Архиепископ Казанский Владимир (Петров), его жизнь и деятельность

Арх. Владимир, в мире Иван Петров, родился 29 мал 1828 г., в станице Федосеевской области войска Донского. Хотя его отец тогда исправлял обязанности пономаря станичной церкви, но принадлежал еще к сословию простых казаков, почему и сын был вписан в церковные книги в этом звании. Среди родных Владимира было и прежде и тогда не мало военных, и он сам не только никогда не забывал своего казацкого происхождения, но и гордился им. Не забывали о том и земляки его. Когда в 1865 г. отпевали в Петербурге наказного атамана войска Донского цесаревича Николая Александровича, у подножия гроба стояли два представителя опечаленных донцов: военный ген. Тиров и духовный-архим. Владимир, тогда инспектор петербургской академии... В 1876–7 годах, следя с Алтая за военными действиями наших «добровольцев», а потом солдат в Турции, архим. Владимир особенно интересовался родными донцами. Перемещение в Ставрополь Кавказский повело к знакомству преосв. Владимира с представителями кубанского казачества и оживило связи с родной землей, которая с сочувствием следила за его деятельностью. В 1887 г. помощник войскового наказного атамана войска Донского по гражданской части препроводил еп. Владимиру «Краткое историческое и статистическое описание войска Донского» и «Высочайшие грамоты и регалии, пожалованные войску Донскому», – «как одному из достойнейших сынов Дона тихого, поддерживающих его историческую славу не только на поле бранном, но и на поприще высокого служения православной русской церкви». Интересен наконец случай, происшедший в Казани, когда он только что прибыл туда. Явилась к нему познакомиться одна высокопоставленная генеральша, перечислившая при этом все титулы мужа и упомянувшая, что она – бывшая фрейлина ее Величества. «А я, взаимно отрекомендовался Владимир, – архиепископ казанский и свияжский и бывший донской казак»!

Родители Владимира, хотя были люди простые, имели на него глубокое и благотворное нравственное влияние. Мать его Анна Козминична скоро, впрочем, умерла, именно когда ему было 10 лет. Но вот какими чертами рисует ее образ благодарный сын в своей речи при наречении во епископы (1880 г.): «Мать моя, смиренная, благоговейная, боголюбивая, сердобольная, отца моего и меня с братьями оставила навсегда, когда родитель наш был еще в летах первой молодости, а мы – дети малые. Но, отходя ко Господу, она оставила по себе запечатленным в сердцах наших светлый след благодатного, назидательного воспоминания о ее светлом духовном облике».

В той же речи еп. Владимир говорил о своем отце, что он, «бедный клирик, овдовев, не восхотел связать себя новыми узами брака, всего себя посвятил многолетнему денно-нощному труду изыскания средств к воспитанию и образованию детей своих». Детей было четверо – Иван, Андрей, Алексей и Татьяна. Старший в том же году поступил в зотовское уездное училище, а затем в воронежскую духовную семинарию. Суровый школьный режим того времени тем сильнее давил Ив. Петрова, что к нему присоединилась скудость средств отца. Но эта бедная, тяжелая учебная жизнь отразилась на арх. Владимире тем, что к нему навсегда стали близки бедные школьники и дороги попечительства при духовно-учебных заведениях. Внося однажды крупную жертву в попечительство при казанской дух. семинарии, он, вспомнив пред воспитанниками, при каких условиях сам учился, объяснил, что жертвует деньги не потому, что сам когда-либо пользовался из попечительства, а потому, что никогда не пользовался.

Сохранившийся в бумагах арх. Владимира черновик его письма к одному духовному лицу⁴ дает видеть, каковы были его успехи в училище, каковы его духовные интересы и стремления и недостатки. Первенец в семье, притом с хорошими способностями, мальчик Иван под влиянием похвал обнаружил в себе развитие гордости и непослушание. Он не принимал обычно участия в детских играх, стыдясь, что не умеет хорошо играть. Взамен того, он увлекался чтением книг, преимущественно исторических, именно Четьих миней Димитрия Ростовского и Библии, особенно исторических частей ее. Других книг в доме не было. В училище первые два года он учился дурно, ибо «превосходил леностью» товарищей. Этим пороком отличался он и во все продолжение учения, но с третьего года, благодаря его умственным способностям, за ним установилась репутация хорошего, даже отличного ученика. Отчасти это, отчасти чтение разных историй развило в нем славолюбие, заметное даже для других. С другой стороны, сознание своих нравственных недостатков, пример благочестивой жизни отца-вдовца, жития святых – все это породило в нем желание идти в монастырь. Оно затем сменилось намерением «бросить учение книжное и предаться учению на деле», именно уйти из училища в причетники какой-либо церкви, вести жизнь уединенную и девственную, не зная ничего, кроме храма. Когда отец высказался против этого, Иван порешил продолжать образование в семинарии, чтобы научиться сочинять и потом уже идти в монахи. Но семинария, по воспоминаниям арх. Владимира, имела на него дурное влияние: он позабыл свои обеты и «расточил сокровища души своей»: он заразился гордостью, «вольным духом» и «леность считал делом похвальным и необходимым для хорошего ученика», «научился пить горячие напитки», увлекался чтением книг «заманчивых, светских, соблазнительных, развращающих сердце, обременяющих пошлостями память, дурными картинами наполняющими воображение, ослабляющими силы ума». Все это имело место уже в первые два года семинарской жизни. Несколько повлияли на него в облагораживающем смысле тяжелая болезнь, едва не кончившаяся смертью, и кондиции, которые он в это время получил⁵...

Воронежскую семинарию Иван Петров окончил в 1849 г. вторым студентом (во II отделении) при «способностях, прилежании и поведении весьма хороших». Инспекторские отметки за март–май 1849 г. гласят, что он отличался скромностью и благородством, благонравием и усердием к своему делу⁶. По окончании учения, он хотел было принять священный сан, имея в виду, между прочим, улучшить материальное положение отца, но, когда состоялось назначение в киевскую академию, «ни он, ни отец не захотели этому противиться^»7.

Киевская академия, в которую Ив. Петров поступил в том же 1849 г., в то время благоухала, по его словам, святыми воспоминаниями о святых питомцах, в ее стенах возросших и духовно созревших: св. Димитрии Ростовском, Феодосии Черниговском, Иннокентии Иркутском, Иоасафе Белоградском, притом в дни великого святителя церкви – м. Филарета Амфитеатрова⁸. Высокую религиозно-нравственную атмосферу в академии, кроме этих лиц, поддерживали ее благочестивые и ученые ректоры Димитрий Муретов (1841–1850) и Антоний Амфитеатров (с 1851 г.), инспектор Леонтий Лебединский (с янв. 1853 г.), бакалавры иером. Иоанникий Руднев (с 1849 г.), Филарет Филаретов. О всех их арх. Владимир до конца жизни вспоминал с любовию, как о своих наставниках и руководителях. С некоторыми же из них он после переписывался и сохранившиеся в его бумагах их письма служат доказательством того влияния, какое оказывали они, и тех благодарных чувств, какие питал к ним он⁹. Не без их, вероятно, влияния он принял еще в академии пострижение в монахи.

Впрочем, отрывки из его дневника и черновик письма к некоему Ивану Петровичу Петрову¹⁰ позволяют выяснить те мотивы, по которым Ив. Петров постригся и притом еще до окончания курса. Дневник свидетельствует, что в академии ему приходилось много бороться с влечениями своей плоти и проявлениями себялюбия, гордости, неуважения к другим. Но его «воля была слаба» и мы часто встречаем признания то в лени, то в небрежной молитве или опущении ее, то в гордости и тщеславии, то в плотоугодии, то в неаккуратном отношении к делу, то в пристрастии к газетам и книгам «не полезным», то в празднословии и зубоскальстве, то в отсутствии любви к людям и радости о их счастии и даже в зависти к последнему, то в корыстолюбии и пр. и пр. Ведя жизнь довольно рассеянную, Ив. Петров мало думал о своем будущем. А когда думал, то ему хотелось по окончании курса пробыть несколько времени наставником, чтобы «отблагодарить за академическое воспитание», а потом вступить в монастырь простым монахом¹¹. Об иеромонашестве, как и о священстве он не думал, считая себя недостойным. Но к последнему году учения в академии намерение служить светским наставником исчезло и мысль о монашестве возобладала до того, что ему казалось «трудным вытерпеть даже до окончания курса, до вакации, не принимая звания монашеского», как писал он 15 окт. 1852 г. С другой стороны, он в «этом же письме признавался, что он теперь не имеет «той искренней, пламенной любви, которую когда-то, лет десять тому назад, чувствовал, и того священного, благоговейного взгляда на это звание»... Объясняя мотивы своего намерения, он писал: «я так беден и слеп, и нищ, и наг в душе и мертв, что если еще это продолжится и хоть сколько-нибудь увеличится, не знаю, буду ли я стоить названия человека, но только чего-либо высшего, имени христианина... Может быть с отречением от мира, я возрождение получу по душе и по телу, сделаюсь (способным) по душе и по телу, Богу содействующу, принести хоть самомалейшую пользу отечеству и церкви православной во славу Божию»... В объяснение своей нетерпеливости, он добавил: «что, ежели отложивши это дело на будущее время по окончании курса, день за днем, препятствие за препятствием с разных сторон и от разных причин доведут меня до того, что я изменю этой мысли своей?..» Притом же в академии, под надзором других, легче усвоить «привычку хорошую монашескую», чем, после самому на должности. Прося совета, как ему быть, Ив. Петров не скрыл и неудобных сторон пострижения в академии – «толков товарищей».

Не знаем, пришел ли корреспондент Ив. Петрова на помощь «путанице» в его мыслях и его слабоволию, но только 23 ноября он представил ректору Антонию прошение о пострижении в монашество, причем дал «обет всецело предать свою судьбу Промыслу Божию». Пострижение совершено было самим ректором в пещере преп. Антония 29 марта в одно время с студентом–сербом Милоем Иовановичем, причем Ив. Петров был назван Владимиром¹², по имени первого апостольного князя русского, а М. Иованович – Михаилом, по имени первого (?) русского митрополита. И первому из новопостриженных действительно пришлось быть апостолом среди алтайских язычников и киргизских магометан, а второму почти полвека управлять в сане митрополита сербскою церковию... Полвека продолжалась и дружба этих двух братьев по монашеству, выразившаяся в переписке¹³, во взаимных молитвах и денежных пособиях со стороны м. Михаила алтайской миссии, со стороны арх. Владимира – сербской церкви и черногорцам (во время голода 1887–8 г.) и самому м. Михаилу в тяжелые годы его изгнания из Сербии. Служил также арх. Владимир своему другу, будучи инспектором с.-петербургской академии, присылкой и указанием книг, особенно богословских, которые преосв. Михаил переводил для сербских школ, и духовных журналов.

Отцом инока Владимира по монашеству был иер. Иоанникий (впоследствии митрополит московский и киевский). Вероятно, не без влияния на избрание Владимиром иноческого образа жизни и на дальнейшие успехи его на этом пути было также знакомство с киево-печерской лаврой и тесные отношения его с известным иеросхимонахом Антонием, с которым он поддерживал и после письменные сношения и от которого получал нравственные наставления и советы по поводу разных сторон своей душевной жизни и общественной деятельности. Так в 1859 г. о. Владимир жаловался ему на «неподвижность к благу». С своей стороны иеросх. Антоний отмечал, что во Владимире сохранилось прежнее «доброе сердце и нежность души признательной»¹⁴.

Насколько сильны были тогда влияния, располагавшие студентов киевской академии к монашеству, видно из того, что из курса Владимира и Михаила постриглись еще Евгений Шерешилло (умер в 1897 г. могилевским епископом), Вениамин Быковский (сконч. в 1893 г. в Чернигове), Модест Стрельбицкий (сконч. в 1902 г. волынским архиепископом), Павел Вильчинский (в 1893 г. закончивший свою службу в Пензе епископом и живущий ныне на покое) Арсений Иващенко, кирилловский епископ (1893–1903), Самуил Зубаревский (скончавшийся архимандритом в начале 90-х годов), Наркисс Сильвестров ( † 1887 г. настоятелем яблоченского монастыря). Впоследствии, много лет спустя, приняли иночество Вас. Пархомович, ныне архиепископ донской Афанасий, Александр Богданов, умерший епископом в Тамбове (1898 г.).

Из других товарищей преосв. Владимира известны нам киевские профессора И.И. Малышевский и А.М. Воскресенский, товарищ наблюдателя церковных школ Российской империи П.А. Игнатович, Григорий Веглерис, б. в 60-х годах настоятелем греческого собора в Одессе, протоиереи Д. Певницкий в Москве, Прозоровский в Новочеркасске, Ст. Семенов в Оренбурге. Арх. Владимир переписывался с епп. Евгением, Вениамином и Модестом, с архим. Самуилом и прот. Семеновым, который записал даже его крестным одного из своих детей...

Киевская академия, дав о. Владимиру высшее духовное образование и выпустив его в жизнь в монашеском звании, предопределила его не только на служение церкви Христовой в сане пастыря и архипастыря, – она зажгла в душе его огонь и той миссионерской деятельности, которая составляет его историческую заслугу. Вот как писал он об этом в записке, поданной в 1867 г. обер-прокурору Св. Синода. «Сочувствие к миссионерскому делу заронилось в сердце мое, когда я сидел еще на академической скамье, и в одно время было до того сильным, что я совсем было решился, не докончив своего академического образования, устремиться в тот путь, куда звали меня душевные наклонности. Но Промыслу Божию угодно было отложить исполнение юношеских порывов на 15 лет»¹⁵. Определеннее об этом своем стремлении архим. Владимир говорит в письме к м. Михаилу сербскому от 1 янв. 1866 г. с извещением о своем отправлении на Алтай: «И так, судил Бог указать и мне ту дорогу, на которой предварил меня брат мой Антоний.¹⁶ Итак, судил Бог исполниться той мысли, которую имел я, но не осуществил, назад тому около 14 лет, в младшем академическом курсе, когда вызывали желающих в миссию абхазскую (на Кавказе): вместо кавказских гор указал мне горы алтайские

Интересно и то, что когда архим. Владимир решил оставить инспекторство в столичной академии и отправиться для проповеди слова Божия в дебри Алтая, он из родной академии получил наиболее ободрительный отклик. Вот что писал ему 12 дек. 1865 г. ее ректор Филарет (Филаретов). «Вы вступаете на путь красных ног апостольских. От души приветствую вас и молю Бога, да благословит ваше избрание, да поможет Своею благодатию в ваших трудах и да увенчает ваши труды добрым успехом во славу Своего имени. Вы оставляете нашу обычную дорогу. Зная несколько вас, думаю, что принимаемое вами на себя дело вам по душе и высокохристианское дело встретит в вас достойного и довлеющего себе деятеля. Мне кажется, вы никогда не будете сожалеть об оставленном поприще. По опыту и по сердечному убеждению скажу, что наша обыкновенная служба, при настоящем порядке, какой есть, немного дает пищи духу и не может казаться привлекательною для того, кто хотел бы служить делу Господа не ради себя, а ради самого же Господа. Мы (разумею монашество) находимся в каком-то фальшивом и запутанном положении, выхода из которого впереди не видно. Хромаем постоянно на обе плесне; а трудно, нельзя не хромать... Я радуюсь за избранное вами поприще деятельности; верю, что Бог даст вам благодать совершить святое дело с великою славою святому имени Его. Да будет же Избравший вас в сосуд благодати вашим хранителем, помощником, руководителем и защитником!»

Много лет спустя, уже по перемещении в Ставрополь, преосв. Владимир посетил Киев и академию (1886) и вошел с нею в более живые отношения. В 1887 г. он пожертвовал ей для хранения в церковно-археологическом музее архиерейский посох, сделанный из материалов Алтая местными художниками и мастерами, причем просил, чтобы он был хотя когда-нибудь употребляем при богослужении начальниками академии, в особенности в последний день всякого года, когда молитвенно воспоминаются все усопшие благодетели, начальники, наставники и воспитанники киевской академии. Его желание было исполнено¹⁷. На нужды этого же общества преосв. Владимир в том же году пожертвовал 100 р. для приобретения билета. Церковно-археологическое общество избрало его в 1886 г. в свои почетные члены. Состоял он почетным членом и самой киевской академии (с 1893 г.), которой тоже жертвовал много, особенно из Казани.¹⁸ Но получив диплом на это звание, он писал, что смотрит на него, как на «материнскую милость своей Almae Matris к ее преданнейшему и навеки признательному сыну».

Киевскую академию арх. Владимир окончил в 1853 г. седьмым магистром и в сане иеродиакона. После лета, проведенного, кажется, в разных монастырях, в том числе в козельской оптиной пустыни, он 22 октября был рукоположен в иеромонахи, а 30 числа назначен в орловскую семинарию наставником по классу логики, психологии и соединенных с ними предметов. 12 марта 1855 г. определен был помощником инспектора, 25 июня 1856 г. членом семинарского правления, 4 сент. библиотекарем. При таком обилии должностей о. Владимир состоял еще (с 24 дек. 1853 г.) сотрудником, а потом главным редактором составлявшегося тогда историко-статистического описания орловской епархии, для каковой цели с 20 июня по 21 сент. 1854 г. и с 24 дек. 1855 г. по 8 янв. 1856 г. был командирован в уезды карачевский, брянский, дмитровский, кромский и севский с поручением обозреть местные архивы, церкви и монастыри. Как исполнено описание– сказано будет в последней главе, о прохождении же других должностей сведений не сохранилось. Сам о. Владимир был недоволен собою в Орле. 14 янв. 1855 г. он писал, как кажется, иеросхим. Антонию о «глубокой бездне житейской греховности, которая и совне окружает его и из внутри, из исходища сердца, непрестанно бьет тлетворным ключом и заливает его, окаянного, самовиновного и оправдания не имеющего, а все других обвиняющего» ... «И с Господом Богом, жаловался он, спасительной беседы не веду, сердечной, по ожесточению. Авось либо хоть сердечная беседа с вами сколько-нибудь будет содействовать к возвращению моему на молитвенное богобеседование». «Но стал и горд, и заносчив, и обидчив, и гневлив, и бесстрашен во всех отношениях, от Бога, от Спасителя, от Евангелия, от благодати отчуждился, во всем себя разнуздал; образую себе характер теперь, но характер требовательный, нелюбовный, подозрительный, обидчивый, грубый, непримирительный и – беззаботный... И это не по смирению говорится» ... Такого же рода недовольство собой и такие же нравственные недостатки обозначаются в отрывках его дневника. В январе следующего года о. Владимир писал, что при звании и занятиях, удовлетворяющих самолюбию, и достаточных средствах, чувствует недовольство и не надеется, чтобы где-либо, в провинции или столице, чувствовал себя лучше, пока–сам не сделается хорош.

3 апр. 1857 г. о. Владимир был назначен в иркутскую семинарию на должность инспектора и профессора по классу Священного Писания. Хотя он по прежней должности рассчитан был жалованьем по 15 июля, в июле он уже обозревал иркутские духовные училища. Чрез год он переведен был в Томск и об иркутской его жизни мы не имеем сведений, кроме того, что там он жил с одним из братьев-семинаристов и, кажется, работал над историко-статистическим описанием тамошней епархии. Впрочем, два сохранившиеся в бумагах арх. Владимира письма к нему его бывшего ученика Ант. Карепина, отправленного в 1858 г. в Петербург слушать там при дух. семинарии монгольский язык, ярко рисуют черты нравственного характера иркутского инспектора, его отношения к воспитанникам и то значение, какое имел он для семинарии. «С приездом вашим, –писал ему Карепин, – вся семинария, можно сказать, озарилась новым светом; все почувствовали какую-то свободу в сердцах, какую-то легкость в душе как бы после тяжелого бремени. Тогда прекратилось торжество порока, скрывавшегося под внешнею красотою. Добродетель заняла свое место». В другом письме Каренин вспоминает, как о. Владимир утешил его в день разлома задних семинарских ворот, заступившись за него пред «Иродом», и что он вообще действовал по отношению к нравственным недостаткам учеников как искусный врач, как «ангел Божий». Он радовался, что и в Томске о. Владимир не утратил свойств, делавших его привлекательным, – по-прежнему он тихий, кроткий, приветливый. Иркутская семинария лишилась в нем «сокровища невозвратимого, редкости неоцененной». После него бывшему педагогическому персоналу: ректору, инспектору и профессорам автор письма дает крайне нелестную аттестацию. Но в ноябре 1859 г. до Каренина дошли какие-то ложные слухи из томской семинарии и он резко укорял о. Владимира, что тот уклонился от прежнего пути и стал принимать и верить тайным доносчикам. «Я ничего не нахожу гаже и отвратительнее этой черты, и от вашей личности, путеводной звездой, сиявшей для меня, я с негодованием отвращаюсь». О. Владимир отвечал своему строгому судье и убедил его, что он слишком поспешно отрекся от него...

В томскую, вновь открытую семинарию о. Владимир был назначен на ту же должность инспектора и профессора Свящ. Писания 13 июля 1858 г. С 22 сент. он преподавал также еврейский язык и временно (по 19 окт.) логику. Каким был он, как преподаватель, сведений не сохранилось, но есть свидетельства о нем как инспекторе томской семинарии и воспитателе. Когда он оставлял уже Томск и преосвящ. Порфирий с новым семинарским правлением требовали от него сведений о некоторых учениках, ложно или преувеличенно обвиненных в разных проступках и даже преступлениях, то о. Владимир ответил: «Что касается до проступков и шалостей воспитанников семинарии, свойственных их возрасту и воспитанию, против которых употреблялись домашние меры исправления: то 1) заметки о таких проступках со всею подробностию хоть и велись у меня, но оне мною как ненужные истреблены, и 2) дать им официальную гласность, с тем, чтобы на основании их исключать учеников из семинарии, считаю делом противным христианской совести и долгу благоразумного». При этом он старался обелить воспитанников, о которых ложно сообщено было преосвященному в тайных доносах. С воспитанниками о. Владимир находился в постоянной живой связи, оказывая им внимание и сочувствие и пользуясь их доверием. Связь эта не порывалась и после. Мы читали письма к нему некоторых из его учеников, священствовавших в томской епархии. Они делились с о. Владимиром, тогда инспектором петербургской семинарии, своими пастырскими интересами и семейными делами, просили и получали от него книги и добрые советы и в нем находили поддержку тому идеальному настроению, с которым вышли из семинарии. Не забывал арх. Владимир своих питомцев и после, служа в алтайской миссии, и они платили ему за его участие к ним взаимными чувствами. Когда в 1880 г. арх. Владимир хиротонисан был в Томске во епископы бийские, пять томских священников-законоучителей, воспитанников 1-го богословского выпуска томской семинарии, поднося ему икону св. Иннокентия, обратились к нему с письменным приветствием, в котором между прочим заявляли, что 20 лет, протекших со дня окончания ими семинарии, не повлияли на их чувства любви и сыновней преданности, которыми пылали к нему еще их юношеские сердца. Напротив, как на светлых точках они всегда останавливаются на последних годах своего воспитания под мудрым руководством и отеческим попечением вечно дорогих им ректора Вениамина и инспектора Владимира. И сколько отрадного, сколько поучительного отыскивают они в этих воспоминаниях: и решение трудного вопроса, и полезный урок в настоящей практике, и добрый совет в трудных обстоятельствах, и образец любви и честной деятельности. Но и в дорогом наставнике не порвались нити: проезжает ли он куда, непременно посетит жилище своего ученика – сельского священника, и тут обо всем расспросит, во все вникнет, всех приласкает. И в Томске за удовольствие почитает посетить своих учеников. «А разве можно забыть, как он с некоторыми из нас навзрыд плакал, когда они встретились с ним, пораженные семейным несчастьем?..»

Упомянутый здесь ректор Вениамин (Благонравов) был питомец казанской академии (1850 г.), а затем ее бакалавр и профессор по кафедре церковной истории (1850–1858). Это был человек с блестящими дарованиями, необычайным трудолюбием, любовью к историческим изысканиям, изумительной быстротой и продуктивностью работы. Оставайся он на академической кафедре, он мог бы создать целую школу церковно-историческую, но он был монах...¹⁹. В должности помощника инспектора академии он отличался при сердечности и гуманности приверженностью к дисциплине и некоторым формализмом. Вот как рисует его с этой стороны его ученик (вып. 1856 г.) В.Е. Певницкий, скончавшийся в 1892 г. в Тамбове протоиереем. «Иеромонах Вениамин постоянно исполнял еще обязанности помощника инспектора и имел ближайший хлопотливый надзор за поведением студентов, так что инспекторам за ним было легко, и нечего было делать. По характеру своему тихий, скромный и аккуратный – он тихонько и легонько, везде бывая и все усматривая своими, хоть подслеповатыми и в очках, глазами, умел заставлять всех студентов – и самых рьяных и задорных – вести себя смирно, хотя студенты вообще и не долюбливали его за сование своего носа всюду, а особенно за преследование табакокурения»²⁰. Имеется и отзыв о Вениамине его томского ученика И.В. Солодчина (ныне еп. Иннокентия), еще более симпатичный: «…я, – писал он Владимиру в 1863 г., – питомец достопочтенного, достоуважаемого и любимого всеми нами о. Вениамина; а истинные питомцы Вениамина... непреклонны, неподкупны и не способны увлекаться прелестями мира. Взявшись за рало, они не любят возвращаться вспять, а идут все вперед и вперед, преодолевая на пути все препятствия и трудности».

С таким человеком свела судьба о. Владимира и дружбой его наградила. Жили они в одной квартире, имея по одной личной комнате, а переднюю и гостиную общие. Ни один не знал, сколько было у них денег; всем распоряжался отец иером. Владимир²¹. И вот на таких-то людей вскоре обрушилось обвинение в своекорыстии, тяготевшее над ними около года! Но это испытание закалило их характеры и укрепило их дружбу до такой степени, что о ней знали не только в Сибири, но и в Пекине, и в Петербурге... В дружбе тесной же, «николиже отпадающей сохранившейся до конца жизни был о. Владимир с томским священником и законоучителем мужской и женской гимназий, о. Вакхом Гурьевым, своим земляком и почти товарищем по воронежской семинарии. По окончании учения он преподавал на родине в двух духовных училищах, затем переехал в Томск (1866). Потом он был полковым священником, участвовал в турецкой кампании, которую описал с редкой объективностью и талантом в «Письмах священника с похода 1877–78 гг.»²². После он был протоиереем собора в Калише, где и скончался в 1890 г.²³ Земляческие воспоминания, литературные и исторические интересы, а главное сходство характеров – честных, прямых и искренних – свели оо. Владимира и Вакха и сделали их большими друзьями. Когда Владимир в 1883 г. явился в Томск, как епархиальный архиерей, то ему «многое напоминало о. Гурьева: и бывший его дом, и церковь женско-гимназическая, и храм Знамения Божией Матери весь, особенно южный придел, где еще чудились звуки слов преосв. Парфения и другого, юного тогда проповедника»... «И тогда уже ветхий, а ныне обветшавший вовсе домик Знаменского священника, где и хлеб-соль, и братская любовь, и радушие сердечное, и разговоры без оглядки... И старая семинария (а новой все нет!) и в ней бывший храм с иконой св. Иннокентия и пр. и пр. ряд без конца причин к воспоминанию, не могу сказать вполне приятному, ибо в конце всех воспоминаний каждый раз чувствуется горечь сознания, что тех, кому бы следовало тут быть, чтобы и скорби и утешения делить, тут нет теперь. И где они? И увидишь ли их? Ах, ну вас совсем!». Так писал преосв. Владимир своему старому другу 21 дек. 1884 г. из Томска, где они провели некогда вместе три с половиной года. Но и после и в других местах, среди епархиальных дел и «намалывания №№», иногда он чувствовал такую тоску и так жаждал услышать слово ободрения и привета от Вакха Васильевича, что посылал ему не в очередь напоминательные письма. А вот одно очень характерное для их взаимных отношений письмо еп. Владимира из Нижнего (15 февр. 1890 г.). «Если бы я не писал тебе не месяцы, а годы, – моему забвению о тебе, брате и друже, не верь. Если бы кто-нибудь из достойных твоей веры людей стал утверждать, что я тебя забыл: не верь. Если бы я сам написал это тебе: не верь. Если бы когда-нибудь я лично сказал тебе это в глаза: не верь. Ибо тому не можно быть»²⁴.

