни проповедовали самые строгие правила нравственности, ставили выше всего кротость и терпение, запрещали искать удовлетворения за обиды перед судом и властями; иные говорили, что христианин не должен занимать никаких мирских должностей, не должен носить оружия и сражаться на войне; что даже в случае нападения врагов на отечество не следует защищать отечество оружием. О некоторых ересеначальниках сообщают, что они были «горшие лицемеры, лжецы, обманщики» и вели жизнь самую безнравственную. Литвин, Симеон Будный, писал на Русском языке арианский катехизис «для простых людей языка Русского»; осуждённые в Москве Феодосий Косой и Игнатий проповедовали в разных округах Литвы, и в Витебске и Полоцке основали общины своих последователей. Феодосий и Игнатий долго проповедовали и в Литве, и на Волыни, где нашли приют и покровительство у некоторых панов. Впоследствии бежавший в Литву достойный игумен Артемий с силой опровергал их.

Главным покровителем этих Социнианских учений был Ян Кишка, потомок старинной Литовско-Русской фамилии в Белоруссии, получивший образование за границей. Он владел громадным богатством, имел до 70 местечек и 400 сёл; и как Радзивилл в пользу кальвинизма, так Кишка в пользу крайних социнианских учений не щадил ни трупов, ни издержек. Он заводил школы, собирал к себе проповедников, в типографиях, им основанных, печатал книги. Несколько раз делались попытки к сближению кальвинских и социнианских мнений, созывались соборы; но не приходили к соглашению. Секты размножались и развивались так быстро, что их скоро насчитывалось в Литве до 70, Латинская церковь с каждым днём теряла множество последователей; монастыри пустели, ксёндзы поженились. Принял протестантство и женился даже Киевский латинский епископ Пац. О Городельском акте в последнее время перестали упоминать; и лет тридцать после того, как не захотели принять в сенат князя Острожского, потому что он был православный, почти все сенаторы были не латиняне. В 1563 году постановление, воспрещавшее давать высшие должности иноверцам, было уничтожено королём.

А православные, – каково было их положение? Кто были их покровителями и защитниками? Есть известие, что патриарх Царьградский, узнав, что протестантизм проник в Галицию, поручил своему архиепископу Галатию, посланному на Тридентийский собор, заехать к королю Сигизмунду-Августу и просить его, чтобы он не позволял еретикам совращать православных.

Митрополитом в то время был Сильвестр Белькович или Велькович, человек вовсе не образованный, едва умевший читать, хотя человек богатый. Он вовсе не готовился к духовному сану, а занимал в Вильне гражданскую должность; выпросил себе Троицкий монастырь, бывший в королевском подавании, как тогда многие выпрашивали себе монастыри, для того, чтобы пользоваться доходами с имений, к ним приписанных. Управление обителью не утруждало его; он продолжал свою гражданскую службу. Попросил он затем и Киевскую митрополию, когда она упразднится со смертью Макария. Обещали ему и её, – вероятно – недаром. Он в продолжение пяти лет назывался наречённым митрополитом, сохраняя светское звание и службу свою, а когда умер митрополит Макарий, прямо занял его кафедру (1556), не проходя никаких церковных степеней. От него нельзя было и ожидать ревностной деятельности в пользу Церкви. Латиняне утверждали, что он был до того необразован, что не мог отличить протестантизма от православия.

Раздача и продажа церковных должностей достигла сильнейшего безобразия при Сигизмунде-Августе, который постоянно нуждался в деньгах. Случалось, что он одну и ту же епархию обещал двум просителям. Так, в 1565 году ревностные православные со скорбью и негодованием, а враги их со злорадством, видели борьбу из-за Владимирской (на Волыни) епархии между двумя лицами, коим её обещали: шляхтичем Борзобогатым-Красенским и Холмским епископом Лозовским. Последний, имея до 2.500 вооружённых воинов и девять пушек, отбивал у первого уже занятый им епископский замок и соборный храм; много людей было убито, и собор был повреждён выстрелами. После того как войско шесть раз ходило на штурм замка, победа осталась за воинственным епископом, который и вступил в управление Владимирской епархией. Король звал его на суд; но он избил посланного, грозил ему смертью; и, как видно, не лишился милости короля, ибо не только сохранил завоёванную им епархию, но ещё получил от короля грамоту на митрополию, когда она освободится. Однако митрополия ему не досталась: возведён был на неё Иона III Протасьевич; но епископ Владимирский продолжал управлять епархией, пока, уже стариком, не уступил управление ею другому лицу, сохранив за собой право пользоваться пожизненно доходами с имений, приписанных к епархии. Были возможны и такие сделки. Имениями управлял зять его, разорял их, менял, продавал, грабил церкви, выскабливал из напрестольных евангелий сделанные в них фундушные записи (т. е. записи на дарование имений).

Соперник этого недостойного епископа, шляхтич Борзобогатый, получил епархию Луцкую, которой правил в продолжение трёх лет, оставаясь мирянином. Потом он принял духовный сан и позорил этот сан такими поступками, что под конец жизни, по приговору суда, был лишён всех прав и осуждён на изгнание из отечества.

Не от таких епископов, – а таковыми были многие, – могла церковь православная ожидать назидания, обороны и заботливости об её нуждах. Они скорее подавали иноверцам повод глумиться над Церковью. Многие веди жизнь безнравственную; некоторые, будучи женаты, продолжали жить с жёнами своими даже после того, как были возведены в сан епископа. Многие из епископов, возведённые в духовный сан из шляхтичей, если и получили образование, то поверхностное, светское; а кто из епископов получил и духовное образование, то часто в латинской школе, а не в духе православной Церкви. Таковые не могли быть ни защитниками церковного учения перед иноверцами, ни наставниками паствы своей.

Сильный покровитель православных, князь Константин Иванович Острожский, умер около 1530 года; но сын его Константин Константинович унаследовал ревность отца к Церкви и употреблял на неё огромные средства свои и влияние. К сожалению, он тоже унаследовал от отца и нерасположение его к Восточной московской Руси, которое уживалось в нём с преданностью русской народности и православной Церкви.

Народ в литовской Руси был неграмотен; не многим просветлённее его было и низшее духовенство, ибо в немногих школах, существовавших при церквах, учение шло далее чтения и пения. Книг было весьма мало. В 1525 году в первой, основанной в Вильне, типографии доктор Скорина, родом из Полоцка, верой римско-католик, напечатал апостол на литовско-русском языке; и затем ещё подорожную книжицу, сборник, заключавший в себе Псалтирь, часословец, акафистник, шестоднев, пасхалию и святцы. Прежде этого (1517–1519) тот же Скорина напечатал в Праге ветхий завет, переведённый им на литовско-русский язык с латинской Вульгаты. Эти книги, переведённые для латинян латинянином, употребляли и православные, не имевшие других. От близких сношений с поляками и отчуждения от Московской Руси к этому времени уже речь русская в литовских областях во многом изменилась. Свод законов управлявших Литвой, литовский статут, был писан по-русски; но в ежедневной речи уже к русскому языку примешивались слова польские, и часто выражения заимствованные от латинского языка и немецкого.

Не много средств к образованию представлялось и для высших классов, и потому молодые люди из богатых домов учились большей частью в значительных польских городах, в Краковском университете, или за границей, утрачивая, конечно, при этом и чувство народности, и живую связь с Церковью.

Молодые русские, возвращавшиеся из германских университетов, гордые своей новоприобретённой наукой, уже смотрели с презрением на невежество своих соотечественников и относились с холодностью и равнодушием к своей Церкви, которую мало знали, в которой не находили ни властительной силы латинства, ни научного образования протестантизма. В последнее время большинство юношей, учащихся за границей, увлекались протестантскими вероучениями; так, в протестантство были увлечены молодые люди из знатных русских семейств Ходкевичей, Воловичей, Сапег, Горских, Вишневецких и др. и делались потом ревностными распространителями своих новых верований. Наслушавшись красноречивых проповедников, которые громили Римскую Церковь и с горячим одушевлением излагали свои разнообразные вероучения, как истину, свет и свободу, эти юноши возвращались в своё отечество с чувством своего превосходства и дерзко принимались за преобразование Церкви по их новым верованиям. Не понимая внутренней правды православной Церкви за неприглядностью её внешности, за беспорядками в её управлении, за необразованностью её бедных сельских пастырей и бедной сельской паствы, – они презирали её. В кругу своих, в кругу шляхты, они старались действовать убеждением; действовали с ними и проповедники разных сект и видно с большим успехом. Есть известие, что в одном Новгородском воеводстве около шестисот шляхетских домов были отвлечены от православия. Но в отношении крестьян, проповедники свободных вероучений и свободы совести прибегали и к иным мерам. Они просто отбирали у православного народа его церкви; иногда обращали их в протестантские храмы, а иногда в хлева и конюшни.

Сельское население не могло этому воспротивиться. Положение его очень ухудшилось в последнее время; и по мере того, как шляхетство приобретало больше прав, крестьяне постепенно становились в положение польских хлопов, составлявших собственность панов своих. Паны могли свободно притеснять их. Был ли пан латинянин, он обзывал крестьян схизматиками и обращал их церкви в римские костёлы; пристал ли пан к которому-нибудь из бесчисленных протестантских вероучений, он обзывал кумирницами православные церкви и отбирал их. Хорошо, если какой-нибудь из сильных князей православных занимал в той местности довольно влиятельное положение, чтобы защитить своих бедных иноверцев и свою Церковь.

А эти бедные поселяне, притесняемые и презираемые, были самые верные сыны православной Церкви. (Соблазн отступничества из выгод житейских мало касался их. Буря споров, раздоров, сомнений из-за различных вероучений бушевала вокруг них, над ними, на поверхности так называемого образованного общества, но не касалась народа. Он не понимал этих споров, а в простоте души глубоко, несомненно, неуклонно верил, что Церковь православная есть единая истинная и святая; молился перед своими древними иконами, произносил свои славянские молитвы, – и конечно, в минуты тяжких испытаний и притеснений за веру, вспоминал, что за рубежом Литвы есть сильный народ его братьев-единоверцев, единый с ним, у которого та же Церковь, те же древние предания, те же молитвы; и с упованием ждал, что когда-нибудь Русь Московская протянет ему руку помощи.

Теперь, напротив, влияние Польши усиливалось и торжествовало. Король Сигизмунд-Август не имел детей: он был последний из литовского рода Ягеллонов. Здоровье его, смолоду расстроенное беспорядочной жизнью, внушало опасения. Что будет после него? Кому быть королём? Не разорвёт ли Литва своей связи с Польшей? Эти вопросы занимали умы и в Литве и в Польше. Литва не переставала считать себя страной самостоятельной и связанной союзом, а не соединением с Польшей. Многие лица заявляли желание, чтобы был избран королём после Сигизмунда-Августа царевич русский, сын Иоанна Грозного, – была речь и о самом царе. Это могло быть желание и народа, чувствовавшего себя русским; но всё это было крайне неугодно Польше. Ей более чем когда-нибудь стало желательно теснее, неразрывнее слить с собой Литву. Она старалась расположить к этому литовско-русских панов, и наконец, решено было созвать сейм для окончательного решения вопроса о гражданской унии Литвы и Польши.

Сейм собрался в Люблине 10 января 1569 года. Долго совещались представители Польши и представители Литвы и не приходили к соглашению. Литовцы стояли за тесный союз, не отвергали соединения, говорили о самостоятельности Литвы и, наконец, убедившись, что не придут к соглашению, после полуторамесячных совещаний, уехали.

Поляки были поражены этим решительным действием, но некоторые из них указали на возможность воспользоваться отсутствием литовцев, чтобы без их согласия присоединить к Польше некоторые русские области. Король так и сделал, и универсалом (указом) присоединил к Польше Волынь, Подлясье и Киев. В то же время король звал на сейм представителей вновь присоединённых земель, но как представителей он звал лиц, не избранных областями, а назначенных им самим и занимавших должности, которыми дорожили.

Русь литовская со скорбью и негодованием узнала, что издревле русские земли отныне составляют часть Польши. Съехались для совещания; но положение было почти безвыходное. Польша была в это время гораздо сильнее Литвы. Южно-Русские области беспрестанно подвергались нападениям татарских орд и нуждались в помощи Польши. Нельзя было ожидать Литве помощи и защиты от московской Руси, с которой так давно прервала связь; да и воссоединение с восточной Русью в царствование Иоанна Грозного могло казаться тяжелее, чем единение с Польшей, – особенно высшим классам русского населения, пользовавшимся под державой польских королей довольно значительными правами. Народ же в этом вопросе был безгласен.

По совещании, русско-литовские паны решились отдать дело на суд королю, их природному литовскому великому князю, и отправили послов в Люблин. Главный представитель Литвы в трогательной речи умолял короля не губить самостоятельности Литвы. «Не уступаем декретам сейма, – говорил он, – а воле и милости вашего королевского величества. Мы видим, что замыслы поляков приносят нам порабощение. Мы видим эту угрожающую нам неволю и, предавая себя и страну нашу на ваше решение, умоляем вас ради самого Бога припомнить нашу службу, нашу верность, нашу кровь, пролитую для вашей государевой славы, и устроить нас так, чтобы это было для нас с честью, а не с унижением».

Посол произнёс эти последние слова на коленях; все представители Литвы тоже пали на колени; все плакали. Но тем не менее дело было решено, и 1 июля 1569 года Литва присягнула на добровольное своё соединение с Польшей. Сейм и сенат стали общими; законы должны были отныне писаться по-польски, а не по-русски, как было доселе. О вере король сказал: «Да не подумает кто-либо, чтобы я решился принуждать кого-либо к вере жестокостями или мерами строгости и отягощать чью-либо совесть, – не таково моё желание, ибо не моё дело созидать веры, – это совершается действием Святого Духа». Слова были хороши, но с Люблинской унии литовско-русское княжество было открыто полякам, и влияние польско-латинского строя жизни и всего быта особенно тяжело отозвалось на Церкви православной.

Протестантизм, сначала довольно быстро распространившийся в Польше, не мог в ней удержаться долго; он был скоро подавлен совокупными усилиями светской и духовной власти и усердной деятельностью иезуитов, призванных в Польшу в 1564 году.

Успешнее распространялись протестантские учения в Литве, где они не встречали противодействия властей и находили сильных покровителей. В 60-х годах латинская церковь сохранила в Литве очень малую часть своих прежних членов. По совету одного из польских епископов, Виленский бискуп Валериан Протасевич тогда решился призвать в Вильну иезуитов. Это было в 1569 году, вскоре после люблинского сейма.

Орден иезуитов, имевший главной целью служить папству и латинской церкви, был утверждён папой Павлом III в 1540 году, – в то время, когда недавно возникший протестантизм отторгал целые страны от послушания Риму. В самое короткое время иезуиты заявили себя такими искусными борцами против новых учений, что к ним стали обращаться за помощью везде, где латинской церкви грозила опасность. Они умели возбуждать фанатическую ревность к римской церкви и возвращать в лоно её уклонившихся членов. Очень скоро они приобрели себе славу красноречивых проповедников, искусных наставников юношества, самых лучших духовных отцов. Проповедью они действовали на весь народ, воспитанием приобретали влияние на юношество, посредством исповеди управляли совестью королей и высокопоставленных лиц, узнавали все тайны семейные и государственные и скоро стали держать в руках своих все нити всемирной политики. Они умели, втираясь в доверие людей богатых, выманивать дары, – не для себя лично, а для ордена, деятельность которого расширялась с неимоверной быстротой. Каждый член общества иезуитов обязан был старшему безусловным послушанием, – послушанием до полнейшего отречения не только воли, но и совести, – до всегдашней готовности к самопожертвованию. Всё общество имело в виду одну цель: усиление власти римской церкви; и вся его деятельность была к тому направлена. И воспитание, даваемое в иезуитских школах, и проповеди и наставления духовных отцов, – всё имело целью возбудить фанатическую ревность к римской церкви и исступлённую ненависть к её противникам. Ради этой цели все средства были дозволены. Иезуиты то являли самые высокие примеры самоотвержения и милосердия; то попирали все начала христианского закона, считая дозволительными ложь, обман и всякие преступления. Понятно, как опасны для врагов своих и как сильны могли быть люди, считавшие все средства дозволительными для достижения цели своей.

Когда в Вильне узнали, что скоро прибудут иезуиты, то некоторые протестанты захотели было силой воспрепятствовать их въезду в город; но бискуп выслал на встречу им отряд вооружённых воинов, и пять отцов иезуитов въехали в Вильну, охраняемые военной силой, и поместились в большом доме, купленном бискупом для того, чтобы они в нём устроили коллегию, или высшее училище. Бискуп подарил им ещё два дома; прибыло ещё довольно значительное число иезуитов, и вскоре они открыли с великой торжественностью коллегию и гимназию.

Сначала на иезуитов смотрели с недоверием даже многие латиняне; и хотя виленский бискуп в окружном послании к своей пастве восхвалял учёность иезуитов и убеждал родителей поручать им воспитания детей своих – учеников было мало. Но иезуиты не унывали: у них было много средств привлечь к себе внимание, поражать воображение; и они умели пользоваться всем. Выпросив себе у короля костёл св. Яна, они стали отделывать его великолепно; между тем на площади устраивали публичные прения о вере, привлекавшие огромное число любопытных. Иезуиты, разделившись на партии, защищали – кто учение Кальвина, кто учение Лютера, кто Цвинглия, Социна и других сектантов; а кто учение римской церкви. Разумеется, победа оставалась за теми, кто стоял за римскую церковь, и побеждённые учения предавались поруганию и осмеянию. В церкви св. Яна богослужение стало совершаться с торжественностью, ещё не виданной в Вильне. Это привлекло огромное множество народа. Произносились красноречивые проповеди, иногда по нескольку раз в день: – то на польском языке, то на немецком, то на итальянском. Проповеди, как и публичные диспуты, имели предметом – величие и истину римской церкви и ложь и нечестие еретических учений и еретиков.

В это время появилась в Вильне моровая язва до того заразительная, что кто мог, – бежал из города. Уехал бискуп, уехало и много ксёндзов. Иезуиты ходили за больными, помогали им, хоронили умерших. Трое из них поплатились жизнью, но положение иезуитов было с этих пор упрочено. Когда по окончании заразы бежавшие возвратились, уже со всех сторон раздавались восторженные похвалы иезуитам. Все дивились их самоотверженности, их милосердию, и прославляли их как истинно христианских подвижников.

Дела их пошли успешнее. Родители стали охотнее отдавать детей в их училища; тем более что уже слышно было о быстрых успехах учеников, которые особенно скоро выучивались по латыни, что считалось самым необходимым знанием. Иезуиты не требовали платы, довольствуясь добровольными приношениями. Даже некоторые православные стали помещать детей в школы иезуитов. По праздникам иезуиты устраивали религиозные театральные представления, которые восхищали зрителей; учреждали процессии, в которых принимали участие ученики, представлявшие ангелов, пророков и апостолов. Эти пышные процессии с фонарями, колоколами и бубенчиками, разнообразные одеяния участвовавших в них нравились народу; при этом произносились речи, стихи, – и все во славу римской церкви. Диспуты иногда продолжались несколько дней кряду; слушатели со вниманием и участием следили за ними. Всё это поражало умы и воображения, и иезуиты с каждым днём приобретали всё более влияния. При церкви св. Яна учредили они братство Тела Господня оказывали помощь больным и бедным.

Самые красноречивые из иезуитов, Варшевицкий, иезуит Скарга, бывший канонником Львовским, обратили особенное внимание на главных вождей протестантских партий и на людей влиятельных по богатству и светскому положению; и по некотором времени возвратили многих к латинской церкви. Радзивилль Чёрный, ревностный и могучий покровитель кальвинистов, оставил четырёх сыновей; старшему из них было шестнадцать лет, младшему шесть. Иезуиты стали тщательно следить за ними, пока они учились в Вильне и затем в Лейпциге, окружили их своими единомышленниками, не теряли их из виду во время их заграничного путешествия; и все эти юноши постепенно подпали влиянию иезуитов. Один из них, Юрий, был девятнадцати лет от роду возведён папой в звание Виленского епископа коадъютора (помощника епископа) по просьбе иезуитов, потом стал кардиналом. Он и старший брат его были до фанатизма преданы римской церкви. Молодой епископ коадъютор силой забирал из Виленских книжных лавок все иноверческие книги и предавал их огню, а брат его употреблял значительную сумму, чтобы скупить все экземпляры библии, напечатанной его отцом, и все эти книги были сожжены перед костёлом св. Яна. Ученики иезуитов часто после диспутов и проповедей, направленных против иноверческих учений, шайками нападали на иноверцев и наносили им побои. Такое фанатическое настроение иезуиты старались развить и поддерживать в питомцах своих.

В первые годы, после прибытия своего в Вильну, иезуиты занялись почти исключительно борьбой своей с протестантскими учениями. Они мало касались православных, и то очень осторожно. Мы видим только, что по совету иезуита Скарги одна польская магнатка, София Одровонж, основала в Галиции в своём городе Ярославле, иезуитскую коллегию, и именно потому, что этот город был окружён сплошным православным населением. Следовательно, были попытки к распространению латинства между православными, но без враждебных против них действий.

Протестанты, в виду опасности, грозившей им, старались прийти к соглашению между собой по вопросам веры, но это им не удалось; слабость их происходила особенно от их раздробления на множество сект, часто враждебных между собой. Этим укоряли их латиняне, противопоставляя их разнообразным учениям силу единства церкви римской. Не достигнув соглашения по вопросам веры, протестанты позаботились о том, чтобы отстоять свои гражданские права. Они собирались несколько раз в Вильне, в Сандомире. На сандомирском съезде или конфедерации были депутаты и от православных, которые относились к протестантам менее враждебно, чем римские католики. По смерти Сигизмунда-Августа (1572) они достигли того, что на избирательном сейме в Варшаве был утвержден договор или конституция о веротерпимости во всём Литовско-Польском государстве и равенстве всех христианских исповеданий перед законом. Избранный король Генрих при коронации своей поклялся соблюдать эту варшавскую конституцию, на которую потом всегда ссылались диссиденты (так называли христиан нелатинского исповедания). Он не успел ни исполнить, ни нарушить своей клятвы, потому что через год бежал из Польши и под именем Генриха IIІ сделался королём Франции.

Избранный затем Стефан Баторий, бывший воевода Седмиградский, в своей стране покровительствовал протестантизму но, в сущности, был совершенно равнодушен к вере. И он при вступлении на престол подписал Варшавскую конституцию, но чувствовал, что для политических целей ему надо опираться на польско-латинскую партию, тем более что ему крайне нужно было расположение папы. Он стал самым ревностным покровителем иезуитов, и, угождая им, беспрестанно попирал права диссидентов. Когда в войне с Иоанном Грозным он взял Полоцк, то все тамошние монастыри и церкви, кроме кафедрального собора, отнял у православных и отдал иезуитам со всеми имениями, к ним приписанными; основал в Полоцке коллегию иезуитов, другую основал в Риге; Виленскую коллегию возвёл в академию. Коллегий и училищ иезуитов было уже теперь очень много в Литовской Руси; ревностные к латинству Радзивиллы основали их несколько в городах и имениях, им принадлежавших, часто среди русского православного населения.

Положение православного русского населения очень ухудшилось со времени Люблинского сейма и затем по прекращении рода Ягеллонов. Люблинской унией Литва потеряла всякое право на самостоятельность: она стала только частью Польши. Чужие государи, теперь избираемые на польский престол, уже ничем не были связаны с Литвой, как были Ягеллоны, природные литовские князья. Литва была для них только областью Польского королевства, обязанной покоряться общему строй, – а строй был польско-литовский. В Литву нахлынуло множество польских панов, которые то покупкой, то милостью короля делались владельцами обширных поместий, заселённых православными, русскими. Но им не было дела до народности и веры своих крестьян – холопов, как они их с презрением называли; а если и было дело, то разве для того, чтобы эту народность и веру стараться подавить и уничтожить. Польский король Баторий вёл успешную для него войну с Московским царём: стало быть за русских, угнетённых в Литве, некому было заступиться. А вера? В Польше вера – римско-католическая; следовательно, ту же веру должна исповедовать и Литва, часть Польши, – учили иезуиты и их последователи. Русская вера и русская народность теперь были в крайней опасности в Литовской Руси. При Батории чаще, чем когда-нибудь, монастыри раздавались мирянам, и многие пришли в крайнее запустение; епархии занимались людьми, искавшими лишь выгод житейских.

Но если среди этих тяжких условий многие православные падали духом, если изменяли вере своей, то другие, и очень многие, чувствовали необходимость соединить и напрягать все силы свои, чтобы отстоять дорогую для них Церковь; в них возгоралась пламенная ревность к служению её. Они скорбели, видя в православном обществе недостаток просвещения, особенно же просвещения в духе православной Церкви, – видя, что мало и средств к просвещению, мало книг, учителей, школ; они видели, что посещая школы то протестантов, то иезуитов, православные утрачивали ревность к своей Церкви и увлекались чуждыми учениями.

«Наши единоверцы не могут постоять за Божию Церковь, – писал князь Острожский, – нет проповедников Божьего слова, нет учителей; повсюду глад слышания слова Божия, частое отступничество. Приходится сказать с Пророком: кто даст воду главе моей и источник слёз очам моим» (Иер.9:1).

Но благо, что уже чувствовался этот недостаток, этот глад слова Божия, единого источника света и истины. Уже в разных местностях начинали трудиться лица, алчущие и жаждущие правды. Так, архимандрит Пересопицкого монастыря Григорий трудился над переводом на народный язык четвероевангелия. Средства на это дело давала ему княгиня Анна Гольшанская. Литовский гетман Ходкевич, горячо преданный православию, принял у себя бежавших из Москвы печатников Ивана Фёдорова и Петра Мстиславцева (1569), и дал им средства напечатать в его имении Заблудове книгу под заглавием «Евангелие учительное», сборник проповедей известных отцов Церкви и поучений на воскресные и праздничные дни «для научения – сказано в книге, – людям христианским закона нашего греческого». Тут же они напечатали Псалтирь с часословцем. Когда под конец жизни Ходкевича книгопечатания в его имении прекратилось, Иван Фёдоров перенёс свою деятельность в Львов, где при пособии некоторых духовных лиц и мирян, и в особенности сыновей Ходкевича, издал Апостол. Но тут жизнь благочестивого труженика была крайне тяжела; удручённый бедностью, он, наконец, заложил еврею свою типографию, которая впоследствии была куплена Львовским братством. Товарищ его Мстиславцев поселился в Вильне, где иждивением братьев Зарецких напечатал Евангелие напрестольное и Псалтирь; а Ивана Фёдорова призвал к себе князь Острожский, киевский воевода, который в Остроге завёл типографию для печатания духовных книг.

Уже началась ревностная деятельность князя Острожского; он основал школы в некоторых имениях своих; в Остроге с благословения патриарха основал училище высших наук; в нём преподавались, кроме славянского языка, языки греческий и латинский; и во главе училища стояли люди, замечательные образованием своим, Герасим Смотрицкий и грек Кирилл Лукарис, впоследствии сделавшийся патриархом.

Благочестивый князь задумывал великое дело, – печатание всей славянской библии на славянском языке, «побуждаемый к этому, – писал он, – печальным состоянием русской Церкви, которая отовсюду попираема врагами и терзаема без милосердия; и никто не в силах противиться им за недостатком духовного оружия, слова Божия». Прежде всего в виде опыта Иван Фёдоров напечатал в Остроге один Новый Завет и Псалтирь; а князь, между тем, не щадя издержек, собирал из разных мест списки священного Писания, сносился по этому поводу с патриархом константинопольским, с Кандийскими островами, с монастырями греческими, болгарскими и сербскими; получил список и из Москвы. Все эти списки рассматривали и сличали учёные люди, призванные князем, и наконец, в 1580 году, была напечатана в Остроге полная славянская библия Иваном Фёдоровым, этим ревностным тружеником, который положил начало печатанию славянских книг и в Москве, и в Западной России.

Возбудилась теперь живая деятельность в пользу духовного просвещения православных. Одним из самых ревностных двигателей на этом пути был знаменитый князь Андрей Михайлович Курбский. Участник в лучших делах Иоанна IV, он потом затмил славу свою изменой; бежал из отечества, когда ему грозил гнев царя, и даже водил польские рати на Россию, служа королю польскому; но затем, полный тоски по земле Святорусской, как он называл покинутую им родину, он в Руси Литовской ревностно служил Церкви православной и просвещению Русского народа. Он с негодованием и скорбью видел распространение в Литве протестантских учений, силу латинства и печальное состояние православных. Как один из лучших учеников Максима Грека, он высоко ценил истинное просвещение, был сведущ в богословии и считал необходимым знание Священного Писания и отцов Церкви. Стараясь о распространении духовного просвещения, он покупал творения великих писателей церковных, поручал учёным людям переводить их, сам выучился латинскому языку, был в сношениях по этим трудам с благочестивым игуменом Артемием; одного родственника своего, молодого князя Оболенского, уже женатого, он убедил учиться высшим наукам в Кракове и Италии, дабы потом посвятить себя полезной деятельности; с другим юношей, Амвросием, он сам трудился, переводя толкования Златоустого на послания св. апостола Павла, некоторые из писаний Иоанна Дамаскина, Василия Великого и других, «Объят я жалостью и стесняем, – писал он, – съедают сердце моё нестерпимые боли. Обращаюсь в скорбях к Господу и утешаюсь в книжных делах, изучая разных древних мудрецов. Прочёл Аристотеля; часто читаю родное мне Священное Писание, которым праотцы мои были по душе воспитаны. Вспомнилось, что говорил мне преподобный Максим (Грек), новый исповедник, что книги великих учителей восточных не все переведены на славянский язык; но после взятия Константинополя переведены были на латинский. Я начал учиться по латыни, чтобы перевести на свой язык то, что ещё не переведено. Нашими учителями чужие наслаждаются, а мы голодом духовным таем, на своё глядя».

В это время иезуиты начинали уже обращать оружие своё против православных, издавали книги, в которых, превратно изъясняя учения восточной Церкви, указывали на необходимость Церкви восточной соединиться с Римской или, по крайней мере, признать главенство папы. Одной из первых книг, составленных в этом духе, была книга иезуита Скарги: «О единстве Церкви Божией под единым пастырем и о греческом отступлении от этого единства, с предостережением и увещанием Русским народам, держащимся Греков» (1577); Скарга прислал её ревностному защитнику православной Церкви, князю Острожскому. В ней он говорит, что Церковь Римская есть единая истинная; что это будто признавалось всеми в первые века христианства; указывает затем на мнимые отступления греков, начиная со второго Вселенского собора, и на воссоединение, совершившееся во Флоренции; увещевает православных признать это воссоединение и главенство папы. Причиной указываемых им нестроений в современной православной Церкви он считает: женатую жизнь священников, ради которой они заботятся больше о мирском, чем о духовном; славянский язык, который будто для того только греки и оставили русским при их обращении в христианство, чтобы держать их в невежестве, ибо наука доступна только через латинский и греческий языки; наконец, униженное состояние духовенства и вмешательство мирян в дела Церкви.

Князь Острожский сообщил эту книгу Курбскому и, будучи в сношениях с учёными людьми разных протестантских исповеданий, поручил одному из них, последователю одной из крайних, полуарианских сект, написать опровержение книги Скарги. И тогда, как и позднее, православные, в полемике с иноверцами, впадали в ту ошибку, что, возражая латинянам, заимствовали оружие у протестантов; а возражая протестантам, защищались оружиями латинян. Ученик Максима Грека глубже понимал богословские вопросы и опасался такой защиты. Он убеждал православных изучать Св. Писание, как источник истины; и затем творения св. Отцов, дабы их учением, признанным всею Церковью, ещё неразделённой, возражать и латинянам, и протестантам. Для того он тщательно переводил в особенности те писания св. Отцов, которые необходимо было знать православным в споре с иноверцами; укорял князя Острожского за то, что искал себе союзника между врагами православия; сам написал историю Флорентийского собора, может быть, как возражение Скарге. Князь Курбский горячо спорил и устно, и письменно с последователями протестантских учений; вёл обширную переписку по вопросам веры с людьми всех сословий: с князем Острожским, с княгиней Чарторыйской, которой он советовал не отдавать детей своих в иезуитские школы; с паном Чаплием, последователем учения Косого; с Виленскими горожанами православного исповедания; с седельником Симеоном, которого называл возлюбленным братом, правоверием украшенным.

Как известно, склонные к протестантизму, осуждая монашество, любили указывать с укоризной на богатство монастырей и на роскошную жизнь епископов и архимандритов. Этот укор высказал пан Чаплий. Курбский отвечал ему: «что касается до епископов богатых и монахов любостяжательных, которым предки наши дали имения для странноприимства, для милостыни убогим и на благолепие церковное, как они распоряжаются этими имениями, судит их Бог, а не я, потому что у меня самого бремя грехов тяжкое».

Латиняне, напротив, любили указывать на богатство и власть папы и с презрением говорили о бедности и зависимом положении патриарха, раба султана; «превознося, – замечает Курбский, – грозного, вельможного епископа, оружием препоясанного и полки воинов водящего, и хуля наших патриархов, убогих и нищих, смиренномудрием Христовым украшенных, между безбожными турками мученически терпящих и благочестия догматы невредимо соблюдающих».

Курбский умер до сильнейшего разгара борьбы православия с латинством; но уже между ними началась горячая полемика. Уже в своих проповедях и диспутах иезуиты резко нападали на православное учение и с великим усердием распространяли книги против восточной Церкви. Особенно ревностно действовал Поссевин; посетив Московскую Русь, он убедился в нерасположении Русского народа к латинству и потому хлопотал теперь об унии, надеясь, что она постепенно и почти незаметно поведёт и к полному слиянию с латинством. По его совету была составлена и напечатана апология Флорентийского собора в вопросах и ответах, которую раздавали Русским студентам; он счёл полезным пересмотреть и переделать в духе Римской Церкви Русские евангелия, псалмы, молитвенники, богослужебные книги, для чего давал и собирал средства; он убедил папу основать в Риме коллегию для молодых людей из Восточных христиан, и в Вильне – семинарию, которую папа некоторое время содержал; в Риме напечатал по-русски катехизис Петра Канизия; затем в Вильне напечатал и распространял переведённый с латинского катехизис, или наука всем православным христианам. Разумеется, в этих книгах учение православной Церкви было представлено в искажённом виде, или догматы её ловко подменены догматами Латинской Церкви. Иезуит Скарга издал как бы в дополнение к первой книге свою новую: «О заблуждениях Русских и причинах отпадения Греков от Римской Церкви». Другой иезуит, Гербст, напечатал книгу под заглавием: «Выводы веры Римского костёла и история Греческой неволи до Унии».

Православные не оставались в бездействии. И в Вильне, и в Остроге продолжалось печатание книг. Острожский священник Василий написал в опровержение Скарги книгу: «О единой истинной вере». Была устроена князем Острожским ещё типография в Дерманском монастыре; открывались школы в Турове, Могилёве и Владимире Волынском; в имении князя Слуцкого. Братства значительно усиливали деятельность свою, устраивали и школы, и больницы, давали помощь нуждавшимся. В Львове уже с половины 16 века открылись ещё братства при церкви Благовещения и при церкви св. Николая. Древнее Успенское братство перестроило церковь свою при щедрой помощи одного из братчиков своих, господаря Молдавского, который, узнав, что церковь Успения пришла в ветхость, принял её под своё покровительство, вёл переписку с братчиками, присылал помощь деньгами и церковной утварью. Позднее помогал братству и царь Феодор Иоаннович.

В 1582 году папа Григорий XIII издал буллу о введении нового календаря. Григорианского, как называют его. Баторий повелел принять этот календарь всем подданным своим. Иезуиты рассчитывали, что это будет важный шаг к унии: что если православные переменят дни своих церковных торжеств, то вслед за тем согласятся и на некоторые другие отступления от древних церковных обрядов. Но это не удалось. Православные не захотели принять нового календаря, говоря, что вопрос о перемещении церковных праздников подлежит рассмотрению патриарха. Князь Острожский написал патриарху Иеремии, спрашивая, как действовать. Патриархи Константинопольский и Александрийский вместе отвечали, что новый календарь нарушает постановления Вселенского собора о времени празднования Пасхи; что самые исчисления, на которых основан новый календарь, не точны и что потому православным следует, как и доселе, совершать церковные праздники по пасхалии, утверждённой Церковью. Патриарх написал о том и митрополиту и отправил в Литву двух экзархов своих; но они не могли доехать по причине набегов татар на южную Русь.

Латинские духовные власти стали вводить новый календарь силой в православные приходы. В Львове, в день праздника Рождества Христова, брат арцибискупа, взяв с собой каноников из Капитула, отряд войска и сопровождаемый толпой латинян, обошёл во время обедни все Русские церкви, силой выгнал оттуда молящихся и священнослужителей, не дав им окончить литургии, запер церкви и запечатал их печатью арцибискупа; всё это происходило по его приказанию. Это произвело сильное волнение между православными, и Львовский епископ Болобан внёс протест в городские книги. Сильные волнения происходили и в других местах. Король решился уступить и, позволив православным совершать праздники по своему календарю, запретил им, однако, нарушать католические праздники, занимаясь в эти дни работой или производя торговлю. И если кто будет в эти дни торговать или работать, то наказывается лишением сработанных вещей и полученных торговлей денег. Но это нисколько не усмирило волнения. В Литовской Руси издавна постановления короля исполнялись, – сколько это было угодно местным властям, властям ли официально признанным, мелкому ли латинскому духовенству, влиятельным ли панам, тем, кто именно в данное время и данной местности пользовался наибольшим влиянием. В одних местностях продолжали требовать от православных, чтобы они совершали праздники по новому календарю; в других только, чтобы они в католические праздники не работали и не торговали; где православные были многочисленны и кем-нибудь поддержаны, то они в свою очередь требовали, чтобы латиняне не работали в праздники православной церкви; епископ Львовский Болобан звал арцибискупа Львовского к ответу перед судом за оскорбление святыни; Галицкие русские дворяне вместе с духовенством прибыли на сейм в Варшаву, чтобы отстаивать права православной церкви, и были крайне недовольны, что не прибыл туда и митрополит Онисифор. Они написали ему послание, в котором выражали, что считают великим несчастием быть под ведением пастыря, который нерадит о святой вере и защите словесных овец своих; что православные никогда ещё не терпели таких бед, как при нём. Упомянув о насилии, совершённом во Львове по поводу нового календаря, о запечатании церквей, они продолжают: «Что ещё сказать о поругании святых крестов, об отобрании колоколов в замок и отдаче их жидам? Ты сам даёшь открытые листы жидам против церкви Божией, к потехе их и к поруганию нашего святого закона. Из церквей делаются иезуитские костёлы, и имения, данные на церкви Божии, привёрнуты к костёлам; из того, что подано в честь и хвалу Бога, совершается святокрадство. Мы, по своему долгу, предостерегаем вашу милость и молим. Бога ради, осмотрись, вспомни святых твоих предместников, митрополитов Киевских, и возревнуй их благочестью. Не прогневайся на нас. Нам жаль души твоей; ты за всё должен дать ответ Богу». Вот что писалось в 1585 году.

Король Стефан Баторий, смотревший на веру только как на орудие политики, устрашился поднятого волнения и в нескольких грамотах, изданных одна за другой, объяснял, что он никогда не желала стеснять православных в отправлении их церковных праздников; что, по силе законов и данной им присяги, он обязан одинаково охранять права всех подданных своих; что он намерен утвердить за подданными своими греческой веры полную свободу содержать все уставы свои, строить церкви, школы и т. д.

По поводу новых обид православным, граждане Виленские и с ними на этот раз и митрополит приезжали к королю в Гродно, жаловались и просили себе свободы вероисповедания, на основании обещанного диссидентам по Варшавской конфедерации. Король грамотой запретил всякое принуждение православным по делам веры. Вскоре затем он скончался. Но волнения по поводу нового календаря ещё не скоро утихли и вызвали литературную полемику.

Баторию наследовал шведский королевич, Сигизмунд III. Воспитанный иезуитами, возведённый на престол их влиянием, он был вполне предан им, и они правили всем в его продолжительное царствование.

Уже к этому времени (1586), как мы видели, иезуиты успели очень ослабить протестантов. Посредством проповеди, диспутов и издаваемых ими книг сильно нападали они и на учение православной Церкви. В личных сношениях с православными они были крайне осторожны, говорили с уважением о церкви Восточной, притворно соболезнуя только о невежестве духовенства, о беспорядках в управлении Церкви, сожалели, что эта древняя, некогда могучая Церковь теперь подчинена Царьградскому патриарху, рабу султана, и что патриарх ничего для неё не может сделать. Затем внушалось, что если бы Церковь православная захотела возвратиться к древнему единству, признать главенство папы, наместника Христа, то, конечно, святой отец не стал бы требовать, чтобы она отступила от своего древнего достопочтенного обряда, но он восстановил бы её славу и чистоту, и она бы благоденствовала под его отеческим покровом, в единстве с Церковью вселенской, апостольской. Православным епископам иезуиты говорили с соболезнованием об их униженном положении, их зависимости от мирян и о вмешательстве мирян в дела Церкви; будь они под властью папы, они были бы сравнены в правах с польскими бискупами, заседали бы в сенате, и не только занимали бы независимое, но даже господствующее положение в отношении мирского общества. Все эти внушения усиливали чувство недовольства, уже существовавшее между высшим духовенством. Только низшего духовенства и поселян иезуиты не касались, считая их безгласными и безучастными в вопросе церковном.

В последнее время высшее православное духовенство занимало действительно очень второстепенное положение. Ни митрополит Сильвестр Белькович, ни Иона Протасевич Острожский (1568), ни преемник Ионы Илья Куча, ни митрополит Онисифор Девочка не заявляли себя ревностными служителями и защитниками Церкви, поднимали они иногда голос против назначения мирян на духовные должности. Раз Илья Куча вместе с Минскими шляхтичами указал королю, что лицо, получившее от короля монастырь, не принадлежит к православной вере. Далее таких дел не шла их заботливость о Церкви в такое время, когда горячая проповедь протестантов и лукавые происки иезуитов отторгали от православия множество членов. Не видим, чтобы наши иерархи противодействовали им, не видим их ни проповедниками, ни наставниками.

Мало бы пришлось знать о них, если бы иногда не сообщались известия о споре одного с другим по поводу монастыря или имения. Так знаем, например, что когда был поставлен в Луцк епископ Кирилл Терлецкий, то он нашёл имущество церковное в состоянии крайнего разорения: ризница соборная была разграблена семейством предместника его, поместья церковные были отданы в приданое за дочерью этого предместника, и Терлецкий возвратил Церкви замок и монастырь при помощи вооружённого отряда татар, угров, гайдуков, при чём было много убитых и раненых, и часть имущества была разграблена войском. Епископы жили в своих замках как магнаты, шумно и роскошно, держали множество слуг, отряды воинов, охоту.

Понятно, что теперь до крайности развилось участие мирян в делах Церкви. Ревностные папы в союзе между собой и с церковными братствами, состоявшими из лиц всех сословий, соединяли усилия свои, чтобы защитить права Церкви и вести борьбу против врагов её. Посредством школ, распространения священных книг, совокупной деятельности всех ревностных членов Церкви, они надеялись побороть чуждое влияние и возвысить Церковь до образа первобытной Церкви Христовой, по выражению князя Острожского, самого видного и влиятельного деятеля во всём этом движении. Патронат над церквами, издавна принадлежавший отдельным личностям, теперь как бы объединился в один общий патронат над всей западной русской Церковью, и с согласия даже короля право этого высшего патроната над Церковью было признано за князем Острожским, которого король назвал верховным хранителем и защитником Церкви. Князя Острожского, а не иерархов, видим мы во главе всего, что делается в пользу Церкви. Он печатает книги, он входит в сношение с патриархом, он даже отбирает монастыри за разорительное управление ими и т. д.

Участие мирян в делах, касавшихся Церкви, всё усиливалось. Виленские граждане давно выпросили себе право поверять, через выборных своих, имущество и доходы церквей и выбирать священнослужителей. Самыми ревностными членами братств были миряне: паны, купцы, мещане, ремесленники. Заботясь о благосостоянии церквей, при которых состояли их братства, братчики считали правом и обязанностью своей ведать всё, что до них касалось. Патриархи Восточные утвердили и значительно расширили права братств. Так, патриарх Антиохийский Иоаким, посетивший Львов в 1586 году, до того возвысил Львовское Успенское братство, что дал ему право через своего братского священника отлучать от Церкви братчиков, тяжко согрешивших и не принёсших покаяния; обличать даже самих епископов: «Если и епископ пойдёт против истины и станет править Церковью не по правилам св. апостолов и св. отцов, то такому епископу да противятся все как врагу истины», гласит грамота патриарха. Львовскому братству дано было первенство и старшинство между всеми братствами, – и по благословению патриарха оно завело типографию, госпиталь, училище, в котором преподавались и греческий и латинский языки. Учителем был в продолжение двух лет Еласонский митрополит Арсений. Грамота братству была подтверждена Вселенским патриархом. И король признал все права братства, между прочим, право судиться своим судом.

Беспорядки в управлении православной Церкви всё усиливались. Князь Острожский решился обратиться к патриарху Царьградскому с просьбой, чтоб он посетил подведомственную ему митрополию, надеясь, что он исправит дела её. Король Сигизмунд по просьбе князя и других ревнителей православной Церкви уполномочил святителя окружной грамотой ведать все дела Западно-Русской Церкви; и в 1588 году патриарх Иеремия прибыл в Литву и был принят с величайшим почётом. Пробыв тут немного времени, он проехал в Москву, где, как мы уже знаем, утвердил патриархию, и на возвратном пути вновь посетил Литву. Как и патриарх Иоаким, он отнёсся благосклонно к деятельности братств; Львовское и Виленское братство возвёл в ставропигиальные, то есть – изъяв их совершенно из-под ве́дения местного духовенства, подчинил себе; рассмотрев жалобу братства на Львовского епископа Гедеона Болобана, взял сторону братства, а епископу сделал строгий выговор. Усмотрев много беспорядков в делах Церкви, патриарх низложил митрополита Онисифора Девочку, как двоеженца и мало способного управлять Церковью, и на его место возвёл Минского архимандрита Михаила Рогозу. Это было сделано по рекомендации мирян, особенно князя Острожского и воеводы Новогрудского, князя Скумина. Рогоза казался человеком благочестивым; но по слабости характера был неспособен править делами в такое трудное время, как и оказалось впоследствии. Не совсем доверяя ему, патриарх поставил экзархом, т. е. наместником своим, епископа Луцкого, Кирилла Терлецкого, дав ему право надзора и суда над всеми епископами, что значительно стеснило власть митрополита.

Патриарх посетил Вильну, Брест и другие города, в Каменце-Подольске, в Тарпополе созывал соборы, слышал много жалоб, видел много беспорядков, старался вникать во все дела; но едва ли мог узнать полную правду: едва ли епископы искренно содействовали ему. Он жил некоторое время на рубеже Литвы и Молдавии в Замостье, имении Литовского канцлера Замойского; туда разновременно прибывали к нему епископы, но показаниями своими более запутывали для него дела, чем разъясняли их: наговаривали друг на друга, получали подписи патриарха на разноречивые грамоты, пользуясь тем, что он не знал русского языка. Рассказывают, что Гедеон Болобан, представив патриарху обвинения на Кирилла Терлецкого, получил от него грамоту с повелением судить Терлецкого; что Терлецкий, узнав об этом, украл грамоту у Болобана и, в свою очередь обвинив его, получил на него такую же грамоту и опять втёрся в доверие патриарха.