Кроме о. Вакха Гурьева, в Томске были еще священники – земляки арх. Владимира: М. Нигровский, И. Донецкий. Всех их потянула в далекую и холодную Сибирь симпатичнейшая личность томского епископа Парфения (1854–1860), тоже воронежца. Магистр киевской академии выпуска 1835 г. архим. Парфений Попов служил прежде на родине по духовно-учебной службе, затем по принятии монашества был ректором орловской, харьковской и одесской семинарий и наконец (1852–54) казанской академии. Это был муж глубокого ума и самой разносторонней образованности. В Одессе он однех французских книг покупал ежегодно рублей на 500. При всем том душа у него была младенчески чистая и простая, кроткая и нежная²⁵. Таков был Парфений по отзыву знавшего его в Одессе И.Ю. Палимпсестова. Прекрасными чертами рисуют также его казанские ученики (выпуска 1856 г.) А.А. Виноградов²⁶ и В.Е. Певницкий²⁷. По отзыву последнего, «ректора Парфения все студенты любили и уважали особенно за то, что он человек открытый, гуманный, искренний, серьезный и благонамеренный». Историк же казанской академии свидетельствует об его деликатности, постоянной ласковости

<...>²⁸

Правление семинарии представило инспектору, иером. Владимиру вести заведывание общежитием частным образом и бесконтрольное распоряжение суммами, поступавшими на содержание его и учеников, потому что вполне ему доверяло, да и считало общежитие частным учреждением, в котором казна не заинтересована денежно. Правление не выдало ему даже книги для записи прихода и расхода сумм. Доверие к его безкорыстию со стороны правления и самого преосвященного было оправдано тем, что в течение двух слишком лет заведывания его общежитием на него не поступило жалоб ни от духовенства, ни от учеников. Впрочем, последние и не могли жаловаться, так как дело шло под их надзором, а они, по словам о. Владимира, представляли «контроль гораздо более строгий, нежели какой представляют самыя строжайшие законные формы» ... Как на частное дело, смотрело на общую квартиру при томской семинарии и высшее начальство. Св. Синод в. своем определении об открытии ее не поставил ее ни в какое отношение к семинарской казне. А хозяйственное управление при Синоде, ревизуя общий отчет по семинарии за 1859 г., не поставило вопроса об отчете по квартире. Так, повидимому, смотрел на нее и преосв. Порфирий в первые полгода своего управления томской епархией. Но в апреле 1861 г. он взглянул на нее другими глазами... 18 числа, рассматривая денежные семинарские отчеты, владыка обратил внимание на отсутствие упоминания об общеквартирной сумме, а также о церковной. Немедленно он, потребовал объяснений, а также книг для записывания обеих сумм, Ректор Вениамин, заведывавший устройством семинарской церкви, представил ему приходо-расходную книгу, выданную семинарским правлением с печатью последняго, а инспектор Владимир – домашнюю запись. В обеих книгах, заключавших довольно крупные суммы (по церкви около 2 т. р., а по общежитию около 6 т.), преосвященный увидел едва ли не состав преступления. Инспекторская запись велась не по форме и обнаруживала незаконность в способе заведывания деньгами, а в ректорской книге записи за последние полгода показались сделанными свежими чернилами. И вот епископ, желая накрыть преступников по горячим следам и предупредить дальнейшие беззакония, 20 апр., в великий четверг, отдает приказ, чтобы ректор и инспектор к 12-ти часам следующего дня представили в правление бывшие у них на руках деньги–церковные и общеквартирные, для хранения их с казенными и дальнейшего распоряжения ими узаконенным порядком. Это требование было исполнено, хотя правление сознавало, что формальный способ заведывания общежитием весьма затруднит дело. В великую же пятницу не успокоившийся владыка потребовал книг прихода-расхода сумм, – «как будто имел дело с ворами, которых нужно ловить по горячим следам, чтобы не ушли» (м. Филарет). А чрез две недели (6 мая) еп. Порфирий назначил следственную комиссию для учета сумм церковной и общеквартирной из кафедр. протоиерея Мих. Германова, прот. Пав. Бурыхина и преподавателя иером. Сергия, который был бы в случае нужды депутатом при спросе учеников-пансионеров. Душою этой комиссии сделался иером. Сергий, который, при общей ее тенденции завинить семинарское начальство, отличался особенной ревностью в проведении ея. Его рукой писаны и все бумаги комиссии. Открыто хвалясь своим влиянием на архиерее, он действовал нередко и один, допрашивая нужных людей. Комиссия вообще повела дело не скрыто, а с шумом, как будто била на скандал. Вместе с тем она действовала с явным пристрастием. Объяснения семинарского правления, в частности ректора с инспектором, не только не удовлетворяли ее, но давали пищу для новых допросных пунктов и новых обвинений. С своей стороны преосв. Порфирий положительно подавлял обвиненных своими резолюциями на журналах правления, резолюциями, наполненными ссылками на статьи свода законов и колкостями по адресу ректора с инспектором. Последних в отношении канцелярской деловитости он ставил ниже сельского церковного старосты или старосты сельской расправы, ниже даже мальчика-письмоводителя семинарий. А однажды назвал их «такими опасными немастерами в отчетности контрольной», что за отчет их «нужно бояться не только им, но и всем сослужащим с ними по правлению семинарии». На одном же журнале правления он выразился: «В объяснениях правления что ни слово, то или ложь или пустая увертка от надлежащего объяснения» ...

При таком способе ведения следствия комиссия с архиереем достигла только того, что внесла деморализацию в семинарию, да она и не могла получить положительного результата и уличить ректора и инспектора в недобросовестном или ненадлежащем расходовании вверявшихся им сумм. Напротив, открылось, что инспектор иером. Владимир расходовал на квартиру и собственные средства, когда родители пансионеров не присылали вовремя денег, что и сейчас общежитие в долгу пред ним.

Действия следственной комиссии тянулись очень долго. Сначала она старалась внушить правлению семинарии, что и общеквартирные суммы подлежат контролю и учету и что заведывать ими должен был не инспектор, а все правление, с чем последнее долго не хотело соглашаться. После того комиссия потребовала, чтобы инспектор представил ей полный отчет по заведыванию хозяйством общей квартиры за все время ее существования. Иером. Владимир просил возвратить ему его приходо-расходную запись, – комиссия отказала на том основании, что получила ее не от него, а от преосвященного и что книга нужна ей самой. Так как эту точку зрения разделял и преосв. Порфирий, то многократные просьбы и инспектора и правления не привели ни к чему. Между тем преосвященный, желая понудить инспектора составлением отчета, 1 июля принял чрезвычайную меру, распорядившись до представления отчета вычитать ²/₃ из содержания, получаемого по всем должностям ректором, инспектором, экономом и секретарем семинарии. Исключительность и незаконность этой меры были таковы, что о. Владимир выразился о ней в одном письме: «Такие вещи могут твориться только в Сибири. Впрочем и тут это было только до Сперанского»²⁹. Правление семинарии, получив такое предписание, постановило донести о нем правлению казанской академии, против чего еп. Порфирий не возражал. Поэтому семинарское правление 26 августа послало в Казань обширное донесение с изложением веех обстоятельств дела. Уличая и следственную комиссию, и архиерея в передержках, недобросовестности, пристрастности, правление семинарии заявляло, что важнейшим с его стороны упущением было то, что «оно не записывало денег, поступавших на его имя, в книгу сумм переходящих, как требует того законный порядок. Что же касается предоставления самим ученикам неоффициально вести хозяйство общей квартиры, то кроме того, что при таком только хозяйстве и могла существовать общая квартира, – по неправильности поступления денег на нее, – такое хозяйство гораздо более всякого официального делопроизводства пораждало в учениках доверие к начальству, и избавляло его от всяких подозрений в злоупотреблениях». Жаловалось в частности правление семинарии на удержание ²/₃ жалованья его членов под предлогом покрытия имеющих еще открыться начетов и на невозможности жить ректору на 17 р. 17¹/₂ к. в месяц, инспектору и эконому (преподавателю иером. Иакову) на 13 р. 70¹/₂ к. и секретарю (преп. А.И. Кикину) на 12 р. 51 к. Все эти лица просили академическое правление ходатайствовать пред высшим начальством о снисхождении к их промахам, защите от обид и притеснений и о скорейшем прекращении этого дела в интересах семинарии. Академия и ходатайствовала о том пред Св. Синодом, насколько могла сделать, не затрогивая томского преосвященного.

Между тем о. Владимиру улыбнулась надежда на освобождение от этой тревожной и печальной истории. Петербургская академия наметила его на должность своего инспектора и профессора нравственного богословия, о чем его и известил 5 июля частным письмом ректор академии, выборгский епископ Иоанникий, учитель его по Киеву. Преосв. Иоанникий писал иером. Владимиру, что прежде предполагалось перевести его в Новгород, но «это дело по обстоятельствам не состоялось», что официальное сообщение не замедлит, почему приказал собираться поскорее в дорогу, чтобы быть в академии к началу нового учебного года; что читать ему с самого начала придется общее или основное богословие, в звании по всей вероятности экстраординарного профессора и в сане архимандрита… Преосв. Иоанникий знал о томском тяжебном деле, но думал, что едва ли еп. Порфирий с дружиной задержит Владимира. «Не говоря о других причинах, писал он о. Владимиру, простое благоразумие должно побудить (их) отпустить вас поскорее и с миром, тем более, что здесь довольно известны ваши истории... Жалею о вашем положении. Но не забывайте, что Господь Бог не попускает никому искуситься паче, еже может понести. Alles zum Guten, говорят и немцы. Православным, да еще монахам, грешно сомневаться в том, что и немцы принимают за аксиому». Вместе с этим письмом еп. Иоанникий послал Владимиру для предъявления «в случае нужды, кому следует», «полуформенную записку» о назначении его и о желании митрополита, чтобы он ехал как можно скорее. Но преосв. Порфирий не склонен был выпустить инспектора из тисков, особенно по неофициальному письму, а официальное сообщение да и самое утверждение иером. Владимира замедлилось, вероятно за отездом м. Исидора в Задонск на открытие мощей свят. Тихона. Только 21 окт. в правлении томской семинарии было получено извещение академического правления о состоявшемся 13 сент. синодальном определении о переводе иером. Владимира в петербургскую академию³⁰. Тогда же стало известно, что архим. Вениамин еще 23 авг. переведен в ректоры костромской семинарии, а иером. Сергий назначен смотрителем витебского дух. училища. Относительно ректора и инспектора правление казанской академии распорядилось, чтобы они не прежде оставили семинарию, как представивши в семинарское правление точные и подробные сведения (если они еще не представлены) о церковных и общеквартирных суммах, для решения дела, производящегося в правлениях семинарии и академии.³¹ Хотя таким образом существование следственной комиссии не было признано ни Синодом, ни академией, правление семинарии постановило – запросить ее, какие ей нужны сведения от архим. Вениамина и иером. Владимира, а иером. Сергия уволить от должности учителя и помощника инспектора для следования в Витебск. Но преосв. Порфирий резолюцией от 31 окт. отменил это решение и распорядился: дав знать, кому следует, об увольнении архим. Вениамина и иером. Владимира от службы в семинарии (а первого и от членства в консистории), и на самом деле освободить их от должностей, чтобы они беспрепятственнее могли доставить нужные сведения о суммах церковной и общеквартирной; до приезда же вновь назначенных ректора и инспектора допустить к исправлению обязанностей первого кафедр. протоиерея Германова, а инспекторских – прот. Евс. Закоурцева, которые немедленно должны явиться в семинарию для внезапной ревизии и приемки семинарских сумм и для наблюдения за исполнением академического предписания; а иером. Сергия владыка предложил оставить пока в семинарии под тем предлогом, что он может быть полезен при замещении освободившихся кафедр. Поняв тайную цель такого предписания, правление семинарии постановлением 1 ноября дало знать преосвященному, что ректор Вениамин и инспектор Владимир могут представить требуемые сведения без опущения занятий по своим должностям, тем более, что не прибыли новые ректор и инспектор, которым они должны сдать семинарию, что прот. Германов состоит членом следственной комиссии и потому не может быть членом и при том первым самого учитываемого семинарского правления, что прот. Закоурцев не имеет ученой степени для исправления возложенной на него должности³² и что иером. Сергия по смыслу академического предписания нет необходимости оставлять при семинарии. В ответ на это еп. Порфирий 4 ноября явился сам в семинарию в сопровождении названных протоиереев, собрал в залу учеников и наставников и объявил им о назначении этих отцов временно исполняющими должности ректора и инспектора, вместо уволенных, почему и велел слушаться их под угрозой ответственности. Затем в зале правления ввел протоиереев в должности и отнял у случайно явившегося туда ректора большую семинарскую печать, хотя последний и признал незаконным такой способ увольнения от должности.

Не удовольствовавшись этим, преосвященный, изыскивая все новые средства для одоления ненавистных ему людей, открыл в деле об учете сумм какие-то «особенной важности обстоятельства, которые на основании 154 ст. XV т Св. Зак. кн. 2 требуют при исследовании депутата с гражданской стороны», попросту усмотрел факт утайки казенных сумм, почему вошел в сношения с губернатором, который и командировал пристава Полякова. 14 ноября дополненная этим депутатом комиссия, собравшись в зале семинарского правления, пригласила обвиняемых для допроса. Но они не признали законности комиссии в таком составе и права преосвященного приглашать гражданского депутата для участия в их деле, о чем и написали ей, а архим. Вениамин обратился к губернатору с протестом и с просьбой об отозвании полицейского чиновника. 20 же ноября Вениамин и Владимир послали жалобу на действия архиерея обер-прокурору Св. Синода А.П. Толстому.

В это время иером. Владимир, усиливаясь поскорее закончить расчеты с семинарией, атаковал новое семинарское правление бумагой за бумагой, прося дать ему его приходо-расходную книгу. Но правление повело дело в интересах своего патрона на затяжку. Оно стало выискивать все новые и новые поводы к тому, чтобы задержать злосчастных ректора и инспектора. Не лучше пошло дело, когда прибыл ректор Моисей, хотя 27 янв. 1862 г. получено было распоряжение академического правления о скорейшем окончании его и о недержании понапрасну архим. Вениамина и иером. Владимира. Вся эта история приблизилась к окончанию лишь после того, как заслушано было в Св. Синоде мнение м. московского Филарета (от 24 ноября 1861 г.), которому Синод поручил высказаться по томскому делу. Митрополит нашел, что хотя «следственная комиссия не открыла ясно, чтобы какая-нибудь сумма была получена и не вступила в свое место, или вышла не в должное место и подлежала возвращению», однако «вопрос, не употреблена ли часть пенсионских денег незаконно, и не подлежит ли взысканию, и в каком количестве, не приведен в ясность». Он предлагал закрыть следственную комиссию, «чтобы начатое шумно окончить тише», и, поручив дальнейшее расследование дела семинарскому правлению, отпустить ответственных лиц на новые места, где употребить «в отношении к ним особенное наблюдение и руководство» в виду того, что они расходовали церковные и пенсионерские деньги «без правильной записи, безотчетно, по большей части, без очищения расхода расписками». Но и еп. «Порфирия Филарет не обелял и находил нужным, чтобы Св. Синод преподал ему «полезные советы и, может быть, не без подробностей и сильных выражений». Последовавшее в феврале же синодальное решение было таково: следственную комиссию распустить немедленно, удержанное у членов правления жалованье им возвратить, новым членам правления действовать законным порядком, а старых, назначенных на другие места, уволить туда. Это определение пришло в Томск в конце апреля, когда подследственные и были наконец отпущены после годичной волокиты. Архим. Вениамин направился, впрочем, не в Кострому, а в Иркутск к преосв. Парфению, который выпросил его к себе в викарии³³. Еп. Парфений следил все время за томской историей и не раз оказывал обоим страдальцам сочувствие и поддержку. В одном из писем к ним он пророчествовал, что «дхнет Дух Божий, и вся пыль разлетится», и внушал, что «молвою людскою смущаться не должно, хотя бы она преклонилась на сторону враждующих». Впрочем, томское общественное мнение было не на стороне еп. Порфирия с приспешниками...

С какими чувствами расстался архимандрит Владимир (возведенный в этот сан 25 марта 1862) с еп. Порфирием и какую память о нем сохранил – мы не знаем. Еще 5 янв. преосв. Иоанникий советовал ему помириться с владыкой. «Не забывайте, – писал он, – что всем нам явиться подобает пред нелицеприятным судищем Христовым, – а судими здесь, от Господа наказуемся, да не с миром осудимся». Нужно думать, что о. Владимир вполне последовал этому совету, совпадавшему с его миролюбием. По крайней мере к иером. Сергию он не питал зла. Когда в Витебске последний попал в передрягу, подобную той, какую сам затеял в Томске, то обратился за помощью к архим. Владимиру и тот не отказал в ней. Затем из Казани архим. Сергий просил томского епископа Владимира о распространении в томской епархии, составленной им биографии казанского архиепископа Антония (Амфитеатрова. 1885 г.).

Во всяком случае уважения к Порфирию у архим. Владимира не могло быть, особенно в виду доходивших до него из Томска сведений о пирушках епископа с своими приспешниками и о том, что преосвященный не счел законченным и после синодального указа дело об учете сумм церковной и общеквартирной. Порфирий вновь поднял его, когда чрез год оставлял службу в семинарии преподаватель и секретарь Кикин (умер в 1864 г. с именем иером. Тихона и в должности бакалавра петербургской академии). Преосв. Порфирий был уволен от епархиального управления 14 ноября 1864 г., после ревизии, произведенной архиеп. Парфением, и умер 3 июня 1865 г.³⁴ .

Архим. Владимир прибыл в петербургскую академию в мае (12) 1862 г. и служил здесь до 20 ноября 1865 г. в качестве профессора догматического богословия и инспектора. Несколько раз за это время он исполнял обязанности ректора, причем за время с 1 февр. по 1 мая 1864 г. ему было выдано и вознаграждение в количестве 607 р. 50 к. Что касается его собственных обязанностей, то за усердное исполнение их он в ноябре 1864 г. получил благословение Св. Синода (вследствие представления ревизовавшего академию в июле 1863 г. м. Исидора) и в апреле 1865 г. орден Анны 2 ст. В 1865 г. по поручению обер-прокурора Св. Синода составил краткий отзыв о сочинении прот. Солярского: Записки по нравственному богословию³⁵. Таковы формулярные сведения об академическом периоде жизни о. Владимира. Не богаче и печатные. О нем, как профессоре, заявлено только, что он умел «глубиной мыслей и меткостью соображений будить в слушателях самодеятельные размышления о творческих и промыслительных действиях божественного домостроительства в судьбах рода человеческого»³⁶ и что, судя по сохранившимся рукописным лекциям, он читал в академии историю догматов и что полного курса лекций его не осталось³⁷. А каким он был, как инспектор, свидетельствовал над его гробом его б. ученик, епископ нижегородский Владимир (Никольский), окончивший академию в 1863 г. «С любовью корпорация профессоров академии отнеслась к своему новому, тогда еще полному сил и симпатичному сослуживцу, а студенты скоро узнали в нем не столько начальника, сколько отца и друга; своею искренностию и простотою в обращении с ними он привлек к себе сердца молодых людей и без особенных трудов обезоруживал их порывы и излишние требования».³⁸ Другой ученик арх. Владимира говорит о трудности тогдашних инспекторских обязанностей в столичной академии и о том, как умело он выполнял их. «Мы в Петербурге заканчивали свое школьное образование в 60-х годах, кружились в водовороте тогдашних модных понятий и стремлений, знали о противоправительственных демонстрациях и о жертвах этих увлечений, видели страшные петербургские пожары 1863 года, слышали эхо от взбунтовавшихся польских шаек, сообщениям и рассказам обо всем этом не было конца... Всегдашнею доступностью, ласковым обращением со студентами, добродушием, шутками и остротами, которыми так богата была натура почившего, и которые в его устах всегда имели какую-то своеобразную прелесть и обаяние, он достиг того, что студенты петербургской академии стояли совсем вдали от антиправительственного движения».³⁹

Кроме прямых своих обязанностей по академии, архим. Владимир нес и побочные. Он был цензором проповедей, имел отношение к редакции «Христианского Чтения»⁴⁰, в 1864 г. ездил депутатом от петербургской духовной академии на 50-летний юбилей московской, а в 1865 г. был депутатом от Донской земли при отпевании наследника цесаревича. В бумагах его сохранилось несколько набросанных, карандашом строк, касающихся этого обстоятельства, и оне так любопытны, что мы приводим их целиком. «…Я несколько дней сряду видел горькие слезы благодушнейшего из царей земных Александра II; видел, как могущественнейший, самодержавный Повелитель империи, какой не бывало по обширности, преклонялся во прахе, подавленный скорбью царя и отца. В минуты погребения эти слезы перешли в рыдание. Во время последнего целования плач сделался общим для всей царской семьи, окружавшей смертный одр угасшей надежды царя и царства, осыпанный букетами цветов: дань последняя от подданных детей. Видел, как Отец Государь с рыданием возлагал свои царственные руки на голову второго, отныне старшего, сына и наследника –Александра, в то время, как этот прильнул своими устами к холодному лику горячо любимого и любившего брата. В этом, выражении отеческой любви мне виделся обряд передачи прав наследства и надежды от первенца угасшего к старшему по нем брату, своего рода хиротонию на звание царевича... Видел, как простая русская женщина вслед за царскою семьею подошла к покойному, несколько раз то целовала его бренные останки, то преклонялась пред ним, и никак не могла оторвать своих глаз от ненаглядного: так и казалось мне, что ей гораздо легче было бы, если бы ей можно было обнаружить (?) свой голос скорбный и разлиться в горьких причитаниях, по старому русскому обычаю... Видел, как Государь обнял эту простую женщину, прижал ее к своему сердцу и рыдал вместе с нею. Ведь она кормила своею грудью угасшего Первенца царя, а теперь видит его не в брачном венце, не на престоле царском, а – готового отправиться на век в темную и холодную могилу!.. Мне никогда не забыть всего этого, хотя на память я взял себе букет цветов, которыми осыпала гроб Цесаревича любовь русских людей и в том числе арестантов московской тюрьмы. А мне было видно все, как немногим, потому что приходилось стоять с левой стороны гроба прямо против Государя Императора, с царской семьей стоявшего на правой стороне очень близко. Это было на двух панихидах в день перенесения тела в петропавловский собор и на третий день (тут была Государыня-Мать, совершенно изможденная скорбию) и наконец на погребении (Государыня не в состоянии была присутствовать, – находилась в Царском Селе). В этот раз пришлось стоять у подножия гроба двум представителям опечаленных донцев – духовному и военному (т. е. мне и генералу Тирову): уверен я, что оба с равным усердием молились не только, от себя, но и от всего тихого Дона...»

В Петербурге в светских кругах архим. Владимир пользовался известностью и уважением. Когда в 1864 г. в кружке князя Н.С. Голицына затевалось учреждение братства, которое предполагалось назвать именем апост. Андрея Первозванного или свв. Кирилла и Мефодия или равноап. кн. Владимира, то для обсуждения устава братства решено было пригласить из духовных лиц тех, в искренности и усердии которых можно было быть уверенными, именно архим. Владимира, оо. Богословского, Делицына, Палисадова, профессора Карпова, а также Кояловича, как человека даровитого, в душе православного и русского, ученого и знающего до глубины историю и устройство православных русских братств. В бумагах архим. Владимира действительно сохранились литографированные «Проект Устава С.-Петербургского православного церковного братстства» с его замечаниями и Объяснительная записка к проекту. Не знаем, однако, был ли полезен архим. Владимир учредителям братства, которое затем открылось в Петербурге.

Но известна роль, которую сыграл архим. Владимир в учреждении Миссионерского общества. Отлагая речь о том до следующей главы, повествующей о миссионерской его деятельности, отметим, что в Петербурге он крестил несколько евреев. Но сказанным не ограничивается общественная его деятельность. Мы хотим указать еще на множество поручений, с какими обращались к о. Владимиру его многочисленные знакомые из разных мест России и даже заграницы и большинство которых он выполнял, хотя не всегда аккуратно. Этим определится и круг знакомств архим. Владимира и та польза, которую он делал людям, иногда незнакомым и далеко не приятелям, несмотря на свою занятость. «Мы – провинциалы, писал ему саратовский епископ Иоанникий, только что назначенный туда из Петербурга, крайне навязчивы в своих просьбах; не успеешь удовлетворить одной из них, как мы тотчас же являемся с другой, третьей и т. д. без числа. Зачем же и мне исключать себя из числа таковых?» И, действительно, его поручения были многочисленны. В одном, напр., письме он просит о. Владимира о присылке нот киевского распева, выяснении счета от книгопродавца, спрашивает об устройстве свечных заводов в других епархиях, о том, можно ли достать определение об улучшении быта православного духовенства, составленное в петербургском комитете. Этого мало, – преосвященный добавил еще вопрос: «На здешнюю епархию для разъезда архиерея ассигновано всего 300 р., а я в одну поездку истратил 400 р. Ассигнуют ли еще или велят сидеть дома? В последнем случае нужно выбросить из архиерейской присяги обязательство посетить всю паству по крайней мере однажды в три года». В другом письме просил снестись с редакцией «Христианского Чтения», уплатить 53 к. в синодальную лавку, «а то ведь опять пришлют ко мне требование из Хозяйственного управления», выслать 500 экз. Евангелия на русском языке – безденежно: «У меня денег-то в настоящее время без рубля гривна». «Счет деньгам, – писал он, – ведите пожалуйста сами. Я давно уже бросил считать, – прежде от того, что слишком много было денег, а теперь не считаю потому, что нечего считать». При всем том Иоанникий укорял своего бывшего помощника, за медленность исполнения поручений.

Поручения других лиц касались: а) присылки и рекомендации книг (об этом просили м. Михаил из Сербии, черниговский ректор Евгений⁴¹, о. Вакх Гурьев из Томска, просивший и лекций академических, свящ. А. Последов, ученик по томской семинарии, о. Иаков из Москвы, воронежский преподаватель Некрасов); б) рассылки, раздачи и пересылки книг (Сулоцкий из Омска, свящ. Лавров из Москвы; последний просил переслать гр. Муравьеву в Вильну 1.000 экз. книги: «Указание пути в царствие небесное» (архиеп. Иннокентия), пожертвованных чиновником в отставке Виноградовым для западно-русских церквей); в) заказа и присылки икон (преосв. Вениамин из Селенгинска, архим. Палладий из Пекина); г) сношений с цензурой и типографиями (воронежский иером. Платон прислал свой акафист Донецкой иконе Божией Матери, который просил предварительно исправить⁴², казанский ректор Иннокентий справлялся о своем Обличительном богословии и о переводе Постановлений апостольских, а также просил «указать в его книгах особенно недостатки»; справлялись о судьбе своих литературных трудов Д. Кузнецов из Томска, иером. Платон из оптиной пустыни; епископ Никодим енисейский и красноярский поручил печатание своих рукописей: «Русский нищий» и «Вера святая по-русски»; прот. А. Орлов из Иркутска интересовался судьбой своего краткого катихизиса на монгольском языке, 15 лет назад одобренного проф. Ковалевским, и грамматики с христоматией на манчжурском языке, представленной архиеп. Иннокентию); д) сношений с редакциями «Христианского Чтения» и др. журналов (м. Михаил, Леонтий, еп. каменец-подольский, свящ. Поморцев из Орла); е) справок относительно условий поступления в академию и поддержки поступающих в нее (орловский ректор Нафанаил, олонецкий ректор Ионафан, епископ смоленский Антоний, Антоний, б. епископ оренбургский); ж) оказания протекции и помощи в перемещении на другие места (иером. Сергий из Витебска, иером. Самуил из Пинска, б. костромской ректор Митрофан, архангельский ректор Вениамин, А.И. Кикин из Томска, свящ. И. Яхонтов из Соловецкого монастыря); з) заказов и покупок разных вещей (митры, газу) и сообщения разных сведений (куда поехал обер-прокурор и не будет ли в виленской семинарии; «Лицевые святцы», издаваемые в Петербурге, не спекуляция ли и т. п.; когда будет выслан магистерский оклад и пр. и пр.). Может быть архим. Владимир не все поручения исполнял и во время, но он не отказывался от услуг, а иногда даже сам шел навстречу нуждающимся в них. Так, он предложил архим. Викторину в Тифлисе (б. инспектору петербургской академии) быть его корреспондентом, на что тот с благодарностью ответил: «Вижу, что вы понимаете, как много может значить для меня, в Азии, такая с вашей стороны обязательность». Насколько же важно было (и есть) у нас ве России, при отсутствии всяком справочных контор, иметь в Петербурге корреспондента, видно из просьбы еп. Вениамина селенгинского архим. Владимиру, когда тот собирался на Алтай, указать, кто бы мог заменить его в Петербурге по части исполнения поручений...

Оставив петербургскую академию, архим. Владимир не порвал связей с нею. Он переписывался с ее профессорами (Осининым, И.Е. Нильским, потом с Т.В. Барсовым). В 1886 г., будучи в Петербурге, он «по желанию начальствующих, учителей и студентов и собственному служил с особенным духовным утешением литургию в академическом храме^». С 1889 г. преосв. Владимир был избран в почетные члены петербургской дух. академии.

Официально арх. Владимир числился на миссионерской службе с 20 ноября 1865 г., когда был назначен начальником алтайской миссии, по 6 августа 1883 года, когда последовало определение его в епископы томские. Но в действительности миссионерская деятельность его началась задолго до первой даты и не кончилась второй.

Мы видели⁴³, что уже в бытность Владимира в киевской академии впервые явилось у него стремление посвятить себя апостольскому служению. Тогда желание это не осуществилось, быть может потому, что уже в то время он боялся проявлять свою волю, а ждал указаний воли Божией... Во всяком случае он молился о том. И обстоятельства его дальнейшей жизни сложились так, что его давнее желание мало-по-малу стало переходить в действие и что он выступил на миссионерское поприще далеко не новичком, – не новичком в том смысле, что ему были знакомы и история нашего миссионерства, и деятели его, и лучшие способы и приемы действования, и почва, где ему пришлось сеять семена истины.

Когда о. Владимир служил в Орле (1853–1857), там еще живы были воспоминания об архим. Макарии Глухареве, основателе алтайской миссии (1830–1844 г.) и лучшем из наших миссионеров, умершем в 1847 г. настоятелем болховского монастыря орловской епархии. О нем о. Владимир мог слышать между прочим от его почитателя, архиепископа Смарагда. Мог познакомиться и с его миссионерскими записками. В Иркутске о. Владимир стал своею мыслию еще ближе к миссионерскому делу, а в Томске совсем уже втянулся в круг просветительных интересов. По его словам (в речи при наречении во епископы) в Томске он …имел возможность лично узнать будущих сотрудников своих по миссионерскому служению на Алтае, их занятия, скорби и утешения». От них же слышал о первом начальнике миссии архим. Макарии, которого действия были тогда, как и после, примером для подражания, а заветы – законом и которого считали небесным патроном Алтая как миссионеры, так и новокрещенные. О нем же, как о человеке святой жизни, свидетельствовал Владимиру преосв. Парфений, бывший предшественником архим. Макария по управлению болховским монастырем и затем ректором орловской семинарии. Вероятно, тогда уже у о. Владимира появилось желание – составить биографию о. Макария и историю алтайской миссии, о чем мы узнает из его переписки петербургского уже времени.