Патриарх поручил Терлецкому, как экзарху своему, созвать собор для обсуждения дел Церковных и низложения недостойных епископов. Но Терлецкий не спешил исполнить повеление патриарха: собора не желали и епископы; многие чувствовали за собой вины; некоторые, как напр., – Перемышльский, Холмский и Пинский, как женатые, подлежали низложению. Тянули дело; и наконец, патриарх уехал, не дождавшись собора и очень недовольный неповиновением епископов.

Недовольны были и они: Кирилл Терлецкий, стоявший выше других по уму и образованию, был недоволен тем, что не возвели его в митрополиты; митрополит недоволен, что правами данными экзарху стеснили его власть; Болобан недоволен тем, что в ссоре его с братством патриарх оправдал братство; все были недовольны вмешательством мирян в дела Церкви, зависимостью от патриарха, расширением прав братств. «Как? говорили епископы, какой-нибудь сходке ремесленников, седельников, кожевников, неучам в вере, дано право составлять приговоры о делах Церкви!» Всё более и более склонялись к мысли, что только подчинение папе может возвысить и улучшить положение духовенства и Церкви. Иезуиты, конечно, не оставались в бездействии; они старались усилить раздражение епископов, и затем указывали как легко им выйти из тяжкого положения и, приняв унию, получить и независимость и выгоды. Эта мысль уже давно была не чужда епископам. Многие из них получили образование в иноверческих школах и не были привержены к Православию, как учению; паству свою презирали; образом жизни сближались и ещё более старались сблизиться с латинскими прелатами, завидуя высокому положению сих последних. Уже Гедеон Болобан первый говорил некоторым лицам о готовности своей принять унию.

Было постановлено ежегодно съезжаться на церковный собор в Бресте. Рассуждали тут об общих делах Церкви; владыки заявили о притеснениях, которые испытывают от разных лиц; но, независимо от этих общих совещаний, епископы имели и свои особые, тайные совещания, где сочувствовавшие унии старались найти себе единомышленников, где осторожно рассуждали о возможности унии и с раздражением говорили о зависимости духовенства.

И вот в то самое время, как уже раздражение епископов было так сильно, некоторые события довели это раздражение до крайности. Кто-то распустил слух о смерти Терлецкого, ездившего в Сандомир по болезни; и в его отсутствие войский Луцкий завладел его епископским двором в Остроге, сорвал печати с кладовых и овладел хранившимся в них имуществом. Жалоба властям не привела ни к чему. Прошло немного времени, и тот же Терлецкий, экзарх патриарха, следовательно, старший из епископов после митрополита, подвергся новым оскорблениям. Во время его отсутствия, староста города Луцка, враждуя с ним, поставил гайдуков к воротам Луцкого епископского замка и брал деньги с тех, которые хотели пройти в соборную церковь, находившуюся в ограде замка. Когда вернулся владыка Луцкий Кирилл, то пропустили его с одним служителем и затем заперли ворота, так что в продолжение двух дней он сидел в заключении; не пропускали к нему ни духовенства, ни служителей, ни даже съестных припасов. А староста Луцкий, ругаясь над ним и над Церковью православной, между тем приходил в соборный храм, в притворе устраивал танцы с музыкой, приказывал гайдукам стрелять в крест и купол храма. Натешившись вдоволь над Луцким епископом, сам же этот староста принёс на него жалобу; нападал затем и на владения Гедеона Болобана. Оскорбления наносились и другим православным епископам.

В это время в Литве была такая неурядица, что самые вопиющие насилия были возможны и проходили безнаказанно. Но некоторые полагают, что действия, только что рассказанные нами, происходили неспроста, а были приготовлены именно с целью раздражить до крайности православных епископов и убедить их, что православная церковная власть бессильна защитить их, и что единственный путь для них – уния; видят в этом руку иезуитов. Может быть, это так и было.

Но едва ли такие меры были нужны именно в отношении Терлецкого и Болобана, которые уже были достаточно подготовлены к унии и на тайных совещаниях в Бельзе, Бресте, Соколе старались подготовить к этому и других владык. В 1595 году была написана в Бресте и вскоре за тем подана королю грамота, в которой изъявлялось желание подчиниться папе. «Объявляем, – значилось в грамоте, – что, будучи обязаны заботиться не о нашем только спасении, но и о христианских людях, о стаде Христовых овец, вверенных нам Богом, о мире и соединении их, – желаем по милости Божией признавать нашим пастырем единого верховного пастыря и истинного наместника св. Петра на Римской кафедре, святейшего папу, и иметь его нашей главой, и ему подлежать и повиноваться; от чего ожидаем великого умножения хвалы Божией в св. Церкви». Затем выговаривалось право сохранить службу Божию и церковный порядок, какие издавна содержит святая Восточная Церковь. Прошение подписали четыре епископа; Кирилл Терлецкий, епископ Луцкий и Острожский; Гедеон Болобан, епископ Львовский; епископ Пинский и епископ Холмский.

В ответе своём на это прошение король выразил подписавшим свою благосклонность и своим королевским словом удостоверил их, что если бы они за действие своё подверглись негодованию митрополита и патриарха, то он, король, будет им твёрдым защитником, и что проклятие патриарха, если бы воспоследовало, не причинит им вреда; обещал, что какие бы ни были против них жалобы и обвинения, он никогда не отнимет у них епископских кафедр и имений, к ним приписанных, а напротив, ещё умножит им милостей; что каждому, кто окажет склонность к унии, он дарует льготы и права, какими пользуется латинское духовенство. Затем этому прошению не было дано теперь дальнейшего хода; вероятно, желали более подписей и в особенности подписи митрополита. Подписавшиеся епископы должны были стараться о том и ради собственной безопасности.

Вскоре им нашёлся ревностный союзник. Адам Поцей, человек знатного рода, родственник князя Острожского, сенатор и каштелян Луцкий, был посвящён в епископа Владимирского, в 1593 году. Был ли Поцей смолоду латинянин или православный – об этом говорят разно. Он воспитывался в Краковской иезуитской коллегии, потом увлёкся учением Кальвина и наконец принял православие; но православие не мешало ему стремиться к унии с Римом. Он уже об этом заявлял в то время, когда патриарх Иеремия впервые посетил Литву, и в разговоре с Луцким бискупом указывал на необходимость для православных такой унии. Это могло быть и его искренним убеждением. Эти два епископа, Кирилл Терлецкий и Ипатий (имя данное ему при принятии духовного сана) Поцей, оба одарённые умом и силой воли, образованные и неразборчивые на средства, сделались теперь главными двигателями начатого дела.

Беспрестанно возникали споры между братствами и епископами. Братство Львовское неоднократно жаловалось патриарху, описывая печальное состояние дел в Галиции. «Непрестанными бедами томит нас Гедеон, – писали братчики, – людей разделил и на нас вооружил; заповедал всем под клятвой священникам и мирянам отвращаться от нас... Священники благоговейные разошлись из нашего города в иные страны, ради гонения от епископа, а двоеженцы как везде, так и в нашем городе, литургисают, попирая устав вашего святительства... Церковь сильно смущается; люди сановитые, впавшие в разные ереси и хотевшие возвратиться к своему правоверию, после отказываются от того, порицая церковное бесчиние, и все единогласно говорят: если не исправится в церкви беззаконие, то в конец разойдёмся, отступим под римское послушание и будем жить в безмятежном покое... Люди смущаются недоумением, не настаёт ли время погибели. Многие утвердили совет предаться римскому архиерейству и пребывать под папой римским, совершая в церкви всё по закону греческому. А папа прислал своего иерея и велел в костёлах совершать службу на квасном хлебе, чтобы соединиться с церквами нашими... Власть мирская потрясала все наши города и готовится совершить по своему хотению... Попы епископа уже два раза изменяли, отдавая панскому уряду церковные ключи... Если ещё совершат такую измену, то и нам не оборонить своей церкви; ибо прежде не было в нашем городе иезуитов, а теперь они живут здесь, постоянно выжидая случая, как бы от нас церковь похитить».

Вот каково было положение православных. Везде чуялась измена, и ревностные православные видели необходимость напрягать все силы свои для борьбы. Теперь ясно определился характер её. Литовско-Русская иерархия клонилась к Римской церкви, видела в подчинении папе для себя и выгоду и безопасность. Церковные братства, представители православного населения, стояли неуклонно за православную церковь, сносясь с патриархом. Необходимо было усиливать братства, и мы видим, что в них вписывались князья: Острожский, Скумин, Соколинские, Нолубенские, Сангушки, Масальские и другие, вписывались и лица всех сословий, – все те, коим ещё была дорога́ православная Церковь. Возникали новые братства в Минске, Орше, Могилеве, Бресте, Бельске и других городах и даже сёлах, некоторые самостоятельные, другие – примыкавшие к братствам, уже существующим. Они сносились между собой, помогали друг другу, составляли союз против общего врага.

Но с каждым днём дело становилось труднее. Мысль об унии всё распространялась шире; о возможности унии начали теперь думать и некоторые православные, доселе отвращавшиеся от всякого сближения с латинством; приезд патриарха показал, как трудно исправить церковные беспорядки, и многие пали духом. Между тем приверженцы унии и в особенности иезуиты умели представить её так, что для многих она уже не казалась изменой православию. Многие думали, что она может состояться при самых ничтожных уступках в церковных вопросах; а между тем православные тогда получили бы права, коих они лишены; прекратились бы гонения и притеснения; объяснилось некоторым, что при унии сохраняется вполне чистота учения православной Восточной Церкви, и что единственная разница будет в том, что православные, вместо подчинения патриарху, – зависимому и бессильному, – изъявят покорность папе Римскому, который силен защитить церковь и восстановить в ней порядок.

Как думали об этом ревностные к церкви паны православные? как думал князь Острожский? Сохранилось письмо его к Поцей, которому он доверял и которого считал ревнителем Церкви. Из этого письма мы видим, что и он желал унии, но только далеко не той, которую старались ввести иезуиты, – но унии, как желаемого всеми христианами соединения Церкви в любви и единодушии, по обсуждению этого дела представителями всей Восточной Церкви. Собираясь ехать за границу для поправления здоровья своего, князь незадолго перед созывом ежегодного собора в Бресте, в 1593 году, писал Поцей:

«С давнего времени, видя крайний упадок и оскудение матери нашей, святой Восточной Церкви, всех церквей начальнейшей, я размышлял о том, как бы возвратить ей её прежнее благоустроенное состояние. Сетуя о падении её и о поругании, какому подвергается она от еретиков и от самих отторгнувшихся от неё римлян, бывших некогда нашими братьями, я осмелился советоваться о том с папским легатом Поссевином, когда он был здесь; но ничего не вышло. Ныне всё занятый той же заботой о Церкви Божией и отправляясь, для здоровья своего, в края соседние с местопребыванием папы, я мог бы кое-что сделать, если на то была бы воля Божия и благословение наших архипастырей. Если бы вы все на предстоящем соборе порадели и порассудили, каким бы образом положить начало к примирению церквей, тогда я, находясь в тех краях, употребил бы с Божией помощью, и за благословением вашим, все мои усилия, чтобы повести и наклонить дело к вожделенному соединению». Затем князь считал бы полезным, чтобы епископ съездил к Московскому царю, порассказал ему, какое гонение, поругание и угнетение терпит русский народ в церковных порядках в Литве, и попросил бы его и духовных, чтобы они все вместе позаботились, как бы прекратить такое разделение церквей и уничижение русского народа. «Усердно прошу тебя, – писал князь, – как многомилостивого господина и приятеля, принять в этом искреннее участие, и со всей силой и властью постараться на соборе, вместе с прочими владыками, положить начало, если не к соединению церквей, что было бы всего желательнее, то, по крайней мере, к улучшению положения православных».

Далее, развивая мысль свою, князь особенно настаивает на том, чтобы такая уния была заключена после совещания с духовными представителями всей Восточной Церкви, с согласия общего, а не состоялась бы по воле только Литовских епископов.

Поцей не согласился по мысли князя ехать в Москву, да и о письме князя не заявил на соборе. Он понял, конечно, что ничего не могло быть общего между унией, о какой говорил князь, и замышляемом епископами подчинении Риму: ни в чём тут не могло быть соглашения. Князь считал начальнейшей св. Восточную Церковь, от которой отторгились Римляне, между тем как латиняне укоряли православных за отступление их от церкви Римской, единой истинной, и готовы были принять их только как братьев кающихся и сознавших заблуждения свои. В политическом отношении уния, замышляемая Острожским, не могла тоже быть угодной Польше. После долгих усилий, Польше только что удалось слить с собой Литву; она стремилась к тому, чтобы совершенно устранить всякую возможность связи Литвы с Московской Русью; а князь предлагал общее совещание, соглашение с Московской Русью, что могло бы сблизить их. С князем епископы теперь более не говорили об унии и вели дело между собой, таясь даже от него.

Прошло уже более трёх лет, как королю подана записка об унии, и дело как будто не двигалось: они съезжались тайно, сговаривались; приставший к ним Поцей действовал усердно, но, как видно, встречалось мало сочувствия. Поцей и Терлецкий написали декрет, или приговор, в коем выражали, от имени епископов, что, чувствуя свою обязанность вести словесных овец Христовых к единству в вере, они решились признать святейшего папу Римского и дают перед Богом обет, что со всей ревностью будут стараться привлечь духовенство и весь народ к этому соединению. Сколько они ни старались, им удалось собрать под этот акт только пять подписей. Более всего им желательно было иметь согласие митрополита Михаила Рогоза. Он до сей поры оказывал ревность к православию, более предшественников своих занимался делами Церкви; и о нём говорили, что он не расположен к латинству. Но он был человек характера нерешительного, получил недавно от патриарха выговор за слабое управление Церковью. Человеку и более способному, чем Рогоза, трудно было бы внести порядок в церковные дела при тогдашних условиях. Кирилл и Поцей сумели обвести слабого митрополита, представляли ему, что при правах, данных братствам и зависимости от патриарха, епископы в безвыходном положении, если не примут унии, а красноречием своим вынудили у него согласие.

Митрополит подписал приговор; написал в то же время письмо к Литовскому канцлеру, прося его исходатайствовать у короля, чтобы ему, митрополиту, оставаться на своей митрополии до конца жизни в чести и покое, иметь место в сенате, и чтобы король оградил его от всяких враждебных действий со стороны патриарха. Он просил епископов держать это дело в тайне, никому не говорить о его согласии на унию, и даже после того, как было получено от короля обещание исполнить всё, о чём он просил, – обещание, что ему будет дан Киево-Печерский монастырь и оказано много милостей, – Рогоза не постыдился написать Острожскому: «Даю знать вашей милости, как столпу Церкви нашей, о новостях, касающихся Церкви и меня; извещаю вас о новине, никогда не слыханной предками нашими и вашей милостью. Посылаю вам в копии лист, писанный отцами-епископами о намерении их подчиниться Римскому костёлу. Посмотри сам, и что тебе кажется, ваша милость, поскорее отпиши мне. А я без воли Божией и вашей милости и не думаю на то согласиться, опасаясь какого-либо подступу и прелести для нашей Церкви и утешаясь мыслью: если весь мир приобрету, а душу потеряю, чем выкуплю».

Поцей и Терлецкий действовали неутомимо, ездили в Краков, виделись с королём и канцлером, писали условия, сговаривались с иезуитами; Болобан собирал к себе духовенство в Львове, и некоторых лиц уговорил пристать к унии; а между тем все лгали, таились, отрицали своё участие в этом деле. Уже Поцей получил от короля похвальный лист с обещанием всяких милостей. «Ваше желание не только хвалим, – писал король, – но и с благодарностью принимаем и уверены, что это дело Духа Святого и берёт своё начало от Бога. Желаем и напоминаем, чтобы вы в том добром и блаженном предприятии не унывали, но усерднее о том старались; Господь уготовит вам за то стократную мзду в царстве небесном; а мы, приняв вас в нашу королевскую оборону, всегда вам паном ласковым и милостивым быть хотим, и святейшему папе особенно засвидетельствуем вас и старание ваше».

И после этого письма Поцей уверял Острожского, что никто не мыслит об унии. «Чтобы мы хотели что-нибудь такое поставить между собой, о том нам и не снилось, – писал он. – Разве мы не видим, что хотя бы все мы, епископы, согласились на такую унию, а христианство всё не соизволило на неё, то было бы для нас напрасный труд и бесчестие. Нам бы не позволительно начинать такое дело тайно, без собора и без ведома всех братий наших меньших, но равных нам слуг Церкви Божией, и прочих христиан, и без воли ваших милостей, панов христианских; не дай Бог о сем и помыслить».

Уже получена была от папы булла, которой он назначал Киевскую Печерскую лавру с её имениями митрополиту, если он будет держаться унии; и король уже повелел наречённому архимандриту её, Никифору Туру, отдать её Рогозе; но только он не повиновался, как это часто случалось в Литве, а митрополит в новом письме к Острожскому не только отрицал своё согласие на унию, но ещё и представлял себя поборником и ревнителем православия и убеждал князя остерегаться Терлецкого, «сего райского змия и коварной лисицы».

Король повелел двум епископам, Кириллу Терлецкому и Ипатию Поцею, собраться в Рим, чтобы от лица всех епископов и православных христиан Литовских изъявить покорность папе; и в мае 1595 года Терлецкий, явившись с своими крылошанами¹⁴ в городской уряд Владимира, что на Волыни, просил внести в актовые книги лист, начинающийся так:

«Я, Кирилл Терлецкий, милостью Божией экзарх, епископ Луцкий и Острожский, и мы, капитул или крылошане соборной церкви св. Иоанна Богослова, объявляем всем и каждому, что по воле и промышлению Бога, в Троице славимого, и при усердном старании и содействии его королевской милости, пана нашего милостивого Сигизмунда, и панов ради духовных и светских, наступило давно желанное примирение и соединение, восстановилась братская любовь между двумя столько времени разделёнными по вере церкви Восточной и Западной, с признанием святейшего папы Римского верховным пастырем и наместником апостольским. А чтобы точнее утвердить это соединение и засвидетельствовать покорность святейшему отцу, его королевская милость определила послать в Рим двух особ: Ипатия Поцея, епископа Владимирского, и меня, епископа Луцкого, и на дорожные потребности позволил своей грамотой заложить одно из церковных имений».

Через несколько дней после этого заявления митрополит с некоторыми епископами подписали условия унии и соборное прошение папе. В условиях выговаривалось сохранение богослужения и обрядов православной Церкви; исповедовалось исхождение Св. Духа от Отца через Сына; принимался новый календарь, с некоторыми ограничениями; о догматах говорилось мало, но довольно много о правах епископов. В соборном послании выражалась покорность папе от имени митрополита, епископов, духовенства и всех их словесных овец.

Это был вопиющий обман, так как без собора митрополит и епископы не имели права изъявлять согласие от имени православных христиан. Но ложь не смущала подписавших. Через два дня, после того как митрополит подписал условия и послание, он извещал князя Скумина, что некоторые епископы согласились на унию, что они просили и его согласия, но что он без совета с духовенством, панами, и без дозволения всех православных христиан не может в этом деле принять участия, хотя королём и обещана за унию большая ласка, а за несогласие немилость и притеснения всему христианству. Митрополит ещё и после того просил совета, представляясь поборником православия. Когда Литвой проехали Московские послы, то он просил их помочь деньгами его убожеству; просил у них совета, изъявлял желание оставить митрополию. Они ему денег не дали и отвечали, что митрополит должен быть готов страдать до смерти за истину, но Церкви не изменять.

Уже ходили по Литве слухи об измене, замышляемой епископами, и православные были в тревоге; но когда узнали, что уже они подписали условия унии, то со всех сторон поднялись протесты: братства заволновались; раздались требования, чтобы созван был собор. Поцей счёл нужным теперь написать Острожскому, напоминая ему, что и он желал соединения Церквей, и при сем посылал ему условия.

Острожский увидел, что это далеко не та уния, о которой он говорил, ибо заключена беззаконно: без участия и согласия всех членов Церкви. Он написал Поцею, что после такого действия он не может считать его пастырем Церкви и будет всеми силами противиться такой унии. Вслед за тем князь написал воззвание ко всем православным Польши и Литвы, убеждая их пребывать непоколебимо в святой вере.

«Дело идёт, – писал князь между прочим, – не о тленном имении и погибающем богатстве, но о вечной жизни, о бессмертной душе, которой дороже ничего быть не может. Весьма многие из жителей нашей страны, особенно православные, считают меня за начальника православия в здешнем крае, хотя признаю себя только равным каждому стоящему в правоверии. Потому, опасаясь как бы не остаться виновным перед Богом и вами и узнав достоверно о таких отступниках и явных предателях Церкви Христовой, извещаю о них всех вас, как возлюбленную мою о Христе братию, и хочу вместе с вами стоять заодно против врагов нашего спасения. Шесть или семь злонравных человек злодейски согласились между собой и, отвергшись пастырей своих, святейших патриархов, осмеливаются властно, по своей воле, отторгнуть всех нас от истины и низвергнуть с собой в пагубу. Я, как доселе, во всё время моей жизни, служил трудом и имением непорочному закону св. Восточной Церкви, в размножении св. Писания и книг и в прочих благочестивых вещах, так и до конца, при помощи Божией, обещаюсь служить всеми моими силами на помощь моих братий, православных христиан, и хочу вместе со всеми вами стоять в благочестии, пока достанет сил».

Это воззвание и подтвердившееся известие о действиях епископов произвели везде сильное волнение; епископы устрашились: первый из изъявивших согласие на унию, Львовский епископ Болобан поспешил отречься от своего участия в этом деле. Он явился перед магистрат и официально в присутствии Острожского заявил, что на соборе в Бресте в 1590 году он с некоторыми епископами постановил жаловаться королю на притеснения, претерпеваемые православными от латинян, и просить у короля заступничества; что для написания этой просьбы епископы вручили Терлецкому как экзарху бланковые листы за их подписями и печатями; и что Терлецкий на этих листах без их ведома и воли написал постановление об унии. Болобан заявлял, что против этого постановления он протестует, как противного правилам Церкви, ибо оно составлено без ведома и дозволения патриархов, без совещания с духовенством и без воли всех православных панов и народа, согласие которых необходимо.

Сколько было правды в этом заявлении Болобана, трудно знать. Он мог бы выразить его ранее, если не хотел участвовать в беззаконном действии.

В Вильне православные бурмистр, радцы и лавники отправили своих послов к высшему гетману Литовскому, извещая его, что в народе Русском великая тревога и волнения от слуха, что владыки и митрополит, без дозволения патриарха, без ведома всех духовных и светских людей православного закона, тайной сделкой утвердили поддаться Римскому папе. Священники Виленского Троицкого собора и в особенности учитель братской школы Стефан Зизаний в проповедях разглашали всенародно, что митрополит и владыки продали свою веру. Митрополит запретил Зизанию проповедями волновать народ и ему и священникам грозил отлучением от Церкви.

Поцей, встретившись с Острожским, пал ему в ноги и со слезами просил, чтобы он, если хочет, разорвал грамоты об унии; но затем бы помог устроить дело унии, созвав собор и получив согласие всех христиан. И Поцей, и Терлецкий испугались волнения и, прибыв в Краков, начали сами просить короля о созыве общего собора духовенства и мирян, ибо без согласия всех православных дело не пойдёт. Король было изъявил согласие на собор; но потом, вероятно, под влиянием иезуитов, одумался и написал грамоты князю Острожскому и митрополиту. Острожского он уведомлял, «как передового человека своей религии» о согласии владык подчиниться папе, убеждал и князя содействовать успеху этого дела, и объявлял, что созвать собор ему не угодно, ибо «судить о делах спасения принадлежит власти пастырей, а миряне должны только идти за ними, не испытывая, чему учат те, которых Дух Святой дал им в вожди до конца жизни».

Митрополиту король изъявлял благодарность и похвалу за его участие в предпринятом деле и убеждал его довести это дело до конца, не смущаясь никакими угрозами ни от кого.

В то же время король приказывал пограничным старостам, чтобы в Литву и Польшу не пропускали никаких посланцев от восточных патриархов и чтобы если таковые явятся с письмами и листами на границе, то листы у них бы отбирали и отсылали к королю.

Затем король издал грамоту, обращённую и ко всему православному духовенству, извещая его о совершившемся подчинении Римскому папе, обещая уравнять его в правах с духовенством латинским и увещевая его не придавать никакого значения неблагословениям и проклятиям, какие вздумали бы православные патриархи присылать на владык, принявших унию.

Волнения везде усиливались. Митрополит требовал к себе на суд священников Виленских за то, что они бунтовали против него народ; и затем велел во всех Виленских церквах прекратить богослужения на шесть недель; а в то же время писал Острожскому и Скумину, что он отнюдь не изъявлял покорности папе, и в грамоте ко всему духовенству изъявлял свою готовность стоять за православие до конца жизни. Другие епископы объявляли грамотами, что они приняли унию и грозили отлучением от Церкви тем, кто будет ей противиться.

Король теперь счёл нужным поскорее отправить в Рим Поцея и Терлецкого, разрешив Терлецкому отдать в аренду на двадцать лет все церковные имения Луцкой епархии и приостановив до возвращения владык из Рима все судебные дела, касавшиеся Поцея и Терлецкого. В сентябре 1595 года они отправились в Рим, и в тот же самый день король издал на польском языке манифест ко всем своим подданным, извещая их о совершившемся соединении Церквей пол властью папы. Этот манифест, прибитый для обнародования к воротам города, производил волнения и вызывал протесты со стороны православных. Латинские же власти теперь считали себя вправе употреблять силу против всех, кто ещё держался обычаев и обрядов Греческой Церкви. Вот что пишет современник о гонениях, которые обрушились на православных после королевского манифеста.

«Открывалось прямое преследование нашего богослужения, особенно в имениях и городах королевских. Запечатывали в некоторых местах церкви, забирали из них церковные облачения; в праздники, отправляемые по старому календарю, выгоняли из храмов народ и духовенство; не дозволяли звонить в колокола и отправлять обряды нашего богослужения; а кто оказывал неповиновение, тех удручали пенями, заключением, побоями. Из наших школ выгоняли детей. В некоторых городах русские были устраняемы от должностей, от цехов, от ремёсел».

Прибыли Терлецкий и Поцей в Рим и были приняты папой Климентом VIII чрезвычайно милостиво в двух частных аудиенциях. Они представили папе письма от короля, от кардинала Юрия Радзивилла и двух латинских иерархов, особенно хлопотавших об унии, – арцибискупа Львовского Суликовского и епископа Луцкого Мациевского, и просили папу от лица всех архипастырей Западно-Русской Церкви принять их в лоно Римской Церкви с сохранением их обрядов, на основании постановления Флорентийского собора. Представляли они затем и документы, привезённые из Литвы: условия унии и соборное послание владык к папе. Папа, приняв эти документы, велел обсудить их конгрегации своих кардиналов и отпустил послов. Они ждали окончательной торжественной аудиенции целые шесть недель, живя в роскошном дворце, недалеко от папского дворца. В течение этого времени обсуждали документы и переводили их на латинский язык, а на русский язык – то исповедание веры, которое должны были произнести русские епископы.

Аудиенция происходила 23 декабря со всевозможной торжественностью. В большой зале папского дворца, именуемой Константиновой, папа восседал на троне под балдахином, окружённый кардиналами. Кроме того, в зале было множество духовенства, были послы иностранных держав, высшие сановники Римские, знатные иностранцы и воспитанники униатской коллегии в Риме. Церемониймейстеры ввели в это пышное собрание Русских епископов Поцея и Терлецкого, со всеми их спутниками. У самого входа послы сделали три коленопреклонения и затем, приблизившись к папе, поцеловали его ногу, как знак подчинения, и, стоя на коленях, объяснили цель своего посольства и представили документы, которые папа велел читать вслух по-русски и по-латыни. Во время чтения Поцей и Терлецкий стояли с наклонённой головой и часто преклоняли колени. По окончании чтения секретарь папы выразил радость святого отца тому, что после ста пятидесяти лет (с Флорентийского собора) русские возвращаются к камню веры, на котором Христос основал Церковь свою, к матери и учительнице всех церквей, к Церкви Римской, – и пригласил епископов произнести исповедание веры.

Знали ли епископы, что̀ им придётся прочесть, и дали ли заранее на то согласие, – этого мы не знаем; но тут, в торжественной аудиенции, на коленях, они прочли по-русски и по-латыни и подтвердили клятвой, каждый положа руку на Евангелие, своё признание всех догматов Римско-Католической церкви: прочли, что исповедуют всё, что содержится в символе веры, который употребляется Римской церковью, и сверх того, признают все, что определено св. вселенским Тридентийским собором. Как известно, православная Церковь не считает Тридентийский собор Вселенским; но латиняне придают ему особую важность, потому что уже после волнения, поднятого реформаторами, он подтвердил и с большей ясностью изъяснил все догматы Римской церкви. Последние заседания этого собора происходили в 1563 году.

По прочтении этого исповедания веры, епископы Терлецкий и Поцей приблизились к папе и со слезами облобызали его ноги. Он обнял их и сказал тихим голосом: «Не хочу господствовать над вами; хочу на себе носить тяготы ваши». Потом он во всеуслышание объявил, что принимает их, отсутствующего митрополита, епископов, всё духовенство и весь народ Русский, живущий во владениях польского короля, в лоно католической церкви и соединяет их с нею в одно тело. Затем он велел одному из кардиналов пресвитеров публично разрешить всех русских, находящихся в Риме, от всяких духовных запрещений, лежавших на них «за схизму», и дал Терлецкому и Поцею право совершать это в своих епархиях и сообщать это право духовенству. Обо всём совершившемся теперь в Риме был составлен акт, или протокол, и затем по повелению папы были выбиты медали золотые и серебряные, с изображением папы Климента VIII, благословляющего русских послов коленопреклонённых перед ним. Надпись «Ruthenis receptis» (на воспринятие Русских) должна была передать отдалённому потомству память радостного для латинян события, совершившегося в 1596 году, по западному летосчислению, и в конце 1595 – по нашему.

Конечно, латиняне могли радоваться, имея полное право считать Терлецкого и Поцея уполномоченными и представителями всей Русской Западной церкви. Епископы вполне признали себя римско-католиками; Русской церкви были оставлены одни внешние обряды, и то, конечно, в надежде, что их, можно будет постепенно заменить латинскими.

Изменив таким образом православию, епископы, однако, имели недобросовестность написать в Польшу, что исповедание Греческой веры сохранено ими ненарушимо и что они «всё своё имеют в целости».

Епископы после этого жили ещё более месяца в Риме, где папа оказывал им особое благоволение, и во время церковных церемоний ставил их выше всех латинских епископов. Но были ли они спокойны духом после своей измены Церкви? Из Литвы доходили тревожные вести. Митрополит колебался, епископ Львовский и епископ Перемышльский отрекались от унии; весь край волновался: в церквах раздавались горячие проповеди против унии, папу называли антихристом, епископов – слугами антихриста. Что ожидает их в Литве? В феврале они, наконец, были отпущены папой, который вручил им послания к королю, митрополиту и епископам русским, бискупам и сенаторам латинским. В послании папа восхвалял Терлецкого и Поцея и рекомендовал их расположению короля; выражал желание, чтобы они были причислены к сенаторам; повелевал созвать церковный собор, дабы все епископы русские в присутствии бискупов польских произнесли исповедание Римско-католической веры в той самой форме, в какой исповедовали её Терлецкий и Поцей.

Епископы, вернувшиеся из Рима, застали в Литве страшное волнение. Кипело восстание казаков под предводительством Наливайки: они нападали на имения епископов и мирян, склонных к унии; взяли Луцк, где плохо пришлось служителям и сторонникам епископа Терлецкого; взяли Слуцк, Могилёв; ограбили имение брата Терлецкого. С Наливайкой соединились отряды казаков под начальством гетмана Лободы; и восстание было в полной силе, когда епископы вернулись. Земские послы или депутаты, избранные в воеводствах для участия на генеральном сейме в Варшаве, подали от имени своих избирателей просьбу королю, чтобы Терлецкий и Поцей были лишены духовного сана за то, что предали веру. Они просили короля, основываясь на Варшавской конфедерации, дать им епископов православной веры взамен епископов отступников. Такую же просьбу подал королю и князь Острожский; и когда просьба депутатов и Острожского осталась без ответа, то они объявили королю и сейму, что они и весь народ не будут признавать Терлецкого и Поцея епископами. Такие же протесты внесли Вильна и другие города. Король же осыпал милостями епископов, дал им новые грамоты на епископство и на имения, приписанные к их епархиям, и повелел митрополиту подвергнуть строгому взысканию священников и проповедников Виленского братства, как возмутителей. Особенно пострадал красноречивый проповедник Зизаний, на которого уже и прежде была произнесена анафема церковная. Теперь король осудил его и ещё двух Виленских священников на изгнание и дал приказ, чтобы никто их не принимал и не оказывал им пособия. Эта мера произвела сильное волнение. В Вильне и Киеве требовали самого митрополита на суд и отказывали ему в повиновении. В своих епархиях Поцей и Терлецкий прибегали к самым суровым мерам; священников, не соглашавшихся на унию, изгоняли из приходов, лишали сана, заключали в темницы, а мирян поражали анафемой. Члены Брестского братства перестали ходить в церкви, где по приказанию епископа поминали папу. Никакие увещания не могли преклонить их; и тогда Поцей запретил Брестским священникам ходить в дома тех, кто не соглашается на унию; запретил крестить их детей и совершать для них церковные требы. Христиане жили как во времена гонений. Можно вообразить себе, какое всё это производило общее раздражение.

Король теперь уже не мог отказаться созвать собор, так как собора требовал и папа. Он издал универсал и созывал на собор всех своих подданных греческого исповедания, – духовных и мирян, выражая надежду, что, по обсуждению вопроса православными и католиками, первые склонятся к единству с Церковью Римской. Собор был назначен к октябрю, в Бресте.

Разумеется, во всё это время православные были в сношениях с Востоком, сообщали известия, получали послания, хотя и декретом короля повелено было перехватывать все листы, приходившие с Востока. Патриархи восхваляли православных за их твёрдость и убеждали их хранить неизменно святую веру. Теперь, к предстоявшему собору, патриарх Александрийский прислал как экзарха своего Кирилла Лукариса, уже известного Литве; а патриарх Константинопольский великого Протосинкела Константинопольской Церкви Никифора, славного мудростью и учёностью, и в отсутствии патриарха, правившего всей Цареградской патриархией. Церковь Константинопольская облекла его властью занимать первое место на всех соборах Цареградского патриархата и именем вселенского патриарха решать окончательно все вопросы, касающиеся Церкви.

На границе Литвы этот наместник патриарха был задержан вследствие королевского декрета, запрещавшего пропускать послов от патриарха, и заключён в Хотине; но после довольно долгого заключения удалось освободить его, и он прибыл во время к собору. Острожский и все паны Виленские встретили его с радостью и известили короля о его прибытии. Королю это, конечно, было не радостью. Экзарх написал митрополиту, прося его сказать ему о себе всю правду, так как одни считают его ревнителем православия, а другие – приверженцем унии. Но Рогоза не дал ответа. Униаты так опасались нерешительности его характера, что держали его почти под стражей, не допуская его к сообщению с православными.

Король не без тревоги ожидал собора. Только недавно был усмирён казачий бунт, и Наливайко замучен в Варшаве; знали, что весь православный народ в крайнем раздражении; Острожский и много других панов прибыли с отрядами вооружённых воинов; вокруг Бреста раскинулись шатры, стояли пушки. Военная сила была и у приверженцев унии; но православные были сильнее их и числом, и сочувствием всего народа. Обратились с тревожными вопросами к князю Острожскому. Он дал слово, что со стороны православных спокойствие не будет нарушено. Военная сила была им необходима как предосторожность; не будь её, они могли бы подвергнуться насилию, – и они знали это.

Православные прибыли в Брест за несколько дней до назначенного срока; с ними были два упомянутых экзарха патриарших: Никифор и Кирилл Лукарис; митрополит Велиградский, два архимандрита со Святой горы; из Русско-Литовских епископов два: Львовский Гедеон и Михаил Копыстенский, епископ Перемышльский, оба отказавшиеся от унии; девять архимандритов Литовско-Русских, с прочим духовенством около 200 человек. Во главе мирян был князь Острожский, воевода Киевский; затем сын его, воевода Волынский; послы от воеводств и городов; представители братств. Всё это составляло значительное число. С униатами были, кроме митрополита и епископов, три архимандрита; послы папы, им самим назначенные: это были бискупы, оказавшие участие в деле унии; четыре иезуита, между прочими Скарга, духовник и друг короля; послы короля; гетман литовский Радзивилл, канцлер литовский Сапега, и много иных лиц. Сторона униатов представляла преимущественно силу польско-латинского правительства; сторона православных – Русский православный народ.

Православные, прибывшие на собор по зову короля и митрополита для обсуждения вопроса об унии, разумеется, были уверены, что произойдёт общее обсуждение: не могли они ожидать другого; но униаты, руководимые наставниками своими иезуитами, решили совсем иначе. Когда православные за несколько дней до дня, назначенного для открытия собора, отправили послов своих к митрополиту, чтобы приветствовать его и узнать о месте и времени собора, то им дали уклончивый и грубый ответ: до митрополита посольства не допустили; его окружала военная стража. Патриаршие экзархи отправили митрополиту приветственную грамоту, в которой, однако, напомнили, что ему следует явиться к ним, как к представителям патриархов и для предварительного совещания касательно собора. Посланные опять не увидели митрополита и получили ответ: «Подумаем; если следует явиться, явимся». Острожский тоже посылал к митрополиту, желая видеться с ним; но митрополит уклонился. Очень понятно неловкое положение приверженцев унии: они прибыли на собор вовсе не для того, чтобы рассуждать о деле для них решённом, а только чтобы по примеру Терлецкого и Поцея принести торжественную клятву на покорность папе и произнести исповедание веры. Только этого желали и папа, и иезуиты; но православные ещё не могли понять и предвидеть такую вопиющую недобросовестность.

Настал день открытия собора, 6 октября. Православным никто ничего не давал знать. Митрополит Рогоза сосвоими единомышленниками отправились в соборный храм св. Николая: там отслужена была литургия; потом были прочитаны молитвы с призыванием св. Духа, обычные при открытии собора; митрополит объявил собор открытым, и нотарий вписал этот первый соборный акт.

Православные, всё ещё ожидая, что их известят об открытии собора, решили собраться в церковь, чтобы оттуда перейти, куда укажет митрополит. Но все церкви города были заперты по предварительному распоряжению Поцея, в епархии коего считался Брест. Они не захотели употребить силу и собрались в одном частном доме, где была обширная зала, служащая молельней протестантам. Затем они отправили к бискупу Львовскому и к митрополиту известитб их о своей готовности приступить к делам собора, жалуясь, что их не извещают о том, когда и где он открывается. Посланным не было никакого ответа от Львовского бискупа; а митрополита, сколько ни искали, нигде не могли найти, ни в доме его, ни в церкви.

Прежде возвращения депутации из духовных лиц, посланных митрополиту по предложению экзарха Никифора, пришло известие, случайно, что митрополит уже открыл собор из одних своих единомышленников. Тогда православные решили немедленно открыть свой собор в том доме, где они находились. Прежде всего они разделились на две стороны, сторону, или коло духовенства и сторону мирян. Духовенство освятило залу молебном; прочитали молитвы, обычные перед открытием собора, и посредине залы поставили аналой со святым Евангелием. Так происходило открытие двух отдельных соборов вместо одного общего, на который были созваны православные и римско-католики.

На следующий день оба собора опять собрались отдельно, – собор униатов с некоторым опасением, как бы православные не употребили против него военную силу; но православные не имели и в мысли защищать правду грубой силой, и заседания их собора отличались спокойным сознанием их правоты и соблюдением строгой законности. По предложению председателя собора, экзарха Никифора, было опять отправлено к митрополиту посольство, состоявшее из духовных лиц, с грамотой, в которой укоряли его за то, что, пристав к латинянам, он составил с ними особый собор без участия православных, отвергали законность этого собора и грозили митрополиту низложением, если он не изъявит раскаяние вместе со своими сообщниками. Королевские послы прислали трёх панов спросить у князя Острожского, с его ли ведома прислана эта грамота, и, получив утвердительный ответ, дали знать, что придут на православный собор, но не явились.

В третий день православный собор отправил митрополиту и владыкам третью грамоту, и на неё был получен ответ: «что сделано, то сделано, и переделать того нельзя. Хорошо ли, худо ли мы поступили, только мы отдались Римской Церкви». По выслушании этого ответа, председатель, изложив всё дело в пространной речи, осудил митрополита и владык за отступничество и за те волнения, которые они произвели в Церкви, затем выслушаны были заявления земских послов и инструкции, данные им их избирателями; во всех выражалось отвращение от унии и желание, чтобы отступники епископы лишены были духовного сана. Во время совещаний собора прибыли послы от короля и требовали, чтобы собор избрал депутатов для выслушивания королевской воли. Между послами был иезуит Скарга, который вызвал было князя Острожского на тайную беседу, стараясь склонить его к унии, но князь остался верен долгу, а председатель звал Скаргу на открытое прение о вере. Послы королевские стали укорять православных за то, что они, соединившись с еретиками, не в церкви, а в еретическом доме составили сходку незаконную. На соборе православных действительно присутствовали несколько протестантов, разумеется – без права голоса: своим присутствием они желали доказать своё сочувствие православным. Послы короля приглашали православных пристать к унии, напоминая им, что они сами желали соединения Церквей, и, указывая на опасность, которая грозит отечеству от разделения. Православный собор на это отвечал грамотой, в которой, изъявляя королю благодарность за его попечения о ненарушимом согласии между его подданными, объявлял, что к соединению с Римской Церковью православные не могут приступать иначе, как с согласия на то всей Восточной Церкви, и после того как будут рассмотрены и соглашены все разности в догматах и обрядах между Церквами. Затем православные занялись обсуждением дел, представленных собору, и между прочими занялись делом о Зизании и Виленских проповедниках, оправдали их и восстановили во всех их правах.

На четвёртый день по открытии соборов униатские владыки с духовенством, признавшим унию, в полном облачении, при колокольном звоне и пении, присягнули в покорности папе и повторили исповедание веры, произнесённое епископами в Риме, затем лишили сана и предали анафеме Гедеона Болобана и Михаила Копыстенского и архимандрита Киево-Печерского монастыря, и в латинском костёле св. Марии отслужили благодарственный молебен. А собор православных торжественно объявил, что митрополит Михаил и единомышленные ему епископы лишены архиерейского достоинства и всякого духовного сана за то, что нарушили постановления древних соборов и самовольно решили вопрос, который может подлежать только обсуждению и решению Вселенского собора. В дополнение к этому приговору было определено единодушно: просить короля, чтобы назначил для православных христиан другого митрополита и других епископов. Все, – духовенство и миряне, – дали обет веры, совести и чести не повиноваться епископам, отступникам, а сколько возможно противиться их распоряжениям, стоя твёрдо в святой православной вере.

Тем кончился Брестский собор; король взял решительно сторону униатов, и православные оставались без митрополита до 1620 года, ибо не согласились признавать митрополита униата, – ни Рогозу, ни, по его смерти (1599), Терлецкого; но они терпели страшные притеснения, ибо православные священники в епархиях епископов униатов лишались сана, заключались в темницы, церкви запечатывались, и православные были лишаемы богослужении и таинств. Патриарх Цареградский, рассмотрев все деяния православного Брестского собора, признал их совершенно законными, повелел православным избрать нового митрополита и новых епископов на место тех, которых и он объявил лишёнными сана и отлучёнными от Церкви; но этого нельзя было исполнить без позволения короля. Патриарх назначил своими экзархами в Литве Гедеона Болобана, Кирилла Лукариса и князя Острожского, но, несмотря на все их усилия, они не могли много сделать для православных. Тщетно Острожский и другие православные паны напоминали королю о присяге, данной им, – не нарушать прав своих подданных, и о равенстве перед законом лиц всех вероисповеданий. Положение православных становилось невыносимым, и многие вынуждены были пристать к унии, ибо иначе оставались совсем без Церкви и без таинств.

Экзарх Никифор был обвинён перед королём в разных мнимых преступлениях и заключён в темницу, где, после нескольких лет заточения, его уморили голодом. Острожский во время беззаконного суда горячо заступался за него, но тщетно. Глубоко оскорблённый несправедливостью и насилием над православием, князь в сенате высказал королю своё негодование. «Ваша королевская милость, – сказал он, – видя насилие над нами и нарушение наших прав, не обращаешь внимания на свою присягу... Ты не хочешь оставлять нас при нашей православной вере, дать нам других пастырей на место отступников, позволяешь этим отступникам преследовать и проливать кровь тех, которые не хотят идти за ними в отступничество, позволяешь грабить их, выгонять из имений. За веру православную наступаешь на наши права, ломаешь вольности наши, налегаешь на нашу совесть. На старости лет я глубоко оскорблён в том, что для меня всего дороже, в совести и в православной вере».

Положение православных стало так невыносимо, что в 1599 году они решились, съехавшись в Вильну, заключить конфедерацию или союз с протестантами. Все члены съезда открыто заявили, что, будучи не в силах далее терпеть нарушение своих прав, они будут бороться с латинянами до смерти, помогая друг другу. Назначали в каждом воеводстве по нескольку доверенных лиц, к которым все потерпевшие могли обращаться и просить защиты, а эти лица доводили дело до членов конфедерации, собиравшихся по временам на съезды, или синоды. Конфедерацию подписали самые влиятельные лица из диссидентов: князья Острожские, Вишневецкие, Друцкие, Сангушки, Сапеги и много других из православных; Радзивиллы, Нарушевичи, Фирлеи и много других знатных панов из протестантов. Но это мало помогло и дало только повод латинянам осуждать православных за сближение с еретиками. Сила была в руках Латино-Польского правительства. Уния и латинство всё шире распространялись; знатные православные семьи ополячивались. Один из сыновей Острожского и сын Курбского стали латинянами. В продолжение ещё более столетия после Брестского собора русский народ в Литовской Руси терпел страшный гнёт из-за веры.

20 июня 1605 года Димитрий-самозванец въехал торжественно в Москву, приветствуемый радостными кликами, как потомок древних царей, чудесно спасённый Богом для благоденствия России. Духовенство встретило его в Кремле с крестами, иконами и хоругвями, при пении священных песен. Но польские музыканты не переставали играть на трубах и бить в бубны, тем заглушая церковное пение. Это не понравилось москвичам; не понравилось им и то, что вслед за государем, иноземцы вошли в Кремлёвские соборы; это было тогда не в обычае. Но когда увидели нового государя, припавшего со слезами к гробнице Иоанна IV, то умилились и, признав в нём истинного царевича, сына Иоанна, готовились служить ему с усердием и любовью. Вскоре услышали, что сама мать царевича Димитрия, инокиня Марфа, признала нового государя за сына своего. Могло ли оставаться сомнения?