В Петербурге архим. Владимир вступил уже на путь практического содействия успехам миссии. Он сам писал в 1865 г. преосв. Иеремии, что «в последние годы ему досталось на долю утешение внести некую, ничтожную лепту на послугу миссионерству алтайскому и забайкальскому некиим содействием посредственным»⁴⁴. Так, в забайкальскую миссию он направил своего брата Андрея (в монашестве Антония), иером. Гавриила, архим. Епифания Избицкого, быв. ректора кавказской семинарии. Последний жил тогда на покое в Москве, но, увлеченный рассказами о. Владимира о Сибири, решил ехать туда на апостольский подвиг, причем, избрав забайкальскую миссию, просил у него содействия⁴⁵. В Забайкалье, к пр. Вениамину, направлял он и других лиц, которых заинтересовывал изданными им «Письмами из Посольского монастыря»⁴⁶. Затем забайкальскую миссию снабжал он иконами, которые заказывал в Петербурге и в Париже, а в посольский монастырь послал походную церковь. Хлопотал он о земле для посольского монастыря, о награждении жертвователей на миссию. Успехам же алтайской миссии архим. Владимир стал содействовать участием своим в учреждении на Алтае миссионерских мужского монастыря и женской общины, подыскиванием нужных людей и сбором пожертвований.

Инициатива устройства монастырей на Алтае принадлежала еще основателю миссии, приснопамятному архим. Макарию, который в 1833 г. впервые поднял вопрос о женской общине и затем обстоятельно раскрыл пользу миссионерских монастырей в своих «Мыслях о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками»⁴⁷. Но его преемник, прот. С. Ландышев, хотя и признавал некоторые преимущества монахов на трудном пути миссионерского служения, требующем самопожертвования и свободы, но все же считал более пригодными для него белых, семейных священников⁴⁸. Во всяком случае он не имел побуждений заводить на Алтае миссионерские монастыри. Когда в начале 1858 г. свыше десяти улалинских девиц и вдов заявили ему о своем желании навсегда посвятить себя Господу и жить на правилах иноческого общежития, он предложил им терпеливо ждать осуществления их намерения⁴⁹. Затем, когда томская консистория указом своим от 4 июля 1859 г. затребовала от него соображений и сведений об устроении в алтайских горах миссионерской обители, он обратился за этими соображениями к подчиненным миссионерам только в ноябре 1861 года...

Вопрос об учреждении обители на Алтае возбудил алтайский миссионер, иером. Иоанн, в 1859 г. ездивший в Петербург для сбора пожертвований на миссию. Там он завел знакомства в аристократическом и даже придворном кругу, заинтересовал далеким Алтаем нескольких высокопоставленных лиц, в том числе самое государыню, и подал мысль о миссионерском обществе. Вместе с тем он заговорил об учреждении на Алтае мужского монастыря и общины диаконисс, и 12 марта он представил обер-прокурору, гр. А.П. Толстому докладную записку о миссионерской обители на Алтае⁵⁰. Но, быть может, вопрос этот остался бы без практического ответа, если бы в это именно время не явился на сцену известный «попечитель алтайской миссии», барнаульский купец Аф. Гр. Мальков. Историк алтайской миссии так характеризует его: «Это был чрезвычайно энергичный человек, большой проныра и дипломат, умевший необыкновенно искусно заинтересовать собою других лиц. По наружности же своей он казался истым русаком, богомольным, постоянно говорившим о монастырях, юродивых, знаменательных видениях и тому подобном. Никто тогда не подозревал, что под такой благочестивой внешностью крылся прогоревший купец и ловкий плут, который «из ревности по благочестию делал ремесло, а из своей склонности к попечениям – прибыльную спекуляцию»⁵¹.

В бумагах арх. Владимира сохранилась рукопись Малькова: «Мои воспоминания о блаженной Домне Карповне в связи с основанием монастырей и Миссионерского Общества на Алтае (1885). Автор воспоминаний рассказывает, что, овдовев в 1859 г., он решил ликвидировать свои дела и идти в монастырь, но, случайно услыхав, что из Петербурга проехал на Алтай иеромонах Иоанн, хлопотавший о монастыре на Алтае, возымел мысль приложить к делу свои руки. Он отправился в Улалу и тут от одного новокрещенного узнал, что почивший о. Макарий желал будто бы устроить монастырь на Телецком озере. Затем и начальник миссии, прот. Ландышев, хотя и объявил ему, что на вопрос пр. Парфения о пригодных для монастыря местах, указал семь разных пунктов, о Телецком озере выразился, что «такой красоты нет и во всем Алтае». На мысли о Телецком озере Мальков и остановился. Впрочем, как человек благочестивый, он в беседе с алтайскими миссионерами предложил решить вопрос о месте жребием. Приготовили три бумажки с именами Улалы, Чемала (где был стан) и Телецкого озера. После молитвы вынули – оказалась Улала. «Услышав это, я как бы усомнился – чистосердечно рассказывает Мальков – думаю, как же это? такое шумное село – и монастырь; еще коли женский, то ничего, а мужскому быть тут как бы неладно; подумавши это и говорю: извините меня, ваше протоиерейство, хотя я и похвалился вам верою, но выхожу маловер, – будьте милостивы, потрудить опять смешать»... Но и за вторым разом вышла Улала. Тогда он пожертвовал привезенную с собой чтимую икону Божией Матери в будущий монастырь и обещал свое сотрудничество. Но в Бийске он решил хлопотать не о мужском монастыре, а о женском, – в этом смысле на него повлияла беседа с сотрудником миссии Невским (ныне томским архиепископом Макарием), который сказал, что на Алтае более необходим женский монастырь и что в Улале есть женщины, желающие составить общину. Тут же при помощи новых жребиев Мальков получил указания: «Помимо о. протоиерея просить царицу и владыку»; «Есть на это воля Божия»; «Ты на это призван». В Томске еп. Порфирий отнесся сочувственно к намерению Малькова⁵²; заинтересовал он им архим. Вениамина и иером. Владимира. Успешно и скоро добыв необходимые документы (докладную записку о монастырях прот. Ландышева, письменное заявление 12-ти новокрещенских женщин в Улале о желании жить там монашеской общиной и улалинских стариков о непротивлении их уступке и отводу под общину земли соседней к ним и принадлежащей Кабинету Его Величества, Мальков отправился в начале 1861 г. в Петербург. Но на первый раз он потерпел неудачу, потому что явился туда не с подлинными документами, оставленными в Томске, а с незасвидетельствованными копиями. По возвращении в Томск, он нашел большое сочувствие к своему делу в губернаторе А.Д. Озерском и, пользуясь этим, заодно, возбудил дело об отводе 3 тыс. дес. земли на р. Чулышмане, при впадении ее в Телецкое озеро, для устройства мужского монастыря. Пред этим он самолично побывал там. Так как земли на Алтае принадлежали к ведомству уделов, то для испрошения Высочайшего разрешения Малькову пришлось вновь ехать в Петербург (в нач. 1863 г.) и там он, благодаря приобретенным в высшем придворном кругу знакомствам, скоро исходатайствовал земли и под мужской монастырь⁵³ и под женскую общину (6444 д.). Далее дело пошло в св. синод, где и замедлилось.

Так рассказывает историю Мальков⁵⁴, не обмолвившись тут ни одним словом о содействии себе архим. Владимира. Между тем, вторично явившись в столицу, он и поселился у о. Владимира, и пользовался его столом и его помощью: так как Мальков был полуграмотен, то последний «составлял ему необходимые прошения, письма, доношения и пр. и пр., указывал на лиц, к которым следовало обращаться за помощью, наконец, познакомил его с некоторыми высокопоставленными особами, известными своею благотворительностию и сочувствием к миссионерскому делу»⁵⁵. Затем, когда состоялось (4 мая 1863 г.) Высочайшее утверждение синодального определения об учреждении женской общины в с. Улале, архим. Владимир открыл поток пожертвований на нее своей статьей об общине в «Христианском Чтении» (1863, июль). Но все же главную роль в этом деле сыграл Мальков, и не даром 23 мая м. Исидор выдал ему благословенную грамоту «за труды по учреждению в с. Улале женской общины». Ему же была затем выдана книга для сбора пожертвований на общину и он сам избрал для последней настоятельницу и уставщицу – обеих из серафимо-дивеевского монастыря.

15 февр. 1864 г. утверждено было государем постановление св. синода об уткрытии мужского благовещенского монастыря за Телецким озером на Алтае. «Место для благовещенского монастыря, – говорилось в протоколе св. синода, по долгом обсуждении и соображении избранное всеми близко знающими оное, соединяет в себе все условия, требуемыя целию его назначения, именно: центральность положения среди инородческого населения, способствующую установлению здесь и центра миссионерской деятельности, изобилие леса, сенокосных и удобных для хлебопашества пространств, с рыбною ловлею в озере, обезпечивающее безбедное содержание обители и представляющее нужнейший материал для построек и, наконец, уединенность и достаточную отдаленность от оседло-населенных мест, открывающую всю удобность к тихой и трудолюбивой жизни монашеской». По всем этим соображениям св. синод и остановился на Телецкове озере. К ним присоединилось обязательство Малькова употребить на устройство монастыря 10 т. р. собственных денег и населить его монахами; он представил даже росписки десяти человек, желавших поступить», в благовещенский монастырь. Мало того. Мальков приискал и настоятеля для него и вместе начальника всей алтайской миссии в лице преосв. Иеремии (Соловьева), б. нижегородского епископа⁵⁶. С своей стороны и архим. Владимир искал людей для заселения будущего благовещенского монастыря, – людей «не многоученых, а в смирении, терпении и любви готовых потрудиться елико дарует Господь». Так он писал об этом в Киев своему наставнику по монашеству иеросхим. Антонию, и последний 6 окт. 1864 г. отвечал, что у него есть на примете два человека и что он был бы рад, если бы эти два человека пригодились во главу угла новой обители. Архим. Владимир, примкнув к хлопотам Малькова о мужском монастыре, в одном только разошелся с ним. Мальков, желая добыть денег на постройку благовещенского монастыря (обещанных своих 10 тысяч у него не было), пришел к мысли об устройстве в Петербурге, на Сенной площади, миссионерской часовни, которая, по его уверению, могла бы содержать всю алтайскую миссию. Эта-то затея и показалась о. Владимиру пустой и не практичной, равно как и некоторым другим лицам, почему и была оставлена. Взамен часовни архим. Владимир предложил Малькову хлопотать об осуществлении такой меры, которая могла бы действительно обеспечить как алтайскую миссию, так и все прочие, именно об учреждении миссионерского общества.

Мысль эту Мальков воспринял и столько сделал для ее проведения в жизнь, что когда по учреждении Миссионерского общества в «Современном листке» честь этого дела была приписана архим. Владимиру, он обиделся и озлобился до того, что последний, «пораженный проявлением необычайно-щекотливого тщеславия его, снисходя к этой его слабости, печатно же отказался (в этой же газете) от лестного отзыва, всю честь и славу относя к г. Малькову»⁵⁷. Сам Мальков в своих воспоминаниях так раскалывает историю учреждения миссионерского общества. Еще пред своим отездом в Петербург (первым) он получил письмо от преосв. Пароения иркутского (б. томского) с приглашением позаботиться вместе с монастырями и о исмсионерском обществе. (Об этом же владыка писал ему вторично 18 ноября 1864 г., когда узнал об утверждении монастыря). Он будто бы тогда же и стал хлопотать, пока от имени семи петербуржцев не был представлен обер-прокурору св. синода⁵⁸ проект устава общества. Но этот проект попал куда-то в архив, так что когда Мальков во второй свой приезд в столицу справился о нем, его едва могли отыскать. Новый оберпрокурор (А.П. Ахтанов⁵⁹) отнесся сочуственно к Малькову, представившему ему проект, но только заметил, что придется ждать из-за границы возращения государыни императрицы, раз составители проекта устава записали ее покровительницей общества... Кто был составителем проекта – Мальков не говорит и имени архим. Владимира в этом рассказе совсем не упоминает, последний выступает только после, как новый начальник миссии... Уже это одно обличает тенденциозность воспоминаний Малькова, помимо других умолчаний, хронологической спутанности и противоречия историческим данным.

Инициатива учреждения миссионерского общества в России принадлежала, без сомнения, архим. Макарию Глухареву, который еще в 1838 г. посвятил ему много страниц в своих замечательных «Мыслях о способах к успешнейшему распространению христианской веры». Наш св. синод, как известно, отклонил этот проект, потому что он был связан с необходимостью перевода Библии на русский язык, чего тогда боялись как огня. Но «Мысли» о. Макария не погибли и нашли себе сторонников и защитников на родине их, в Томске. Это были преосвященные Парфений и Вениамин и о. Владимир. Еп. Парфений, кроме Малькова, писал об Обществе еще раньше в своем проекте, представленном в св. синод в начале 60-х годов⁶⁰. О том же писал архим. Владимиру пр. Вениамин в 1863 г.⁶¹ Таким образом идея Миссионерского общества принадлежала не кому-либо одному из трех этих лиц, – все они заимствовали ее от о. Макария Глухарева, но только один архим. Владимир выносил ее и дал ей вовремя благопотребное движение. Вот как сам он в записке, представленной в 1867 г. обер-прокурору св. синода, объяснял происхождение идеи, свое к ней отношение и мотивы своих действии. В течение 15 лет с того времени, как заронилось в сердце сочувствие к миссионерскому делу, я, писал он, не переставал интересоваться им. «Обстоятельства страннической жизни моей – в Орле, в Иркутске и Томске давали возможность только усилиться этому стремлению. Приезд мой на службу в Петербург еще более тому благоприятствовал. По близким связям с начальником забайкальской миссии, миссионерами алтайскими и энергически-хлопотливым Афанасием Мальковым, я находился с ними в постоянных сношениях; радовался их радостями, разделял их скорби и надежды на лучшее будущее. Но чем больше всматривался я в разные тогдашние условия и меры к осуществлению этих надежд, тем больше убеждался в необходимости осуществления той меры, которую давно еще признавал для сего наилучшею о. архимандрит Макарий. Я видел, что все разнообразные меры: –печатные воззвания к благотворителям миссии, хождения Афанасия Малькова за сбором денег и т. п. – могут оказать помощь делу только случайную, временную. Проектируемыя же Мальковым новыя учреждения (община и монастырь) для дого, чтобы принести желаемую от них пользу, сами потребуют внешней постоянной поддержки. Корресподенция с преосв. Вениамином, личные объяснения с приезжавшим в Петербург протоиерем Ландышевым, поучительный пример московского священника о. Николая Лаврова, своими единоличными усилиями поддерживавшего существование алтайской миссии⁶², встречаемое Мальковым в многих лицах сочувствие к миссионерскому делу и мои личные беседы и письменная корресподенция с разными лицами убедили меня в том, что наступило время для исполнения проектированного о. архим. Макарием предположения о миссионерском обществе: что только эта мера может дать благотворениям определенный и постоянный характер, а миссионерской деятельности – желаемое развитие, правильность и прочность. После долгих колебаний, я решил открыть занимаемую меня мысль высокопр. митрополиту Исидору и просить его мудрого руководства и архипастырского благословения. Его высокопреосвященство, приказал мне, предварительно начатия дела, испросить согласие на то и благословление тех преосвященных, непосредственному попечению которых вверено миссионерское дело на Алтае и в иркутской епархии.⁶³ Преосвященные Парфений, Вениамин и Иеремия (назначенный тогда в благовещенский монастырь строителем) с радостью приняли мое предложение и с отеческой любовию дали мне их святительское благословение⁶⁴. Я начал готовить проект устава Миссионерского общества»⁶⁵. Таково свидетельство самого о. Владимира об его участии в учреждении Общества. Что касается отношения Малькова к этому делу, то оно выяснилось лишь в это время. О. Владимир и прежде не скрывал от него своих планов, но теперь «предложил ему, вместо толков о часовне, ходить по Петербургу и проповедывать о миссионерском обществе; познакомил его обстоятельно с прошедшим ходом дела, наметил дальнейший, сдал ему свои предположения и, наконец, в последствии, – самый проект миссионерского общества. За собою оставил только обязанность быть руководителем Малькова и тайным его помощником», так что в «оффициальных делах об учреждении общества его имя никогда не упоминалось»... «Причины, побудившие меня – писал о. Владимир – сдать дорогое для меня дело на его (Малькова) руки, а самому видимо остаться в стороне, были следующие: а) замечание, сделанное мне одним из присутствующих тогда в св. синоде, преосвященным могилевским архиепископом Евсевием, что если начало этого дела по форме выйдет от лиц духовных, то, по господствовавшему тогда настроению духа, может не встретить желаемого сочувствия; а потому мне, как лицу духовному, благоразумнее будет прикрыть свою деятельность другим лицом; б) – моя собственная надежда на больший успех дела, если оно будет представлено исшедшим из самого общества, будет казаться делом, инициатива которого принадлежит одному из его среды; в) – сознание, что Мальков как человек, не обязанный никакими должностями, может свободно посвятить себя этому делу»⁶⁶.

Таким образом Мальков был только орудием в руках архим. Владимира, но орудием он оказался очень ловким и искусным, он имел способность проникать всюду и всех заставлять выслушивать себя. Проник он и в придворный круг, где заинтересовал будущим миссионерским обществом нескольких сиятельных дам, между прочим княгиню Е.А. Васильчикову. Дамы эти и до того составляли маленький миссионерский кружок, задавшийся целью помогать материально алтайской миссии. Объединил их этой идеей все тот же иерем. Иоанн, алтайский миссионер⁶⁷. С 1860 г. втечение трех лет оне собрали и доставили в миссию 4573 р. 82 к., на каковыя деньги устроено было новое отделение миссии в кузнецком округе, построена церковь в Чемале, устроен молитвенный дом в Билюле и оказаны пособия новокрещенным. Во главе кружка стояла сама государыня, пожертвовавшая иконостас, поступивший в Чемальскую церковь⁶⁸. При посредстве этих дам Малькову нетрудно было получить доступ и к государыне Марии Александровне, хотя она находилась тогда в Ницце, при постели умиравшего от чахотки старшего сына, цесаревича Николая Александровича. С письмом к ней Т.Б. Потемкиной и с фельдегерем, Мальков очутился в марте 1865 г. в Ницце и явился к своей старой знакомой А.Е. Тютчевой. Когда Тютчева доложила царице, что к ней приехал человек из Сибири, та ужаснулась: «да разве нельзя было написать?» – спросила она. Затем 15 марта ей был представлен Мальков, который доложил об учреждении миссионерского общества и просил ее принять общество под свое покровительство. ее величество обещала сделать это, когда общество будет утверждено, а также вписать пожертвование, когда ей будет прислана за подписью митрополита сборная книга: тоже обещала и за великих князей. И, действительно, после государыня пожертвовала на устройство школы, больницы и богадельни в женской общине 200 р., столько же государь, 100 р. наследник, 150 р. великие князья и 250 р. собрала Евгения Максимилиановна.

Узнав, что обратный путь Мальков хочет совершить чрез Париж, государыня советовала ему обратиться там к прот. Васильеву. Знакомство с последним очень помогло Малькову. О. Васильев написал воззвание к русским в Париже и указал их адреса. С помощью их Мальков собрал около 2 т. рублей зол. и вписал в будущее общество свыше 25 чел. По возвращении в Петербург и утверждении общества Мальков приобрел в два месяца тысячи полторы членов, да в Нижнем на ярмарке человек до 1000, жертвовавших от рубля до ста. здил он и по другим местам, – был в Калуге, Волхове Белеве. Всего ко дню открытия общества (21 ноября 1865 г.) Мальков записал в члены до 5 т. чел. с 25 т. рублей ежегодного взноса⁶⁹. Поразительно малы были по сравнению с этими приобретения о. Владимира, который рассыпал подписные листы по своим знакомым… В апреле 1865 г. его товарищ по академии, оренбургский священник Стефан Семенов кроме себя вписал только двоцх членов. Впрочем он объяснил малый свой успех тяжелым экономическим положением оренбуржцев и предлагал архим. Владимиру обратиться с воззваниями ко всем преосвященным. Нужно, впрочем, сказать, что о. Владимир письмами к своим многочисленным знакомым возбудил еще задолго до открытия общества интерес и сочувствие к нему и желание помогать делу. Любопытны письма к нему подполковника Вл. Винтера из г. Кутна варшавской губ., пославшего ему 1 июня 1864 г. карту всемирной миссии на немецком языке и воззвание на русском. Уроженец петербургской губернии, «русский по воспитанию, подданству и чувству патриотизма, но немец евангелического исповедания», Винтер думал, что разногласия между христианскими исповеданиями не составляют сущности христианства и что она – в признании единого троичного Бога и совершенного Христом спасения, Читая отчеты заграничных и некоторых русских миссий, он пожелал и сам послужить распространению христианства и перевел на русский язык изданное в 1861 г. в Риге воззвание к евангелическим единоверцам в России, частью сократив, частью дополнив на основании миссионерских отчетов. С теплой верой во всемогущество Божие, Винтер возымел намерение напечатать это воззвание и распространить чрез периодические издания, для чего и послал его архим. Владимиру. При этом он выразил желание читать текст воззвания, написанного самим о. Владимиром и вступить в члены составлявшегося в Петербурге миссионерского общества. Участие иноверца Винтера в миссионерском деле напоминает содействие алтайской миссии в 1840 г. католика Гааза, написавшего воззвание о пожертвованиях и хлопотавшего об его напечатании, хотя и неудачно. Неудачны были хлопоты и Винтера, но по вине... архим. Владимира, который не только не дал хода воззванию, но и не возвратил его автору, несмотря на напоминания последнего⁷⁰.

Официальный ход дела по утверждению и открытию Миссионерского общества был таков. 1 мая 1865 г., по совещании с архим. Владимиром, семь петербургских граждан⁷¹ подали в св. синод прошение о разрешении учредить им православно-русское миссионерское общество, приложив к нему проект устава общества, составленный архим. Владимиром. Св. синод разрешил и благословил и затем 16 июля последовало Высочайшее утверждение устава общества. Торжественное открытие общества замедлилось по видам Малькова, который желал к тому времени возможно шире распространить его известность и собрать побольше членов и пожертвований. Наконец, оно состоялось 21 ноября в домовой церкви Т.Б. Потемкиной, которую Мальков предполагал поставить председательницей совета общества. Но по баллотировке председателем был избран Герасим, епископ ладожский, в члены же совета попали: архим. Владимир, архим. Герман, наместник лавры, Т.Б. Потемкина, кн. Н.С. Голицин, Н.И. Погребов, В.Е. Громов и С.Е. Соловьев, секретарем И.Т. Осинин, профессор духовной академии, и казначеем И.А. Варгунин. Балотировке членов совета и самому открытию общества предшествовала речь о. Владимира, в которой он, познакомив собравшихся с историей возникновения миссионерского общества, его задачами и трудами в Сибири проповедников Евангелия, просил о материальной и нравственной поддержке и о доверии им⁷².

21 ноября архим. Владимир фигурировал не только как инициатор миссионерского общества, но и как начальник и строитель благовещенского монастыря и начальник алтайской миссии. В этих должностях он был утвержден св. синодом только накануне, 20 ноября⁷³, после отказа от них еп. Иеремии. Отказ этот, мотивировавшийся «слабостью старческих сил», последовал еще 24 мая. Когда Мальков предлагал владыке принять на себя устройство монастыря на Чулышмане и управление алтайской миссией, то он имел в виду репутацию его, как «лица в иноческом деле искусного, мудрого и богоугодного», но не принял в расчет его лет и его кабинетного образа жизни. И вот мы видим, что он в течение всего года, пока числился начальником миссии и строителем монастыря, думал об отставке и почти ничего не сделал для них. Знаем только, что он пожертвовал на монастырь 1300 р. (билетами нижегородского банка) и обращался 14 мая 1865 г. к преосв. Порфирию (Успенскому) с просьбой помочь от михайловского монастыря сооружению в благовещенском монастыре храма и приюта для благовестников-иноков⁷⁴, да посылал для алтайских новокрещенных крестики и деньги на содержание одного ученика кебезенского училища⁷⁵. Впрочем, согласно своему желанию, он до конца жизни числился в составе братии благовещенского монастыря⁷⁶.

Пр. Иеремия уже летом 1864 г. задумал отказаться от своих миссионерских обязанностей, – потому что, как объясняет Мальков в своих воспоминаниях, много дурного об Алтае насказал ему прот. Ландышев, приезжавший в начале 1864 г. в столицы, чтобы отстоять свое положение. В августе этого года в томской губернии циркулировал привезенный туда Мальковым слух, что на его место назначен архим. Владимир с возведением в сан епископа барнаульского. Слух этот оправдался только чрез год и то не вполне. Когда пр. Иеремия сложил с себя алтайские заботы, лица, интересовавшиеся миссией, стали называть его преемником архим. Владимира. На него и указали м. Исидору Мальков и иером. Макарий, алтайский миссионер (ныне архиеп. томский), живший тогда в Петербурге. Но когда предложили это место о. Владимиру, он долго не мог решиться. О своем колебании он писал 7 июня 1865 г. еп. Иеремии⁷⁷: «Вдруг и необдуманно сказать: да или нет, – было бы делом неблагоразумным и сугубо неполезным. Но когда начинаю соображать все, что является в душе и за и против, то, при всем старании моем, весы воли моей колеблются только, а не склоняются решительно ни на ту, ни на другую сторону. Конец слова: если бы я ясно увидел в сем деле волю о мне Божию, то, нисколько не колеблясь, вверил бы свою судьбу настоящему направлению обстоятельств. Но крайне опасаюсь принять желания людские, может быть ошибочныя, за глас Божий. С другой стороны, страшусь оказаться непослушным. Скажу вам, как отцу духовному, чего, сколько помню, никогда никому не открывал: –вот уже более десяти лет в душе моей обносится, особливо при ектении об оглашенных, молитва ко Господу о том, чтобы Он дал мне так или иначе послужить делу миссионерскому. Настоящее приглашение не есть ли знак того, что, конечно Богом же внушавшаяся, молитва моя исполниться должна служением в алтайской миссии?.. Правда, Богу благодарение, в последние годы мне досталось на долю утешение внести некую ничтожную лепту на послугу миссионерству алтайскому и забайкальскому некиим содействием посредственным: может быть этим только и должна ограничиться доля моего участия? Правда, некоторые говорят, что, оставаясь здесь в С.-Петербурге, я также могу быть полезным (другие говорят, якобы и более полезным) миссионерскому делу вообще, нежели приняв в нем непосредственное участие на Алтае, особливо теперь, пока миссионерское общество... еще не организовалось и не получило определенного направления... И новое недоумение возникает во мне самом. Вы писали мне, что начальник миссии должен быть епископ, и я согласен с этим; но если я пойду в миссию, то тем самым отниму возможность у алтайской миссии видеть у себя начальника епископа, самым саном своим могущего дать особую силу и движение апостольскому делу, значит оказал бы делу не пользу, а ущерб. И это – немногие из недоумений, волнующих меня». За разрешением этих недоумений о. Владимир тогда же обратился еще к своему забайкальскому другу еп. Вениамину. Тот для решения вопроса прибег к молитве и жребиям, взятым с десницы свят. Иннокентия иркутского. Но из трех вынутых жребиев только второй был за Алтай, первый же и третий были против⁷⁸. Колебания о. Владимира кончились только в средине ноября, когда на предложение обер-прокурора гр. Д.А. Толстого он ответил: «я монах; дал обет послушания, куда назначат, туда и пойду».

Эти колебания архим. Владимира и эта нерешительность представляются малопонятными в виду того, что давнее желание посвятить себя миссионерской деятельности как раз в это время перешло в определенное стремление на Алтай и именно на Телецкое озеро. Об этом знали его и томские и иркутские друзья. 24 августа 1863 г. преосв. Вениамин по поручению арх. Парфения предложил ему быть начальником иркутского отдела иркутской миссии. Но архим. Владимир, думая об Алтае, не решился принять его, как по той же причине отклонил предлагавшееся ему ректорство в саратовской семинарии и викариатство в разных епархиях⁷⁹. Хотя он и не добивался начальнического поста на Алтае, но назначение туда еп. Иеремии надолго ослабило его решимость принять на себя обязанности по управлению миссии и устройству монастыря. Тем не менее о. Владимир до самого своего назначения не оставлял забот об успехах как миссии, так и монастыря с общиной, и все время находился в курсе дела, благодаря, с одной стороны, близости к синоду, а с другой –сношениям с Томском и с Алтаем. Еще ближе ознакомился он с делами миссии, когда прибыл в Петербург ее начальник, прот. Ст. Ландышев.

История еще не сказала всего о деятельности этого учепика и преемника архим. Макария Глухарева. Но если алтайская миссия сохранила характер и верность традициям своего замечательного основателя, то этим она обязана в значительной степени о. Ландышеву, который соблюл заветы своего учителя и передал их ненарушимыми своим преемникам. Когда архим. Владимир назначен был начальником алтайской миссии, он постарался удержать в ее составе о. Стефана, хотя последнему, низведенному после 20-ти-летнего управления ею в подчиненное положение, естественно было искать себе места на стороне. Преосв. Вениамин советовал архим. Владимиру «сойтись» с Ландышевым⁸⁰. Но и сам о. Владимир высоко ценил его и на первых же порах имел случай оградить его неприкосновенность от покушений со стороны совета миссионерского общества.

Что архим. Владимир был далек от мысли внести новые начала в жизнь алтайской миссии, а намерен был только примкнуть своими трудом, усердием и образованием к установившемуся строю, видно из одного его чернового наброска, сделанного после утверждения в должности. Здесь мы читаем следующие его заметки: «У миссионеров спросить: какую задачу иметь в виду –русифицировать или нет? и в какой мере с русским языком знакомы они (инородцы?)? и как относятся к русскому языку и русской грамоте и как смотрят на знающих русский язык, и в каком обеме нужно и навсегда ли богослужение на туземном языке?.. Необходим в этом важном деле в собственном смысле план, в котором показаны были (бы) кроме основной мысли: что в этом деле и в мерах главное и что вспомогательное; что существенное и что временное, что обязательное и что зависит от благоразумия проповедников. ΝΒ. Недостатком плана может быть направление его более политическое, чем апостольское».