Однако во многих умах было не только сомнение, была даже уверенность, что он не Димитрий. Едва прошло несколько дней, и уже князь Шуйский возбуждал против него народ, утверждая, что он Гришка Отрепьев, сторонник поляков, замышляющий разорить церкви и совратить православных в латинство. Архиепископ Астраханский Феодосий убеждал астраханцев не признавать за царя расстригу Отрепьева. Самозванец призвал его, но потом отпустил; не казнил и Шуйского. Уже Шуйский был выведен к плахе, уже простился с народом, объявив, что умирает за веру и правду, когда гонец от государя остановил совершение казни. Казнь заменялась ссылкой; но прежде чем Шуйский достиг места ссылки, его воротили в Москву и отдали ему имения и боярство.

Такое великодушие могло бы действовать в пользу нового государя, доказав, что, уверенный в праве своём, он не страшится враждебных наветов; но не всегда был он так снисходителен. В самые первые дни его царствования один инок объявил всенародно, что он давно знает его как Отрепьева, жил с ним в одном монастыре, и что Отрепьев у него учился грамоте. Этого инока тайно умертвили. Узнали расстригу тоже некоторые иноки Чудовские. Они были удалены в пустынные монастыри. Впоследствии заметили, что Самозванец никогда не посещал Чудова монастыря. Очень скоро высказалось неудовольствие на Лжедимитрия за приверженность его к иноземцам, за пренебрежение к обрядам Церкви и русским обычаям, за его безнравственную жизнь.

Самозванец счёл нужным тотчас же поставить патриарха. Без совещания с духовенством, без собора, он сам избрал Рязанского архиепископа Игнатия. Грек, бывший архиепископом на острове Кипре, Игнатий бежал оттуда вследствие притеснений турок и поселился в Риме, где, как говорили, принял унию. Затем он прибыл в Россию и очень недавно занял кафедру Рязанскую. Он угодил Самозванцу тем, что первый из архиереев признал его за истинного Димитрия и принял его в Туле, как царя. Тула принадлежала к Рязанской епархии. С Лжедимитрием прибыли в Москву два иезуита, пользовавшиеся его доверием. Вероятно, Игнатий очень угодил и им своей приверженностью к унии или, скорее, своим равнодушием к вере. Потому иезуиты одобрили это избрание. Они могли надеяться, что такой патриарх будет послушным орудием в их руках.

Желая дать сколько-нибудь вид законности произвольному назначению Игнатия, самозванец отправил его в Старицу просить благословение патриарха Иова. Иов отказал, «ведая в нём, – сообщает современник, – Римской веры мудрования». Он послал его во второй раз, грозя старцу муками, если опять откажет; но Святитель не устрашился угроз и не благословил Игнатия.

Самозванец обошёлся тогда и без согласия Иова. Новый патриарх вскоре, затем совершил венчание на царство Лжедимитрия и, по повелению его, разослал во все церкви грамоты, в коих извещал Россию о вступлении на прародительский престол царя Димитрия Иоанновича и о своём возведении на патриаршество. Этими же грамотами, повелевалось совершать молебствия о государе и матери его и молить Господа, да возвысится десница царя над латинством и бусурманством.

Вслед за тем Лжедимитрий возвратил из ссылки мнимых родственников своих, изгнанных Годуновым: Романовых, Нагих и других. Трое из Романовых скончались в ссылке; вынули их тела из могил, перевезли в Москву и похоронили с честью в монастыре Новоспасском. Вернулись только Иван Романов и невольный постриженик Сийской обители, Филарет, который был возведён в сан митрополита Ростовского. Самозванец стал оказывать ему великий почёт, как близкому родственнику царя Иоанна. Затем, преобразовав государственную думу по образцу Польского сената, он дал первые места в ней лицам из высшего духовенства.

Между тем как по повелению царя и патриарха по всей России произносились моления о возвеличении православия над латинством, в Москву прибывали иезуиты, совершали в Кремле латинское богослужение и старались всеми способами распространить в России Римскую веру; а царь беспрестанно сносился с папой и с польским духовенством. Разумеется, Римские католики были в восторге от успеха самозванца, полагая, что, наконец, достигли цели, к которой так давно и так ревностно стремились, «Святой отец в восхищении от успешных дел Димитрия, – писал к нунцию кардинал Валенти, – и благодарит Бога, Который, среди трудов его, соблаговолил утешить его надеждой видеть обращения Московских схизматиков к вере истинной».

Папой был в это время Павел V, только что возведённый на престол. Лжедимитрий, по совету нунция, написал ему письмо, в котором, поздравляя его, извещал и о своём воцарении. Как видно, новый папа пламенно желал, чтобы его служение Римской Церкви было ознаменовано присоединением России к Римской Церкви, ибо стал беспрестанно сноситься по этому поводу с Москвой и Польшей. То он пишет Димитрию, то нунцию, то королю Польскому; благодарит короля за помощь, оказанную Русскому царевичу и убеждает продолжать дело столь полезное Церкви; повелевает нунцию стараться о более тесном союзе Польши с Россией и позволяет ему именовать Димитрия императором, зная, что он желает этого титула; пишет к Марине, к Мнишку; посылает в Москву поверенного своего Рангони, племянника нунция; кардиналы Валенти и Боргезе беспрестанно переписываются с польским духовенством. Папа шлёт в Москву Римско-католических монахов; готовы у него для России и епископы. Поздравляя Димитрия со вступлением его на прародительский престол, он указывает, что успех дарован ему Богом за то, что он принял истинную веру, и убеждает его твёрдо хранить её.

«Мы убеждены, – пишет он, – что католическая религия будет предметом твоей горячей заботливости; потому что только по нашему обряду люди могут поклоняться Господу и снискивать Его помощь. Убеждаем и молим тебя стараться усердно о том, чтобы желанные наши чада, народы твои, приняли Римское учение. Обещаем тебе в этом деятельную помощь; посылаем монахов, известных чистотой жизни, и, если тебе угодно, пошлём и епископов».

Через месяц после этого письма, он пишет опять, напоминая царю об обещании его просветить светом истины людей, сидящих доныне во мраке и сени смертной, и опять предлагает епископов.

На письма и увещания папы Самозванец отвечал довольно уклончиво, в письмах своих говоря вообще о своём намерении заботиться о благе христианства, о союзе с западными государями против турок и т. п., но не упоминая о соединении Церквей. Может быть, он поручал сказать папе более на словах, когда посылал в Рим иезуита Лавицкого; ибо после беседы с Лавицким папа писал Димитрию: «Такое наслаждение доставил он нам своими речами, что мы не могли удержать радостных слёз. Мы твёрдо уверены, что апостольский престол сделает самые великие приобретения при твоём мудром и сильном царствовании. У тебя поле обширное: сади, сей, пожинай на нём; повсюду проводи источники благочестия; строй здания, которых верхи касались бы небес, и, как второй Константин, первый утверди на земле твоей Римскую Церковь. Так как ты можешь делать в земле своей всё, что захочешь, то повелевай. Пусть народы твои услышат голос истинного пастыря, Христова наместника».

Заметим, что на Западе всегда полагали, будто Государь в странах православных имеет полную власть и над Церковью. Это убеждение выражалось в отношениях пап с Грецией, как и с Россией, и основывалось на ложном понятии, будто в странах православных Государь есть глава Церкви, точно так, как папа глава Церкви Римско-Католической. Но Лжедимитрий, хотя был довольно легкомыслен и беспечен, мог очень скоро убедиться, что не так легко ввести латинство в Россию, как думает папа и как, может быть, он и сам полагал сначала. Он понял, что слишком резкое посягательство на веру православную может возбудить опасное для него волнение и раздражение и что вернее готовить это дело исподволь. В кругу близких своих он часто говорил, что вера Греческая и вера Римская одинаковы; что соединение церквей дело не трудное; осмеивал привязанность русских к церковной обрядности и стародавним обычаям; сам постоянно нарушал эти обычаи и церковные уставы; но к насильственным мерам он не прибегал и старался высказать полное беспристрастие в отношении различных исповеданий; он к этому действительно был равнодушен. Приняв латинство из расчёта на помощь папы и Польши, он притворялся православным в России. Он подарил иезуитам дом в Кремле, близ дворца своего, и в то же время посылал пособие православному Львовскому братству, известному своей неприязнью к латинству, и при этом писал: «Посылаю вам это пособие, видя вас несомненными и непоколебимыми в нашей истинной правой вере Греческого Закона». Своих иностранных, большей частью немецких, телохранителей он перевёл из Немецкой слободы в более близкие улицы, при чём выгнал многих священников из их домов, чтобы поместить их; и позволил их пасторам совершать богослужения в Кремле, где тоже совершалось и латинское богослужение. Это очень оскорбляло чувство православных.

Между тем папа не мог понять нерешительности и медленности Русского Государя и беспрестанно напоминал ему о данном им обещании. Он особенно возлагал много надежды на предполагаемый брак царя с Мариной и писал ему:

«Мы несомненно уверены, что точно так же, как ты желаешь иметь сыновей от этой избранной женщины, рождённой и воспитанной в благочестивом католическом семействе, так же желаешь привести народы Московского царства, наших вожделеннейших чад, к свету истины, к святой Римской Церкви, матери всех Церквей; ибо народы необходимо должны подражать государям своим. Верь, ты предназначен Богом к тому, чтобы под твоим водительством Русские возвратились в лоно своей древней матери, простирающей к ним объятия свои».

В письме к Марине папа поручал её благорасположению иезуитов, «полезных всему свету», и убеждал её стараться о распространении веры истинной в России и воспитать будущих детей своих в мысли, что и на них лежит та же обязанность. «Мы оросили тебя благословениями нашими, как новую лозу, посажённую в винограднике Господнем, – писал он ей, – да родятся от тебя сыны достойные, каковых желает мать наша Церковь, то есть самых ревностных распространителей святой веры». Возлагая все надежды свои на этот брак, папа желал, чтобы он был совершён как можно скорее, и даже позволял Римско-Католическому епископу обвенчать Марину с Димитрием тайно, постом.

И Димитрий с нетерпением ожидал прибытия Марины в Москву. Обручение и бракосочетание его с Мариной по Римскому обряду совершилось заочно в ноябре, в Кракове, в присутствии короля Польского; но Мнишек медлил прибытием в Москву, все требовал от наречённого зятя более денег то на уплату долгов, то на путевые издержки. Переговоры и переписка продолжались всю зиму; а между тем в Москве многие были раздражены до крайности действиями самозванца. Он, конечно, имел приверженцев: многим нравилась его доступность, его ловкость, отвага, его весёлый нрав и быстрый ум; но его безнравственная жизнь, постоянное пренебрежение, с каким он относился к уставам Церкви, возбуждали негодование людей благочестивых. Уже ропот раздавался громче; уже чаще высказывалось мнение, что он не сын Иоанна, а самозванец, обманщик, еретик; уже это мнение проникало во все слои общества. Слышно было, что среди стрельцов злословили его, называя врагом веры; некоторые дворяне громко обличали его; один дьяк, Осипов, готовясь к обличению обманщика, как к делу святому, говел, причастился и потом в палате царской назвал его Гришкой Отрепьевым, рабом греха, еретиком; он был казнён. Особенно было раздражено духовенство. Сначала все в Москве были уверены, что до брака царская невеста отречётся от латинства и примет православие; но вот стало слышно, что уже в Кракове совершено заочно бракосочетание по латинскому обряду и что царь всё сносится с латинским духовенством. Стали сильно негодовать на то, что Русский царь женится на некрещёной польке. Казанский митрополит Гермоген и Коломенский епископ Иосиф особенно резко осуждали самозванца и объявили ему, что брак его не будет законным, если невеста не примет Православия. Царь удалил их; но увидел необходимость действовать осторожно.

И вот в то самое время, как латиняне были уверены, что брак Русского царя с Мариной будет открытым торжеством Римской веры, государь известил нунция, что Марина должна держать Римскую веру в тайне и слушать латинское богослужение только во внутренних покоях своих; открыто же исполнять обряды Восточной Церкви, ходить в Русскую церковь, содержать посты по православному обряду и в день коронования принять причастие из рук Патриарха. Это заявление крайне удивило нунция; завязались переговоры о сем с Римом, где и папа, и кардиналы объявили, что это невозможно; нунций, передавая отзыв папы, убеждал царя преодолеть все затруднения силой самодержавной власти. Неизвестно, было ли поздне́е получено разрешение от папы, но самозванец настоял на своём решении.

В конце апреля прибыл будущий тесть самозванца, а 2 мая в Москву въехала невеста его, сопровождаемая огромной свитой поляков, – до двух тысяч человек. При ней было несколько иезуитов, из коих один – её духовник. Встретили её с торжеством, приветствовали её речами, дарами, колокольным звоном; но под этими наружными заявлениями радости таилось раздражение, которое постоянно усиливалось, ибо каждый день наносил новые оскорбления чувствам православных.

Издавна было обычаем, чтобы невесты царские перед браком проводили несколько дней в монастыре и готовились молитвой и постом к священному таинству. И Марину теперь поместили в Вознесенский монастырь в Кремле, где жила царица-инокиня Марфа. Распустили слух, что она тут учится нашему закону, готовясь принять святое крещение; но не могло оставаться тайной, что для неё устраивались в монастыре роскошные пиры; для её забавы играли польские музыканты; что песни, пляски и даже представления скоморохов нарушали тишину монастырских келий, к великому соблазну инокинь и всех ревнителей древних благочестивых обычаев. Казна истощалась на дары Марине и сопровождавшим её, историки сообщают, что на одни подарки ей было израсходовано до 4 миллионов на наши теперешние серебряные рубли, не считая огромных сумм, истраченных на уплату долгов Мнишка, на путевые издержки и содержание его и огромного числа поляков, прибывших с царской невестой. Поместили их в лучших домах Московских, выгнав из этих домов купцов и бояр, коим они принадлежали. Поляки вели себя надменно и дерзко, величались над Русскими, осмеивали их; в церквах гремели оружием, шутили и громко разговаривали, прислонялись спиной к иконам. В Кремле между соборами целый день играли музыканты. Всё это страшно раздражало православных. Это раздражение сказывается в современных летописях. «Крик, вопль, говор неподобный! О, как огнь не сойдёт с небеси и не попалит сих окаянных!» – восклицает одна из них.

Как бы намеренно нарушая церковные обычаи, царь назначил брак под пятницу и под Николин день, 6 мая. Торжество этого дня началось с обручения, совершенного в столовой палате. Затем, обручённые отправились в Успенский собор, где Марина, вслед за царём, прикладывалась к святым иконам и к мощам Русских чудотворцев. После того совершилось – дело небывалое до сей поры – коронование царской невесты. Игнатий совершил это торжество, возложил на Марину бармы, диадему и корону, и уже потом, за литургией, помазал её св. миром и причастил святых тайн. После литургии последовал брак.

Православные едва сдержали негодование, видя полячку, не принявшую Православия, в венце Русской царицы. И как было не возмущаться всякому истинному христианину при созерцании такого сцепления лжи и притворства? Московский Патриарх, тайный приверженец латинства, по повелению обманщика-самозванца, преподаёт таинства православной церкви Римской католичке, в присутствии православных, считающих её еретичкой, и в присутствии Римско-католического духовенства, которому тоже это священнодействие должно казаться кощунством! И вся эта ложь, всё это притворство, всё это глумление над святыней происходит в святыне храма, при пении церковных песен и призывании имени Господня!

Нельзя удивляться, что после всего этого легко составился и удался заговор против Лжедимитрия. Главой заговора был князь Шуйский. В дни, следующие за браком, когда счастливый самозванец беззаботно пировал, когда во дворце его одно увеселение сменялось другим, шли пиры, танцы в масках и в различных нарядах, раздавались музыка и пение, – заговорщики тайно совещались, готовя его гибель. Есть известие, будто Лжедимитрий тайно обещал полякам, что в следующее же воскресение, 18 числа, на предполагаемом празднестве, он велит польской дружине перебить главных бояр, дворян, купцов и всякого сословия людей, которые бы могли противиться его замыслам, и вслед за тем запретит службу в Русских церквах и исполнит всё то, в чём условился с папой и королём. Есть ли правда в этом известии, был ли это вымысел, распространённый для того, чтобы дать преступному делу вид необходимой самообороны, вид защиты Церкви и отечества, – нельзя решить. В ночь на 17 мая ударили вдруг в колокол в церкви св. Ильи, на Ильинке; затем зазвучал набат по всей Москве; заговорщики собрались на Кремлёвскую площадь, за ними повалил туда и народ. Растворились Спасские ворота, и в Кремль въехал на коне князь Шуйский, держа в одной руке меч, а в другой распятие.

В кремль въехал на коне князь Шуйский.

Сойдя с коня у храма Успения, он приложился ко Владимирской иконе Богоматери и во имя Бога звал народ на злого еретика. Внезапно пробуждённый шумом, самозванец хотел было защищаться; но, убедившись, что это невозможно, выскочил в окно. Он лежал весь разбитый, едва живой, когда нашли его заговорщики; они ринулись на несчастного; но стрельцы защитили его, требуя, чтобы спросили у царицы, инокини Марфы, сын ли он её. «Если он её сын, – говорили они, – то умрём за него; если обманщик, – волен в нём Бог». Инокиня объявила, что сын её скончался на её руках в Угличе, Тогда умертвили самозванца и тело его на верёвке повлекли к Лобному месту. Тут оно лежало дня два; в насмешку над самозванцем надели на него маску, воткнули ему в рот дудку. На третий день похоронили его у убогого дома близ Серпуховских ворот. Но стал ходить слух о каких-то страшных явлениях над мертвецом; начались в Москве необычайные стужи, и суеверный народ, приписав это волшебству расстриги-еретика, вырыл тело его и предал огню. Смешали пепел с порохом, и, зарядив пушку, выстрелили им в ту сторону, откуда пришёл обманщик.

Было затем побито много поляков; бояре защитили Марину и родственников её.

После убиения Лжедимитрия поспешили низложить Игнатия, которого наша Церковь не считает в ряду патриархов, как незаконно поставленного. Он был заключён в Чудов монастырь. В Москве заявляли, что необходимо прежде всего избрать патриарха, который был бы во главе правления, пока нет царя; а между тем разослать по городам грамоты, созывающие выборных от земли для избрания царя. Но на третий день по убиению Лжедимитрия, приверженцы князя Шуйского, пользуясь общим смятением, поспешили провозгласить его царём; и он тотчас же разослал грамоты, возвещавшие о своём возведении на престол. Одна грамота, от имени бояр, извещала Россию, что вор и обманщик Гришка Отрепьев, хотевший попрать веру истинную и учинить в России веру латинскую, погиб лютой смертью, и что за тем святители, бояре и все люди Московского государства избрали на царство князя Василия Иоанновича Шуйского, «государя благочестивого, по Божией Церкви и православной вере поборателя». Вторая грамота от самого царя, повелевая петь по церквам молебны и приводить людей к присяге, сообщала дальнейшие известия о самозванце, – а именно то, что в его хоромах найдены грамоты, свидетельствовавшие о его изменнических сношениях с папой и с королём Польским. В третьей грамоте инокиня Марфа сознавалась, что единственно из страха смерти признала, за сына своего вора и еретика Гришку Отрепьева; писала, что она об этом тайно объявляла некоторым боярам, и что истинный царевич Димитрий, сын её, убит и теперь лежит в Угличе.

Чтобы ещё более убедить народ в истине этого показания, царь по совещанию со святителями и боярами решил торжественно перенести в Москву тело убиенного царевича Димитрия. Для этого он отправил в Углич Ростовского митрополита Филарета, архиепископа Астраханского Феодосия, с некоторыми архимандритами и боярами, а сам между тем венчался на царство. Торжество венчания совершал митрополит Новгородский со всеми святителями, находившимися в Москве, 1 июня 1606 года.

Память убиенного царевича была дорога жителям Углича. Они, бывало, часто служили над ним панихиды; уже ходил слух об исцелениях, совершавшихся при его гробнице; но с тех пор, как стал царём Лжедимитрий, не смели более чествовать усопшего. Теперь же, когда смерть обманщика возвращала честь могиле истинного Димитрия, жители Углича с грустью узнали, что они лишатся останков дорогого им отрока. «Мы любили его и страдали за него, – говорили многие, – утратив живого, должны ли утратить и умершего?» При огромном стечении народа, вынули из земли гроб, и когда сняли крышу, то к общей радости увидели, что тело не повреждено пятнадцатилетним пребыванием в земле; чудесные исцеления, совершившиеся при торжестве, увеличили общую радость. 3 июня тело отрока было принесено в Москву. Царь, инокиня Марфа, духовенство, бояре и множество народа вышли встретить его за город, и затем сам царь внёс святые останки в Архангельский собор, где все могли их видеть и перед ними молиться. Царица Марфа, с рыданием и слезами, всенародно каялась в преступном малодушии и молила царя, святителей, весь православный народ и в особенности усопшего сына своего простить ей тяжкий грех, и святители торжественно дали ей в том разрешение, «из уважения, – как сказано, – к её супругу и сыну». Положено было 6 числа опустить в землю тело царевича, и раскопали для сего засыпанную могилу Годунова; но многочисленные чудеса, совершавшиеся при останках царевича, убедили всех, что Господь прославил их благодатью Своей, и потому решили оставить их открытыми в самом соборе. С этих пор стали петь молебны новоявленному угоднику Божию и совершать его память в день его рождения, в день кончины и в день перенесения мощей его. О сем последнем событии было возвещено грамотой всей России.

Необходимо было избрать патриарха. Ещё жив был патриарх Иов, но слабый, больной и недавно лишившийся зрения, он отказывался править делами Церкви. Тогда общий выбор пал на митрополита Казанского, Гермогена, мужа строго благочестивого, прямого, готового за правду положить жизнь свою. Он был удалён Лжедимитрием за строгие обличения его. В июне 1606 года собор русских святителей поставил его в патриарха. В том же году, по желанию царя, гробницы Бориса Годунова, сына его и супруги были торжественно перенесены в Троицкую Лавру.

Между тем волнение в России не прекращалось, а напротив всё усиливалось. Явление и успех самозванца были только началом тех ужасных бедствий, той беспримерной смуты, которые долго терзали Россию. Не Шуйскому было усмирить взволнованные страсти. После убиения Лжедимитрия, когда Москва очутилась без царя, он был наскоро провозглашён и, действительно, явился в это время самой выдающейся личностью, как главный вождь заговора, свергнувшего обманщика, как представитель славного рода, потомков Александра Невского, издавна чтимых народом. Может быть, и вся Россия подтвердила бы его избрание, если бы через выборных людей спросили её воли и согласия, но этого не сделали. Шуйский занял престол, будучи провозглашён только своими приверженцами в Москве, и почти вся Россия стала считать его царём незаконным. Потому она и стояла впоследствии за разных искателей престола. Да и в самой Москве Шуйский недолго имел ревностных приверженцев. Он не внушал к себе доверия; не было в нём правды, а правда – единственное твёрдое основание всякому делу. Теперь видели, как он благоговейно нёс через всю Москву останки убиенного царевича, и вся Москва, конечно, помнила, как по делу о царевиче он давал разноречивые показания, то в угоду Борису утверждая, что царевич сам закололся ножом, то при торжестве Лжедимитрия объявляя, что царевич был спасён от убийц подосланных Годуновым; помнили, что он изменил и Феодору Годунову и самозванцу. Очень скоро Шуйский утратил уважение и доверие даже тех, которые избрали его, – и именно в такое время, когда России особенно необходимо было верить в право и правду царя своего.

Ещё при жизни Лжедимитрия появился между казаками новый обманщик, называвший себя царевичем Петром, сыном царя Феодора Иоанновича. Собрал он до 4.000 человек и с ними шёл в Москву, грабя и разбойничая на пути. Ещё труп Лжедимитрия лежал на Лобном месте, как уже другой самозванец, Молчанов, направлялся к Литовской границе, объявляя, что он царь Димитрий, спасшийся от убийц, которые в Москве, вместо его, убили другого. Он достиг Самборского замка, где при помощи матери Марины разглашал этот слух и вербовал себе сторонников из поляков.

В то же время один из любимцев Лжедимитрия, князь Шаховской, похитил его печать и распускал в Северской земле весть, что Димитрий жив, опять чудесно спасённый от убийц, и скрывается на время. Взволновалась вся Северская область, многочисленное войско, собранное в Ельце, объявило себя за спасённого Димитрия. Этим именем подняли Тулу, Венев, Каширу; братья Ляпуновы взволновали Рязанскую землю, более двадцати городов в средней России отложились от Шуйского, в Приволжье и в восточной украйне поднимались то крестьяне, то инородцы, тяготившиеся подчинением государству. Мордва осадила Нижний Новгород; поднялись Пермь, Вятка. Смелый вождь Болотников собрал скоро значительные силы. Он созывал под знамёна Димитрия казаков, бродяг, разбойников, беглых крестьян, весь этот бездомный, отчаянный люд, которого было в то время много в взволнованной Руси, и которым в особенности была богата прежде погибшая Украйна. Она вся поднялась за Димитрия. Вожди мятежников сулили крестьянам волю, поднимали на богатых бедное народонаселение; повелевали слугам избивать господ своих и брать себе их дома и имения; мелким торгашам позволяли грабить богатых купцов; людям неименитым сулили боярство и почести. Это производило везде волнения: то войско, то народ, то царские воеводы изменяли Шуйскому; ложные слухи о торжестве Димитрия поднимали в его пользу город за городом. По местам уже пили заздравные чаши Димитрию и славили победы его, когда у вождей движения ещё не было наготове и того лица, которое под его руководством должно было представить себя царём Димитрием.

Москва была в ужасе. Ежедневно доходили до неё слухи о новых смутах, о поражении царских войск, об изменах и грабежах; подмётные письма Болотникова волновали народонаселение, его полчища уже приближались к Москве, пресекали ввоз припасов, столице грозили голод и осада, а может быть грозила ещё России война с Польшей, раздражённой избиением в Москве поляков и тем, что, ведя переговоры с Польшей, Шуйский задерживал у себя в виде заложников Мнишка с семейством и других польских панов. Послы Польские прямо заявляли, что Польша будет поддерживать смуты, если Шуйский не исполнит требований её. «Если государь ваш отпустит Польских и Литовских людей, которые теперь в Москве, – говорили они Московским послам, – то ни Дмитряшки, ни Петрушки не будет, а не отпустит их, то и Димитрий и Пётр будут настоящие, и наши за них стоять будут».

Среди всех этих смут и колебаний самой крепкой нравственной силой являлся патриарх. Он неизменно стоял за Шуйского, как за законную царскую власть, стоял за порядок, за верность крестному целованию, рассылал по городам грамоты, которыми убеждал восставших образумиться, не верить изменникам, святительским словом заверял в смерти Лжедимитрия и святительской властью повелевал покориться царю венчанному. Патриарху ревностно помогало всё духовенство: епископы везде твёрдо стояли за порядок и законную власть.

На многих подействовали увещания патриарха; бросив изменников, они прибыли в Москву служить правому делу. Блеснул и с другой стороны луч надежды. Племянник царя, доблестный князь Скопин-Шуйский, разбил Болотникова при Пахре и обратил его в бегство. В Москве радовались и пели благодарственные молебны, надеясь, что теперь наступит мир и спокойствие.

Необходимо было действовать на народ нравственной силой, поднять дух его, умирить его колеблющуюся совесть и помочь ему начать новую жизнь. По совещанию между царём, патриархом и всем священным собором было положено принести всенародное покаяние. Патриарх от имени царя пригласил в Москву старца Иова, который согласился прибыть для «великого государева и земского дела». Составлена была трогательная грамота, в которой излагались события, последовавшие за смертью царя Феодора Иоанновича, и затем от имени русского народа приносилось покаяние в изменах и клятвопреступлениях, совершённых с той поры. 20 февраля 1607 года происходило в Успенском храме торжественное богослужение, к коему собралось несметное множество народа. Патриарх Гермоген стал на патриаршее место, старец Иов подле него в смиренной одежде инока; он принял челобитную, которую по повелению Гермогена диакон читал с амвона. За челобитной, в которой согрешившая Россия испрашивала прощение за совершённые ею преступления, последовало прочтение разрешительной грамоты. В ней оба патриарха, изобразив опять бедствия и прегрешения русской земли, воссылали к Богу моление о прощении, и потом, в силу данной им от Бога власти, объявляли всем прощение и разрешение.

Народ слушал грамоты в сердечном умилении и со слезами припадал к ногам старца Иова, столько пострадавшего среди общих бедствий. «Во всём виноваты, честной отец, – слышалось во храме, – прости нас и дай благословение, да примем в душе радость и мир». Дряхлый, слепой старец благословлял, со слезами увещевал народ впредь хранить верность крестному целованию и, получив разрешение в грехах, не гневить Господа новыми преступлениями.

Это трогательное священнодействие умилило всех присутствовавших; и когда вскоре за тем узнали, что святитель Иов, едва вернувшись в Старицу, предал душу Богу, то казалось, что слова его о прощении, увещания к лучшей жизни, произнесённые у порога вечности, должны бы были иметь силу завета умирающего отца чадам своим.

Но в это ужасное время благие впечатления быстро уносились вихрем событий, оставляя за собой только смутную тревогу и опасение новых бед. Некоторые люди утверждали, что среди ночи в Архангельском соборе слышались стоны, плач и заупокойное пение; многим были знамения, видения, пророческие сны. Один благочестивый человек поведал, что явившийся ему во сне Христос грозил России бедой за то, что люди впали в нечестие, сквернословие, что судьи судят неправедно, что не стало правды ни в царе, ни в церковном чине, ни в народе. Известие об этом сновидении было прочитано всенародно в храме Успения, и на несколько дней наложен был пост.

Действительно, Господь посещал Россию страшными бедствиями. Смута всё росла, распространялась, как пламенем охватывая чуть не всю Россию. Тщетны были усилия; тщетны были и успехи, иногда довольно значительные, которые царь одерживал во главе многочисленного войска. И тщетны были они, и безотрадны. Не с иноплеменными врагами приходилось сражаться русскому царю, а с русскими; русская кровь лилась в битвах, в осадах родных городов; разбитые мятежники быстро собирали новые силы, и к побеждённому Болотникову тотчас же пристало до 15.000 царского войска; появлялись беспрестанно новые самозванцы – то в Астрахани, то в Украйне, то в степных юртах, то на Дону. Почти в одно время появились царевичи: Август и Иван, сыновья будто Иоанна Грозного; царевич Лаврентий, внук его; затем царевичи: Фёдор, Клементий, Савелий, Семён, Василий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка, – все сыновья царя Феодора.

Конечно, самая многочисленность самозванцев уменьшала силу каждого из них. Набрав себе небольшие шайки, они волновали ту местность, в которой проявились, грабили и разбойничали; но скоро погибали среди междоусобий, то сражённые соперником, то преданные своими же приверженцами. Одно имя спасённого Димитрия поднимало область за областью и собирало силу грозную Шуйскому и Москве, но это долго было одно имя: мятежники, поднявшие движение, долго не находили лица, готового под их руководством добывать себе Московский престол. Искали они самозванца и в Польше, и в Литовской Украйне, и наконец, он нашёлся. Кто он был? попович ли из Москвы, жид ли из западных областей, уроженец ли Стародуба, – достоверно неизвестно. История знает его под именем Тушинского вора, Тушинского царька.

Объявив о себе в Литовской Украйне, самозванец скоро имел уже значительные силы. Он был нужен полякам и русским мятежникам, и они усердно вербовали ему сторонников. «Нашёлся, наконец, Димитрий, и для Польши наступило время славы и мщения», – писал в Польшу поляк Меховецкий; и на его зов польские рати устремились к Литовской Украйне. Между тем как первые вожди мятежа: Шаховской, Болотников, лже- Пётр, вынуждены были сдаться Шуйскому, вокруг нового самозванца собирались отряды казаков с атаманом Заруцким, толпы украинской вольницы, многочисленные польские рати под начальством польских панов: князя Рожинского, Вишневецкого, Лисовского и других. Самозванец направился к Москве: города сдавались ему; крестьяне восставали за него, прельщённые обещаниями льгот и воли; царские войска терпели поражения; и уже в июне 1608 года он основал стан свой в 15 вёрстах от Москвы, в селе Тушине. Отсюда отряды его производили набеги на окрестности, забирали добычу, грабили сёла и монастыри и пресекали ввоз припасов в столицу. Весть о том, что Димитрий, законный царь, жив и под Москвой, быстро разнеслась по России; город за городом отпадали от Шуйского и провозглашали царя Димитрия.

Значение самозванца особенно возросло с прибытием в Тушино Марины с отцом. За обещания крупной суммы денег и Северской области Мнишек согласился признать его за зятя и уговорить Марину признать в нём мужа своего. Она сдалась на увещания отца и духовника своего иезуита, который представил ей, что всё позволено для пользы Церкви. Иезуит тайно обвенчал её с самозванцем, а всенародно она признала его за прежнего мужа своего, царя Димитрия.

Оживились вновь надежды латинского духовенства, поникшие было с падением первого Лжедимитрия; опять пошла деятельная переписка между Польшей и Римом, где, конечно, не вдруг поверили новой басне.

«Надежда обратить Московское государство к престолу Апостольскому исчезла со смертью Димитрия, – писал к нунцию один из кардиналов, – хотя и говорят теперь, что он жив».

«Слышим, что Димитрий жив, – пишет позднее тот же кардинал, – жаждем удостовериться в его жизни и победах», «Если справедливо известие о победе Димитрия, то необходимо должно быть справедливо и то, что он настоящий Димитрий», – пишет он спустя некоторое время. Как видно, успехи самозванца убедили латинское духовенство признать его за настоящего. Впрочем, не теряли из вида и того, что можно извлечь пользу из соперничества двух самозванцев, Лжедимитрия и лже-Петра, чтобы предложить помощь тому из них, который окажется податливее в отношении Римской Церкви. Стали прибывать в Тушино иезуиты. В Польше составили наказ, как действовать для введения унии в Московское государство, когда самозванец достигнет престола. Предполагалось удалить от государя православных, отличающихся особенной ревностью в вере, и окружить его Римско-католиками и униатами; побуждать русских к переходу в унию обещанием почестей и повышений; сулить духовенству льготу и почести, народу свободу; посылать молодых людей учиться в Вильну, а ещё лучше – в Рим; не допускать в Россию духовных лиц из Константинополя; перенести столицу, по крайней мере, на время, ближе к Западной границе, дабы легче было Римско-католикам следить за действиями государя, влиять на него и вести переговоры об унии.

Силы самозванца так быстро возрастали, что к зиме у него уже было до 60.000 человек, и Тушино приняло вид довольно значительного города, окружённого валом, с башнями, с дворцом для царька и супруги его. Самое разнородное население толпилось в этой столице самозванца: отряды казаков и Украинской вольницы; толпы бродяг и разбойников; знатные польские паны и польские бандиты, то есть люди, высланные из отечества или осуждённые за буйство и политические преступления; проигравшиеся шляхтичи; должники, скрывшиеся от заимодавцев; удальцы, жаждавшие воинских подвигов и воинской славы, и разбойники, желавшие лишь грабить и пьянствовать. Было в Тушине до трёх тысяч польских купцов; были иезуиты и польские ксёндзы; были православные монахи и священники, захваченные в плен Тушинцами; были русские злодеи и изменники из всех сословий, от бездомного бродяги до знатного боярина, недовольного царём Шуйским и ожидавшего более выгод от службы царьку Тушинскому; были такие, которые клялись в верности Шуйскому, а на следующий день присягали самозванцу и получали награды от того и от другого. Иные несколько раз совершали такие переходы; их с презрением называли перелётами. Измена, клятвопреступления, кощунство над святыней стали делом обыкновенным. Страшный разврат господствовал среди Тушинского стана: песни, пьяный разгул, раздавались там от зари до зари; вино лилось рекой; награбленное богатство быстро переходило из рук в руки; проигравший или утративший своё, легко опять разживался новою добычей. Свои и чужие злодеи безжалостно терзали Русь; при чём, конечно, русские изменники были несравненно более виноваты, чем иноплеменные враги. Поляки пришли в землю, с которой были в давней вражде, но русские терзали своё отечество и превышали жестокостью самых лютых врагов. Казалось, что, совершив такое страшное преступление, как измена родине, они уже сделались способны на всякое злодеяние и новыми преступлениями старались заглушить голос совести. Поляки удивлялись их жестокосердию и алчности.

Нельзя без содрогания читать о том, что совершалось на Руси в эту страшную пору, и совершалось в продолжение многих лет; ибо смутное время, как называется в истории эта тяжёлая пора, можно считать с появления первого самозванца, в 1605 году, до избрания на царство Михаила Феодоровича Романова в 1613. Чего, чего не натерпелась наша многострадальная Русь? Каких не видела злодеяний, клятвопреступлений, измен? Какого не снесла позора? Русские проливали кровь свою за воров и изменников, которых называли царями; служили им, добивались от них почестей и наград; свергнув своего царя, присягали то королевичу Польскому, то Шведскому; поручили Москву польской охране. «Россию терзали свои более, чем иноплеменники, сообщает Авраамий Палицын, описавший эту ужасную пору. Наши изменники были для ляхов путеводителями и хранителями, первые и последние в междоусобных сечах... Всех твёрдых в добродетели изменники предавали жестокой казни; метали с крутых берегов в глубину рек, расстреливали из луков и самопалов, в глазах родителей убивали детей, носили головы их на копьях; грудных младенцев, вырывая из рук матерей, разбивали о камни. Сердца окаменели, умы омрачались... Гибли отечество и Церковь, храмы Божии разорялись; скот и псы жили в алтарях; воздухами и пеленами украшались кони; злодеи пили из святых потиров; на иконах играли в кости... Иноков, священников палили огнём, допытываясь сокровищ... Медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах; враны сидели станицами на трупах человеческих. Могилы, как горы, везде возвышались. Не светом луны, а пожарами озарялись ночи; ибо грабители жгли, чего не могли взять с собой, – дома и скирды хлебов».

Не станем рассказывать подробно обо всех событиях смутного времени. Они более принадлежат гражданской истории; но необходимо нам указать на деятельность духовенства в эту пору. За весьма малыми исключениями оно везде было на высоте призвания своего: пастыри Церкви являли пример твёрдости и христианского мужества, увещевали паству свою хранить верность Богу и отечеству и бесстрашно шли на мучения и смерть за правое дело. Так действовали Казанский митрополит Ефрем, Новгородский Исидор, Тверской архиепископ Феоктист, Суздальский Галактион; Коломенский епископ Иосиф был взят в плен отрядами Лисовского: они влачили его за собой и привязывали к пушке, когда осаждали города. Царские войска отбили его у злодеев, и в Коломне он продолжал твёрдо стоять за законную власть.

Когда отряды Сапеги и русских изменников заняли Ростов, митрополит Филарет с верными гражданами заперлись в соборном храме и готовились к смерти молитвой и причащением св. Таин. Мятежники отбили двери, ворвались в храм, обагрили его кровью. Тщетно Филарет именем Божиим увещевал их к милосердию, к верности присяге, – они схватили и его, сорвали с него святительские одежды и, надев ему на голову татарскую шапку, повезли его в Тушино. Там самозванец принял его с почётом, как ближайшего родственника царского дома, и нарёк его патриархом; но, не доверяя ему, окружил его стражами.

Сторонники Тушинского вора взволновали Псков, которые присягнул Лжедимитрию. Разбойники расхитили достояние Церкви и монастырей; тщетны оставались увещания архиепископа Псковского Геннадия, который умер от горести, видя измену города своего. Тщетно и великий Псковский подвижник, блаженный Иоанн, старался вразумить мятежников и возвратить их на истинный путь.

Иноческие обители в это ужасное время сослужили верную службу отечеству и представляли высокие примеры христианского мужества. Они отдавали богатства свои на нужды отечества; выдерживали осады врагов; из стен своих высылали пламенные воззвания, одушевлявшие народ к борьбе за веру и святую Русь. Множество монастырей было разорено; множество иноков скончалось мученической смертью.

В 1608 году, 25 сентября, в самый день памяти пр. Сергия, Сапега во главе значительного польского войска подошёл к Троицкой обители. Овладеть ею было для него очень важно, как по богатству монастыря, так и потому, что она стояла на пути к Москве, северных и восточных областей, откуда могли прибыть в столицу войска и припасы. Троицкая обитель, окружённая стенами с башнями, имела пушки, оружия; но укрепления были ветхи, во многих местах повреждены; а главное, – мало было у неё защитников; считая отряд царского войска с двумя воеводами, считая жителей окрестных сёл, слуг монастырских и иноков, способных владеть оружием, никак не более 2.500 человек. Польские военачальники Сапега и Лисовский, зная, как слабы средства обители, не думали встретить сильного сопротивления. Они прислали архимандриту и воеводам предложение сдать монастырь добровольно, грозя в случае отказа истребить всё и всех; но им отвечали: «Надежда наша и упование – Пресвятая живоначальная Троица; стена и покров наш – Пресвятая Богородица; помощники нам и молитвенники о нас к Господу – преподобные отцы наши Сергий и Никон. Да будет известно вашему тёмному царству, что напрасно прельщаете вы стадо Христово. Не изменим вере и царю, хотя бы предлагали нам сокровища всего мира».

Праздник пр. Сергия совершили в обители его с молитвой, со слезами, но без уныния, в твёрдом уповании на помощь Бога и заступничество преподобного Сергия. Молясь перед ракой его, все обязались присягой сидеть в осаде без измены.

Неприятель тесно окружил монастырь. При первом появлении врагов близ обители окрестные жители искали в ней убежища, и потому население её чрезмерно увеличилось, – но не защитниками, а лицами, которые сами требовали помощи. То были старики, женщины, дети. Верная заповеди милосердия – обитель принимала несчастных; но по мере того, как время шло, и осада становилась теснее, оказался недостаток во всём необходимом; запасы истощались. От плохой пищи и тесноты помещения появилась болезнь. Иноки ходили за больными; довольствовались самой скудной пищей, чтобы кормить голодающих, исправляли повреждённые укрепления, участвовали в обороне обители. Религиозное одушевление удваивало силы малочисленных защитников монастыря, и они не только мужественно отражали приступы врага, но сами делали вылазки, отбивали у него пушки, оружия и порох. Слабые человеческими средствами к защите, осаждённые черпали силу и твёрдость в живом источнике духовной силы, в молитве. Под громом смертоносных орудий в обители постоянно раздавалось молитвенное пениея, совершались крестные ходы. Общая церковная молитва, частое причащение св. Таин, вознося сердца горе, высоко над земными помыслами и земным страхом, изгоняли из них уныние и малодушие; порой как бы забывалось об опасности. А опасность была близка всегда, везде. Так, в день Архистратига Михаила, во время вечерни, ядро ударило в железную дверь Троицкого собора и оставило след на доске иконы св. Николая Чудотворца. Но в тот же вечер архимандриту Иоасафу явился святой Архангел с лицом сияющим, со скипетром в руке, и ободрил старца обещанием победы. Это видение было возвещено народу, и затем совершено молебное пение пресвятой Троице и Архангелу Михаилу.

Архимандриту Иоасафу явился св. Архангел со скипетром в руке.

И великий Чудотворец Сергий не оставил чад своих, уповающих на него. Чудесные явления укрепляли веру в его всесильное заступничество. Многие видели его ходящим по стенам обители с молитвой и благословением; другим он являлся во сне и предуведомлял их об опасности; ободрял воинов на защиту Церкви и отечества; укорял тех, которые преступали заповеди Господни, видели и пр. Никона, слышали неземное пение. «Спаси, Господи, люди Твоя», – раздавалось из уст невидимых защитников обители.

Распространился слух, что под монастырь ведётся подкоп. Все молитвой готовились к смерти, ибо направление подкопа было неизвестно. Архимандриту явился пр. Сергий, молящийся перед храмовой иконой пресвятой Троицы, и сказал ему: «Бдите и молитесь; Всесильный Господь, по множеству щедрот Своих, милует вас и даёт вам время на покаяние». Это чудесное явление ободрило осаждённых; они мужественно отразили нападение врага, и через несколько дней сами вышли на него и привели его в смятение. При этом нашли подкоп, который был взорван двумя крестьянами села Клементьева, положившими жизнь за братьев.

С каждым днём положение осаждённых становилось труднее, Болезнь до того усилилась, что в день умирало до пятидесяти, а позднее до ста человек; почти некому было ходить за больными и хоронить умерших; воздух заразился; был недостаток в свежей воде; при необыкновенно суровой зиме был недостаток в топливе; стали жечь кельи, сени, житницы, теперь стоявшие без запасов.

Молили царя о помощи, но и он сидел в осаде; и в Москве терпели голод, ибо все пути были заняты тушинцами и поляками. Этим воспользовались богатые торговцы, чтобы продавать запасы свои по неимоверно высоким ценам. Бедные терпели ужасы голода. Тогда келарь¹⁵ Троицкой обители, Авраамий Палицин, находившийся в Москве, решился продавать дёшево часть запасов, которые имелись в житницах, принадлежавших Троицкой обители, и тем заставил торговцев понизить цены. Только зимой мог царь прислать 80 человек казаков на помощь осаждённой обители, имевшей так мало защитников.

К довершению бедствий, и то страшное зло, которое более внешних врагов терзало Русь, – измена подкрадывалась в ряды защитников Троицо-Сергиевой обители. Некоторые из них: казначеи, один из начальников войска и ещё несколько лиц, отчаиваясь отстоять обитель, помышляли о сдаче и тайно вели переговоры с поляками. Но за ними стали зорко присматривать, и добро оказалось сильнее зла. Доблестные защитники монастыря отстояли его до прибытия князя Скопина-Шуйского, который, по поручению царя, заключив договор со шведами, во главе войска прочищал себе путь с севера в Москву. Одержав несколько побед над Сапегой, он принудил его удалиться от стен обители. Это было после шестнадцатимесячной осады, 12 января 1610 года. Освобождённая обитель горячо благодарила Господа и послала в Москву с извещением о милости Божией и со святой водой, окропив ею стены монастыря при благодарственном молебствии. Вся Россия радовалась освобождению дорогой её святыни; и с этих пор Лавра торжественно совершает молебствие с крестным ходом по стенам обители 12 января.

Архимандрит обители, Иоасаф, изнурённый трудами, вскоре сложил с себя сан и удалился в Пафнутьѳв монастырь. Но и этой обителью завладели враги и предали смерти доблестного старца и прочих иноков.

Преемником Иоасафа в Троицкой обители стал Дионисий, архимандрит Старицкого Богородицкого монастыря. С благоговением останавливается мысль на этой светлой личности, столько послужившей Церкви и отечеству. Уроженец города Ржева, он был священником, и, овдовев, вступил в Старицкий Богородицкий монастырь. Тут его все уважали за благочестивую жизнь, кротость, за любовь к просвещению. Рассказывают, что однажды, находясь в Москве, Дионисий на рынке подошёл к лавке, где продавались книги, и стал их рассматривать. Кто-то из толпы, увидев статного и красивого молодого инока на рынке, сделал о нём оскорбительное для него замечание. В толпе поднялось негодование; но Дионисий, не оскорбившись дерзостью, сказал: «Ты прав, брат; если бы я был хороший монах, не бродил бы на рынке, а сидел бы в келье. Прости меня, грешного».