Вместе с тем этот набросок свидетельствует, как ревностно архим. Владимир принялся за новое дело и как широко его хотел поставить. На том же черновом листке значатся следующия его предположения п планы: «Просить у обер-прокурора всех бывших от синода инструкций миссионерам. Спросить в синоде проект пр. Герасима о миссионерском институте⁸¹ и проект пр. Иннокентия о братстве в Благовещенске. ΝΒ. Братства иметь в виду и на первый раз в Чемале. Просить чрез Потемкину разрешения госуд. на покров, и на сообщение начальнику губернии и генерал-губернатору и чтобы чиновники о том объявляли, но не письменно... Пожалуй и свидание с государыней... Просить у пр. Евсевия книжки его⁸² и советов». О книгах для миссии и журналах архим. Владимир просил и других людей и учреждения, напр. киевскую академию. А в петербургскую академию он обратился с просьбой предложить студентам, не пожелает ли кто из них вступить в состав алтайской миссии, с тем, чтобы ежемесячно представлять ему отчеты о своих занятиях, если будут жить не у него. И двое из студентов – Солодчин и Макушев – согласились и уехали с о. Владимиром на Алтай. Обращался архим. Владимир за помощниками и к некоторым преосвященным, напр. к Павлу олонецкому, с просьбой об отпуске в благовещенский монастырь пожелавших туда ехать монахов. В Москву к одному брату-соревнователю православно-миссионерского дела он адресовался с просьбой – 1) предложить знакомым купцам взять на себя доставку на Алтай пожертвованных веицей и 2) собрать среди знакомых разных простых материй, простого черного сукна, холста, сарпинки, простенького ситцу, головных платков, халатного тику, черного коленкору для одеяния голых и полуголых инородцев по русскому обычаю.

В интересах распространения в русском обществе сведений о миссиях и привлечения к ним пожертвований, архим. Владимир надумал завести при миссионерском обществе свой орган в виде газеты ли, журнала или сборника. Сохранилось письмо его к архиеп. Иннокентию камчатскому, в котором он просил совета и поддержки этому органу и сотрудничества – присылкой статистических сведений о камчатской епархии в миссионерском отношении и руководительных замечаний его для миссионеров. В связи с этим литературным предприятием стоит предложение, сделанное 4 мая 1865 г. о Владимиру протоиереем В. Гречулевичем. Редактор-издатель «Странника» находил нужным укрепить 'русское миссионерское общество приобретением дома, типографии, духовного журнала с газетой и склада книг. Он предлагал уступить свой журнал, печатавшийся в 10.000 экз., за тысячу рублей ежегодной платы в течение десяти лет и за 500 р. в течение тех же десяти лет издававшийся при «Страннике» «Современный листок политических, общественных и литературных известий». Он полагал также, что продадут и типографию, в которой печатался «Странник», за 20 т. р. вместо 30 т.⁸³. Но планы о. Гречулевича не осуществились, дом не был куплен, типография и журнал тоже. Общество завело свой орган, который под «Названием «Записки миссионерского общества» вышел в четырех выпусках (1866–1868). В 1868–9 г. органом мисс, общества называла себя газета «Деятельность». Но оба эти издания служили не столько обществу и миссиям, сколько партии кн. Голицына.

Тем не менее и помимо собственного органа молодое общество располагало некоторыми средствами. Один Мальков собрал целый капитал. В течение пяти лет (с 1861 по 1865 г.) он, как видно из представленного им 5 дек. отчета, собрал 28.878 р. 46 к. Правда, огромная часть этой суммы была им издержана, именно 9.195 р. 50 к. на устройство улалинской общины, 5.560 р. на устройство благовещенского монастыря, 4.626 р. 50 к. на переезды и переписку. Совету он передал только 4.612 р. 96 к. наличными, да 4.461 р. 60 к. векселями, которые впрочем оказались пустыми⁸⁴. Из этих денег 4 т. р. были отданы советом архим. Владимиру «на главнейшие из миссионерских нужд на Алтае». Кроме того, о. Владимир получил 6 т. рублей от кн. Е.А. Васильчиковой с следующим назначением: а) 1.500 р. на церковь в благовещенском монастыре, б) 1.000 р. на построение пяти домов для бездомных новокрещенных, в) 1.000 р. на обзаведение пяти или шести семействам, г) 1.000 р. на дом для сестер милосердия улалинской женской общины, д) 750 р. на больницу и е) 750 р. на школу. Сверх этого кн. Васильчикова имела выслать еще 4 т. р. Эти десять тысяч принадлежали не ей самой, а получены были по духовному завещанию от ее друга Ек. Вас. Казаковой «на истинные богоугодные дела». Вручая о. Владимиру деньги, кн. Васильчикова обязала его отчетностию пред собою (но не пред советом миссионерского общества)⁸⁵. На себя лично Васильчикова приняла труд сбора пожертвований на алтайскую миссию помимо совета же. Она разослала своим киевским знакомым приглашения присылать ей ежегодно к Пасхе деньги для передачи их начальнику миссии, который бы отчитывался в них пред нею одной. К концу марта 1866 г. у нее уже собрано было около 500 р. У другой благотворительницы, Т.Б. Потемкиной, было столько же; посылая их в конце мая, она писала, что еще вышлет 1000 р. на окончание построек. В марте совет общества выслал 500 р., да по дороге о. Владимир собрал еще 264 р. 60 к. В кружке же Потемкиной организована была лотерея в пользу миссии. Впрочем, до 6 марта собрано было только 120 выигрышей. Сообщая об этом о. Владимиру, М.Д. Княжевич писала, что горячей ревнительницей миссии является приехавшая в Петербург виртембергская королева Ольга Николаевна, которая пред тем устроила лотерею в ее пользу у себя в Штутгарте.

Что касается помощи миссии от духовных властей, то архим. Владимир получил из св. синода полный комплект церковной утвари, полный круг богослужебных книг и по одному экземпляру книг, изданных св. синодом на славянском и русском языках, 4000 р. на содержание миссии, прогонные деньги до Телецкого озера, 1500 р. подемных, да 60 р. на путевыя издержки двум отправившимся с ним студентам дух. академии.

С такими материальными средствами и при столь благоприятных обстоятельствах архим. Владимир выехал 10 янв. 1866 г. с Макушиным, Солодчиным, Мальковым и Н. Козловым, скончавшимся в дороге (в Екатеринбурге) и двумя иноками из калужской оптиной обители. В Нижнем он молился вместе с пр. Иеремией, который благословил его в путь своей любимой панагией и завещал любить Алтай так, как он любит Кавказ⁸⁶. В Омске он виделся и заручился расположением генерал-губернатора А.О. Дюгамеля, в Томске был принят с «душевной радостью» еп. Виталием и с неподдельным восторгом встречен был на Алтае миссионерами. «Еще по службе его в Томской семинарии они знали его, как человека благодушнейшего, большего хлебосола, веселого, становившегося со всяким на дружескую ногу, а главное задушевного, с которым можно отвести душу, заглушить печаль, найти подержку при горе или оплошности». Прибыв в Улалу 23 марта, новый начальник миссии поспешил познакомиться с своими соработниками, для чего вызвал их к себе и отпустил, снабдивши их между прочим «разными руководствами для училищного и вообще народного употребленияи поручивши им представить соображения о служебных действиях миссионерских. Вслед за тем архим. Владимир в начале мая предпринял с Мальковым объезд миссионерских станов и новых монастырей. Невеселая картина открылась тут пред ним. Обнаружились прежде всего неудобства избранного Мальковым места для благовещенского монастыря, неправда в его представлениях и донесениях о нем и нечестность в его действиях. Мальков, указывая на Чулышманскую долину вблизи Телецкого озера, как пункт центральный и очень пригодный для устройства миссионерского монастыря, ссылался на прот. Ландышева и на других алтайских миссионеров, которые будто бы тоже признавали его лучшим и удобнейшим. Оказалось теперь, что большинство из них даже не видалось с Мальковым и что все – другого мнения о пригодности избранного пункта. Теперь миссионеры писали, что, помимо отдаленности его от центра миссии (250 в.) и недоступности его, занятие под монастырь Чулышманской долины, единственной пригодной к землепашеству и отданной под именем пустопорожней, вредно и в миссионерском и государственном отношении, так как лишает земли двоеданцев⁸⁷, с ропотом переехавших на далекие и менее пригодные места. Открылось затем, что Мальков все еще не выполнил некоторых своих обещаний пред св. синодом, – что «благовещенский монастырь Мальков строил не на 10 тысяч, рублей собственных денег, как обязался пред св. синодом, а на сборные миссионерские деньги, да и тех вывел в счетах чуть не вдвое более, чем употребил в действительности», и что «те 10 человек, подписку которых Мальков представил св. синоду, как обещающихся вступить в число братии благовещенского монастыря, – были люди женатые, а иные и многосемейные»^88.. Не лучше обстояло дело в женской общине в Улале. Те постройки (больница, приют, училище), устройство которых по его отчетам считалось законченным, о которых он даже всеподданнейше доносил государыне и на которыя издержаны были солидные суммы, – оказались несуществующими. К самой общине Мальков стал в чисто начальнические отношения и сам он, и избранная им настоятельница признавали общину независимой от начальника миссии. Денежные дела ведал Мальков, который собирал пожертвования от имени сестер общины и сам ими распоряжался. В общине не велась даже приходо-расходная книга: настоятельница объясняла это тем, что «отец (Мальков) не велит связываться с бумагами, – бумага погубит». Наконец, община до приезда архим. Владимира не имела почти миссионерского значения и местного характера: из 40 сестер инородок было только 9. Открылось наконец, что все вообще действия Малькова по алтайской миссии отличались недобросовестностью. В члены миссионерского общества он вербовал самым безстыдным образом. Выпросивши, напр., несколько рублей на миссию, он записывал жертвователя как действительного члена общества и обязывал вносить деньги ежегодно. Или вносил в списки членов своих кредиторов и ставя сумму своего долга им, как ежегодный вклад в миссионерское общество, поздравлял их из Петербурга от имени совета общества с новым званием и просил прислать ему помеченные суммы. У иных собирал пустые векселя... Жаловались на Малькова архим. Владимиру разные поставщики, подрядчики, крестьяне и инородцы, что им Мальков то не додал половины заработанных денег, то заставил росписаться в получении того, чего и не давал, то написал в книге втрое и вчетверо дороже против цены взятого материала, то обманул⁸⁹.

Горько было архим. Владимиру разочароваться в человеке, который, казалось, так бескорыстно служил делу миссии. Но интерес миссии побуждали его вступить с Мальковым в борьбу, которая продолжалась несколько лет и стоила о. Владимиру больших усилий и трудов. И сам по себе Мальков был очень нахален и хитер, так что тягаться с ним было не легко, а затем он нашел себе сильную поддержку в новом составе совета миссионерского общества. Старый, первый совет существовал недолго. Тотчас по его организации в нем определились три партии – купеческая, духовная и кн. Голицына, из которых каждая вступила в борьбу с двумя другими, – и к февралю 1866 г. Совет распался. Вышел из него кн. Н.С. Голицын, обиженный непринятием его предложений о приобретении книги Башуцкого («Алтайская дух. миссия») и заведении парусной лодки для плавания по Телецкому озеру. О.Е. Соловьев уехал за границу. Погребов и Громов перестали посещать заседания совета по множеству своих дел, а Потемкина – по старости и болезни. Председатель общества, преосв. Герасим совсем вышел из совета за назначением в Самару. Таким образом оставалась на лицо меньшая половина состава совета. Между тем приближался день общего собрания общества, на котором должны были произойти новые выборы – и светские члены его, недовольные прежним составом совета, стали подбирать партию для проведения новых членов–не из духовенства и не из купцов. Во главе недовольных стояли С.О. Бурачек, генерал, редактор журнала «Маяк», и его сын Евгений Степанович, капитан генерального штаба. Оба они находились в очень хороших отношениях с архим. Владимиром, но не благоволили к духовенству вообще настолько, что первый предлагал внести в устав миссионерского общества статью: в члены совета не избираются лица духовного сана⁹⁰. Агитация против духовных и купцов велась энергично и открыто; в зале годичного собрания 27 февраля партизаны кн. Н.С. Голицына прямо обменивались списками желательных кандидатов. При небольшом числе собравшихся членов общества (31 чел.) можно было смело действовать, – и кн. Голицын обличил прежний совет в бездеятельности и был сам избран в председатели нового совета, в который кроме него, за отказом Т.Б. Потемкиной⁹¹, архим. Германа, проф. Осинина и Погребова, вошли: Н.В. Варадинов, Л.П. Батюшков, В.А. Васильев, С.Е. Соловьев, казначей И.А. Варгунин – чиновники, А.Д. Крылов, А. Шульгин, секретарь Е.С. Бурачек – военные. Таким образом духовенство и купечество не получило в новом совете места, что, понятно, должно было лишить миссионерское общество нравственной и материальной подержки. Новый совет не пользовался, правда, доверием и в светском кругу. Кружок светских дам, знакомым Т.Б. Потемкиной, решил было составить свой дамский комитет, хотя и не порывая связи с советом, для попечения о нуждах алтайской миссии, предоставив совету заботу о киргизах, инородцах енисейской губернии и др. На такое решение дам повлияло как то, что оне и прежде благотворили алтайским именно инородцам, так и их симпатии к новому начальнику алтайской миссии (а личные симпатии всегда были полезны и для самой миссии – еще со времен архим. Макария) и изменение отношений к последнему нового совета миссионерского общества.

В состав этого совета вошло много почитателей А.Г. Малькова, всецело очарованных им и искренно возмущавшихся тем, что его труды на пользу миссии не были оценены первым советом. И вот созванное 24 апреля чрезвычайное собрание общества, вопреки уставу, облекло Малькова новым званием «попечителя алтайской миссии и непременного члена совета миссионерского общества, поручило совету напечатать обзор деятельности Малькова и выразить ему письменную благодарность от имени общества за его пятилетние неутомимые труды. Исполняя последнее поручение, совет писал между прочим А. Малькову: «Вы не откажетесь, по званию попечителя алтайской миссии, сообщать совету о всех нуждах ее, о деятельности и успехах оо. миссионеров в обращении язычников... и вообще доставлять самые обстоятельные сведения о миссии... В течение пятилетней деятельности вашей, вы приобрели всеобщее, полное доверие, которое нисколько не умалилось теперь...»⁹². Окрыленный этим доверием и снабженный такими широкими полномочиями, Мальков совсем перестал знать архим. Владимира и миссионеров. «Вообразивши себя полномочным лицом в миссии, (он) стал относиться к начальнику оной с крайнею дерзостию и нахальством, являлся к нему с требованиями, выраженными дерзко и не имевшими никакого основания (напр. – письменно требовал от него отчета о состоянии миссии и таких сведений, которые совет миссионерского общества поручил самому Малькову собрать на месте); в глаза и за глаза пред миссионерами называл начальника миссии самыми поносными названиями (фарисеем, наемником, безбожником), и чтобы уронить его пред подчиненными, дерзко осуждал его действия. Не менее дерзко обращался он с другими миссионерами, позволял себе делать им строгие выговоры относительно прямых. их пастырских обязанностей, требовал от них таких распоряжений касательно новокрещенных, которые были и незаконны, и вредны: напр. – отбирать собственные дома у одних достойных новокрещенных и отдавать другим, не заслуживающим того. Позволял себе, далее, письменными, за печатью попечительства⁹³, предписаниями поручать одним из крещенных инородцев наблюдать за другими, по исполнению ими церковных постановлений, и, в случае ослушания, доносить ему, а он совету. Даже позволил себе посылать к одному из членов миссии и потом к архим. Владимиру новокрещенную инородку с требованием – воскресить умершего ее сына». Мальков распускал слухи о личном доверии к нему императрицы и, заставивши однажды миссионера, иером. Дометиана, крестить неподготовленного зайсана Кобука, велел записать крестною матерью императрицу, а воспреемником его, Малькова. Разъезжая по станам, он раздавал новокрещенным благословение, заставляя их целовать ему руку, и распускал слух, что язычники за крещение имеют право требовать себе полное обеспечение, и многие инородцы стали предъявлять миссионерам подобные претензии⁹⁴. Дискредитируя миссионеров в глазах инородцев, Мальков внушал им представление о себе, как о лице важном и страшном. Алтайцы называли его «купцом на́большим над всеми попами» (ходоин ончо абыстан артык). В заключение всего, на Алтае появился брат Афанасия Малькова Иван, открывший здесь широкую винную торговлю и развращавший инородцев водкой. Хотя это подрывало миссионерскую деятельность – оба брата были друзьями⁹⁵.

Открыв Малькову самый широкий кредит и освободив его от всякого контроля и учета, совет миссионерского общества употребил все силы на то, чтобы проверить все действия архим. Владимира и не дать ему возможности израсходовать самовольно хоть одну копейку. Не успел еще он доехать до Алтая, как совет потребовал у него отчета о состоянии миссии и об употреблении выданных ему денег. Чрез несколько дней это требование повторено было по телеграфу. В то же время молодой Бурачек, известив о. Владимира, что «Господу угодно (было) призвать и его на великое дело служения язычникам», тоже торопит его с отчетами. Проводя параллель между Владимиром равноапостольным и о. Владимиром, из которых первый спас от гибели миллиарды душ, Бурачек выразил надежду, что и второму не откажет Господь Бог дать ту же милость, только... «из неподвижного нужно перейти в монашество подвижное». «Пишите чаще и больше – поощрял он о. Владимира. Верьте, что совет в состоянии более сделать, чем преосвященные, каковы теперь в синоде. Общество существует 4 месяца, а преосвященные, в епархиях которых находятся миссии, даже не уведомлены св. синодом. Хорошо сочувствие. Будете на нашей стороне – не выдадим, а поможем. Верьте, что мы понимаем ваше делание гораздо лучше, нежели кто из ваших духовных. Инструкций вам не дадим, потому отсюда писать их – нелепо и глупо... Побольше бомбандируйте совет, пока он в силе, и в нем есть энергия. Куйте железо, пока горячо». С подобными призывами Бурачек обращался и к епископу селенгинскому Вениамину. Но чрез месяц, 28 апр., Бурачек меняет свой благожелательно-хлопотливый тон на недовольный и угрожающий. «В своей речи, – писал он о. Владимиру, – вы просили о доверии, которое оправдаете. А на деле не то. Прошло 6 месяцев со дня открытия общества, а вы ни строки не прислали в совет. И преосв. Вениамин молчит. Это более чем странно, это непростительно. Или вы ждете денег? А если не пришлем? И не пришлем, потому что не знаем, на что тратите. Плохо вы, отцы, действуете. А можете сделать столько в один год, что с таким трудом ваши предшественники не могли сделать в 30 лет. Все что прежде связывало, стесняло, теперь легко можно разрешить». Пр. Вениамин не совсем молчал и «резко» отвечал ему на его «ухарские выходки». «Раз видевши где-то иностранных миссионеров, – писал о нем Вениамин Владимиру (13 июля 1866), – он воображает себя таким знатоком миссионерского дела, что считает себя в праве делать грубые замечания и наставления. Не спускайте и вы ему, а то он, пожалуй, сядет на шею. Он вообразил себя помощником Господу Богу в устроении миссионерского дела в России».

Но что касается архим. Владимира, то имели основание шедшие отовсюду – и из Петербурга, и из Москвы, и из Томска – жалобы на то, что он не пишет. Он не отвечал друзьям, не давал ответа и на деловыя письма. Весь 1866 год он так был занят ознакомлением с состоянием алтайской миссии и приведением ее в должный порядок, что ему некогда было делиться сведениями о том даже с советом. А последний продолжал атаковать его требованиями этих сведений. После мартовской телеграммы, новое требование отчета послано было в июле. В августе опять ряд вопросов о состоянии миссии и деятельности о. Владимира с угрозой прекращения денежного пособия за промедление. В октябре – шестое требование. Наконец в январе 1867 г. последовала жалоба на него обер-прокурору св. синода. Но уже в декабре 1866 г. архим. Владимир подал голос. 21 числа он «отправил в совет миссионерского общества примерную смету предполагаемого расхода на алтайскую духовную миссию в 1867 г. В этой смете подробнейшим образом были выставлены все нужды миссии, необходимость открытия новых пяти станов и, соединенная с сим, надобность в построении новых церквей, школ и домов для служащих, исчислены расходы на содержание миссионеров, учителей и учительниц, псаломщиков, толмачей, школ и общежитий при них, на пособия новокрещенным постройкою для них домов, покупкой земледельческих и хозяйственных орудий, домашняго скота, хлеба и пр. Все расходы исчислены в 40.222 рубля. К смете была приложена обстоятельнейшая объяснительная записка, из которой, как на ладони, можно видеть состояние, деятельность и потребности миссии того времени. Чрез пять дней, именно 26 декабря 1866 г., архимандрит послал кн. Н.С. Голицыну обширное письмо, где, высказав полное свое разочарование в Малькове, разоблачил все его лживые сведения, какие напечатаны были в Православном Обозрении, и описал весь вред, причиняемый им миссии»⁹⁶. Таким образом, архим. Владимир выступил с разоблачениями Малькова спустя слишком полгода после того, как для него раскрылся весь неблаговидный характер его действий, – уже после того, как установился правильный обмен донесений и отношений между советом мисс, общества и «попечителем алтайской миссии» и лживые сведения последнего были распространены путем печати. Понятно, что сообщения и письма о. Владимира не произвели желательного действия и не разбили того предубеждения против него, которое создал Мальков при его продолжительном молчании. Напротив, оно могло увеличиться, когда получено было в Петербурге его письмо от 1 января 1867 г., кн. Васильчиковой. Из него открылось, что о. Владимир, забыв содержание сметы, по которой он должен был израсходовать данные ею деньги, поступил так. Оставив 6 т. р. в Томске, в банке, он в счет Казаковского капитала 1) купил хлеба и одежды для братии и новокрещенных, 2) построил в монастыре корпус в 8 келлий, 3) обработал и обсеменил 4 дес. для монастырской братии. Кн. Васильчикова была огорчена тем, что ее воля не была исполнена и решительно отказалась отнести эти расходы на казаковский капитал. Настаивая на том, чтобы он был употреблен согласно назначению, кроме церкви, которая могла быть выстроена и не в монастыре, княгиня напоминала, что ими предполагалось дать имя Казаковой той деревне, которой будет положено начало расходования этих денег, почему желала, чтобы в ней сосредоточена была большая часть сметных построек. От степени успешности выполнения этого плана она ставила в зависимость выдачу остальных 4 т. рублей⁹⁷.

Между тем Мальков в феврале 1867 г. отправился в Петербург. Предугадывая цель его путешествия, архим. Владимир 5 марта послал обер-прокурору св. синода такую телеграмму: «Барнаульский купец Афанасий Мальков, известный до сего времени своим участием в устроении миссии, оказывается теперь человеком недобросовестным, неблагонадежным н вредным для нея. Вероятно, что Мальков находится ныне в С.-Петербурге с целию не доброю для миссии». Но телеграмма эта ничего не предупредила и ничему не помешала. Ни обер-прокурор, ни синод не имели влияния на Миссионерское общество, которое по-прежнему держалось политики недоверия и недоброжелательства к архим. Владимиру и оо. миссионерам. Хотя 12 февраля 1867 г. вновь изменился состав совета и во главе его стал член св. синода, архиеп. Василий (Лужинский, – деятель воссоединения униатов в 1839 г.), но по своим летам и безвольному характеру он не мог наладить отношений совета к алтайской миссии и даже сам подпал влиянию секретаря Бурачка. Вдохновителем же последнего сделался приехавший в столицу Мальков. 18 апреля совет общества отправил архим. Владимиру (согласно определению общего собрания 12 февраля, – чрез два слишком месяца!) требование – прислать к 1-му июля сведения: 1) о числе всех миссионеров и их именах, 2) о местопребывании каждого, 3) о числе и названиях церковно-служителей штатных и сверхштатных, 4) о числе инородцев, присоединенных к православной церкви со дня учреждения миссии. 5) доставить копию сдатачной ведомости от бывшего начальника миссии прот. Ландышева и перечень принятого архим. Владимиром имущества, приобретенного миссией за все 23 года управления Ландышева, 6) отчет о состоянии миссии за 1866 г., 7) о денежных суммах, принятых архимандритом от прот. Ландышева и 8) о всех денежных пожертвованиях, полученных им помимо совета общества, 9) о всех принадлежащих миссии зданиях с указанием, когда и кем каждое построено, 10) о всех расходах сумм, сделанных архимандритом в истекшем году. Вместе с этим требованием совет угрожал задержать отпуск пособия алтайской миссии, хотя по смете (утвержденной затем 7 мая на общем собрании) и было ассигновано 10 т. р. Несколько ранее этого грозного отношения совета, полученного 29 мая, Е.С. Бурачек утешил о. Владимира двумя ругательными письмами, в которых, издеваясь над ним, грозил ему судом, сменой и ссылкой; в преемники ему он то прочил нового начальника, «который и архиереев под суд отдавал, то утверждал, что у него десять архиереев готовы на это место... О. Владимир и миссионеры смутились. Чтобы доставить в Петербург к 1 июля требуемыя сведения, нужно было немедленно отправить их, а между тем их еще предстояло собирать и приводить в порядок. И вот миссионеры, обратившись к обер-прокурору с жалобой на совет, Бурачка и Малькова и с просьбой нарядить следствие (20 июня), решили перенести одновременно свое дело на суд читающего общества. В 31 выпуске «Домашней Беседы» за 1867 г. появилось их коллективное «Заявление к покровителям и членам-ревнителям Миссионерского общества». Здесь они с горечью жаловались на совет, который «вверг их в невыносимо бедственное положение, отобрал от миссии все источники ее пособия и лишил ее всяких пособий и с своей стороны; (оказался) невнимательным к ее нуждам; пристрастным и несправедливым в своих требованиях; оскорбляющим миссию недоверием; действующим с явным недоброжелательством; распоряжениями своими уничтожающим миссионеров». О Малькове они говорили, как о «человеке действительно неблагонадежном, недобросовестном и вредном для миссионерского дела». Благотворителей и ревнителей миссионерского дела авторы записки просили поддержать на Алтае миссию и защитить от несправедливости их и новопросвещенных инородцев. На опровержение совета Миссионерского общества (№ 34 «Домашней Беседы») миссионеры ответили новой статьей, в которой выдержками из отношений совета и писем Е.С. Бурочка доказывали, что члены совета действовали по неудовольствию на начальника миссии за обнаружение правды о Малькове. В полемике приняли участие и другие органы. На стороне миссии стали «Православное Обозрение», «Душеполезное Чтение», «Современная Летопись», «Москва», «Московские Ведомости» и др. В защиту совета ополчились газеты «Деятельность», «Русский Инвалид», «Северная Почта»⁹⁸.

В пылу этой полемики архим. Владимир узнал, что совет 4 июля назначил особую комиссию «для рассмотрения дела об алтайской миссии и для представления своего мнения о недеятельности начальника ее», и что члены комиссии, в числе которых были нерасположенные к нему С.О. Бурачек и А. Башуцкий (автор книги «Алтайская Церковная миссия»), приступили уже к работе по указаниям А. Малькова. Для обеления себя и миссии о. Владимир решил сам ехать в Петорбург – в ноябре 1867 г. Но предварительно он 12 октября отправил на имя оберпрокурора св. синода обемистое донесение о деяниях Малькова и действиях совета. Затем и лично он посвятил в эту историю как гр. Д.А. Толстого, так и других лиц. В результате его разоблачений было оставление звания председателя совета Мисс. общества архиеп. Василием и секретарства – Бурачком. Последний бежал всего за 8 дней до годового собрания, не представив требуемого отчета и обнаружив вместе с тем ряд хищений, творившихся в совете в то время, как он так ретиво защищал неприкосновенность сумм общества от мнимых посягательств миссионеров⁹⁹.