Достойный инок, так кротко переносивший личные оскорбления, глубоко возмущался страданиями родины. Вместе с патриархом Гермогеном, он во время смут увещевал волновавшуюся толпу, старался удержать народ в повиновении царю законному. Назначенный архимандритом Троицкой обители, он нашёл эту обитель разорённой долговременной осадой; надо было исправить повреждения, восстановить её благосостояние. Но в то же самое время открывалась архимандриту и инокам ещё другая деятельность. Это была пора, когда страдания России достигли высшей степени, – та ужасная пора, которая в памяти народа слывёт «лихолетьем». Москва была во власти ляхов; по окрестностям бродили шайки своих и чужих злодеев, и толпы русских людей, изувеченных, истерзанных, лишённых крова и имущества. Многие из этих несчастных кое-как добирались до Троицкой обители, ища в ней приюта; другие умирали на пути без помощи и призора; истерзанные злодеями, многие были без рук и без ног. Архимандрит Дионисий не мог стерпеть этого; сердце его разгоралось скорбью о несчастных. Он собрал всю братию и монастырских слуг и стал убеждать их оказать помощь несчастным.

«Любовь христианская во всякое время помогает нуждающимся, – сказал он, – тем более до́лжно помогать в такое страшное время».

Монастырская братия только что сама перенесла все ужасы осады: голод, болезнь, лишения всякого рода: она сама нуждалась в спокойствии; к тому же беда и скорбь были так ужасны, что, казалось, помочь им было вне сил человеческих. «Кто в такой беде может помочь, – сказали некоторые, – разве один Бог».

Дионисий заплакал. «В искушениях нужна твёрдость, – сказал он. – Нас избавил Господь от осады; а за леность и скупость может ещё хуже смирить».

– Что же делать нам? спросили иноки.

– Пусть каждый делает всё, что может, – отвечал Дионисий, – а дом Св. Троицы не оскудеет.

Иноки решились посвятить силы и средства свои на службу несчастным. В самой обители и в монастырских сёлах устроили больницы и странноприимные дома. Архимандрит и иноки положили питаться одним хлебом, дабы лучшую пищу сберечь для больных. На помощь бедным употребили и монастырскую казну. Монахи и служки ездили по окрестностям, подбирали раненых, голодных и умерших, сами подвергаясь опасности от разбойников. В обители и сёлах монастырских хоронили мёртвых, лечили больных, шили одежду и обувь. Архимандрит наблюдал за тем, чтобы у страждущих была хорошая пища, сам давал лекарства, причащал умирающих, не зная покоя ни днём, ни ночью.

В то же время, одушевлённый горячей любовью к отечеству, он писал послания в разные города, увещевая их стоять твёрдо за правду, без измены; умолял о помощи Москве ратью и деньгами. Целые дни писцы сидели у него в келье, переписывая послания, которые гонцами рассылались в Рязань, Новгород, Вологду, Казань, Пермь и другие города.

Пока поляки осаждали Троицкую обитель, Москва тоже бедствовала и ждала как избавителя Скопина Шуйского. Был голод, было смятение; изменники то прибегали в Тушино, то в Москве подстрекали народ против царя. В феврале 1609 года мятежники в большом числе устремились к лобному месту, силой захватив с собой патриарха. Поднялись крики, жалобы на Шуйского.

Патриарх крепко стоял за царя; но мятежники не унимались. «Земля не усмирится, пока Шуйский на царстве, – говорили они. – Его одна Москва избрала. Из-за него кровь льётся».

Патриарх увещевал народ, говорил, что за измену крестному целованию Бог покарает Россию. Мятежникам не удались замыслы их: они бежали в Тушино. Патриарх грамотами убеждал их покаяться и возвратиться к долгу своему.

«Обращаюсь к вам, бывшим православным христианам всякого чина, возраста и сана, – писал он, – а ныне не знаю, как и назвать вас; ибо вы отступили от Бога, возненавидели правду, отпали от Церкви; отступили от Богом венчанного и святым елеем помазанного царя; преступили крестное целование и клятву свою стоять до смерти за дом пресвятой Богородицы и Московское государство и пристали к ложному вашему царику... Болит моя душа, болезнует сердце, все суставы мои содрогаются; я плачу и с рыданием вопию: помилуйте, помилуйте, братья и чада, свои души и своих родителей, отошедших и живых... Посмотрите, как отечество ваше расхищается и разоряется чужими; как предаются поруганию святые церкви, как проливается кровь неповинных, вопиющая к Богу. На кого вы подымаете оружие? не на Бога ли! не на своих ли братьев? Заклинаю вас именем Господа, отстаньте от своего начинания, пока есть время, чтобы не погибнуть до конца; а мы, по данной нам власти, примем вас обращающихся и кающихся и будем молить о вас Бога и упросим государя простить вас.

Мы с радостью и любовью примем вас, и не будем порицать вас за бывшую измену, ибо один Бог без греха».

Но эти увещания остались без действия. Волнения, крамолы, измены, не прекращались. Мятежники с угрозами являлись к самому царскому дворцу. «Чего ещё нам ждать? – кричали они. – Разве голодной смертью помирать?».

Но Скопин-Шуйский шёл к Москве, очищая от воров и изменников города́, присягнувшие самозванцу. В марте 1610 года Москва встретила его с радостью и торжеством, именуя его освободителем земли. Стали ожидать лучших дней, мира и тишины. Но, увы! радостные клики скоро сменились воплем печали. Не прошло месяца, и внезапная смерть сразила юного героя, надежду Руси. Слух об отраве распространился в народе. Молва не пощадила и царя Василия: говорили, что он завидовал славе племянника, видел в нём опасного искателя престола. Князя Михаила Скопина-Шуйского похоронили в Архангельском соборе, посреди царей и великих князей Московских, при неутешном плаче народа. После этого решительнее восстали на Шуйского: то с криком требовали, чтобы он сошёл с престола, то били ему о сем челом.

«Вот три года, четвёртый, сидит Василий Шуйский на царстве, – говорили вожаки движения, – неправдой сел, не по выбору всей земли, и нет на нём благословения Божия; нет счастья на земле. Поразмыслим в совете, как Шуйского отставить и иного выбрать всей землёй».

В июле царь положил свой царский посох и из царского дворца переехал в свой прежний дом. Но и этого было мало. Мятежники пришли в дом Шуйского, разлучили его с женой, которую увезли в Воскресенский монастырь, и требовали, чтобы он постригся в иноки.

Василий решительно отказал. Тогда велели иеромонаху совершить обряд пострижения. На обычный вопрос, – желает ли пострижения? – Василий отвечал громко: «не хочу», но один из присутствовавших вместо него произносил обеты монашества. Василия насильно одели в иноческое платье и увезли в Чудов монастырь.

Постригли насильно и супругу его, хотя и она во всё время совершения обряда не переставала твердить, что не желает иночества и что никто не имеет права разлучить её с мужем, с которым соединена Богом.

Патриарх открыто выражал своё негодование на беззакония, продолжал именовать царём Шуйского и считал иноком того, кто вместо царя и без его на то соизволения произносил за него обет иночества.

Ещё с осени 1609 года Польский король Сигизмунд обступил Смоленск войсками своими. Он объявил, что призван самими Русскими, чтобы оборонить Россию от врагов её, прекратить в ней междоусобия и водворить мир и тишину, стараясь паче всего о сохранении православной веры. Поэтому, говорил он, смольняне должны встретить его хлебом-солью. Но смольняне не сдались на эти льстивые слова и отвечали королю, что «у них обет положен в дому у Пречистой Богородицы, за православную веру, за святые церкви, за царя и за крестное целование всем помереть, а литовскому королю и его панам отнюдь не поклониться». Архиепископ Сергий и доблестный воевода Шеин, начальствовавший в Смоленске, убеждали жителей к верности долгу и к твёрдости, и все решились обороняться до последней крайности.

Обступив Смоленск, король послал предложить Москвичам в Тушине избрать на царство сына его, королевича Владислава, при чём обязывался не нарушать в России ни Православной веры, ни обычаев церковных и гражданских. Тушинским цариком тяготились; Шуйского не желали; польские шайки и отряды казаков производили грабежи и насилия; в Тушине решили согласиться на предложение короля и отправить к нему выборных людей, чтобы заключить с ним договор. Грамоту к нему подписали наречённый патриарх Филарет, некоторые бояре и дьяки. В ней прежде всего требовалось, чтобы Владислав венчался на царство в Москве от патриарха; чтобы люди Римской веры, если захотят приходить в церкви греческие, то приходили бы со страхом и благоговением, как прилично христианам, а не с гордостью, и уважали бы обычаи церковные. К этому король прибавил требование с своей стороны, чтобы для поляков был выстроен в Москве костёл, в который Русские входили бы с благоговением, и обещал не отводить никого из Русских от греческой веры.

Но, прибыв в Смоленск, послы очень скоро убедились, что договор этот ничего не значит. Король, ведя переговоры, не прекращал военных действий против Смоленска. Он, конечно, понимал, что выбранные Тушинцами не могут договариваться за всю Россию и что успешные военные действия его скорее приведут к цели, чем согласие с ним Тушинцев.

Но вскоре последовало согласие и Москвы. Там между тем свергли с престола Шуйского; самозванец, убежав из Тушина, собрал войско в Калуге и грозил Москве; грозил ей и гетман Жолкевский, стоявший с польским войском в Можайске и предлагавший ей избрать Владислава на основании договора, подписанного в Тушине; и на это согласились некоторые из бояр и объявили о том народу. Патриарх сильно противился этому решению, настаивая на том, чтобы был избран русский, указывал на сына Филарета Никитича, на князя Василия Васильевича Голицына. Сам Филарет, возвратившийся из-под Смоленска и соглашавшийся было на избрание Владислава, теперь убедился в неправде короля.

– Не прельщайтесь, – говорил он, – мне известно злое умышление короля над Московским государством: он хочет им завладеть, и нашу истинную христианскую веру разорить, а свою латинскую утвердить.

Но слова святителей были тщетны, и они, наконец, должны были уступить. Патриарх Гермоген настаивал на том, чтобы Владислав до прибытия в Москву принял православную веру, и только на том условии соглашался благословить задуманное дело. Был заключён договор с гетманом Жолкевским, и известили короля, что к нему отправляют великих послов бить ему челом, да крестится Владислав в веру православную. Но до получения согласия от короля уже жители Москвы были приведены к крестному целованию Владиславу сперва на Девичьем поле, а потом в Успенском соборе. Когда к патриарху подошли за благословением главные вожаки этого дела, Салтыков и некоторые бояре, – он сказал им: «Если в ваших мыслях нет обмана и от вашего замышления не будет нарушения православной веры, то будь на вас благословение от всего собора и нашего смирения, а если скрываете лесть и будет нарушение православной веры, то да будет на вас проклятие».

Избрали великих послов к королю; во главе их были митрополит Филарет и князь Василий Васильевич Голицын, затем несколько бояр, несколько лиц из духовенства, между ними келарь Авраамий Палицын, который, впрочем, вернулся до окончания переговоров. Послам поручено было бить челом королю, чтобы он пожаловал отпустить сына своего королевича Владислава на Московское государство, чтобы королевич крестился в веру православную в Смоленске и уже православным прибыл в Москву, чтобы Владислав от папы благословения не просил и не принимал и с ним ни в каких сношениях по делам веры не был и чтобы дозволил казнить смертью тех из Московских людей, которые почему бы то ни было захотели бы отступить от православной веры в латинскую, чтобы Владислав женился в Москве на девице Греческого закона, чтобы король отступил от Смоленска и не велел чинить ему никакого лиха.

Сверх этого патриарх Гермоген дал Филарету особую записку «на укрепление всем послам», в которой объяснил подробно разные вопросы, касавшиеся веры, и между прочим – почему требуется крещение в православную веру. В прежнее время у нас не требовали, и не считалось возможным требовать перекрещения лиц латинской веры, переходящих в православие. Но действия латинян в отношении к православным очень усилили враждебные чувства и вместе с тем недоверие и нетерпимость. Патриарх писал то же к королю и королевичу, увещевая последнего принять православие. Перед отпуском послов он ещё раз убеждал их не прельщаться никакими обещаниями короля, и крепко держаться договора.

Но король вовсе не был расположен исполнить заявляемых ему требований. Он давал уклончивые ответы, говорил, что в крещении и женитьбе волен королевич, и не прекращал военных действий, а, напротив требовал, чтобы послы повелели смольнянам сдать город. Видно было, что он добивается полного покорения себе Московского государства и старается стать в такое положение, чтобы ему не принимать, а предписывать условия. Он прямо требовал, чтобы Москва целовала крест ему. Послы терпели всякие стеснения и лишения, а король сулил почести и дары тем из них, которые согласятся действовать по его желанию. Многие из послов поколебались, сносились с изменниками Московскими, заранее выпрашивали себе от короля поместья в Московском государстве, как бы уверенные в торжестве короля Польского. Но их уступчивость не повела ни к чему, ибо главные послы: князь Голицын и митрополит Филарет и с ними дьяк Луговский оставались непоколебимо тверды, и никакими мерами нельзя было убедить их хотя в чём-нибудь отступить от наказа, данного им в Москве. Оттуда королевские доброхоты в боярской думе писали послам, чтобы они отдались на волю короля и целовали крест ему. Бояре Салтыков, Мстиславский, дьяк Андронов приходили к патриарху, требуя, чтобы и он подписал их грамоту послам; но он решительно отказал. Он горячо негодовал на действия бояр изменников, которые впустили в Москву польское войско и вручили этому войску охрану города; он не соглашался ни на малейшие уступки. Грозили ему смертью, когда он отказался подписать грамоту. Салтыков даже замахнулся на него ножом. «Не страшусь твоего ножа, – сказал патриарх, – вооружаюсь против него силой креста Господня».

Эта, твёрдость патриарха поддерживала послов в их трудном деле. Когда поляки предъявляли им грамоту, которой боярская дума повелевала им покориться королю, то они отказывались исполнить это повеление потому, что не было на грамоте подписи патриарха. «Мы не одними боярами посланы, – говорили они, – а патриархом, боярами и всеми людьми Московского государства».

– Патриарху, лицу духовному, нечего вступаться в светские дела, – возражали поляки.

Но послы отвечали, что изначала велось так, что во всех делах великие государи испрашивали совета и мнения святителей. «Наши государи, – говорили они, – почитают патриарха великой честью, как прежде митрополита. Теперь же мы стали безгосударны, и патриарх нам человек начальный».

Патриарх призывал в Успенский собор людей из слобод, людей торговых и всяких сословий, сообщил им о новых требованиях короля, и все единодушно отказались целовать крест королю.

В декабре Тушинский вор был убит. Одним врагом стало меньше; но смута не унималась. Некоторые города присягнули недавно родившемуся сыну Марины; в Пскове явился новый самозванец Исидор; северные области, разоряемые шведами, присягнули Шведскому королевичу; в Москве распоряжались поляки и оскорбляли жителей; господствовало сильное раздражение. Казаки везде грабили и производили страшные беспорядки.

Но уже зарождалась во многих мысль, что надо всей землёй соединиться, чтобы изгнать поляков и унять воров и изменников. Патриарх собирал вокруг себя людей, готовых стоят за правое дело; писал грамоты в города; взывал к православным о защите веры и отечества, разрешал от присяги королевича, если он не примет крещения в православную веру. Из Смоленска приходили скорбные вести: несчастные смольняне описывали свои бедствия, разорения волостей, неправду короля, и звали всех православных соединиться на защиту святой Руси.

«Вера поругана, – гласила грамота, – церкви Божии разорены. Где наши головы, где жёны и дети, братья, сродники и друзья? кто из нас ходил в Литву и Польшу выкупать своих, и те свои головы потеряли; собран был Христовым именем откуп, и то всё разграблено. Если кто хочет из вас помереть христианами, то пусть начнёт великое дело душами своими и головами, чтобы быть всем христианам в соединении.

Если не будете теперь в соединении, обще со всей землёй, то горько будете плакать и рыдать неутешным вечным плачем; переменена будет христианская вера в латинство; разорятся церкви Божии со всей лепотой, и убиен будет лютой смертью род ваш христианский; поработят и разведут в полон матерей, жён и детей ваших».

Эта грамота взволновала Москвичей; она была списала и разослана по городам с увещательной грамотой от Москвы, писанной с благословения Патриарха.

«Пишем к вам, православным христианам, всем народам Московского государства, господам братьям своим, – гласила Московская грамота. – Пишут к вам братья наши, как бы нам всем православным христианам остальным не погибнуть от врагов православного христианства, литовских людей. Для Бога, Судьи живым и мёртвым, не презрите бедного и слёзного нашего рыдания, будьте с нами заодно против врагов наших общих; вспомните одно: если в корне основание крепко будет, то и дерево неподвижно; если же корня не будет, то к чему прилепиться?» Затем, указывая на Москву, как на родную святыню и корень государственной жизни, призывали всех православных в соединении с нею избавить от врагов Русскую землю.

«Здесь образ Божией Матери, вечной Заступницы Христиан, который Евангелист Лука написал, здесь великие святители и хранители: Пётр, Алексий, Иона чудотворцы; или вам, православным христианам, всё это нипочём? Писали нам истину братья наши, и теперь мы сами видим веры христианской перемену в латинство и церквам Божиим разорения; о своих же головах что и писать вам много? А у нас святейший патриарх Гермоген прям как сам пастырь, душу свою за веру христианскую полагает неизменно, и ему все христиане православные последуют, только неявственно стоят».

Прокопий Ляпунов, переписав эту грамоту, рассылал её в ближние города с горячим воззванием от себя. Стали города подниматься, пересылаться грамотами, созывать и собирать ратных людей на защиту отечества. Двадцать пять городов собрали ополчения, которые двинулись к Москве под предводительством Ляпунова. Ссылались с Патриархом, который благословлял и горячим словом воодушевлял восставших за правое дело. «Встанем крепко, – писал Ляпунов, – приимем оружие Божие и щит веры, подвигнемся всей землёй к царствующему граду Москве, и со всеми православными Московского государства учиним совет, кому быть на Московском государстве. Если сдержит слово король и даст сына своего, крестив его по Греческому закону, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы Владиславу целуем крест; а не захочет, то нам всем за веру православную и русскую землю стоять и биться. У нас одна дума: или веру православную нашу отстоять, или всем до одного помереть».

Такое единодушное движение сильно встревожило поляков и преданных им русских изменников. Салтыков с сообщниками своими пошёл к патриарху и сказал ему: «Ты писал по городам, велел идти на Москву; напиши, чтобы не шли».

– Напишу, чтобы возвратились, если изменники и все королевские люди выйдут из Москвы, – отвечал патриарх. – Иначе благословляю всех довести до конца начатое дело; ибо вижу, что истинная вера попирается от еретиков и от вас, изменников; Москве приходит разорение, святым Божиим церквам запустение. Слышу в Кремле пение латинское, и не могу терпеть.

Видя непреклонность Патриарха, изменники приставили к нему воинскую стражу, дабы он не мог ни с кем сноситься. В Вербное воскресенье только выпустили его из-под стражи, для обычного торжественного шествия на осляти. Шествие проходило между рядами вооружённых поляков и немцев, на площадях стояли пушки. Разнёсся слух, что во время шествия враги решили умертвить патриарха и безоружный народ. На Страстной неделе происходили схватки между москвичами и королевскими людьми, поляки и русские изменники зажгли Москву, она почти вся выгорела кроме Кремля и Китай-города, занятых поляками. Русские изменники свели Гермогена с патриаршества и заключили под крепкую стражу в Чудов монастырь, из коего вывели лжепатриарха Игнатия; с ним праздновали Пасху, молясь за царя Владислава.

Русское ополчение в числе 100.000 человек между тем подходило к Москве и 1 апреля стало держать в осаде поляков, заключённых в Кремле и Китай-городе. Ежедневно происходили схватки. Салтыков и польский военачальник Гонсевский с угрозами требовали от патриарха Гермогена, чтобы он велел ратным людям отойти; опять грозили ему злой смертью. Но этим, конечно, нельзя было устрашить доблестного страдальца. «Что вы мне угрожаете? – сказал он. – Боюсь одного Бога. Если все враги уйдут от Москвы, благословлю русское ополчение удалиться, но если останутся здесь, благословляю всех стоять против врагов и помереть за православную веру».

Но не этому ополчению суждено было очистить Москву от врагов. Возникли несогласия между начальниками, ссоры, распри и неповиновения в ратных людях. Особенно неистовствовали казаки. Ляпунов был убит казаками, Заруцкий опять стал за Марину и сына её. Весть о том дошла до Гермогена, из заточения своего он нашёл средство отправить в Нижний Новгород грамоту, в коей горячо увещевал дружно стоять за правое дело. «Пишите в Казань к митрополиту Ефрему, – гласила грамота. – Пусть пошлёт в полки к боярам и к казацкому войску учительную грамоту, чтобы они стояли крепко за веру и не принимали Маринкина сына на царство, – я не благословляю. Да и в Вологду пишите к властям о том, да к Рязанскому владыке; пусть пишет в полки грамоту к боярам, чтобы унимали грабёж, сохраняли братство, и как обещались положить души свои за дом Пречистой и за Чудотворцев и за веру, так бы и совершили. Да и во все города пишите, что сына Маринки отнюдь не надо на царство. Везде говорите моим именем».

Это была уже последняя грамота доблестного патриарха. Неволя его всё делалась теснее, и 17 февраля 1612 года он скончался в заточении насильственной смертью; одни говорят, что он был удавлен, другие – что его уморили голодом. Так как его держали под стражей и никого к нему не допускали, то понятно, что известия о его кончине могли быть различны. Даже местом заточения его одни считают Чудов монастырь, другие – Кириллово подворье.

Скоро достигла до Москвы весть, что Смоленск взят королём. Множество жителей Смоленска, видя невозможность отстоять город, заперлись в соборном храме, зажгли порох, хранившийся в подвалах, и взлетели на воздух. Архиепископ Сергий и воевода Шеин были отвезены в плен в Польшу, в плену томились и послы, не соглашавшиеся на уступки; отвезён в плен был и царь Василий Шуйский. Латиняне торжествовали. Иезуит Скарга, поздравляя короля, выражал радость о том, «что Бог указует путь к расширению правды католицкой среди схизматиков».

Но дело столь дорогое патриарху Гермогену и Русскому православному народу не погибло. Мы видим из грамот того времени, какое горячее участие принимало духовенство в судьбе отчизны, – как оно именем Божиим призывало народ к священному подвигу, – к защите веры и родной земли. Везде сердца разгорались скорбью об отчизне, негодованием на изменников и предателей; весть о том, что священный Кремль в плену, что в Москве хозяйничают поляки, что святые церкви поруганы, что патриарх скончался в заточении, возбудила везде горячее негодование: из Троице-Сергиевой Лавры приходили в города грамоты, призывающие народ ополчиться за Русь святую. «Вспомните, православные, – гласили они, – что все мы родились от христианских родителей, знаменовались св. Крещением, обещались веровать в святую единосущную Троицу, и, возложив упование на силу животворящего Креста, Бога ради, молите своих служилых людей, чтобы всем православным христианам быть в соединении и стать сообща против наших предателей... Смилуйтесь и умилитесь и поспешите на это дело; помогите ратными людьми и казной; о сем много и слёзно, всем народом Христианским, бьём вам челом».