Это обстоятельство вдохновило В.И. Аскоческого и он в басне «Снегирь» ядовито осмеял Е. Бурачка и тех, кто его поддерживал. Другие басни («Афонька», «Медведь и жертвователь», «Барс и Волк» и мн. др.¹⁰⁰ не менее остроумно рисовали действия Малькова и отношения к нему членов совета. Вообще Виктор Ипатьевич и в стихах, и в прозе явился самым горячим защитником алтайской миссии и миссионеров, хотя это и стоило ему не малых неприятностей. Когда в № 31 «Домашней Беседы» за 1867 г. было помещено известное «Заявление» алтайских миссионеров и цензор (светский) из-за него задержал билет, а Аскоченский рискнул выпустить книжку без билета, – на него восстал совет Мисс. общества, Мальков угрожал судом, а главноуправляющий по делам печати – штрафом. «Штраф так штраф, – писал по этому поводу 12 августа Аскоченский о. Владимиру, – тюрьма – так тюрьма; но за дело Божие я стану, и верую, что не постыжусь в уповавии моем». Поднимая перчатку, брошенную советом и Мальковым, Аскоченский просил о. Владимира, чтобы все миссионеры, нимало немедля, написали побольше фактов из деятельности Малькова. «Поднимайтесь же все – кликал он клич, – все до одного на защиту св. дела. Неприятеля – много, а нас – мало. Но с нами Бог и подвижник Христов Макарий! Не робейте и действуйте энергичнее»! За напечатание «Заявления» с собственными примечаниями к нему Аскоченский был оштрафован 25 р. 25 коп. и приговорен к двухнедельному домашнему аресту. На авторов же письма Мальков жаловался петербургскому мировому судье 1-го участка, который 28 августа 1868 г. потребовал алтайских миссионеров в Петербург лично или чрез поверенных. Миссионеры представили свой отзыв еп. Платону, который отослал его в св. синод, а мирового судью уведомил чрез томскую консисторию о неподсудности ему миссионеров в делах такого рода, как обиды и оскорбление. Св. синод счел, наконец, нужным защитить алтайских миссионеров. Прежде всего, по его требованию, Малькову запрещено было именоваться попечителем, алтайской миссии, отобрана была у него незаконная печать, воспрещен везд в пределы миссии; а после предписано было почтовому ведомству не принимать от него никакии бумаг на Высочайшее имя или высокопоставленным лицам. А чтобы успокоить разгоревшиеся страсти и замять скандал, синод 8 июля 1868 г. испросил Высочайшее разрешение на учреждение из духовных лиц комиссии для обсуждения действий начальника миссии алтайской и проверки справедливости обвинений против него, прот. Ландышева и прочих миссионеров. Комиссия, под председательством епископа ладожского Палладия (Раева)¹⁰¹, работала с 17 июля по 12 декабря, изучила всю письменную и печатную литературу по атому «делу» и пришла к заключению, что все объяснения против архим. Владимира и алтайских миссионеров – голословная клевета. О таком результате ревизии св. синодом чрез обер-прокурора было доведено до сведения государя, который на докладе написал: «весьма рад». Эта реабилитация архим. Владимира совершилась в июле-августе 1869 г.¹⁰²

Нечего и говорить, что такие результаты не удовлетворили совета Миссионерского общества. Не может согласиться с ними и безпристрастная история. Предметом расследования комиссии было не все «Алтайское дело», а только часть его, именно действия архим. Владимира и миссионеров по отношению к улалинской женской общине и к благовещенскому чулышманскому монастырю. И тут, разумеется, не без ошибок было. Но еще более их было в денежном вопросе, который всего более занимал Миссионерское общество. Дело в том, что предшественник архим. Владимира, прот. Ландышев, управляя миссией 20 лет, ни пред кем не отчитывался в получаемых им на миссию частных пожертвованиях. А за этот долгий период их должно было поступить не мало, – «по приблизительному расчету образованной Советом комиссии до 140,000 р. однеми деньгами, кроме вещей на такую же приблизительно сумму». Если даже этот расчет удвоил сумму пожертвований, совету Миссион. общества важно было хоть задним числом проверить, куда пошли они. Сим прот. Ландышев, в бытность свою в Петербурге, жаловался на материальную необеспеченность миссии и просил денег. О неустроенности миссии говорила и смета архим. Владимира на 40 т. рублей. Члены совета рассуждали: если в алтайской миссии нужно начинать все сначала, то куда же девались огромные средства, которыми располагал прот. Ландышев. Нужно учесть его... Архим. Владимиру, чтобы обелить о. Ландышева от этих невольных подозрений, и следовало, приняв от него все имущество миссии, послать в совет опись его с передаточным актом. Но он этого не сделал, а выпросив себе прот. Ландышева в помощники еще до прибытия на Алтай, он в глазах петербургских ревнителей Мисс. общества явился как бы укрывателем его грешков. Родилось затем подозрение и против него лично. Выехавши из Петербурга с 10 т. рублей, из которых 4 т. составляли всю почти наличность кассы Мисс. общества, а 6 т. даны были на известных условиях кн. Васильчиковой, он почти год, не дает вестей о себе и своих действиях и о расходовании денег, несмотря на страстное ожидание этих известий советом Мисс. общества, члены которого были одушевлены самым искренним желанием работать на пользу миссии и инородцев, но были связаны упорным молчанием архим. Владимира. Естественно было усмотреть за молчанием бездеятельность и стремление к независимости от совета. Самое же это стремление натурально было объяснить тем, что в деятельности самого архим. Владимира, помимо прикрытия грехов Ландышева, явились недочеты. О характере последних можно было судить уже по употреблению казаковского капитала вопреки желанию кн. Васильчиковой и собственному согласию. В большой минус о. Владимиру поставили и то, что он, положивши (хотя и в это не верили) казаковские тысячи в томский банк, после их взял и хранил на дому так небрежно, что их похитили, и что о самом похищении не дал сам знать кн. Васильчиковой и совету Мисс. общества. Считая себя ответственным пред Мисс. обществом за выдаваемыя миссионерам деньги, совет и стал во враждебные к о. Владимиру отношения, которые затем еще более обострились, когда эти отношения стали предметом газетной полемики и когда неосторожно облек Малькова широкими полномочиями в ущерб чести и власти начальника алтайской миссии. Но и тут виноват был архим. Владимир, давший повод к тому своим молчанием...

Исход Владимиро-Мальковской истории нельзя, строго говоря, назвать победой алтайских миссионеров, потому что он сопровождался разгромом Миссионерского общества, того общества, мысль о котором лелеял некогда основатель алтайской миссии и над основанием которого трудился тогдашний начальник ея. Нельзя было радоваться тому, что действия алтайских миссионеров, хотя бы и невинныя, вооружили против себя большинство петербургских членов миссионерского общества и до такой степени притом, что они печатно заявляли: «достаточно одного появления священнической рясы, чтобы «разбежалось целое кочевье», и требовали, чтобы совет Миссионерского общества состоял исключительно из светских лиц. Прекрасно иллюстрирует такое вновь создавшееея отношение светских членов Мисс. общества к духовенству и миссионерам «Отчет Миссионерского общества за 1867 г. с приложениями», который биограф пр. Владимира назвал рядом пасквилей на духовенство и миссионеров…¹⁰³Важно и то, что противники алтайской церковной миссии и Миссионерского общества решили в противовес им основать новое общество, – «Общество попечительства об азиатских инородцах» для введения между дикарями прогресса и цивилизации¹⁰⁴. Хотя оно и не было учреждено, во всяком случае для дела христианской миссии его инициаторы были потеряны, – в новое Православное миссионерское общество они не вошли.

Еще в период разгара борьбы Миссионерского общества с алтайскими миссионерами его Высочайшая покровительница, по мысли Т.Б. Потемкиной, 8 марта 1868 г. решила вверить его руководству вновь назначеного московского митрополита Иннокентия, «патриарха отечественных миссионеров», а 12 августа пожелала перенести в Москву главное· управление общества. С прибытием м. Иннокентия в Петербург (в конце 1868 г.) ему было поручено государыней озаботиться составлением нового устава Мисс. общества. Митрополит поручил это дело целой комиссии из М.А. Воскресенского, свящ. И.И. Полисадова, В.А. Васильева, В.И. Аскоченского, проф. И.Т. Осинина, А.Н. Шульгина, А.И. Бюргера и архим. Владимира, который составлял первый устав и притом на себе испытал недостатки его – редакционые, и по существу. В виду этого о. Владимир при сочинении нового устава а) позаботился об особенной точности и определенности в выражениях и б) внес некоторые параграфы, которые подчиняли общество духовной власти и обезпечивали в составе совета его постоянное и руководственное значение за духовными лицами (§§ 2–4, 24–26).¹⁰⁵ Другую особенность нового устава составляют §§ 49–65 о Комитетах и местных собраниях общества, открывавшие широкий доступ к участию в его деятельности множеству местных людей¹⁰⁶. Оба эти новшества прошли не без возражений и замечаний. Трудно определить, кто и что внес в утвержденную 21 ноября 1869 г. редакцию Православного Миссионерского общества. Юбилейная история самого общества об этом почти не упоминает¹⁰⁷. История составления устава на основании обнародованных данных представляется только в общих чертах. Первоначальная редакция была уже готова к марту, когда он, неофициално был издан для просмотра членам св. синода. Кроме них м. Иннокентий позволил о. Владимиру послать ее казанскому архиепископу Антонию, как человеку опытно знакомому с миссионерским делом и его интересы принимавшему близко к сердцу. Препровождая своему бывшему академическому ректору проект устава, архим. Владимир просил его 17 марта дать прочесть его Н.И. Ильминскому, уже тогда прославившемуся своим методом, просвещения инородцев, и иером. Макарию, алтайскому миссионеру, в то время работавшему в Казани вместе с Ильминским над грамматикой алтайского языка¹⁰⁸. После того устав подвергся сильному изменению, о котором 7 мая писал, о. Макарий Ильминскому: «Редакция Миссионерского устава значительно изменена против той, какая была у нас: это изменение сделано отчасти в Петербурге – обер-прокурором и синодом, отчасти в Москве, согласно с мнениями, высказанными москвичами. Мнения эти, по желанию высокопр. Иннокентия, были представлены предварительно на бумаге от всех, кому были разосланы печатные копии устава, а рассыпались оне весьма многим – светским и духовным, купцам и литераторам (Аксакову, Самарину и проч.). В Фомино воскресенье у митрополита было собрание для обсуждения устава. Из светских я знаю по имени только Самарина и Аксакова, а подобных им было много. О. Владимир читал устав, сообщал возражения, какие заявлены письменно на каждый параграф затем следовали рассуждения, возражения и потом изменение редакции устава. Всякий высказывал свое мнение свободно и все заканчивалось общим согласием; только Самарин остался при своем мнении, чтобы Общество взяло себе право посылать доверенных людей (из Москвы, не иначе) в миссии, чтобы лично осведомляться о положении их на месте. С ним большинство не согласилось, а в том числе Аксаков, митрополит, многие светские и без сомнения о. Владимир, на том основании, что это было бы оскорбительно не только для миссии, но и для местных епархиальных комитетов и членов Общества тех мест, где находятся миссии; в случае неудовлетворительного положения какой-либо миссии Общество может осведомляться чрез своих членов, живущих недалеко от миссии, а не посылать из Москвы и не тратить напрасно денег. Уступка однако же Самарину сделана в том, что редакция этого параграфа изменена так: «в случае неудовлетворительного положения миссии председатель Общества сносится с местным епархиальным преосвященным и затем, если окажется нужным, Общество употребляет меры, какие окажутся благопотребными»¹⁰⁹. В этой редакции кажется высказано больше, чем желал Самарин. Потом сделаны следующие важные изменения против прежней редакции. Помощниками председателя избираются двое: один викарий московский, который в отсутствие митрополита председательствует, а другой, непременно из светских, избирается Обществом. Название непременных членов уничтожено еще в Петербурге, священники подведены под общее название действительных, членов Общества, как преемники апостольского служения, по своему званию; без сомнения, здесь дается только право, а не налагается обязательство. Сношение Общества с Государыней чрез председателя и обер-прокурора, а не чрез секретаря ее Величества. Это изменение сделано в Петербурге, должно быть самим графом»¹¹⁰.

Но и после того продолжались поправки, как это видно из одного письма Н.И. Ильминского к архим. Владимиру от 9 августа, свидетельствующего о том, что в Казани проект устава (вновь) подвергся замечаниям со стороны архиеп. Антония, иером. Макария и самого Ильминского. В этом письме особенно любопытно замечание Николая Ивановича относительно общего характера устава. «Раз в минуту душевной невзгоды я хандрил, и мне пришел на мысль новый взгляд на ту постановку совета и общества, какая дана в проекте, взгляд мрачный или темный. Мне представилось, что проект слишком много дал сиды клерикальному элементу и неограниченную власть председателю. Хотя председатель и митрополит, но ведь все человек, следовательно, существо, могущее подвергнуться разного рода слабостям, недоумениям и личным пристрастиям, недобрым расположениям к тому или другому начальнику миссии. Везде могут быть недоразумения. Теперь вопрос: от чьей руки легче и приятнее погибать, от чужой или от руки своей братии? Недаром в писании сказано: беда от братии; и еще: аще бы враг поносил мя и проч. Конечно, теперь преосв. Иннокентий человек особый, из ряда вон, при нем трудно представить какие-нибудь неудобства: ну, а после него? И опять, – такому лицу, как преосв. Иннокентий, все добровольно, с удовольстием во всем покорятся, а другому самому полезно может быть, чтобы ему не слишком уже покорялись. Один очень компетентный господин, следя по газетам за ходом пререканий бывшего совета против алтайцев, принимавший всегда искреннее участие в алтайцах, между тем сделал такое замечание: если это писал о. Владимир, то, по всей вероятности, ему постоянно мерещился прежний совет, и он так последовательно и строго систематично направил проект против этого пугала – bȇte noire, но что нерезонно основывать систему на частном случае. Притом же прежде совет хотя и вооружался против миссии алтайской, но в обществе было столько самостоятельности, что дело могло подучить хороший исход; но теперь как скоро, митрополит опрокинется на какое либо лицо в миссии, то уже нет никакого спасения от его руки, и т. д. Но я иду еще дальше, – я полагаю, что мы по своей русской натуре неспособны к таким широким коллегиальным учреждениям, как Миссионерское общество: по моему мнению, общество не пойдет, – не хватит у нас духу, терпения и последовательной стойкости в однажды задуманных планах».¹¹¹

Новый устав Миссионерского Общества был утвержден государем 21 ноября 1869 г., а 25 янв. последовало в Москве торжественное открытие восстановленного Православного миссионерского общества. Воззвание м. Иннокентия к московской пастве и его личность привлекли сразу общее сочувствие к обществу. До 5 февраля в состав его записалось до 3 т. членов. В первый же год своего существования оно собрало пожертвований свыше 50 т. р., кроме вещей и книг. В частности на алтайскую миссию поступило 12691 р. 58 к., да самим архим. Владимиром собрано 3215 р.¹¹² Хотя он, отправляясь 22 февраля на Алтай, получил из них только 4 т. р., но установленный порядок обеспечивал судьбу миссии и гарантировал от случайностей в роде пережитых.

Более чем двухгодичное пребывание архим. Владимира в столицах было полезно для алтайской миссии и в других отношениях, кроме реабилитации алтайских миссионеров и обеспечения ее содержания определенными поступлениями. Прежде всего в это именно время была напечатана алтайская грамматика священника В. Вербицкого. Составлена она была по благословению преосв. Парфения, которым и была представлена в св. синод, определивший напечатать ее в 1200 экземплярах и ввести в употребление в Томской духовной семинарии. Но вследствие замечаний проф. Казем-бека грамматика была отправлена автору для исправлений. Замечания же эти были такого рода, что о. Вербицкий пришел к заключению, что хотя «Казем-бек и истый татарин, но в алтайском наречии не силен, а сознаться в этом постыдился». Поправив кое-что по живой алтайской речи и получив серебряную медаль от Императорского Географического общества за часть грамматики («Сведения о языке алтайских инородцев»), о. Вербицкий закапризничал и не стал исправлять по указаниям проф. Казем-бека. В этот-то момент в судьбе алтайской грамматики принял участие архим. Владимир, выразивший «усерднейшую готовность» «вытянуть ее на свет Божий». Это было еще в 1863 г. и о. Вербицкий письмом от 26 декабри дал знать ему, что в этой готовности он усматривает пути Промысла Божия. Но новая работа над грамматикой при помощи пособий, доставленных Н.И. Ильминским, у свящ. Вербицкого сильно затянулась. Она была закончена лишь в 1866 г. и архим. Владимир, представляя ее синодальному обер-прокурору, указал на Ильминского, как на лицо, могущее приготовить грамматику к изданию. 23 июня 1867 г. св. синод разрешил печатание под условием дополнений и исправлений со стороны проф. Казем-бека, Ильминского и иером. Макария. На последних двух и лег весь труд переработки, приготовления к печати и корректуры. Архим. Владимир следил издали за ходом их работы с самым живым интересом, о котором могут дать понятие следующия строки его письма к Ильминскому от 5 января 1868 г.: «Если бы время и обстоятельства дозволили, с какою бы радостию я сам поехал к вам учиться! Завидую о. Макарию, и эту зависть отнюдь не считаю грехом». 31 августа о. Владимир, выражая согласие на присоединение к грамматике словаря, пожелал, чтобы с нею были напечатаны молитвы на кондомском наречии, приложенные к рукописи свящ. Вербицкого, как полезные для Кузнецкой Черни. 14 ноября о. Владимир предоставил все дело по печатанию грамматики «полнейшему совокупному усмотрению» Н.И. Ильминского и иером. Макария, но просил лишь «в составлении алфавита всевозможно ближе держаться руссицизма, только бы не были слишком нарушены или затемнены обретаемыя и узаконяемыя вами (т. е. Ильменским и о. Макарием) правила и оттенки алтайской фонетики: простите благодушно моему обскурантизму. Премудрость претонкая D-r. Радлов¹¹³ мне не глянется, да и цель наша не настолько глубоко-премудра и specifice специальна и высоко-научно-задачлива, какова гер Радлова. Нам бы так, чтобы было и просто и верно (не много ведь?)». Когда работа над алтайской грамматикой была окончена, о. Владимир по званию начальника алтайской миссии благодарил Н.И. Ильминского теплым письмом, в котором свидетельствовал всю тягость трудов, понесенных им при «реставрации» ее, и важность грамматики, «имеющей быть отныне у всякого из наших миссионеров постоянно подручною книгою». Но этим удостоверяется заслуга для миссии и самого архим. Владимира, который разбудил автора и побудил Ильминского¹¹⁴.

Приобретением для алтайской миссии было и проникновение архим. Владимира педогогическими взглядами Ильминского. Сущность инородческо-просветительной системы Ильминского, к которой· он сам пришел с начала 60-х годов, заключается в том, что орудием первоначального образования инородцев он сделал вместо русского – их родной язык и ввел последний и в школу, и в богослужение, и в книгу. На Алтае все это не было новостью. Еще основатель алтайской миссии, архим. Макарий приступил к созданию школьной литературы на языке местных инородцев и к переводу на него некоторых частей богослужения¹¹⁵. Заслуга Ильминского в том, что он обосновал принцип исторически и психологически, выработал в деталях план образования инородцев по новому методу и удачным применением его блестяще доказал его пригодность. С Николаем Ивановичем о. Владимир познакомился лично, кажется, в 1866 г., проездом на Алтай. Тогда же он осмотрел в Казани крещено-татарскую школу – колыбель инородческого образования в православном духе и возымел желание завести такое же училище и на Алтае. Ею он интересовался и в свое обратное путешествие в Петербург. В это время он настолько проникся педогогическими идеями Николая Ивановича, что сам сделал небольшой вклад в изданный в 1869 г. в Петербурге «Сборник документов и статей по вопросу об образовании инородцев» (463–465). Этот сборник–памятник той горячей борьбы, какую в 1867–8 г. возбудила система Ильминского в министерстве народного просвещения, в Казанском учебном округе, в земствах и других заинтересованных кругах. В Казанском крае противником ее, наиболее решительным и сильным, был опытный чувашский миссионер и учитель, священник с. Бурундуков буинского уезда А.И. Баратынский, составивший целый проект инородческого образования с помощью русского языка. Попечитель учебного округа П.Д. Шестаков, сторонник Ильминского, передал этот проект в особый инородческий комитет при округе, который признал преимущества новой системы. За нее стал также Казанский училищный совет, выслушав 19 мая 1868 г. прекрасно составленную записку об организации инородческого просвещения по идеям Ильминского свящ. Μ.М. Зефирова, бывшего профессора Казанской дух. академии. Какое положение занял в этом вопросе архим. Владимир, видно из его письма к Н.И. от 22 дек. 1868 г.: «Циркуляры (о введении в инородческие школы Казанского округа системы Ильминского) я получил, – писал он. – От всей души благодарю. Желалось бы иметь записку о. Зефирова. Итог ваш по сему вопросу я мог предвидеть; но для меня тем приятнее было прочитать его формулированным, что мысли мои, набросанные на бумагу, до сих пор лежащия в портфеле, оказалось, совершенно совпали с положениями училищного казанского совета, разумеется, с тою разницею, что в совете оне изложены точнее, яснее, полнее, логичнее, одним словом «разительнее». А.А. Поповицкий в своем «Современном листке» признал было сей вопрос уже порешенным безапелляционно после доводов о. Баратынского. Надеюсь, что ученый комитет и редактор «Журнала мин. нар. просвещения» теперь не устоят на золотой середине, а должны будут податься вправо и стать на точку алмазную, т. е. вашу, ибо алмаз режет всякую всячину, всякий камень дрогоценный, тем более восковое воззрение ревнующих не по разуму о национальности и не по разуму страшащихся сепаратизма (ох, уж эти сепаратизмы!). Переписал бы я для вас мою заметку; правда, для дела она была бы, как говорят хохлы, никчемна, но по крайней мере в знак моего единомыслия с вами всецелого. Да недосуг». Когда в феврале 1870 г. архим. Владимир вновь ехал на Алтай, он опять осматривал в Казани крещено-татарскую школу и отправился далее с намерением «устроят там новыя миссионерские школы и приводить прежние в более целесообразное положение с применением к местным условиям Алтая системы казанских школ»¹¹⁶. В дальнейшем изложении будет выяснено, что перенес архим. Владимир из Казани на Алтай в областях школьной и переводческой, теперь же отметим только, что в течение лет десяти он смотрел на казанскую просветительную систему как на идеальную, но и после видел большую пользу для дела миссий в общении с Казанью и Н.И. Ильминским.

Все два года жизни вне Алтая архим. Владимир думал о нем, для него работал, к нему стремился. Неудивительно, что он сильно взволновался, когда он едва не был принужден расстаться с алтайской миссией. Опасность шла с двух сторон. В августе 1868 г. он был выбалотирован вместе с инспектором петербургской дух. академии Хрисанфом (Ретивцевым) в ректоры тамошней семинарии. Тогда же ему открылась возможность перейти в Забайкалье в качестве епископа селенгинского, преемника перемещенного в Благовещенск преосв. Вениамина. Слухи о том дошли до Ильминского и он решил, что о. Владимиру лучше оставаться на Алтае, где он обещал принести столько пользы. Решение это укрепило о. Владимира в намерении не оставлять Алтая, но не совсем уничтожило в нем колебания и сомнения. Вот что писали» он 31 августа 1868 г. Н.И-чу и о. Макарию: «Относительно места, куда выехать желаю, я совершенно согласен с настоятельным мнением Н.И-ча. Мнение его внешнему моему человеку угодно вельми. Но горе мое в том, что не внешний ли человек тут преобладает. Как бы я был рад, если бы кто рассек сей узел! Если бы кто-нибудь мне доказал (так, чтобы я убедился), что я не нужен для Алтая, мало того, что мое отречение от Алтая будет полезнее для Алтая, нежели неотречение, что Господу угоднее первое, нежели последнее, и потому Он воздвиг толикую и такую бурю словес и деяний! Но говорю, горе мое в том, что я имею слабость доселе упорствовать в духе своем в том же самом мнении, какое высказывает Н.И. Того же самого мнения держусь я и относительно Забайкалья: он как будто бы подслушал мою мысль... О. Макарий знает мое правило жизни, и он подтвердит вам, Н.И., что, не взирая ни на что, я поеду или пойду туда, куда пошлют. Следовательно, если пошлют и за Байкал, то хоть и знаю, что там меня ожидает, я все-таки обязанным себя почту поехать. Будет ли сие, не знаю, но до меня доходили стороною слухи о сем. Спрашивать же меня об этом не спрашивали, да едва ли и спросят... Вы видите, отче и брате, какая буря помыслов со всех сторон с напряжением ударяет в утлый чолн моей страннической жизни. Постоянно возвожу мысленные очи мои в горы Алтайские. В их диких ущельях думал я (малоопытный и мечтательный человек!) укрыться от бурь и тревог многоученого и многопросвещенного света назад тому три года. Но буран и там меня нашел и своею силою опять выбросил меня в такой водоворот, который оказывается сильнее всех прежних. Допустит ли меня Господь сказать некогда об Алтае: се покой мой; зде вселюся во век века? И не повторится ли нынешний буран? Не лучше ли ладью мою направить по другому течению? Не обманываюсь ли я в своих симпатиях? Не самонадеянность ли упорная, не самолюбие ли горделивое говорят в сердце моем? Обстоятельствами настоящими не говорит ли мне Промысл спасающий: «Воротись, – не туда пошел»? Где луч света, который бы разогнал тьму сию? Что помыслю? Что сотворю? Реку Богу: аще сие сотворити, буди благословен; еще ли оное сотвориши, буди благословен! Точию изведи из темницы душу мою, если пришло уже время... утиши, умири, укрепи и благоустрой возлюбленный мой Алтай». Но к декабрю «попечение и беспокойство» архим. Владимира прекратились: в викарии иркутские был назначен архим. Мартиниан (Муратовский), а ректура в петербургской семинарии осталась за архим. Хрисанфом¹¹⁷.

Историк алтайской миссии, сообщив, что архим. Владимир выехал из Москвы 22 февр. 1870 г. и прибыл в свою миссию в начале апреля, так закончил рассказ о злоключениях его и открытии Миссионерского общества: «Наступил новый период в истории алтайской миссии, – период обеспеченного существования и быстрого роста миссионерского дела по всем частям. А для самого архимандрита Владимира – время полного расцвета его организаторских способностей по управлению и устройству миссии и новокрещенных!»¹¹⁸. Мы должны внести в это заключение некоторую оговорку, по крайней мере, что касается лично о. Владимира. Внешние его отношения нельзя считать вполне налаженными и его положению не раз грозила опасность в течение тех 12-ти лет, какие ему пришлось работать на Алтае по возвращении из Петербурга. Спустя два года вновь поднялась травля против архим. Владимира. «В последней книжке «Отечественных записок», писал ему Н.И. 28 мая 1872 г., малу толику пеплу посыпали на вашу голову старыми дрязгами; я впрочем мельком видел имя ваше, Малькова, 10 т. р.»... Это было дело Малькова и его приспешников, вздумавших вновь сводить старые счеты с архим. Владимиром и поведших наступление столь энергично, что о. Владимир, как видно из одного письма его к казанскому архиеп. Антонию (от 15 июля 1872 г.), хотел даже бежать с Алтая, несмотря на всю свою привязанность к нему, – так тяжело чувствовал тогда он себя¹¹⁹. Но в этот раз самому Малькову не долго пришлось тревожить миссию. По отношению обер-прокурора св. синода ему опять воспрещен был генерал-губернатором въезд на Алтай и велено было отобрать от него распространявшиеся им брошюры¹²⁰. Теперь Мальков затих надолго. О нем архим. Владимир писал 14 янв. 1876 г. о. В. Гурьеву: «Аф.Г. Мальков – в г. Бийске, имеет маленький домик и ряд лавок (то и другое – в залоге), из коих в одной у него грошовая торговля, здоровье у него расстроено, а в настоящее время и на свежий воздух болезнь его (которой назвать не умею) не дозволяет ему выходить. С ним вижусь, когда случается, в Бийске, о старом помину нет, а новых затей не видно. Дай Бог, чтобы в сердце его было коренное сознание» ...

Но кроме Малькова в этот раз у о. Владимира явились новые враги, которых он вооружил против себя той же своей неисправностию в представлении отчетов. В том же 1872 г. над ним разразилась гроза, едва не отнявшая его у миссии. Томский преосвященный Платон сделал синодальному обер-прокурору представление об увольнении архим. Владимира и о назначении на его место другого, по причине несвоевременного представления им отчетов томскому комитету Миссионерского общества. Это представление чрез московского митрополита попало на рассмотрение совета Миссионерского общества, который не только заступился за архим. Владимира, но и выказал свое расположение к нему, прибавив 200 р. к его прежнему жалованью (к 1000 р.) и асспгновавши еще 500 р. в его распоряжение для употребления на нужды миссии. Тем не менее неаккуратность архим. Владимира не уменьшилась и недовольство им все расло. В средине 1874 г., еп. Платон жаловался, что он «не признает никаких властей над собою и миссиею, даже власти архиерея», что комитет томский не ростет, а малится и слышен ропот на безконтрольность и неведомую трату денег, ассигнуемых на миссию. Когда обер-прокурор жаловался, что у него во всеподданнейшем отчете пробел по алтайской миссии и просил преосвященного побудить о. Владимира¹²¹, – еп. Платон ответил, что тот не слушается и просил побудить с своей стороны. Тогда гр. Д.А. Толстой обратился к губернатору с просьбой о доставлении нужных сведений и губернатор ездил на Алтай, осматривал Улалу, экзаменовал учеников. Но и тут о. Владимир не исправился. «Все спрашивают, писал 3 марта 1875 г. Ильминскому член совета Миссионерского общества, свящ. Н.Д. Лавров, – что делается на Алтае, точно будто бы все умерли и прекратилось всякое действие миссии. Удивительное дело не признавать за собою обязанности представлять требуемые отчеты. С 1871 г. отчеты не подавались, хотя все бумаги от миссионеров и сведения своевременно подавались, и все это доселе неподвижно лежит под рукою о. Владимира. Через это молчание и отсутствие всякой законной отчетности о. Владимир сам даст в руки своих недоброжелателей оружие против себя. Да и где же допускается такая безотчетность? Нет ни приходо-расходных книг, нет свидетельств законных, не значится ни поступления весьма значительных сумм, ни их расходования, ни остатков; но значится, сколько с 1871 года крещено инородцев, не ведется правильной записи о крещении, новокрещенные инородцы лишаются трехлетней определенной законом льготы, некоторые из служащих при миссии выбыли из оной, как, напр., Макушин и Солодчин, некоторые умерли, и все они значатся (вследствие умолчания) получающими жалованье. Конечно многое сделано в миссии, разумею постройку новой, говорят очень хорошей, церкви в Улале, но об этом ни слова; много конечно нужд, о которых нужно бы заявление, но об этом также ни слова. О. Владимир пишет, что он имеет свидетельство совести, что он делает дома, у себя, дело, на которое поставлен; но я думаю, что и это дело подобает творити, и онех (дел отчетности) не оставляли. Кроме того, что он всех вооружил против себя (губернатора, генерал-губернатора, томского архиерее, обер-прокурора и др.), он вредит делу самой миссии, о которой помину нет, будто бы она прекратила свое существование. Все охладевают к ней. Посмотрите, как много пишется об японской миссии разных известий вообще, и в частности касательно нужд ее, – и тысячи собираются в пользу ее; конечно и нужды ее очень велики. Получена была Советом Миссионерского общества бумага, записка губернатора, посещавшего миссию, и в ней так много невыгодного, хотя может, быть преувеличенного, для миссии. Копия с этой записки обширной, по распоряжению высокопреосвященного владыки-митрополита, послана к о. Владимиру, для отобрания от него ответа и замечаний. Но и эти нападки гражданского начальства на миссию также вызваны были вероятно инерциею о. Владимира. Впрочем он заявляет наконец (пора!) намерение исправить неисправное, докончить недоконченное. Дай-то Бог!»

Хотя здесь дело касалось не самого дела, а отчетностей, бумажной стороны его, архим. Владимир действительно постарался исправиться, к чему его располагали между прочим Ильминский и пр. Вениамин. Последний писал ему между прочим: «Зная вас, как человека, который не только не принадлежит, но и не можете принадлежать к красным, не признающими, над собою никакой власти, я с своей стороны могу только скорбеть за вас по любви к вам и за дело, которому вы служите; мне пришла мысль, что раздраженные власти пожалуй заменят, вас каким-нибудь господином в роде о. Моисея¹²² и тогда не только отчетности, но и дела никакого не будет на Алтае и таким образом вред ваш будет, сопровождаться вредом для дела Божия. Знаю, что все это происходит от того, что вас тяготит письмо. Но что же делать, когда этого требует дело Божие; и апостолы давали отчет пред церковию в том, что сделал чрез них Господь. Рад буду слушать, что это искушение кончилось; довольно вы уже настрадались за тоже прежде в борьбе с прежним советом, Миссионерского общества. Молю Господа, чтобы Он укрепил вас своею благодатию на послушание, вам церковию вверенное» (13 августа 1874 г.).

Хотя, бесспорно, архим. Владимир сам навлек на себя описанные беды нежеланием считаться с «тяжкой надобностью нашего века давать отчеты¹²³, однако он имел данные сваливать часть вины и на других, между прочим на томских преосвященных и на их отношение к миссии. Недаром он после кончины еп. Платона († 1876) выразил в письме к о. Вакху от 31 октября желание, чтобы Бог дал нового владыку «опытного, ревностного, терпеливого, доброго, имеющего много лет здравствовать и согласного много лет жить в Томске. А то все или недолговечны, или мимоходны. Впрочем, какого будем стоить, такой и дан будет». Дан был действительно владыка по мысли о. Владимира –пр. Петр (Екатерининский), человек доброго сердца, миссионерской опытности и любви к этому делу¹²⁴... При нем алтайская миссия достигла высшего развития чрез возведение в 1881 г. ее начальника в звание епископа. Тогда-то осуществилась мысль преосв. Иеремии и архим. Владимира, высказанная еще в 1865 г. о желательности для успехов миссий поставления во главе ее начальника-епископа, который самым саном мог дать особую силу и движение апостольскому делу. Но исполнилось и тогдашнее опасение о. Владимира, что он своей личностью затормозит для миссии возможность видеть во главе ее епископа, хотя вопрос о том не раз поднимался и именно в приложении к нему самому. Уже в 1869 г. о том писал ему томский епископ Платон (27 марта). Принимая «живое участие» в алтайской миссии, владыка сознавался, что сам не может оказать ей большой пользы и что без о. Владимира дела ее едва ли будут иметь благоприятное течение. Так как тогда шла речь об открытии особой туркестанской епархии, на которую, по-видимому, последний предполагался, то пр. Платон высказал такое свое мнение: «Желая видеть вас скорее в сане епископа ташкентского, я желал бы, чтобы в этом сане остались и начальником алтайской миссии. Тогда ваша епархия составилась бы, кроме Ташкента, из областей Семипалатинской и Семиреченской и Алтайского округа; даже можно будет присоединить и Барнаул с его уездом. Пространство епархии будет очень значительно, но едва ли многим более пространства, занимаемого нынешнею томскою епархиею, а по числу церквей будет менее. Такое распределение, если впоследствии окажется неудобным, можно изменить; но только тогда, когда дела алтайской миссии хорошо устроятся и когда вы найдете себе достойного преемника». Интересно, что тогда же подобный план относительно архим. Владимира составил Н.И. Ильминский, рекомендовавший его туркестанскому генерал-губернатору Кауфману, в проезд последнего чрез Казань в мае 1869 г., на вернинскую кафедру. «На этом важном посте, – докладывал он – должен быть человек образованный, чистого характера, симпатичный и уже знакомый с миссионерским делом. Таким мне представляется архим. Владимир, нынешний начальник алтайской миссии. Но повторяю, алтайская миссия должна остаться в его же руках». Но Кауфман боялся миссионерства и выбор архиерея на новую кафедру предоставил обер-прокурору и св. синоду, которые остановились на Софонии¹²⁵. Потерпев неудачу здесь, Ильминский не оставил мысли о необходимости поставить Алтай в церковном отношении самостоятельно. «Вы, – писал он в начале 1873 г. прот. А.О. Ключареву, члену совета мисс, общества, – вы имеете архиерея в Посольске, в 100 верстах от Иркутска, а Алтай удален от своего епархиального архиерея в 700 в... Ну, пусть будет на Алтае викариатство, все лучше, не нужно будет за посвящением ездить в Томск за 700 в. Таким преосвященным алтайским должен быть не кто иной, как о. Владимир – достойно и праведно»... Еще раньше Ильминского к мысли об алтайском викариатстве и замещении его Владимиром пришел еп. Вениамин, дивившийся в 1871 г. недогадливости преосв. Платона открыть его для последнего, а в 1873 г. писавший самому о. Владимиру: «Как бы ни думал ваш владыка о викариях, а право на Алтае он нужен, хотя с теми же правами, какими пользуется теперь начальник миссии. Это придало бы духу самому начальнику, и оживило миссию и ободрило христиан-инородцев»¹²⁶.

Эта мысль осуществилась только в 1880 г., а до того архим. Владимир еще раз испытал «много душевных движений», когда в январе 1876 г. получил с одной почтой два предложения: Платон, донской архиепископ, звал его к себе в викарии, а преосв. Вениамин иркутский – в ректоры своей семинарии (вместо назначенного епископом екатеринбургским Модеста) с тем, чтобы чрез год провести его в забайкальские викарии (взамен преосв. Мартиниана, изъявившего желание уйти на покой). То и другое не удивило о. Владимира, так как ему была «ведома любовь к нему донского и иркутского». Удивила неожиданность, так как с его стороны не было дано ни малейшего повода. Отвечать было затруднительно, особенно в Иркутск. Там, писал 13 февраля архим. Владимир своему другу, о. Вакху, – там чувствовалось, что это не сбудется, а «тут требовалась моя воля, а ее то и всегда и особенно с некоего времени крайне боюсь заявлять, чтобы вовсе не лишиться душевного спокойствия», а огорчать не хотелось любящего Вениамина. И там и тут писалось, что на то воля Божия, а затем из Новочеркасска последовала повторительная телеграмма. «Вот исповедь тебе моя, мой духовный отец, продолжал архим. Владимир свой рассказ об открывшейся в нем борьбе двух противоположных чувств и дум: одно, что в теплую сторону¹²⁷, к опытному и видимо доброму донскому святителю, тут же безусловно – бесприютных пять сирот брата моего Алексея (мал-мала меньше), служба той земле и церкви, которая телесно и духовно родила и вскормила меня; прежде не только родины, но и близости к родине (Воронежа) я устрашался (это ведомо было высокопр. Леонтию, может быть забыто), а теперь, – помысл говорил, – не от тебя, значит-де опасного и неудобного ничего не будет. Другое: не скажу страх, а глубочайший всецелый трепет от имевшего совершиться события, уклонение от коего в алтайские горы и было прежде одною из причин моего удовольствия при назначении меня на Алтай». Но прежде чем решиться, о. Владимир получил из Новочеркасска известие, что представление не уважено под тем предлогом, что он незаменим на Алтае. Это известие сразу освободило его от тревог по отношению и к Дону и к Иркутску, хотя мотивировке он не поверил: «заменить есть кому. Просто хотели облегчить Платону отказ». И это очень правдоподобно, особенно в виду следующего места из письма еп. Модеста к о. Владимиру от 1 июля 1877 г.: «В Петербурге я ратовал за вас пред разными чинами, – все сердятся за неподавание отчетов»... Но действительные труды архим. Владимира на миссионерском поле, успехи, достигнутые им, нужды алтайской миссии и потребности всей томской епархии, а также представления еп. Петра сокрушили и это препятствие, и 1 декабря 1879 г. состоялось Высочайшее повеление об открытии в г. Бийске томского викариатства и о замещении его личностью начальника алтайской миссии. Хиротония архимандрита Владимира состоялась 16 марта 1880 г.

Какова же была миссионерская деятельность архим. Владимира в то именно время, когда ему угрожали то отставка, то архиерейство?

Ответом на этот вопрос послужит прежде всего сравнение статистических данных о состоянии алтайской миссии в конце 1865 г., при назначении о. Владимира начальником миссии, и в начале 1880 г., при его возведении в сан епископа, а также при оставлении им миссии.

Так как успех миссионерских действий в значительной мере обусловливается внешним положением миссии и миссионеров и их составов, то архим. Владимир обратил с самого же начала большое внимание на обеспечение миссии достаточным числом проповедников веры и сотрудников. При вступлении его в должность миссионерами на Алтае были: прот. Ст. Ландышев, живший в миссии с 1836 г. и с 1844 г. управлявший ею, иеромонахи: Акакий (с 1839 г.), Дометиан (с 1849 г.), Макарий (с 1855 г.), Смарагд (с начала 50-х годов), священники: Александр Гусев (с 1853), Вас. Вербицкий (с 1853 г.), А. Ивановский (с 1853), I. Смольянинов (с 1858 г.), Вас. Постников 1860 г.). Итого девять миссионеров на пространстве в 122 т. кв. верст, – пространстве, в три раза превосходящем Швейцарию! Дорожа наличными миссионерами, сжившимися с Алтаем и отдавшими свои силы и опыт на служение инородцам, архим. Владимир чужд был намерения менять их, в силу ли свойственной новым начальникам склонности обновлять состав служащих или из присущей монахам (и даже не монахам) мысли, что идеальным миссионером может быть только монах. Напротив, он постарался удержать всех их для миссионерского дела улучшением материального их положения и нравственных условий их работы. Он думал, что «средствами, поступающими в миссии, прежде всего должны быть удовлетворяемы нужды лиц, служащих в миссии, кои не имеют других источников к своему содержанию и продолжению своего служения. Без служащих в миссии не будет и самой миссии, –како бо услышат без проповедующего?¹³² До 1865 г. бюджет миссии слагался из 571 р. 41 коп. пособия из государственного казначейства, 4000 р. временного пособия из св. синода и неопределенной суммы пожертвований, шедших главным образом чрез московского священника Н.Д. Лаврова. Из этих денег до 1000 р. употреблялось ежегодно на пособия новокрещенным, часть шла на другие нужды и часть – на содержание миссионеров. При дележе этой остальной части старший из миссионеров получал каких-нибудь 70–80 р. Учреждение миссионерского общества в 1865 г., наплыв пожертвований на миссию мало улучшили положение миссионеров: об этом сначала не подумали и средств на это не ассигновали, а затем совет миссионерского общества и совсем прекратил высылку денег на содержание их, чем поставил архим. Владимира в большое затруднение и крайнюю нужду. Лично он получал жалованья 1000 р., но все оно уходило на содержание его самого, двух студентов петербургской академии, привезенных им на Алтай, и 10 учеников улалинского центрального миссионерского училища (с 1867 г.). Вот как описывает обстановку его жизни его друг о. Вакх Гурьев, посетивший Улалу в июне-июле 1867 г. «Вошедши в комнаты, занимаемые о. архимандритом вместе с студентами Макушиным и Солодчиным, я прежде всего поражен был видимою бедностию внутренней обстановки: вся квартира начальника алтайской миссии, бывшего инспектора С.-Петербургской академии, имевшего, стало быть, лучшее и самое удобное помещение в столице (?), теперь заключается в одной комнате, длиной в 12, шириной в 9 арш. Комната эта обмазана глиной и перегорожена на четыре маленькие части: первая служит переднею или прихожею; налево за перегородкой помещается келейник; прямо из передней маленькая гостиная, она же заменяет собою и зал, и кабинет, и столовую; налево от этой гостиной, за перегородкой из зеленой шерстяной материи, помещается спальня и гардеробная о. архимандрита: это отделение до того тесно, что двум человекам и повернуться негде. Мебель состоит из простого, некрашеного дивана, который совестно и назвать диваном, обтянутого каким-то ситцевым обоем; пред этой пародией на диван стоит ломберный столик, вместо обыкновенного круглого; аршина чрез полтора другой некрашеный стол, заваленный бумагами и книгами: это канцелярия алтайской миссии; около стен расставлены березовые, некрашеные табуретки, заменяющие здесь и кресла, и стулья, и всякого рода и звания кушетки: вот и вся внутренняя обстановка квартиры начальника алтайской миссии. Признаюсь откровенно, эта бедность, этот видимый недостаток в самом необходимом сильно меня поразили... На многих станциях, по тракту от Томска до Барнаула, станционные смотрители и писаря имеют квартиры гораздо удобнее, поместительнее и с лучшею несравненно меблировкой. Скрепя сердце, я старался не подать виду, до чего мне не понравилась эта убогая, жалкая квартира. – После обычных приветствий, благожеланий, осведомлений и неизменного, в русском гостеприимстве, чаепития, келейник начал накрывать стол для обеда. По суетливости, частым выходам из гостиной то одного, то другого студента, по шушуканью за перегородкой, где помещался келейник, я не мог не догадаться, что у моих хозяев обеда на сей день не полагалось по штату, и что шушуканье за перегородкой состояло в соображениях, чем бы угостить. В наличии состоял только старый лук-батун, да кандык, которого я от роду и не видал; более сих зелий ничего не оказалось... Как же больно мне было смотреть на такое печальное, чуть не нищенское состояние моих хозяев». Пришлось о. Вакху угощать их своими дорожными запасами¹³³. Если так жилось начальнику миссии, то какова же была жизнь его сотрудников и не должны ли были они, при всей своей апостольской ревности, подумывать о другой службе? И, действительно, один из студентов – учителей школы, Макушин, пытался уйти из миссии уже в 1867 г. и именно вследствие до невозможности тяжелых материальных условий. В своей слезнице, поданной о. Владимиру 29 мая, он писал: «В прошедшем году получено мною от миссии 160 р., а в настоящем году до сих пор ничего. У меня нет целых сапог, я не имею приличной пары платья. Заведенное академией изношено, осталось только пальто. Я не имею обеспеченного куска хлеба на завтрашний день. Я сыт по вашей доброте; не будь вас, я должен или умереть с голоду, или просить подаяния. Единственное развлечение в миссионерской жизни – книги – неисполнимая мечта; единственное утешение – вспомоществование родным – разбитая надежда. К невыносимой тяжести разочарования присоединяются со стороны родителей упреки в равнодушии к бедственному положению своих отца и матери, с полным истины, потрясающим мою душу напоминанием, что для воспитания моего они отказывали себе в необходимом, лишали себя последнего. Но что могу я дать, когда я сам нищий, когда не имею даже верного куска на завтрашний день. Сердце разрывается на части от тяжести этих незаслуженных упреков»¹³⁴.

Учреждая миссионерское общество, архим. Владимир имел в виду именно такое обеспечение миссионеров, при котором им не приходилось бы думать о перемене службы. Об этом он думал и об этом заботился помимо враждебно настроенного совета общества¹³⁵. Но только в 1872 г. восстановленное общество могло приступить к практическому осуществлению этой мысли, которую о. Владимир не раз повторял. Решено было в 1873 г. дать миссионерам-священникам по 500 р. в год – жалованье, сохранившееся и до настоящего времени. Но так как это решение состоялось в начале 1872 г., то был поднят вопрос о прибавке жалованья и на этот год. О. Владимир полагал при этом, что сверхштатным, получающим небольшое содержание, прибавка должна быть сделана больше. «Я не забываю вашего положения», писал он одному из таковых миссионеров. Затем по предложению сотрудника алтайской миссии, свящ. Н.Д. Лаврова, совет 8 мая 1877 г. принял выработанные особой комиссией правила относительно пятилетних прибавок к жалованью для служащих в сибирских миссиях, причем начальным сроком для счета пятилетий признал 1 января 1870 года¹³⁶.

Нужно было, однако, обеспечить не только настоящее, но и будущее миссионера, – и архим. Владимир сделал еще в 1867 г. представление об этом обер-прокурору св. синода¹³⁷; в 1872 г. он повторил свое представление об учреждении пенсий для служащих в алтайской миссии. Предложение это было принято советом миссионерского общества с распространением и на другие сибирские миссии. На Алтае первым лицом, которому пришлось получить миссионерскую пенсию, был ветеран миссии, прот. Ландышев, разбитый в 1873 г. параличем и в 1875 г. вышедший за штат. По ходатайству о. Владимира ему было оставлено его жалованье (800 р.) и квартира¹³⁸.

Уже эти одне заботы о благосостоянии миссионеров возбуждали в последних симпатии к благожелательному начальнику миссии и располагали к продолжению службы на Алтае. И, действительно, немногие миссионеры при о. Владимире ушли из миссии. Старший из них, о. Ландышев, хотя и предполагал было оставить миссию, где у него отняли его начальственное положение, однако остался и продолжал работу при о. Владимире в качестве его помощника и часто советника¹³⁹. Он скончался 25 декабря 1882 г.¹⁴⁰. Из старых деятелей миссии на Алтае же скончался служивший там с 1839 г. иг. Акакий (1874)¹⁴¹. Прочие почти все оставались в миссии в течение всего управления архим. Владимира. Ушли лишь свящ. Арс. Ивановский – в приходские священники (1870), иером. Смарагд, переведенный в Кульджу Семиреченской области (1871), свящ. А. Гусев, оставивший службу по слабости сил (1880). Иером. Дометиан, б. келейник архим. Макария Глухарева, был увезен Владимиром в Ставрополь и там скончался. Прот. В. Вербицкий умер в 1890 г., обогатив науку многими исследованиями по языку и этнографии алтайских инородцев¹⁴². Иером. Макарий (с 1872 г. игумен) с 1875 г. сделался помощником и правою рукою начальника миссии, а с 1883 г. занял его место. С 1891 г. еп. (а ныне архиеп.) Макарий управляет Томскою епархией, по-прежнему принимая близко к сердцу интересы миссии¹⁴³.

Приобретениями архим. Владимира для миссии были прежде всего названные выше студенты П. Макушин, учительствовавший три года, и И. Солодчин, служивший в центральной школе до 1873 г., когда он перешел в миссионеры в Забайкалье. Интересно, что о. Владимир в 1876 г. в письме к о. Гурьеву высказал «несокрушимое убеждение», что оба они «сделали крупную ошибку, оставив Улалу. Предполагаю, – писал он, – что тот и другой начали сознавать свою ошибку; чем дальше, тем больше в ней будут убеждаться». П.И. Макушин однако не раскаивался в ней. Оставив в 1873 г. должность смотрителя томского училища, он вышел на более широкую арену служения просвещения Сибири устройством книжного магазина, типографии, бесплатных библиотек и изданием газеты¹⁴⁴. В 1905 г. он крупным пожертвованием положил почин устройству в Сибири народного университета. Что же касается И.В. Солодчина, то в 1880 г. он опять поступил в алтайскую миссию, где пять лет заведывал гражданским миссионерским станом. В 1885 г. он самим Владимиром, тогда епископом бийским, был избран в духовники томской семинарии. В 1890 г. он назначен был помощником начальника алтайской миссии¹⁴⁵.

Затем с архим. Владимиром прибыли на Алтай иеромонахи Варсонофий, Евдоким и Платон. Последний, из студентов казанской дух. семинарии, был одно время учителем и инспектором чебоксарского дух. училища, а потом подвизался в Сарове¹⁴⁶. В 1873 г. он умер. В 1871 г. был назначен в миссию б. учитель перервинского училища (1867–1869) Кон. Пав. Соколов. На Алтае он женился на дочери миссионера М.В. Чевалкова – алтайца и тем сроднился с миссией. Овдовев, принял монашество и в настоящее время с именем еп. Иннокентия управляет всею алтайскою миссией. В 1872 г. вновь принят был на службу в Улалу б. миссионер улалинского отделения, по прошению переведенный в г. Кокбекты, свящ. Иоанн Смольянинов († 1881). В 1873 г. явился на Алтай Евг. Фед. Махов, бывший учитель псковского уездного училища, назначенный было в черно-ануйское отделение на место игум. Акакие; он скончался в 1874 г.¹⁴⁷ В 1874 г. в состав миссии вступил народный учитель из крестьян Троф. П. Соколовский, в следующем году принявший пострижение с именем Тихона и назначенный заведующим черно-ануйского отделения. В начале 1881 г. он оставил Алтай, чтобы в Москве поправить свое расстроенное миссионерскими трудами здоровье, но уже не вернулся. После странствования по востоку он скончался на Кавказе (1882)¹⁴⁸. В 1875 г. состав миссии умножился свящ. Винт. Россовым из воспитанников томской семинарии и священником таврической епархии Филаретом Синьковским. Последний в 1882 служил в киргизской миссии и был автором некоторых переводов на киргизский язык. В 1890 г. принял монашество с именем Владимира и назначен был помощником начальника, а в следующем году, уже в сане епископа бийского, начальником алтайской и киргизской миссий. Но в 1893 г. он был переведен во Владикавказ. С 1904 г. он – епископ кишиневский ныне архиепископ донской. В 1875 же году прикомандирован был к мыютинскому стану для испытания способностей к миссионерскому служению Мих. Ильин, из дворянских детей.

В 1877 г. перешел в алтайскую миссию миссионер иером. Антоний, брат архим. Владимира, оказавший большую услугу миссии обучением новокрещенных детей иконописанию, и рукоположен во священники диак. М. Чевалков, первый из алтайцев получивший священный сан. О нем отчет за 1877 г. замечает: Чевалков «несколько лет тому (1870) первым из новокрещенных язычников-алтайцев удостоился сана диаконского, и теперь он первым удостоился сана священника-миссионера, к духовному утешению и чести его соплеменников, в воздаяние его многолетнего отлично-усердного служения и в оправдывающейся надежде, что в новом звании он усугубит свое усердие, а от него усугубится успех святого дела в среде его сородичей». Действительно он имел огромный успех как силой устной проповеди, так и своими переводами на алтайский язык.¹⁴⁹ Знакомый с Чевалковым по этой стороне его деятельности и по миссионерским отчетам, Н.И. Ильминский очень высоко ценил его значение для миссии и не только как переводчика, но и как оригинального писателя, и особенно как преемника «таинственной и благодатной силы» основателя миссии, архим. Макария Глухарева. Любопытно привести здесь письмо Ильминского к К.П. Победоносцеву от 29 апреля 1886 г. «Недавно я писал, что нужно открыть миссионерский стан в Кошегаче, на Алтае, и туда всего-де лучше переместить о. Мих. Чевалкова. Ныне, прочитавши в № 7 «Томских Е. Ведомостей», к стр. 4–7, о случаях крещения Чулышманским миссионером о. Мих. Вас. Чевалковым, я припомнил и другие тому подобные случаи из его деятельности¹⁵⁰ и пришел к такому ясному представлению, что в Чулышманской местности развито беснование, которое мучит инородцев, а сила Христова, действующая чрез о. Чевалкова, прогоняет бесов и наверняка привлекает страждущих язычников ко крещению. Эта сила, крайне специальная и особенная, составляет, быть может, исключительную и единственную принадлежность о. Чевалкова, которая на Чулышмане необходима и плодотворна, а в другом месте не нужна и бесполезна... Сила о. Чевалкова есть его вера, которая и горы переставляет. Она и в язычниках и новокрещенных рождает такую же силу веры… NB. Эту черту, так сказать чудотворную, изгонительную для бесов, нужно отметить, как выдающуюся, существенно действенную на Алтае, и вероятно повсюдную, где есть шаманствующие язычники. Это шаг и прочное приобретение в миссионерской практике и науке»¹⁵¹.

В 1879 г. вступил на миссионерское поприще студент томской семинарии М.В. Турбин, отказавшийся ради него от предлагавшегося ему места приходского священника в одном из губернских городов Сибири. Определенный первоначально наставником в центральное училище, Турбин был затем священником-миссионером чемальского, а потом улалинского отделения. В 1880 г. – Сергий Постников, сын миссионера В. Постникова.

Не все названные лица являлись на Алтай по вызову архим. Владимира, но и присланных он умел принять, направить, воодушевить и вместе с наличными миссионерами сплотить в одну семью. Этот характер отношений архим. Владимира к сослуживцам особенно ярко проявлялся в дни съездов их в Улалу для представления годичных отчетов и обсуждения миссионерских действий на будущее время. Съезды эти подгонялись к 19 января, дню памяти архим. Макария Глухарева. После представления отчетов миссионеры оставались еще на несколько дней гостями архим. Владимира. Биограф последнего свидетельствует, что «до сих пор на Алтае с восторгом вспоминают про эти съезды при покойном Владимире. Всякого приезжавшего труженика встречал не начальник, а закадычный друг, – со всем русским радушием и хлебосольством. Душа, истомленная годовым одиночеством среди дебрей и дикарей, невольно открывалась нараспашку для самой откровенной беседы. Окончив, бывало, деловые сообщения и разговоры, миссионеры вместе с своим начальником отдавались полному непринужденному веселью: – сыпались анекдоты, шутки, раскатистый добродушный смех»¹⁵².

Но этими воспоминаниями обрисовывается одна сторона отношений архим. Владимира к младшим (по рангу) сослуживцам. А вот другая, принципиальная, отразившаяся в речи его при открытии Миссионерского общества¹⁵³и в письме к иером. Платону от 28 октября 1871 г. Иером. Платон имел получить чрез бийскую почтовую контору довольно крупную сумму денег и послал туда одного новокрещенного, который должен был по пути посетить арх. Владимира для засвидетельствования своей личности и подписи иером. Платона. Но о. Владимир этого не сделал, имея основание не доверять честности посланного и опасаясь за целость денег. Раздраженный этим, о. Платон прислал ему резкое, видимо, и обидное письмо. В ответе на него архим. Владимира и содержатся те начала, на которых последний строил свои отношения к миссионерам. «Противуотвещавати словопрениями, так начинает он, – не в моих правилах, да и недоступно мне». Вы и теперь вероятно уже жалеете о написанном, особенно о тоне. После взглянете еще беспристрастнее. Приедете – разберем письмо и учиним беспристрастно-словесное рассмотрение оного. А то и так отдам, «ибо я не имею обычая уничтожать письма, а сего письма, по братской расположенности к вам, не иметь у себя считаю за лучшее... Данный мною при принятии на себя лежащих на мне обязанностей по алтайской миссии обет (см. речь при назначении начальником миссии, сказанную в 1865 г. при открытии Миссионерского общества) стараюсь исполнять по силе своей, как обязывают слова Христовы у ев. Марка гл. 10, ст. 42, 43. Во исполнение сего, как усердный слуга ваш, как верный слуга ваш», я не дал требуемого удостоверения... «Я сего не сделал бы, если бы относился к делу вашему только с официальною формальностию. Но не снимая с себя обета по ев. Марка гл. 10, о. Владимир напоминал господиям своим оправдывающие его изречения апостола язычникам: Еф.6:9, 4:1–3. Гал.6:1. Рим.15:1 и 7. «Ограниваться во взаимных сношениях своих с братией-сослужителями однеми бумагами за №№ мне не хотелось бы... Прощай, брат! Мир Божий да будет с духом твоим и Первоисточный Виновник мира Христос да будет посреди нас».

И миссионеры ценили такие отношения к ним и старались оправдать их доверием и искренностию, идя к нему с своими нуждами, сомнениями, оплошностями и провинностями. Так, напр., один из видных потом миссионеров открыто признался архим. Владимиру, что по отношению к одной распутной киргизке, не поддававшейся внушениям, употребил сгоряча свой посох... За провинности архим. Владимир журил с отеческой строгостью, как, напр., того же о. Платона, как-то переславшего частное свое письмо под видом казенного¹⁵⁴. С другой стороны, он не забывал и о награждении отличившихся миссионеров. В июле 1871 г. он спрашивал иером. Платона, чем он предпочел бы быть награжденным – наперсным крестом или орденом Анны. Тот избрал последнее... Впрочем, знаем случай, когда самому о. Владимиру пр. Петр напомнил об его обязанности представлять к награде миссионеров.

При случайном пополнении состава миссий и отсутствий миссионерского института могли попадаться лица, далекие от идеала. Такие были и на Алтае, и архим. Владимир не раз сетовал вместе с еп. Вениамином о том, что совет миссионерского общества присылает людей в миссии, не узнавши их, и что в Сибири они только обременяют консистории следственными и судными делами об их безобразной жизни. Тем не менее вопрос о снабжении миссий хорошими благовестниками и доселе не разрешен удовлетворительно миссионерским обществом... Мало содействовали приисканию приличных миссионеров и архиереи. Когда однажды в миссию попросился из России один вдовый священник, то справку о нем дали такую: весьма способен; хотя и состоит под следствием за неблагоповедение, но из епархии может быть уволен. «Вот и определяйте, что за кандидат» – писал архим. Владимир о. Вакху.

Когда учреждался благовещенский монастырь на Чулышмане, то предполагалось, что он сделается рассадником миссионеров. Архим. Владимир и желал населить его достойными монахами. Прося еще из Петербурга архиеп. Аркадия олонецкого об отпуске туда трех лиц из его монастырей, он писал, что ему нужны люди, знакомые с порядками общежительными, жизни более чем незазорной, и которые поступали бы в его отдаленную обитель с полною охотою, с стремлением к жизни пустынной, не прихотливой нимало и трудолюбивой. Кто из монахов выражал желание ехать туда – о. Владимир сразу же «озадачивал невыгодами и неизбежными неприятностями в тамошней жизни и деятельности». При таких условиях набора желающих, благовещенский монастырь никогда не отличался многолюдством и, следовательно, далеко не мог служить миссионерским задачам. А условия местности не дали выполниться и другим целям его учреждения. Именно предполагалось сделать из него место для отдыха и нравственного успокоения миссионеров, приют для ослабевших от трудов миссионеров-иноков, как учреждение, наконец, долженствующее влиять на инородцев чинным и благолепным богослужением, училищем, больницею и приютом, а также хозяйственными заведениями. Но кто так думал, были жестоко обмануты Мальковым. Обманут был и о. Владимир, писавший в 1864 г. одному лицу о чулышманской долине: «И места и люди (двоеданцы) оказываются прекрасные: жатва вещественная и духовная многа предстоит». Людей в действительности оказалось только 400 душ, – количество достаточное для одного миссионера. Да и оне готовы были разбежаться, когда узнали, что земля, обрабатываемая ими, теперь не им принадлежит. Архим. Владимир удержал их, назначив с души по рублю арендной платы в пользу монастыря. Инородцы остались, но деньги платили неаккуратно. Один из них до 1881 г. не внес ничего. Мало того. Монастырю нужно было еще помогать им выдачей ячменя на семена и на прокормление, покупкой лошадей, коров, постройкой изб. А собственное хозяйство шло не блестяще. Родился только ячмень: чулышманская долина, хотя и защищена была высокими горами, но открыта была для северных холодных ветров. Те же ветры, две трети года бушующие на Телецком озере, единственном пути, ведущем к монастырю, затрудняли ему сношение с внешним миром и даже снабжение предметами первой необходимости.