Такие грамоты читались на площадях, рассылались из города в город и производили везде сильное действие. Испытанная страданием, Русь теперь поняла, как необходимо стать в дружном соединении против врагов и предателей, а своекорыстие и малодушие, наделавшие столько зла, побороть твёрдостью в правом деле. Религиозное одушевление охватило весь народ; искали крепости в молитве; в разных городах все налагали на себя пост; каялись и молились. В Нижнем Новгороде земский староста Кузьма Минин Сухорукий после чтения грамоты на площади горячим словом звал весь народ не щадить себя и имущества своего ради спасения отечества; он болел душой за людей Господних, говорят о нём современники; сам он готов был положить жизнь за Русь. Рассказывали, что ему не раз являлся великий Чудотворец Сергий и повелевал ему будить спящих и звать их идти спасать отечество. И слово его было услышано; и богатые и бедные отдавали, что могли, на святое дело. Общим советом был избран достойный воевода, князь Димитрий Михайлович Пожарский, муж, знавший ратное дело, а главное, муж, который в измене не являлся, а всегда стоял в неподвижной правде, не приставал к Тушинскому вору, не просил милостей у короля. Двинулось к Москве Нижегородское ополчение; к нему приставали ополчения и из других городов; по пути духовенство выходило к ним навстречу, благословляя их на подвиг; иноки, подвижники, всецело отдавшиеся Богу, воссылали к небу горячие молитвы о победе, одушевляли словом ратных людей. Ни суровые труды отшельнической жизни, ни долгое отчуждение от мира не погасали в душах истинных подвижников святого чувства любви к отечеству, и оно теперь горячо высказывалось при бедствиях, обрушившихся на Россию.

В Ростове славился в то время затворник Иринарх. Сын крестьянина, он смолоду стремился к подвижничеству; ещё ребёнком говорил матери: «когда вырасту большой, буду монахом, буду железо носить, трудиться Богу». Эта дума не оставляла его. Пока мать нуждалась в его трудах, он занимался работой и торговлей; но потом постригся в Ростовском Борисоглебском монастыре и, объятый желанием трудиться и страдать для Господа, вёл самую строгую жизнь, ходил босой и в рубище, переносил радостно всякие оскорбления, молился и день и ночь. Затем проходил он должность келаря в Авраамьевом монастыре и скорбел душой, видя неправду и корыстолюбие. Через некоторое время он затворился в тесной келье, стал носить тяжёлые вериги на плечах, на ногах оковы; приковывал себя железной цепью к тяжёлому деревянному стулу; не давал себе сна, проводя ночи в молитве, днём за рукоделием, вязал власяницы, а вырученные этим деньги отдавал бедным. Он постепенно всё усиливал труды свои, прибавлял цепь к цепи, носил на веригах тяжёлые медные кресты. Народ, благоговея перед подвижнической жизнью, толпами приходил к келье затворника, прося молитв, совета и благословения святого мужа. Господь умудрил служителя Своего; в словах Иринарха слышалось знание сокровенных помыслов, предвидение будущего. Особенно просветлело его внутреннее зрение перед скорбной порой смут и бедствий. За несколько лет он увидел, в тонком сне, Москву во власти ляхов и объятую пламенем. Тогда в первый раз он решился выйти из затвора и отправился в Москву. Помолившись в Успенском соборе, он пошёл к царю Василию, благословил его и увещевал стоять в вере твёрдо и непоколебимо.

Смута не миновала и Ростова; и город и окрестности его много пострадали от своих и чужих злодеев. Поляки и изменники приходили к келье подвижника, на которого указывала им народная молва; увещевали его молиться за царя Димитрия (Тушинского вора). «Я в Русской земле родился и крестился, – отвечал затворник; – за Русского царя Василия и молюсь». Его оставили в покое. Заходил к нему и польский военачальник Сапега, и затворник убеждал его уйти из России, предсказывая ему в противном случае смерть в Русской земле, что и сбылось. Болезнуя душой о бедствиях отечества, затворник горячо молился о спасении его, благословлял ратных людей на борьбу за веру, отечество, святые церкви. Прозревая духовными очами, кто суть прямые служители правого дела, он послал крест в благословение Скопину-Шуйскому и увещевал его идти безбоязненно на Москву.

Когда народное ополчение с князем Пожарским и Мининым стояло в Ярославле, затворник послал вождям челобитие и просфору, убеждал их идти на Москву без боязни, предвещал, что узрят славу Божию. Пожарский и Минин посетили затворника, просили его благословения, и Иринарх вручил князю свой медный поклонный крест, с которым благочестивый и смиренный вождь, избранный на избавления земли от врагов, и совершил великий подвиг свой.

Свято-Троицкая обитель напутствовала ратников молитвой и благословением. На горе Волкуше, в четырёх вёрстах от монастыря, архимандрит Дионисий благословил их на святую борьбу за отечество.

Немало труда предстояло в Москве. Начальники, князь Трубецкой и Заруцкий, не хотели действовать заодно с народным ополчением, казаки думали только о грабеже и наживе. Раз они совсем хотели отделиться от войска, требуя большей платы. Келарь Авраамий Палицын увещевал их, мирил ссорящихся. Троицкая обитель прислала в уплату казакам свои сокровища: дорогие сосуды, ризы, вышитые жемчугом. Устыдились тогда казаки и обещали действовать вместе с ополчением, чтобы очистить от врагов Русскую землю.

Бог помог правому делу. После многих горячих битв, русские наконец одолели. 22 октября 1612 года они взяли Китай-Город, и поляки, запертые в Кремле и томившиеся голодом, принуждены были сдаться, а 27 ноября Москва была очищена от поляков и изменников. Освободители Русской земли совершили дело своё с мужеством и человеколюбием. Пожарский охранял сдавшихся поляков, был защитником несчастных. При народном ополчении была икона Богородицы, привезённая из Казани. Военачальники, войдя с нею в Китай-Город 22 октября, дали обещание построить в память этого дня церковь в честь сей иконы. Затем, действительно, Церковь установила в этот день праздник Казанской Иконы Богородицы, а в 1630 году, иждивением князя Пожарского, был сооружён на углу Никольской улицы и Красной площади храм, известный под названием Казанского собора.

Торжественно и радостно было первое благодарственное молебствие, совершенное после очищения Москвы от врагов, в Успенском соборе. Во главе духовенства был Троицкий архимандрит Дионисий, прибывший для торжества из обители, ибо Россия в то время не имела патриарха. Провозглашённый изменниками, Игнатий сам понял, что его могли признать за патриарха одни изменники, и ещё до кончины Гермогена тайно бежал из Москвы в Литву. Там, пристав к унии, он пользовался милостями короля и высшего униатского духовенства. За неимением патриарха Церковью должен бы править временно Крутицкий митрополит, как помощник патриарха, но он недавно скончался. Новгород был во власти шведов, а потому и митрополит Новгородский не мог управлять делами. Обратились к Казанскому митрополиту Ефрему. 21 декабря известили всю Россию об избавлении Москвы, и вслед за тем грамотой призывали все города присылать в Москву лучших людей для избрания царя.

11 июля 1612 года митрополит Казанский Ефрем совершил торжественно венчание на царство Михаила Феодоровича Романова, Государя, избранного собором всей Русской земли.

Рассказав о торжестве правого дела после смут и бедствий, коими Господу угодно было испытать Русскую землю, упомянем о некоторых святых подвижниках, воссиявших в это трудное время, О многих мы уже упоминали в ходе нашего повествования и видели, что и подвижники, решившиеся жить только для Господа, отрёкшись от мира, были вовлечены в тревогу современных событий, и подавали пример твёрдости, неустрашимости, христианской и гражданской доблести, ибо близость к Богу и постоянное молитвенное настроение внушают человеку все добродетели и, возвышая душу его над земными помышлениями, облегчают ему всякий трудный подвиг. Среди трудов отшельнической жизни, святые подвижники хранили горячую любовь к отечеству, скорбели о его бедствиях, воссылали пламенные моления о нём к Богу и, непоколебимо уповая на милость Божию, одушевляли и укрепляли на подвиг тех, которые приходили к ним за советом и благословением.

В это время в Вологде славился святой подвижник Галактион. Рождённый в величии и богатстве, он рано изведал превратность земного счастья, принуждён был жить в труде и бедности и полюбил такую жизнь, приблизившую его к Богу. Он был сыном князя Бельского, казнённого Иоанном Грозным. Родственники тайно увезли в Старицу и скрыли семилетнего сына князя, Гавриила, ибо гнев грозного царя часто постигал и всё семейство казнённых. Достигнув юношеского возраста, Гавриил удалился в Вологду и, не имея никаких средств к жизни, выучился сапожному ремеслу. Он женился, и когда овдовел, выпросил себе у жителей Вологды небольшое место близ реки Соденки, тут он поставил себе хижину и проводил жизнь в труде и молитве. Из того, что он получал за работу, он оставлял себе лишь необходимое для существования, а бо́льшую часть отдавал бедным или в церкви Божьи. Через несколько лет он тайно принял пострижение с именем Галактиона и, объятый желанием страдать и трудиться для Господа, приковал себя к стене цепью, довольствовался лишь той пищей, которую добрые люди подавали ему через окошко, и проводил дни и ночи в молитве. Возрастала в нём постепенно духовная сила, слова его были исполнены мудрости, утешали страждущих, возбуждали в грешниках покаяние. Много людей стало приходить к нему за советом и благословением, в несчастье просили его молитв, ибо убедились, что Господь внимает молениям служителя Своего, всецело отдавшегося Ему.

Приближалась страшная пора смут. Умудрённый Богом, затворник, предузнав бедствия, которые должны были обрушиться на Россию, и, оставив затвор свой, явился в земскую избу. «Грехи наши призвали на нас врагов, – сказал он. – Пусть начнут пост и молитву, и поспешат построить храм Знамение Богоматери, и Пресвятая Богородица окажет милость Вологде, как некогда оказала милость Новгороду». Но затворника не послушались, и кто-то даже сказал: «Он о себе хлопочет; ему хочется иметь церковь вблизи себя, – а что с нею будет, когда ты, старец, умрёшь? – прибавил он с насмешкой».

Затворник отвечал: «Гнев близок к Вологде; что же до меня, то на моём месте прославится Бог, построена будет обитель».

Действительно, и близ Вологды в 1609 году показались враги, разорявшие тогда Россию. Великий чудотворец Вологодский, Димитрий Прилуцкий, живший в 14 веке, явился во сне благочестивому старцу и предупредил его об опасности. Жители Вологды со слезами и молебным пением торжественно перенесли образ чудотворца из монастыря в Вологодскую церковь всемилостивого Спаса и, поручив себя Богу и испросив ходатайства великого чудотворца, решили смело стать против врагов государя и всего православного христианства. Беда на этот раз миновала их; но обрушилась на Вологду три года спустя. 24 сентября 1612 года польские рати с русскими изменниками вдруг ночью напали на Вологду, где по нерадению воеводы не было ни разъезжих караулов, ни сторожей на башнях. Не встретив сопротивления, они взяли город, умертвили много народа, разорили храмы, сожгли город и посады, архиепископа Сильвестра держали они в плену в продолжение четырёх дней, подвергали истязаниям, и отпустили едва живым; старца Галактиона предали смерти и перебили множество иноков, священников и диаконов. В синодике собора читаем: «Помяни, Господи, иже в граде избиенных и пожженных священников и диаконов от Польских людей и Русских воров». Затем поименованы 37 священников, 6 диаконов, 6 иноков, и в числе их иерей-инок, Галактион, преподобный затворник-страдалец.

Впоследствии на том месте, где стояла его келья и где похоронили его, воздвигли храм Знамения Богоматери; а 50 лет по его кончине, когда уже его останки были прославлены чудесами, построили храм Св. Духа и скит Галактиона.

В это же время пострадал и другой великий подвижник, пр. Евфросин Синозерский, или Ладожский. Уроженец Карельского края, Ефрем с юности стремился к подвижнической жизни и, пробыв много лет в Валаамской обители, уже в зрелом возрасте принял иночество с именем Евфросина в Тихвинском монастыре. По благословению игумена, он оттуда удалился в пустынное место, вёрстах в 50 от Устюжны и в глухом лесу, между топями и болотами, на берегу Синичьего озера, водрузил крест и устроил себе сперва пещеру, а потом тесную келью. Он долго жил один в этой глуши, терпя всякие лишения и постоянно возносясь душой к Богу. Случайно его убежище было открыто, и тогда стали приходить к нему благочестивые люди, кто за советом и благословением, а кто для того, чтобы жить близ него, наставляясь его примером и духовной опытностью. Евфросин не считал себя вправе отказывать желавшим селиться близ него, хотя и полюбил отшельническую жизнь, её безмолвие и тишину. Построили храм Благовещения Богородицы; и Евфросин стал руководить и наставлять учеников, которые всё прибывали к нему.

В 1612 году ватаги поляков и воров проникли в округ Устюжны. Испуганные жители искали безопасного убежища в глухих лесах, и многие старались укрыться от врагов в пустыне Евфросина. Но и глухие отдалённые леса не были безопасным убежищем от злодеев, искавших везде добычи. 19 марта Евфросин объявил вслух всем, что скоро и в его пустыню проникнут враги, и советовал мирянам бежать, кто куда может; о себе же сказал, что должен остаться в пустыне по обету. Один из иноков, Иона, хотел бежать, но Евфросин сказал ему:

«Зачем допускать в душу страх. Когда настаёт брань, тогда-то и нужно мужество. Мы дали обет жить и умереть в пустыне. Надобно быть верным слову, данному пред Господом; тогда смерть вводит в покой. Другое дело – мирские люди. Они не связаны словом, и им надо беречь себя и для семьи».

Иона остался с наставником; вероятно, то же сделали и некоторые другие иноки. Все искали силы в молитве, решившись оставаться верными Богу и данному обету. На следующий день враги явились в пустынь; преподобный спокойно молился у креста, поставленного им, как только он прибыл в то место. Грабители бросились на него, требуя, чтобы он им выдал сокровища, таившиеся будто у него. Старец указал на храм Богоматери, как на единственное сокровище пустыни. Один из злодеев ударил его оружием своим, и старец пал полумёртвый. Грабители ворвались в храм, но не нашли в нём ничего ценного и в гневе довершили убиение старца. С ним был убит и инок Иона, Через несколько дней ученики святого подвижника похоронили его и инока Иону у креста, перед которым он молился в последний раз.

Много претерпел наш древний Псков, прославленный мужеством и твёрдостью, когда осаждал его Баторий. В 1592 году осаждали его шведы, потом в продолжение семи лет сряду Лисовский разорял окрестности со своими разбойничьими шайками. Не устоял Псков в правде. Прельщённые изменниками, удручённые лишениями и бедствиями, жители Пскова пошатнулись; – присягали то Тушинскому вору, то самозванцу Исидору; позднее осаждал Псков Густав Адольф. Во всё это время Псковский великий подвижник, затворник Иоанн, не переставал воссылать к Богу горячие моления об отечестве и увещевать жителей. Он преставился в 1616 году, 24 октября, через семь дней после того, как Густав Адольф отступил от Пскова.

А сколько безвестных нам страдальцев прославили Господа в это ужасное время своей твёрдостью в вере, своим терпением, непоколебимой верностью Богу и отечеству. Знаменитый Боровский монастырь был осаждён врагами. Младшие военачальники, отчаиваясь отстоять обитель, согласились впустить в неё ляхов и изменников: и все иноки были перебиты врагами, после того, как главный воевода, которому, была поручена защита обители, князь Михаил Волконский, геройски сопротивлявшийся врагам, пал, покрытый ранами, у самой раки преподобного Пафнутия.

Между тем, как множество святых подвижников служили Богу и отечеству христианской доблестью и твёрдостью, другие проходили служение своё иным путём; просвещали светом закона Божьего дальние части России. В разных местностях, особенно в землях недавно ещё признавших власть России, было и до сей поры много язычников; и обратить таковых к Богу истинному было ревностным желанием всех искренних служителей Божиих, Господь сподобил между прочими преподобного Трифона Вятского послужить Ему этим путём. Сын Мезенского крестьянина Архангельского края, Трифон смолоду желал жить для одного Господа; раздавал бедным всё, что мог отдать им, сам ходил в одежде нищего, трудился ревностно и постоянно молился. Нашёл он себе наставника в благочестивом приходском священнике Иоанне в городе Устюге и быстро преуспевал в добре. Хозяева, у которых он жил в работниках, полюбили его за честность и усердие в работе, и пожелали его женить; но тогда он оставил их, ибо стремился к иноческой жизни.

Двадцати двух лет от роду он принял пострижение, и потом, с благословения настоятеля, стал искать уединения. Он спустился по реке Каме, к месту, где ныне стоит город Пермь, и, пройдя ещё немного, поднялся на гору, обросшую лесом. Место было чудное, и он решился тут поселиться.

Мы знаем, что пр. Стефан Пермский был первым просветителем Пермского края, и что после него продолжали его святое дело епископы Пермские: Герасим, Питирим и Иона; но край Пермский и Вятский был так обширен, что и после ревностных стараний этих святых мужей, оставалось ещё дела много. Ещё остяки, вогуличи, вотяки, черемисы хранили древние верования и суеверия свои, покланялись деревьям, камням и идолам. Уже в конце 16 века по всему обширному краю было много русских посёлков; уже богатые Строгоновы, устраивая солеварницы в обширном краю по Каме, Чусовой, Вычегде, построили города и села с церквами и часовнями, но всё это ещё не сокрушило древних языческих верований.

Место, избранное Трифоном для жительства, было именно местом священным для остяков, которые приходили совершать свои мольбища и жертвоприношения и вешали дары свои на сучьях огромной старой ели, которой поклонялись, как святыне. Это не устрашило пришельца. Он напротив был рад тому, что Бог открывает ему путь к проповеданию святого закона Его. Он стал входить в сношения с язычниками, говорил им о Боге истинном, о суете идолов, о Спасителе и жизни вечной. Сотворив молитву, наложив на себя пост и испросив помощи Божией, он решился срубить предмет поклонения язычников, древнюю ель, и сжечь её вместе со всеми дарами, повешенными на сучьях её. Это устрашило остяков. Князь их Амбал говорил благовестнику:

«За одно намерение оскорбить ель наказывались другие смертью. Ужели ты сильнее богов наших?»

«Вы уже слышали, какого Бога проповедую я вам, – отвечал Трифон. – Его силой я, меньший раб Его, совершил это дело, которому вы дивитесь: совершил с тем, чтобы это дерево не погубило вас и детей ваших».

«Велик Бог христианский. Он сильнее богов наших!» воскликнули остяки и послали известить начальника своего о том, что русский инок христианин, в худой одежде поселившийся в лесу, срубил и сжёг мольбищное дерево их и повелевает им креститься; спрашивали, что им делать. Приказчик Строгоновых, имевших в том краю большое влияние, заверял остяков, что Трифон человек добрый, желающий им хорошего, и что если они послушают его, то получат жизнь вечную.

Многие уверовали и приняли святое крещения. Полюбили они проповедника, приносили ему дары, которые он раздавал бедным. Вскоре выстроили храм, и число обращавшихся быстро увеличивалось.

Это было началом трудов ревностного проповедника. Вскоре за тем он с помощью Божией обратил многих остяков, живших около Соликамска, поставил сперва часовню, а затем устроил около реки Чусовой монастырь в честь Успения Богоматери. Иногда приходилось ему испытывать гонения и оскорбления; но он всё переносил с кротостью и терпением, и Бог, видимо, благословлял труды его. Задумав устроить обитель в Вятской земле, около Хлынова, он отправился в Москву просить благословение у митрополита и помощи у царя. И то и другое было получено, и преподобный мог построить каменный храм и основать в Вятской земле обитель Успенскую. Цари Иван Васильевич и Феодор Иоаннович щедро помогали обители, даровав ей угодья, сёла и озёра; а патриарх, когда Трифон посетил во второй раз Москву, возвёл его в сан архимандрита Хлыновской Успенской обители, которой послал книг, икон и утвари.

Через некоторое время Трифон, передав управление обителью одному из учеников своих, посетил Соловецкий монастырь и затем устроил новые храмы и часовни в земле Вятской. На это он употреблял всё, что давали ему Строгоновы. Ещё и поныне целы некоторые часовни, поставленные Трифоном по пути от Строгоновских варниц к Хлынову; цела обыденная церковь, поставленная им в селе Верхосвятском; в Слободском основал он монастырь в честь Богоявления Господня. Его душа горела желанием просветить край светом истины, и он чувствовал необходимость умножать церкви в Вятской земле, дабы новообращённые имели возможность чаще назидаться словом Божиим и церковным богослужением.

Потрудившись усердно в продолжение многих лет над обращением язычников, святой благовестник Трифон Вятский почил в 1612 году в любимой своей Хлыновской Успенской обители. Этой обители оставил он духовное завещание, в котором, описав труды свои и с полным смирением, воздав Господу славу и хвалу за успех дела, наставлял братьев и увещевал их жить в любви и благочестии.

«Собранное о Христе стадо, отцы и братия! послушайте меня грешного, – писал он, – хотя я груб и хуже всех, но Бог и Пречистая его Матерь дозволили мне худому заведовать домом Своим. Молю вас, для Господа, имейте духовную любовь между собой. Без неё никакая добродетель не полна перед Богом. Уста Христовы изрекли ученикам: да любите друг друга. О сем разумеют все, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собой (Ин.13:35). По словам апостола, друг друга тяготы носите. Не осуждайте перед Богом один другого, в храме ли, или в келье, наедине ли или в общении с братией. Келейные молитвы совершайте со страхом и церковного пения отнюдь не пропускайте: хотя бы и дело было, беги в церковь Божию на духовное пение».

Затем, благословив на своё место одного из учеников своих, он увещевает братий беречься от корыстолюбия, от хмельного пития, и просит их поминать его грешного в молитвах своих.

Суровы и трудны были условия жизни в северном крае; но, как мы видим, страдания и лишения не устрашали святых подвижников, одушевлённых любовью к Богу и ближнему, и они радостно посвящали жизнь свою трудам благовествования. После великого просветителя Перми, Стефана, не прерывается ряд подвижников, трудившихся в Вятском и Пермском крае. Современником пр. Трифона Вятского был пр. Прокопий Вятский, подвизавшийся в Успенском Хлыновском монастыре; в начале же 17 века начал трудиться и проповедовать в округе Устюга и в Моржевской пустыне, что на Двине, преподобный Леонид Усть-Недумский. Край, где поселился святой труженик, был край пустынный и глухой, – страна диких Пермяков; потому и пр. Леонид, поставивший в этом диком краю часовню на реке Лузе, и позднее храм Введения Божией Матери, считается одним из просветителей пермяков. Он трудился между ними пятьдесят лет и почил в 1654 году. В начале же 17 века славился в Соловецкой обители игумен пр. Иринарх, строгий к самому себе и кроткий в отношении других, заботившийся о благе иноков и подававший им пример духовной жизни. В это время иноки Соловецкой обители не могли всецело предаваться лишь иноческим трудам: шведы и датчане постоянно угрожали обители, являлись на кораблях у соседних островов, грабили русских промышленников; и на игумене лежала обязанность заботиться даже об укреплениях монастыря, и обо всех средствах к обороне его. Пр. Иринарх Соловецкий почил в 1628 году.

Долго ещё смуты волновали Русь, ибо враги её не вдруг отложили замыслы свои; молодость и неопытность вновь избранного государя поддерживали в них надежду на успех; Польский король требовал Московского престола для сына своего: Новгород был во власти шведов; атаман Заруцкий держал сторону Марины и сына её. Отец государя, Филарет Никитич, томился в плену; мало было в Москве опытных и верных бояр, на которых можно было бы положиться, которые бы не были в измене во время смут. Церковь была без патриарха и оставалась в таком положении до 1619 года, когда вернувшийся из польского плена митрополит Ростовский Филарет, отец государя, был поставлен в патриарха Московского.

Конец второй части.