Тем не менее архим. Владимир, посетив в 1866 г. Чулышман и найдя в нем возведенными уже Мальковым новые постройки, решил продолжать дело, причем, в виду отсутствия средств, послал одного монаха по сбору пожертвований, хотя «сего обычая и не долюбливал». В 1868 г. монастырь выгорел и вновь был отстроен в 1870 г. Из монастырских строений о. Владимиром воздвигнуты корпус для братии, дом для школы и больных инородцев¹⁵⁵. Миссионерское значение монастыря было очень невелико. Живший в нем иером. Варсонофий крестил язычников и совершал для них другие требы, но оглашением их занимался учитель Усть-башкаусской школы, в 12 верстах от монастыря, Яков Кумандин. Когда в 1879 г. в это село был назначен постоянный миссионер, свящ. М.В. Чевалков, в монастыре стало еще меньше нужды, и потому в 1880 году еп. Владимир возымел намерение перенести его в Бийск, но это не удалось ему (об этом ниже).

Больше пользы приносила миссии женская община, особенно после того, как отстранен был от заведывания ею А. Мальков и она стала в нормальные отношения к начальнику миссии. Первоначально предполагалось устроить общину в с. Улале, на противоположном берегу р. Улалы (при впадении в нее р. Маймы). Здесь и были воздвигнуты некоторые постройки. Но скоро обнаружились неудобства местоположения монастыря: земля в самом селе Улале была малоплодная и неудобная для хлебопашества и огородничества, а во-вторых многие девы и женщины, искавшие уединенной жизни, смущались близким соседством мира с его суетой, почему часть их переселилась в местность Уахту, в 6 верстах от Улалы, где находилась большая часть земли, отводимой для общины и притом земли плодородной, и пока земля не была утверждена, копали там для себя пещеры или землянки. Таково было положение вещей летом 1864 г. по письму исправлявшего должность начальника миссии, иером. А какие, который и сам стоял за перенос общины на Уахту. Здесь на пожертвования купцов А.Ф. Морозова и С.П. Петрова и были возведены Мальковым церковь, жилья и холодные постройки (1866). В Улале же осталось как бы отделение общины, – там помещались детский приют и школа для девочек.

Первые руководительницы общины были избраны Мальковым из сестер дивеевского монастыря и жизнь ее имела быть устроена по уставу арзамасской алексеевской общины. Правда, на первых порах не все пункты этого устава предписывались к исполнению, а главнейшие. «Главное дело, писал по этому поводу еп. Виталий (1866), не во множестве правил, а в их исполнении». Но пока в общине жил Мальков и заправлял ее делами, иногда при помощи ручной расправы, и монастырский чин плохо исполнялся, и миссии было мало пользы от сестер. Целью учреждения общины было – «помогать миссии в христианском обучении новообращенных из язычества лиц женского пола и в многоразличных нуждах их от рождения и до гроба, в особенности – принимать в свое попечение больных, бесприютных и сирот новокрещенных женского пола... и вообще содействовать миссии в деле служения ее всем, к чему она найдет нас потребными», как писали первые сестры общины. Но вместо того – жалобы миссионеров, что община перехватывает неофитов, направлявшихся в Улалу для крещения, и записывает их себе в заслугу... Даже в конце 1866 г. община не организовала еще ни просветительной, ни филантропической помощи населению, – не было ни училища женского, ни приюта, ни больницы. Правда, в «Северной почте» (№ 137) писалось что три сестры общины отправились в Чемальский стан где собрали до 20 учениц и несколько больных обязано им своим выздоровлением¹⁵⁶. Но миссионеры отрицали участие общины в чемальской благотворительной деятельности. Там, писали они, есть одна особа, против воли записанная общиной в число ее сестер, но это– сестра милосердия, приехавшая из Петербурга на Алтай, еще когда община начиналась, и трудится она независимо от общины, не получая от нее пособия. Поддерживал эту сестру архим. Владимир, помогая ей даже из своего жалованья¹⁵⁷.

Переход женской общины в непосредственное заведывание архим. Владимира (1870) повлек за собой повышение чисто миссионерской ее деятельности. В 1870 г. отчет отмечает участие в деле миссии еще трех лиц женского пола: 1) монахини, 2) сестры милосердия и 3) новокрещенной инородки. В 1876 г. «из сестер общины ближайшим образом служили миссии четверо, одне уходом за больными, другие обучением детей». Была еще одна сторона в деятельности общины, обращенная непосредственно к религиозным потребностям инородцев. Это – приготовление икон. О введении иконописания в общине думал архим. Владимир, находясь еще в Петербурге, откуда он посылал иконы в забайкальскую миссию, по заказу еп. Вениамина. Вероятно, по его внушению и Мальков подумывал о том же: когда он в 1865 г. был в понетаевской общине, то осмотрел иконописную мастерскую и вел с сестрами речь о научении иконописанию алтайских калмычек. Уезжая на Алтай, о. Владимир приобрел материалы для приготовления на месте метахромотипных икон, и в первый же год одна из сестер улалинской общины приготовила до 500 икон. Собственно иконописная мастерская была учреждена в общине в 1870 г., к которому относятся известия в письмах о каких-то «ребятенках», «иллюминовавших» под руководством матери Ольги бумажные образки, и о 30 слишком написанных иконах. Эта же монахиня Ольга, настоятельница общины, с двумя сестрами исправила и возобновила иконостас для чопошской церкви¹⁵⁸. К 1875 г. относится сообщение о том, что община принимает заказы на изготовление походных церквей (складной иконостас, складной престол с жертвенником и иконы). Дело это настолько развилось, что сделалось даже источником доходов для общины¹⁵⁹. Другими источниками были: огородничество, вышивание и свечной завод, открытый при общине в 1870 г. архим. Владимиром для снабжения восковыми свечами миссионерских и ближайших приходских церквей¹⁶⁰. Впоследствии община стала поставлять свои свечи во многие церкви томской епархии.

В женской улалинской общине архим. Владимиром кроме свечного завода выстроены: корпус для общей трапезы с двухэтажными келлиями для сестер и кухнею и корпус для гостиницы. Вообще архим. Владимир был большой строитель и эта сторона его деятельности нашла себе место в его послужном списке, где обозначено более 30 жилых зданий и свыше 28 церквей и молитвенных домов, выстроенных «личными его заботами или по его указаниям и поощрению»¹⁶¹. Это значит, что он сам составлял планы и чертежи, а в Улале сам же руководил рабочими. Очевидцы рассказывали И.И. Ястребову, что «нередко армимандрит, проведя за рисунками целую ночь, является утром на постройку, сделает необходимые распоряжения и присядет отдохнуть на стружках. Но бессонная ночь возьмет свое; архимандрит склонится головой на стружки и уснет крепким сном. А рабочие, чтобы не жгло его солнце, со всех сторон обложат его стружками словно одеялом» ... При архитектурном таланте и практической сметке архим. Владимира, построенные им хозяйственным образом здания отличались и прочностью, и удобством. «Под его руководством выработалось несколько мастеров – строителей и плотников. Один из них, А.А. Борзенков, считается в настоящее время главным подрядчиком при постройке церквей и иконостасов в бийском округе Томской губернии»¹⁶².

Всего больше трудов и забот стоило архим. Владимиру построение новой церкви в Улале взамен сгоревшей в 1872 г. (в ночь на 5 января) старой. Новому храму центрального пункта миссии он хотел дать такой вид, который соответствовал бы вполне его значению не только для религиозной жизни новокрещенных, но даже «и для самих некрещенных, самою внешностью благолепного храма Божия возводимых к мысли о красоте и величии истинного Бога и истинной веры». Церковь, во имя Всемилостивого Спаса, самыми размерами должна была говорить о Христе: по числу лет земной Его жизни ей дана длина, а колокольне вышина в 33¹/₂ арш.; ширина 17 арш. По своим внутренним изображениям она должна была быть полной, систематически изложенной священной книгой, наглядно поучащей богомольцев домостроительству спасения нашего вообще, православно-русского в частности, алтайского специально. В числе икон были изображения свв. Кирилла и Мефодия, Владимира Равноапостольного, Леонтия Ростовского, Петра Царевича, Стефана Пермского, Гурия Казанского, Димитрия Ростовского, Иннокентия Иркутского... Предполагал о. Владимир устроить и придел в честь последнего, как «проповедника веры в языцех монгольских». Другой придел предполагался в честь Филарета Милостивого, во внимание к доброхотному участию в миссии алтайской милостивых братий из всей России. Имелось также в виду, что оба носителя имен этих святых, митрополиты московские Филарет († 1867) и Иннокентий сделали очень много для блага миссии. Но за недостатком средств приделы не были устроены¹⁶³. «Нужда с одной стороны в просторной и возможно поместительной церкви, при необходимости соблюсти, при небольших средствах, возможную экономию, удаленность от ученых техников по строительной части и состоятельных строителей подрядчиков, вынудили начальника миссии сим делом заняться самому, пользуясь местними мастеровымя и руководя ими лично». Отмечая в отчете эту сторону своей деятельности, архим. Владимир умолчал о другой – о сборе им пожертвований на постройку храма. Тотчас после пожара он обратился ко всем алтайским миссионерам с просьбой оказать посильное содействие ему в постройке нового храма, взамен бывшего духовным центром миссии, и, выяснив всем и каждому в пределах отделения положение дела, пригласить всех к пожертвованиям. «Главное здесь, конечно, не в размерах жертвы, а в дружном усердии и числе жертвователей». О сборе пособий он просил извещать помесячно, «дабы, писал он, и я в свою очередь сими известиями мог возбуждать и возгревать дух усердия в дальних братиях благотворителях Этих благотворителей архим. Владимир привлек и частными письмами, и статьей в № 8 «Домашней Беседы». По последней статье поступили пожертвования от епископов Феогноста астраханского, Павла кишиневского, от священников и мирян из Ейска, Таганрога, Москвы. Москва всех больше помогла. Совет Миссионерского Общества, отпустив 1000 р. из имевшихся в его распоряжении на подобные предметы, ассигновал и еще 1500 р., 500 р. пожертвовал м. Иннокентий. Прот. Н.Д. Лавров пожертвовал колокол в 20 и. «дар Москвы Алтаю». Другой колокол – в 62 пуда – слит в Москве же на средства, собранные на Алтае попечением о. Владимира. Эти немногие данные из Отчета Алтайской миссии за 1875 г. и переписки архим. Владимира достаточно характеризуют степень его заботливости и умение собирать пожертвования на миссию. Не малая часть этих пожертвований сделана знакомыми его и родными, по его письменным просьбам. Далеко не все они вошли в отчеты по миссии, как, впрочем, не попали туда и более крупные пожертвования от учреждений, напр., 527 р. 67 к., полученные от киевского комитета Миссионерского общества,¹⁶⁴ 1058 р. 23³/₄ к. – от воронежского комитета (1873)¹⁶⁵.

Значительную часть пожертвований на алтайскую миссию архим. Владимир употреблял на нужды новокрещенных. В первый год его управления миссией на этот предмет было израсходовано 3518 р. 52 к. из 14959 р. 89 к. Взгляд его на этот вопрос выражена, им в «Объяснительной записке» (1868 г.): «Устройство и улучшение материального быта новокрещенных есть второстепенный предмет, в ряду других более прямых, предметов деятельности миссионерской, – есть только побочное средство, ведущее к достижению главной цели – распространению христианской веры между инородцами, – средство, обусловливаемое местными «обстоятельствами» (34).¹⁶⁶ В бумагах арх. Владимира сохранился черновой листок, на котором набросан перечень мер касательно устройства быта новокрещенных, о каких он хотела писать обер-прокурору св. синода: 1) «о бесполезности дарить новокрещенных кафтанами; лучше бы а) не притеснять, б) делать, по возможности, начальниками земскими из новокрещенных, а язычников не делать, особливо, где между населением есть христиане; в) сумму, употребляемую на кафтаны, препроводить начальникам миссий для покупки новокрещенным земледельческих орудий, рабочего скота, постройки домов, лекарства, книги и т. п. предметов, как средств к возвышению и улучшению умственного, нравственного и гражданского уровня. 2) О неперечислении крещеных инородцев в звание оседлых крестьян и о льготах (см. первый проект Ландышева 1856)». Эта записка, относящаяся к 1865–6 гг., свидетельствует как о том, что архим. Владимир при самом вступлении своем в должность думали об устройстве внешнего быта новокрещенных, так и о том, что и по этому вопросу он примыкал к традициям алтайской миссии и к взглядам своих предшественников, идя только далее их.

Прежде всего архим. Владимир сделал фактической ту трехлетнюю льготу от податей, которая была установлена для новокрещенных инородцев законом 1826 г., но в которой часто отказывали им чиновники, тянувшие иногда дело об их освобождении лет по двенадцати. О. Владимир выдавал новокрещенному особый билет, удостоверяющий право его на льготу и предъявляемый им сборщикам податей. Затем при самом крещении бедные инородцы получали от миссии белье, необходимую одежду, несколько мер ячменя на пропитание, иногда лошадь, корову, необходимые земледельческие орудия и семена на первоначальный посев. Эти пособия были явлением столь частым¹⁶⁷, что на Алтае утвердилось даже убеждение, что миссионеры должны давать каждому крещеному 25 р. жалования, также лошадь, корову, соху, борону и пр. Иные же домогались материальной помощи и после того, как были уже однажды поставлены миссией на ноги. Для предотвращения необоснованных домогательств со стороны лентяев и людей недостойных пособий должны были служит учрежденные архим. Владимиром «новокрещенские приходские попечительства, которые, состоя из лучших новокрещенных, собирали бы сведения об истинно нуждающихся инородцах и уделяли бы от себя и из сумм, выдаваемых им миссией, пожертвования на беднейших». План таких попечительств или братств существовал у о. Владимира, как мы видели, уже в 1865 г., но первое попечительство, улалинское, было открыто только в 1877 г. После 1880 г. было основано еще несколько попечительств. «Практика попечительств показала, что лучше давать пособия заимообразно: – новокрещенные более дорожат таким пособием, расчетливо и благоразумно употребляют его и честно выплачивают долг».

Кроме материальной помощи новокрещенным, попечительства оказывали и нравственное на них влияние, подавая пример братской взаимопомощи и способствуя искоренению пьянства, лености и других пороков¹⁶⁸. Затем в 1875 г. подготовлено было по мысли ген.-губернатора зап. Сибири Н.Г. Казнакова учреждение товарищества ссудосберегательного¹⁶⁹.

Целям благотворительности служили также детский приют для сирот, открытый о. Владимиром в Улале в 1875 г., и центральная миссионерская больница с аптекой – там же. О потребности алтайских инородцев в медицинской помощи и о желательности совмещения ее с проповедию христианского учения писал еще основатель миссии, приснопамятный архим. Макарий¹⁷⁰, который сам же и лечил больных, преимущественно гомеопатией. При прот. Ландышеве миссионеры тоже сами занимались лечением телесных немощей алтайцев. При архим. Владимире завелись на Алтае и фельдшера. Таким был в 1866 г. Д. Воинов, разъезжавший по разным местностям миссии. В 1872 г. служил в миссии лекарь Васильев, для которого «по неоднократному настоянию» прот. Н.Д. Лаврова, Совет Мисс. общества назначил определенный оклад. Тогда же тот же Лавров советовал архим. Владимиру учредить больницу, для чего пожертвовал 1631 рубль. Она и была устроена в 1876 г. (здание в 2¹/₂ этажа). Еще раньше трудами миссионеров было введено на Алтае оспопрививание, и уже в 1870 г. Отчет об алтайской миссии свидетельствовал, что за это дело взялись некоторые новокрещенные, к которым стали обращаться и некрещеные (14).

Даря новокрещенных алтайцев земледельческими орудиями, лошадьми, коровами и т. п., миссия имела в виду две цели – поставив кочевых инородцев в условия земледельческого быта, тем самым поднять их материальное благосостояние, а во-вторых –отрешив от привычек прежней кочевой жизни и языческих воспоминаний и связей, сделать их более устойчивыми в христианских понятиях и навыках. Конечно, этот переход от кочевой жизни к оседлой для дикаря был очень труден, даже когда ему миссия строила или покупала избу. По наблюдению Η.М. Ядринцева, «органическая потребность воздуха и привычка передвижения не позволяют алтайцу примириться с избой. От этого новокрещенные не могут сразу жить в избах; даже даваемые им избы от миссии запущены и грязны»¹⁷¹. Понимал это и архим. Владимир и потому не торопил новокрещенных к переходу от одной формы жизни к другой. Вот что мы читаем в его «Записках алтайского миссионера». В Чопоше «у новокрещенных (в 1866 г.) почти у всякой семьи был свой дом, приобретенный от переселенных отсюда первых домохозяев (раскольников); а некоторые из новокрещенных устроили себе осьмиугольные теплые юрты –бревенчатые летники: все-дескать несколько ближе к прежнему, хотя и не по-прежнему. За такой, переходный от кочевого к оседлому, план житья новокрещенных нельзя судить строго. Вековые, унаследованные привычки, в короткое время оставлены быть не могут. А если оне не имеют в себе чего-либо положительно-дурного, то насильственно поступать с ними, ломать их – было бы неблагоразумно. Взять, напр., одно то, что алтайский кочевник, как житель юрты, привык видеть среди своего жилища постоянно тлеющий огонек, нужный ому для постоянных», самых разнообразных потребностей; жена его, принявши христианство, при всем своем желании, не может вдруг сделаться хозяйкою и стряпухою на русский манер, отчасти потому, что она не знает нужных к тому приемов, отчасти по непривычке. Поэтому, всякую новокрещеную семью ставить во все условия русского быта вдруг, так сказать, по абсолютному указу, опыт не дозволяет. Хотя, само собою разумеется, на отцах миссионерах лежит долг всячески заботиться об этом, принимать должные меры к скорейшему переходу новокрещенных от условий и обстановок кочевого быта к таковым же быта оседлого. А бревенчатый летник, с одной стороны, теплее, прочнее и опрятнее всякой берестяной юрты; жилище неподвижное и этим самым приближающееся к качествам русского дома, с другой, по внутреннему своему расположению, летник сходен с юртою: дорогой для недавнего кочевника огонек может так же, как и в юрте, постоянно мелькать среди летника и делать возможным приготовление кушанья в таких же сосудах и тем ясе, привычным, способом, как ими это прежде делалось в юрте. Затем, дальнейшая жизнь мало-по-малу убедит хозяев летника в полном преимуществе и не великой мудрости жить в доме – по-русски. В таком случае, бывший кочевник не убежит из дому в юрту, или не поставит у себя на дворе около дома юрту для своего жительства, предоставляя жить и распоряжаться в доме телятам, как это иногда случалось»¹⁷².

Такую же постепенность архим. Владимир соблюдал в приучении новокрещенных к земледелию, огородничеству, пчеловодству, довольно трудным для алтайца, непривыкшего к продолжительной физической работе, и к русской одежде. Мы видели, что архим. Владимир, еще только отправляясь в миссию, приглашал к пожертвованию материалов для снабжения инородцев русской одеждой. В Москве он купил на свой счет швейную машину дли приготовления белья и одежды крещающимся алтайцам и у одного знакомого выпросил машинку для изготовления снурков для поясов и крестиков¹⁷³. Обаянию русской одежды алтайцы поддавались не сразу, особенно женщины. Но постепенно миссия приучила население к русскому костюму настолько, что он сделался господствующим на Алтае.

Заботы алтайской миссии об изменении внешнего быта местных инородцев имели успех тем больший, чем ближе к русскому населению жили они и чем меньше сближались с некрещенными. В этих целях на Алтае со времен еще основателя миссии повелось составлять новые селения из новокрещенных. При архим. Владимире число таких поселений учетверилось, при чем многие из них имеют вид чисто русских.

«Со времени организования христианских общин из новокрещенных инородцев, сперва при станах миссии, а потом в других, удобных для заселения местах, по инициативе алтайской миссии, для ведения общественного порядка, избирались новокрещенными из среды своей сельские старшины, по началу никем не утверждавшиеся. С увеличением населения чрез рождение и колонизацию из вновь крещенных и русских, гражданское начальство признало необходимым ввести в этих, миссией основанных, селениях порядок избрания и утверждения старшин из новокрещенных по образцу русских селений... Миссия с полным сочувствием отнеслась к этому и, благодаря ее посредничеству, в настоящее время почти во всех значительных селениях новокрещенных имеются сельские печати и формальным порядком утвержденные старшины»¹⁷⁴. И в этом – одна из крупных заслуг архим. Владимира. Другая – в замене наследственного характера языческих властей в кузнецком округе выборным, с предоставлением преимущественного права на то крещенным.

В начале управления алтайской миссией архим. Владимира все инородцы бийского и кузнецкого округов разделялись в административном отношении на 11 оседлых волостей, управлявшихся инородческими управами, и на 41 кочевую¹⁷⁵, во главе которых стояли родовые старосты – зайсаны (в бийском уезде) и башлыки (в кузнецком) с их помощниками димичами и сборщиками податей шуленгами. Все эти власти до появления миссии на Алтае держали слепую языческую массу в своих руках, управляя ею и судя ее хотя на основе народного права, но по своему произволу. Значение их увеличивалось еще и тем, что многие из них были жрецами (камами) у шаманствовавших алтайцев. Понятно, миссионеры с их просветительными задачами явились для них злейшими врагами. И вот, желая отстоять свое привилегированное положение, языческие власти стали преследовать обращавшихся ко Христу с такой яростью, которая напоминала времена христианского мученичества. Оне и поощряемые ими фанатики из некрещенных то пытками заставляли желавших креститься отказываться от своего намерения; то возвращали крестившихся в стойбища искрещенных, где держали их по нескольку лет, пока те не забывали христианства и не отрекались от него; то мучениями принуждали к отречению; то заставляли есть идоложертвенное; то срывали с христиан, иногда в присутствии чиновника, кресты и плевали на них; то издевались над христианской верой, кощунствовали над иконами; то разлучали супругов, крестившихся лишали общественных должностей, отбирали имущество, жестоко наказывали розгами, нагайками, морили голодом, калечили и даже убивали; то налагали на них лишние подати; то отказывали в суде. И всем этим гонениям и мучениям новокрещенные подвергались не только за то, что сами крестились, но и за содействие крещению других¹⁷⁶. Так как такой характер действий языческих властей, не только терроризовавший желавших креститься, но и новокрещенных и разорявший их, вредил делу миссии, то последняя возбудила в 1857 г. вопрос, нельзя ли в интересах справедливости выбирать если не самих зайсанов и башлыков, то по крайней мере их помощников из крещенных алтайцев. Но Томское губернское правление отнеслось отрицательно к этому проекту, без всякой притом мотивировки. Впоследствии архим. Владимир вновь поднял вопрос о защите новокрещенных и вообще инородцев от языческих властей и указал ряд мер к тому. В числе их были проектированы между прочим: 1) ограничение деспотизма родовых волостных старост заменой пожизненной власти определенным сроком на общих положениях; 2) выбор в должности зайсана и башлыка по преимуществу из крещеных, с обязательством после крещенного старосты уже никогда не избирать язычника; 3) новая организация православных сельских инородческих обществ и управления их. Здесь именно предполагалось селения новокрещенных приписать к тем кочевым инородческим волостям, в районе которых они находятся, причем управляли бы ими не зайсаны единолично, а члены управлений, выбранные на срок. В самых же селениях выбирался бы на общих основаниях старшина. Инородцев сравнить в правах и обязанностях, не обращая внимания на то, крещенные они или нет, но не только не отягощая первых (как бы в штраф за переход в христианство и от кочевых к оседлости)¹⁷⁷, но неизбежно отдавая им в некоторых отношениях преимущество, не в «награду» за веру, а как более просвещенным – в силу св. веры и по условиям более совершенного своего быта. Для оседло устроенных инородческих селений отвести в пользование достаточные, определенные участки земли по числу душ, а по мере прибавления к ним, чрез обращение новых, прибавлять отводные земли. Безусловно отменить как для крещенных, так и для некрещенных взнос ясака (подати) звериными шкурами, представляющий прекрасный повод для обирания инородцев. Что касается в особенности до воинской повинности, то тоже отменить эту привилегию для алтайских инородцев всех вообще, оседлых и кочевых, некрещенных и крещенных. Все они без различия – не хилые остяки и самоеды, к военной службе, по своей телесной организации, вполне надежны, а в стрелковый баталион всякий годен¹⁷⁸. Эти и другие необходимые, по мнению архим. Владимира, меры для улучшения быта инородцев вообще и новокрещенных в частности он проектировал как в своих отчетах, так и в официально возбужденных им делах. Но в результате всей его деятельности в этом направлении было только упомянутое выше признание прав за старшинами в новокрещенских селениях и замена в кузнецком округе наследственных башлыков выбранными на три года. После же ухода с Алтая пр. Владимира такая замена совершилась и в бийском уезде¹⁷⁹.

Опасность благосостоянию алтайцев угрожала не только от их языческих властей, – приходилось защищать его и от русских. Кочевники по происхождению, алтайцы имели право на пользование землей, которая на Алтае принадлежит Кабинету Его Величества. Но когда алтайцы селились в известном пункте для оседлой жизни, то не получали никакого определенного надела, а просто пользовались тем количеством земли, сколько могли занять. И вот потому на занятые ими участки нередко претендовали переселявшиеся на Алтай русские, считая их пустолежащими землями; они не только стесняли инородцев, но иногда и вытесняли. Хотя и существовал закон, запрещавший русским поселяться в стойбищах Алтая, тем не менее всякими правдами и неправдами на Алтай перешло несколько тысяч русских. Когда же решено было отменить это запрещение в интересах обрусения алтайской окраины, инородцы были еще более стеснены. Предположено было заселять Алтай православными крестьянами, притом из густонаселенных мест России, а раскольников допускать в селения не новокрещенские. Но в действительности на Алтай, землями совсем не богатый, хлынули¹⁸⁰ сибирские же крестьяне, в частности раскольники, и притом многие не для поселения и хлебопашества, а ради наживы и обирания алтайцев. В виду этого архим. Владимир говорил кому следует и писал о желательности расселения русских по тщательно обдуманному плану. «Должны быть избраны и назначены п самые пункты осмотрительно, и не как только математические точки на карте (как это было сделано по недавнему проекту), но около этих пунктов (будущих поселков) своевременно должно быть отмежевано определенное количество земли для русских, без стеснения для инородцев. Надобно, чтобы обе стороны ясно и определенно видели, что достается одним и чем неизбежно должны поделиться другие, – чтобы не было никаких недоразумений, чтобы и новоселы не брали лишнего, на что только падает их охотливый глаз, что стремится захватить широкая рука, и старожилы не считали бы занятие угодий новоселами противозаконным, самовольным захватом, теперь уже не безобидным, а впереди – конца не имеющим; не злобились бы на них до непримиримой, постоянно усиливающейся вражды; из-за земельных столкновений с русскими не развили бы в себе до непоправимой крайности упорную, слепую антипатию ко всему русскому, – к русскому быту, к русскому языку, к русскому правлению, к русской вере; а видели бы в них добрых соседей, правда несколько потеснивших прежних обитателей в прежнем их просторе, но желающих с ними жить не только без обиды, но и с готовностью быть чем можно полезными. Желательно, чтобы Алтай по мере возможности был заселен действительными новоселами, из густо населенных мест европейской России, а не сибиряками, или еще ближе бийскими и барнаульскими крестьянами, которым показалось уже тесно в ихнем приволье, вообще не теми, кто при избытке своей земли ищет еще какого-то простора, или кто не терпим в своем обществе и бежит от него, или кто стремится из-за раскола к «матери-пустыне». Раскольникам не должно быть места на Алтае: «как бы либерально ни смотрел кто на раскол, никак нельзя подумать, чтобы он захотел заселением Алтая раскольниками намеренно создать препятствие обращению иноверцев в христианство, или содействовать обращению их из язычества в так называемое древнее православие, т. е. в раскол; а таковы именно, рано или поздно, должны быть последствия либерального заселения Алтая хотя бы русскими, но раскольниками; говорим это на основании наглядного, многолетнего опыта своего»¹⁸¹.

Это писано арх. Владимиром в 1885 г., когда он имел за собой двадцатилетний опыт. Даже более: он пользовался здесь опытом и своих предшественников по управлению миссией, тоже боровшихся с вредным для успехов православия среди алтайцев влиянием раскольников, – вредном и в материальном и в религиозном отношениях. Вот почему еще в 1866 г. он просил генерал-губернатора западной Сибири Дюгамеля о выселении раскольников с занятых ими мест. Дюгамель, однако, затруднился сделать это, потому что они поселились, построили дома и обзавелось хозяйствами не самопроизвольно будто бы, а с дозволения горного начальства, так что вывод их был бы и несправедлив, и бесчеловечен. Об этом писал о. Владимиру один чиновник генерал-губернатора, расположенный к нему лично и к миссии, да и сам Дюгамель сочувствовал архим. Владимиру и все прочие его представления распорядился выполнить. Между тем личные сношения начальника миссии с барнаульским горным управлением выяснили, что раскольники самовольно захватили земли новокрещенных в Чопоше (об этом пункте идет речь), и по распоряжению генерал-губернатора они были выселены, причем свои постройки отдали за полцены новокрещенным, которые точно по щучьему велению сразу обзавелись всем, что необходимо для обитателя русской деревни¹⁸². Затем в 1867 г. архим. Владимир возбудил ходатайство о недозволении раскольникам селиться с новокрещенными и это ходатайство было уважено Кабинетом Его Величества. Когда же в конце 1879 г. было разрешено переселение на Алтай крестьян, архим. Владимир опять просил об ограничении права на то раскольникам, именно, чтобы они не были допускаемы в миссионерские селения.

Эти хлопоты архим. Владимира возбудили обвинение против него и в печати, и в обществе, и в административных сферах, – обвинение «в антипатриотических, едва ли не противогосударственных стремлениях, едва не в сепаратизме, покушении создать statum in statu: миссионеры будто бы препятствуют поселению русских на Алтае». С этими обвинениями ему пришлось считаться уже в Отчете за 1875 г. (стр. 15–17, 32, 33. 47, 48), а затем – за 1879 г. (18, пр.). После выхода в свет статьи «Инородческий вопрос на Алтае» (1884) обвинения эти опять повторил «Восток»¹⁸³.

Пред прибытием архим. Владимира на Алтай инородческое население его состояло из 30000 душ, из которых 5000 было крещено, остальные были шаманисты. – «Коренной догмат шаманства – дуализм, в практическом приложении состоящий в служении кровавыми жертвами злому началу с подчиненными ему темными силами и доходящий до грубого фетишизима – почитания гор, лесов, рек и разных амулетов. Алтайцы более или менее искренно признают и существо высочайшее, выше их главных богов, доброго – Ульгеня и злого – Орлика (тождественного сатане), но не выражают этого верования в жизни никаким богопочтением. Обязанность жрецов исполняют у них шаманы, здесь (т. е. на Алтае) называемые камы. Занятие это они принимают на себя или по наследству, или же поневоле, вынуждаемые к тому, как сами говорят, требованиями злого духа, насылающего на них тоску и конвульсии, облегчаемые только обрядами камланья. Существенною же причиной занятия камланьем, конечно, большею частию служит необманчивая надежда – без труда добывать себе пропитание, пользуясь от принесенной в жертву скотины лучшим и большим куском мяса. Почти не относясь ни с какими жертвами к Ульгеню, поневоле доброму, наш язычник волей-неволей, иногда до совершенного разорения, жертвует своим достоянием не любимому, но сильному в зле, посылающему болезни и несчастия, Эрлику и его многочисленному полчищу. Служитель этой безотрадной и разорительной веры, сам знает, чем и как задобрить диавола, чем отогнать от человека насланную на него беду. И вот бедняк поневоле обращается к этому знахарю; не помог один, зовет другого, пока беда или сама пройдет, или сгубит его, или, разоривши до совершенной нищеты, сделает его не в состоянии давать какую-нибудь жертву...

«Соответственно религии и народный быт некрещенных инородцев находится на низшей степени развития. Алтаец неряшлив, крайне ленив и беспечен. Если у него на сей день есть еще горсть ячменя или накопано несколько корней самородного кандыка или сараны (растения), если есть у него хотя немного зернового хлеба или ведется молоко, из чего бы ему можно добыть аракы и чегень хмельной, то алтаец, в непрерывном опьянении, ни о чем не думает и ничего не делает. А когда ему вовсе есть нечего или требуются подати, которые он не в состоянии уплатить, тогда он готов входить в долги с уплатою огромных процентов; отсюда неоплатные долги, множество распрей по взыску их друг с друга, отсюда же совершенное порабощение бедных богатыми, и их беззащитность. Земледелие здесь почти неизвестно. Если некоторые сеют хлеб, то в самом ничтожном количестве, вскапывая землю мотыгой, крестившись же берутся за соху. Кроме грубой выделки кож и овчин, алтайцу неизвестно никакое ремесло. В домашней жизни все тяжёлые работы по хозяйству лежат на жене; жена у алтайца – рабыня в полном смысле; она покупается, как товар, за дорогой калым, который иногда долго выплачивается. Нередко отец покупает жену своему сыну, когда тот находится еще ребенком, так что, когда сын приходит в надлежащий возраст, жена его делается уже старухою. От того старая жена, если только есть средства, заменяется другою, покупаемою по собственному выбору, причем первая тоже остается, или же на старости лет прогоняется.

«Таковы некоторые черты нравов и быта большинства алтайских язычников; такова почва, которую должна возделывать алтайская миссия»¹⁸⁴ и на которой с успехом работал свыше 15 лет архим. Владимир.

За время управления алтайской миссией арх. Владимира ею крещено 6679 ч., в том числе лично им 408 душ. Цифры эти не выражают подлинного количества обращенных его трудом: приходилось крестить людей, оглашенных другими миссионерами, и наоборот – своими трудами, быть может, обогащать ихние формуляры. Еще основатель миссии, блаженный отец Макарий, заметил, что большинство крещенных им до 1834 г. было обращено Провидением Божиим «без предварительного содействия миссии в пунктах успехов, так что на кого наше действование устремлялось, те непреклонными оставались; но труд безуспешный в одних был награждаем приобретениями в других, которых прежде мы и не видали»¹⁸⁵. Это же самое сказано было много ранее в другом месте: «Ин есть сеяй. ин есть жняй»... Тоже происходило и после. Случалось, что иной инородец, выразив желание креститься, заявлял, что на него повлияла беседа с его сородичами какого-нибудь миссионера, имевшая место несколько месяцев тому назад, причем он слушал ее где-нибудь в углу¹⁸⁶... Архим. Владимир не ждал, однако, таких приходящих креститься, а сам их искал, совершая путешествие преимущественно верхом, часто в лодке, иногда пешком и редко на колесах. Во время этих путешествий то по первобытным лесам, то по бесплодным скалам, то по быстрым рекам или топким болотам, о. Владимир не раз подвергал свою жизнь опасности: в 1870 г. упал с лошади, в 1877 г. дважды провалился в воду вдали от берега (на Телецком озере и на р. Чулышмане), в 1879 г. подвергся несчастному случаю, «грозившему или мгновенною смертью, или неисправимым калечеством», в 1882 г. в путешествии по Чулышману его постигла тяжкая болезнь. Много раз получал ушибы, от которых страдал целые месяцы. Не раз также бывало, что после холодной ванны, озябший, уставший, он находил в аиле пустые юрты, или сухой прием, или угрозы, или простое равнодушие к проповеди. Лучше было, когда алтайцы слушали и отстаивали свои религиозные убеждения. Это значило, что они все же заинтересовались, разбить же их доводы не многого стоило. Сводились эти доводы к следующим положениям:

1) «Зайсаны и димичи наши некрещенные; пусть они окрестятся, и мы окрестимся.

2) Алтай некрещенный: если все начнут креститься, и мы не прочь.

3) Кто видел мучения и радости, которые будут после смерти? пусть придет кто-либо с того света и подтвердит то, что вы говорите, тогда и окрестимся... а в этой жизни и новокрещенные так же бедствуют, как и некрещеные.

4) Если уж все некрещеные будут в одном месте страдать и мучиться, то мы не желаем быть в разлуке с ближними нашими: если терпеть муки, так вместе.

5) Бог один и мы веруем в Него; а креститься нет надобности. (Заимствовано от магометан).

6) Кто в какой вере родился, в той должен и умереть. (Заимствовано от русских людей).

7) Ведь Бог сотворил первых людей некрещеных, зачем же Он требует креститься?

8) Царь не приказывает нам креститься, следовательно, можно быть и некрещеным.

9) Постов ваших мы не можем держать: а что-ж за крещеный, когда он не будет держаться своего закона»¹⁸⁷.

Но когда благодать Божия уже коснулась слегка сердца инородца, и он сам искал сближения с миссионером, беседа с ним велась в другом духе. Свящ. В. Гурьев записал разговор архим. Владимира с одним алтайским димичи (помощником старшины), приехавшим по поручению всей дючины (волости) для переговоров о принятии христианства. «Димичи этот старик среднего роста, с физиономией настоящего алтайца; цвет лица его темно-желтый, почти коричневый, скулы необыкновенно выдающиеся, глаза узкие, губы, толстые, нос широкий, приплюснутый, подбородок острый без волос, передняя часть головы бритая, на задней части небольшая коса; вся одежда его состояла из козьей шубы шерстью вверх; под этой шубой ничего более не имеется..; на ременном поясе привешены небольшой алтайский нож и неизменная спутница каждого алтайца – трубка; в правой руке плеть с какими-то металлическими насечками, единственный знак его власти над дючиной.»

«По обычаю алтайцев, димичи не сразу высказал причину своего приезда, а долго объяснял, что у него сбежали лошади, что он поехал их отыскивать и зашел к о. архимандриту спросить, не слыхал ли он, где его лошади. После такого вступления, он как бы нехотя, между прочим, стороной, зоговорил о настоящей причине своего прибытия.

Наши хотят знать: можно ли служить Богу и по старой вере и по новой? Можно ли креститься и приносить жертвы?

О. архимандрит в свою очередь спросил его: а для чего они приносят жертвы? Конечно для того, чтобы сделать приятное Богу, угодить Ему?

– Да, для этого, – отвечал димичи.

– Так нужно же знать, – возразил архимандрит, – что приятно Богу, чем можно угодить Ему?

– Камы говорят, – отвечал алтаец, – что Богу нужны жертвы, что это Ему приятно.

– А почем это камы ваши знают? От кого это они узнали? кто им сказал об этом?

– Не знаю, – сурово отвечал димичи.

– Камы это выдумали сами, – продолжал спокойно архимандрит, – и выдумали для своей прибыли; для того, чтобы им можно было распоряжаться не только вами, но и вашим имуществом, вашим скотом; а сами-то они вовсе не знают, что Богу приятно и чем можно угодить Ему.

– Может быть и не знают, – сурово подтвердил димичи.

– А чтоб узнать, что Богу приятно, чем можно угодить Ему, нужно спросить Его Самого, нужно узнать прямо от Него.

– Нельзя, – сурово возразил алтаец, – Бог невидим, спросить Его нельзя, говорить с Ним никому нельзя...

– Нет, можно, – отвечал архимандрит; – было время, Бог Сам приходил к людям и Сам сказал, что Ему приятно. Эти слова Божии записаны в книгу; эта книга у нас христиан есть. Если вы пожелаете сделаться христианами, тогда мы прочитаем вам эту книгу.

– Что́ж в этой книге есть? Какие в ней слова? – спросил димичи, подняв свои глаза на архимандрита.

До этого времени, во все продолжение разговора, он сурово смотрел в землю и видимо углублялся и сосредоточивал все свое внимание на разговоре.

– В этой книге, – продолжал архимандрит, – сам Бог говорит, что Ему не нужно таких жертв, как ваши; не нужно коров, баранов, молока; Он не пьет, не ест, ни в чем не нуждается; а если бы нуждался, так Сам бы взял, потому что и коровы, и бараны, и все на свете, все Его, все это Сам он сотворил и во всем полный хозяин. Так ваших жертв Ему не нужно. Он в них не нуждается, и вы тратитесь на ваши жертвы совершенно напрасно и без всякой пользы...

Димичи слушал все это с глубоким вниманием, нагнув свою голову почти до колен и неподвижно устремив свои быстрые глаза в землю. Воцарилось минутное молчание, видно было, что дикарь размышлял сам с собою. Чрез несколько минут он поднял голову и, обратившись к толмачу, сказал:

– Бог все сотворил, это правда, – все Его; у нас есть бедные, у иного собаки нет; заболеет бедняк, нечего ему принесть Богу в жертву, богатые не дают; он умирает. Если бы принес в жертву овечку, Бог бы выздоровил его; он будет не у Бога, нам жаль его...

О. архимандрит сказал:

– Смерть человека и бедного, и богатого не зависит от жертвы, иначе богатые никогда не умирали бы.

– Правда, – подтвердил алтаец, – у нас и богатые умирают, это правда.

– Стало быть, ваши жертвы не спасают вас, стало быть оне не приятны Богу. А у нас, христиан, есть такая жертва, которая угодна Богу, которая для Него приятнее всего на свете; для этой жертвы не нужно ни коров, ни баранов, ни молока и никакой траты, никакого убытка. Когда вы сделаетесь христианами, мы научим вас приносить эту жертву. Дороже ее для Бога нет ничего; а издержек на нее, не нужно никаких.

– Это хорошо, – сказал димичи, – я поеду и скажу это своим.

– Поезжай с Богом; сказал им, что если они хотят послушать Слово Божие, то я приеду к ним, когда они назначат, и привезу с собою св. книгу и буду им читать хоть день и ночь; пусть послушают; св. книга покажет им настоящую дорогу к Богу.

– Хорошо бы узнать эту дорогу, – весело сказал дикарь, – чтобы не пропасть; мы ничего не знаем, прибавил он, никакого закона, – мы люди пропащие; рады послушать.

И он снова склонил свою голову, как бы приготовляясь слушать; видно было, что разговор этот сильно интересовал его.

– Было время, продолжал архимандрит, когда все люди шли к Богу одной дорогой, а потом разбрелись как овцы, вышло много дорог, много разных вер. А будет время, когда все люди пойдут к Богу одной дорогой; нужно наперед узнать эту дорогу, нужно расспросить людей знающих: – какая это дорога, как ее найти, как по ней идти, чтобы не сбиться, не заблудить, не пропасть, как вы сами говорите. В св. книге Сам Бог показал людям, какая к Нему дорога и как по ней идти нужно.

– Рады послушать св. книгу, рады узнать прямую дорогу к Богу, – сказал более весело алтаец; – а все жаль, что молока нельзя бросать Богу; наши бабы к этому привыкли; трудно им будет отставать.

– Да на что же Богу молоко? Он его не ест, возразил архимандрит; – а если хотят приносить Богу молоко, так и это можно, только не так, как они это делают; зачем молоко бросать попусту, на ветер? Лучше отдать его бедняку, нищему, – это Богу приятно; Бог Сам ни в чем не нуждается, а бедняк нуждается, –помоги ему, это Богу приятно. Все мы дети у Бога, а Он Отец наш; есть у тебя брат-бедняк, помоги ему, это будет приятно Отцу – Богу; эта помощь будет твоею жертвой Богу. Он тебя за это еще наградит. Так сказал Он Сам в своей св. книге.

Димичи сильно задумался; наступило опять продолжительное молчание.

– Хорошо, сказал он наконец, – поеду, все расскажу своим; надо послушать св. книгу.

– Вот ты теперь немного уже знаешь, что написано в св. книге; а если ты и другим про нее скажешь, Бог тебя наградит за это. Ему приятно, когда люди рассказывают один другому про его святые слова. Поезжай же, расскажи своим, что ты слышал теперь; а как только они сами захотят послушать святые слова, присылай за мною; я сей час приеду и привезу св. книгу и буду читать всем, кто захочет слушать.

– Спасибо, с видимым чувством сказал димичи, собираясь в путь. Забрав свои вещи, – шапку и неразлучную трубку, он кивнул головой в знак прощания и со словами эзень-болзынь (будь здоров) вышел из комнаты»¹⁸⁸.

Так просто и сердечно веденные беседы не могли не действовать на язычников. Но желавших креститься миссия подвергала более или менее продолжительному испытанию и оглашению¹⁸⁹. Здесь им сообщали о необходимости крещения, об истинном Богу и св. Троице, о создании неба и земли, о пришествии Сына Божия на землю для спасения мира, о страдании, смерти и воскресении Сына Божия в третий день и вознесении на небо, о кончине мира, о благоугождении Богу, о заповедях Божиих, о поклонении Божией Матери, ангелам, святым, кресту и иконам, о причащении Тела и Крови Христовых. Кроме того, оглашенные должны были выучить несколько кратких молитв. Хотя последние сообщались на алтайском языке и самое оглашение происходило на нем же, умственная неразвитость алтайцев и совершенная противоположность христианских понятий их прежнему шаманскому мировоззрению делали для них очень трудным процесс усвоения даже первоначальных христианских, истин. В иных же случаях арх. Владимир имел особые побуждения не спешить с крещением. Вот что писал он 6 окт. 1868 г. новому миссионеру, иером. Платону. «Если между изъявляющими желание креститься усмотрите личность толковую, с неотступным желанием св. веры и не без значения между его соплеменниками: то крещением такой личности не спешите. Каково бы ни было лицо, переходящее в христианство, вместе с крещением у него порываются прежние связи с его родом, слово его начинает приниматься язычниками не с таким доверием и авторитетом, как прежде. Потому упомянутого рода личностями старайтесь пользоваться до их крещения. Сообщивши им отчетливо основные истины христианской веры, отпускайте их по вашему усмотрению на время в свою прежнюю среду, с внушением действовать словом собственного убеждения на прочих язычников – также более влиятельных, затем и на остальных, чтобы таким образом крещение таких лиц не осталось явлением одиночным, а производило движение к христианству в массе. Между некрещеными есть немало убежденных в истине Христовой веры и необходимости крещения; но у них недостает смелости, одиночные обращения остаются без действия на их решимость, а вслед за другими они охотно пошли бы в ограду церкви Христовой».

После крещения новые христиане долго еще приобщались усиленным старанием миссионеров к строю христианских понятий, чувств и действий. На Алтае всегда помнили выражение архим. Макария Глухарева: «крещением дело с новопросвещенным не оканчивается, а только начинается»¹⁹⁰. В том же письме архим. Владимира читаем: «Отеческое, иноческое правило: «хранение паче делания» прилагается и к служению миссионерскому. На практике простираемое на всех новокрещенных, оно должно быть по преимуществу обращено на детей, как основу будущего населения. Поэтому, кроме благовременного и безвременного, случайного поучения новокрещенным, – воскресные и праздничные беседы с взрослыми и забота о школьниках и вообще о малолетных должны быть у вас на первом плане. Этим замечанием не устраняется необходимость странствовать по аилам некрещенных. Но сего не оставляя, оное творить нужно по преимуществу. Если из юных создадите своими заботами усердных и смыслящих христиан; то этим положите залог дальнейшему распространению св. веры к облегчению проповеднических трудов будущих миссионеров»¹⁹¹.

Могущественным средством для того, чтобы благодать крещения не заглохла, на Алтае всегда считалось устное слово. И о. Владимир пользовался этим средством постоянно и с большим умением. Вот его собственное свидетельство о том, относящееся к 1870 г. «Почти ни одной литургии, совершаемой мною или кем-нибудь в моем присутствии, я не оставлял без поучений в церкви, изредка, если бывало большинство знающих русский язык, по-русски, а большею частию с передачею тут же на алтайский язык посредством опытного толмача М.В. Чевалкова. Поучения не были сочиняемы, а говорилось то, чего требовали время и обстоятельства, или объясняемы были в виде простой беседы дневные евангелия и апостольские чтения. К этому побуждали сколько самый долг проповедника, столько же усердное внимание инородцев, довольство и неискусным словом проповедника и заметная польза от предлагаемых наставлений. Независимо от того, я пользовался всякой встречей с инородцами, чтобы сказать что-нибудь назидательное, а таких встреч и дома бывает весьма много; потому что инородцы, имея невозбранный вход, каждый день из разных мест являются ко мне в большом количестве, кто по надобности, а кто просто для свидания; иногда целый день от утра и до вечера я бывал занят приемом сих бесцеремонных гостей. Предметом поучений, как церковных, так и домашних, были, кроме слова о Христе, распятом по бесконечной Его к нам любви, по преимуществу нравственные истины применительно к быту инородцев новокрещенных и замечаемым в них недостаткам, Частию составляющим наследие от язычества, частию заимствованным от русских соседей. За каждым, являющимся, ко мне, наблюдал, умеет ли он при входе и выходе правильно и благоговейно полагать на себя крестное Знамение. В первый раз приходящего спрашивал, не забыл ли он молитв. Если оказывалась в сем какая неисправность, а пришедший просил чего-нибудь, то не прежде исполняема была его просьба, как по новом изучении им молитв; для этого я отсылал таковых или к толмачу, или к живущим у меня ученикам, а ежели дозволяло время, и сам этим занимался»¹⁹².

Не менее сильным средством для охристианения новокрещенных и даже для привлечения некрещенных было богослужение и именно на их родном языке. Начало такому богослужению на Алтае положил уже основатель миссии. При его преемнике, прот. Ст. Ландышеве, это дело двинулось еще далее, а архим. Владимир окончательно закрепил его как теоретическим обоснованием, так и развитием переводов на алтайский язык богослужебных книг. Пред вступлением Владимира в управление алтайской миссией она пользовалась переводами архим. Макария Глухарева. В числе их были: 1) почти все Евангелие, 2) 1-ое послание Иоанна, 3) многие места из Деяний и посланий апостольских, 4) многие псалмы, 5) история Иосифа по тексту Библии, 6) избранные места из книг Ветхого и Нового Завета и собрание текстов о таинствах и пр., 7) краткая свящ. история и краткий катихизис (м. Филарета), 8) исповедь и вопросы при крещении, 9) краткое огласительное поучение, символ веры, десять заповедей Господних и толкование на них, краткие молитвы и молитва Господня. Языком всех этих переводов было телеутское наречие. При преемнике его, прот. Ландышеве последние из них (8–9) были переведены с телеутского наречия на отличное от него наречие инородцев кузнецкого отделения, а огласительное поучение и толкование 10 заповедей Господних были исправлены с дополнением, так как сознавались несовершенства работы о. Макария. Была вновь составлена священная история нового завета в простых рассказах для новообращенных, вновь переведены св. Геннадия о вере и жизни христианской и литургия св. Иоанна Златоуста¹⁹³. Последняя была и напечатана в 1864–5 г. Тогда же вместе с нею были напечатаны Евангелия воскресные (утренние), на двунадесятые праздники и страстную седмицу, Последование часов и изобразительных, Пять огласительных поучений для готовящихся ко св. крещению и Свящ. история нового завета. Все эти издания вышли из петербургской синодальной типографии. Над корректурой их работал алтайский миссионер, иером. Макарий, проживший почти два года в Петербурге. В 1865 г., по ходатайству прот. Ландышева, алтайской миссии дано было формальное разрешение на совершение богослужения на инородческом языке. Новый начальник миссии о. Владимир, к половине 1866 г. ввел печатные переводы во всех ее станах, и сам лично совершая богослужение на алтайском языке и других располагая к тому¹⁹⁴. Заботился он и об умножении переводов. В 1867 г. он отправил в Петербург опять о. Макария для печатания переводов. В этот раз (1868 г.) были изданы Евангелия воскресные, читаемые на литургии, Последование св. крещения и Алтайскорусский букварь с книгой для чтения, да в Казани была напечатана Грамматика алтайского языка с алтайско-русским и русско-алтайским словарями (1869)¹⁹⁵.

Предисловие к этой грамматике дает нам понятие об алтайском языке и, определяя характер алтайских переводов, намечает путь для дальнейших работ. На Алтае, говорится здесь, обитает несколько племен, язык которых подразделяется на наречия, одно от другого значительно различающияся. Это – телеуты, по собственному их произношению теленгет; алтайские калмыки или просто алтайцы, по их собственному названию Ойрот или Алтай кижи¹⁹⁶; шорцы или Шор, которых мы, по имени реки Кондомы, по течению которой обитает часть их, называем также кондомцами, черневые татары, по собственному названию их туба кижи. Есть еще племя кумандинцы – Куманды кижи оседло живущие в обоих округах (бийском и кузнецком).

У всех этих племен есть уже теперь миссионерские <…>¹⁹⁷. Но когда основатель алтайской миссии, блаженной памяти архим. Макарий, впервые явился на Алтай с евангельскою проповедью и предлежало ему обосноваться в одном каком-либо пункте Алтая, он избрал исходной точкой своею миссионерского поприща Улалу, в бийском округе. Здесь первыми его знакомцами оказались телеуты, незадолго до того переселившиеся в Улалу из кузнецкого уезда. Телеуты первые обратились в христианство; поэтому телеутское наречие сделалось как бы официальным языком алтайской миссии. По близости к нему, доходящей почти до тожества, наречия алтайских калмыков, алтайский язык, как принято называть миссией, есть, собственно говоря, совокупность наречий телеутского и калмыцкого. На этот язык и прежде делались и теперь продолжают составляться переводы и издания алтайской миссии, тем более, что туземные сотрудники в переводах суть преимущественно жители Улалы, телеуты. И должно сознаться, что прочие наречия, шорское и черневое, остались несколько в тени или, по крайней мере, не подвергались, равномерно с алтайско-телеутским, изучению и употреблению миссионеров. Впрочем, составители сами убедились на опыте, что устная проповедь и вообще беседа тем удобопонятнее и назидательнее для инородцев, чем точнее и индивидуальнее употребляется местное наречие.

«Наречия Алтая относятся к тюркскому семейству, и между собой имеют большое сходство. Всматриваясь ближе в дело, сравнительно с другими тюркскими наречиями, нельзя не заметить а) в звуковой системе и этимологических формах сходство с киргизским языком; ) в алтайском словаре находится много слов древне-тюрских, именно айгурских, кажется, если за айгурский памятник признать тюркский текст магометанских рассказов о пророках, соч. Рубгузи; много также слов монгольских; с) есть некоторые черты татарские, судя по казанскому наречию; d) наконец, характерный звуковой закон, составляющий особенность алтайских наречий от всех тюркских, напоминает соответственное явление в чувашском языке.

«Для наших миссионерских видов особенно важно проследить внутреннее значение форм, синтаксические законы, вообще, так сказать, логику алтайского языка. Миссионеры должны преподавать инородцам христианское учение, для них совершенно новое, отличное от их коренного, шаманского миросозерцания. Чтобы эти новые, христианские понятия не смешались в их представлении с массой их собственных понятий, а точно и ясно выделялись от них, для этого нужно употреблять совершенно правильно и точно алтайское построение речи. При столь далекой разности, какая существует между русским языком и алтайским, буквальная близость перевода к русскому во всяком случае произведет темноту и непонятность, а нередко может повести даже к неправильным представлениям. Переводя с церковно-славянского или русского языка на алтайский, на слова и обороты нужно смотреть не как на цель, а как на средство только, нужно поставить дело так, чтобы перевод воспроизводил в уме инородца по возможности те же представления, и в том же порядке и направлении, какие русский текст производит в уме русского человека; а какими словами и оборотами достигнуть этого – это уже дело языка».

Если мы прибавим к этому мысль о необходимости участия в переводах самих инородцев и употребления русского шрифта с некоторыми лишь изменениями букв, то пред нами предстанут основные черты инородческой системы Ильинского, как она сложилась у него в 60-х годах. Непосредственное знакомство с нею архим. Владимира и иер. Макария, который во вторую свою поездку в Петербург был послан о. Владимиром в Казань для усвоения ее, повело к тому, что алтайские переводы, ведшиеся собственно в том же духе и до того, с 70-х годов явились полным почти воплощением идей Николая Ивановича. Способствовало этому и то, что сам он следил за переводческим делом на Алтае, поправлял его и был цензором и справщиком переводов при печатании. При его непосредственном участии напечатано было в Казани до десятка алтайских изданий¹⁹⁸. Нельзя, однако, думать, что архим. Владимир слепо подражал Н.И. Ильминскому и не имел собственного взгляда на этот предмет. Сохранилось письмо его к иркутскому архиепископу Вениамину (от 20–29 янв. 1880), касающееся именно системы переводов¹⁹⁹. В нем дается ответ на вопросы о необходимости и объеме переводов, о наречии, на какое переводить, об алфавите и приемах работы. Первый вопрос арх. Владимир решает в духе Ильминского, т. е. что переводы необходимы как для инородцев и не знающих русского языка и знающих его, так и для миссионеров, но при этом заявляет, что речь тут идет «не о создании целой, хотя бы и переводной, литературы и цикла учебного и научного, для инородных племен, в среде многомиллионного русского народа обитающих и при том стоящих в сравнении с русскими на низшей ступени всяческого развития и долженствующих рано ли, поздно ли восприять нашу цивилизацию и объединиться с нами. Речь о переводах с целию специально миссионерской». Еще большему ограничению подвергается мысль о необходимости переводов в ответе на второй вопрос: на какое наречие переводить книги? Мысль автора та, что достаточно – на одно из наречий того или другого языка и что этот перевод, при соблюдении некоторых условий, будет понятен для всех инородцев, говорящих разными наречиями того же языка... Но относительно этого пункта у Ильминского было другое убеждение, высказанное им в письме к еп. Владимиру от 30 марта 1882 г.²⁰⁰. «Миссии... нужно отложить... исключительность алтайского языка... Центральное управление алтайской миссии должно обратить внимание, во-1-х, на все наречия Алтая, а затем и на наречия обитающих вне Алтая племен, напр., сойонцев и т. д. Я предполагал бы между прочим следующую меру. В улалинское миссионерское училище, как центральное, собираются без сомнения ученики разных местностей Алтая и в том числе черневые, шорцы и др., могут быть и киргизы с Черного Ануя. Вместо того, чтобы всех этих разноязычных мальчиков переделывать в настоящих алтайцев по языку так, чтобы они забывали свое родное наречие и пренебрегали им, как это, по-видимому, делается доселе – с этих пор нужно стараться, чтобы шорские, черневые и все прочие воспитанники сохраняли любовь и уважение каждый к своему наречию и обязательно упражнялись бы в устном и письменном изложении или переложении с алтайского языка нравоучительных книг и статей: повествований из свящ. истории и Евангелия, катехизических разъяснений и т. д. Эти изложения, в вакационное время проверенные составителями своими на местах родных, среди родного населения и приведенные к точному виду данного наречия, могли бы быть напечатаны в виде опыта на первый раз в не большом числе экземпляров. Здесь, впрочем, представляется одно обстоятельство. Символ веры, Господня и др. молитвы, которыми оглашаются инородцы, литургия, всенощное бдение и другие богослужения изложены и напечатаны у вас исключительно на алтайском языке; в звуках и формах алтайского наречия они так и затверживаются всеми одноязычными племенами Алтая, и если (что несомненно) христианская вера среди всех этих племен достигла уже силы убеждения и твердости, то алтайское наречие в религиозных и богослужебных текстах вероятно получило уже и у шорцев и у черневых, по их внутреннему чувству и впечатлению, святыню и важность священного языка, как для нас русских богослужебный и священный язык славянский. И как для нас было бы даже оскорбительно и соблазнительно, если бы в церкви вдруг запели или зачитали по-русски, так быть может и черневым и шорцам было бы не назидательно читать и слышать символ веры и молитвы и пр. на своем родном наречии вместо привычного алтайского. Привычка в религиозном деле много значит и ломать ее не полезно и даже, может быть, вредно. Но такие вероучительные книги, которые служат непосредственно для богослужения, а только для разъяснения, как, напр., священная история, жития святых, даже Евангелие, было бы без сомнения полезно переложить и напечатать на все местные наречия. Теперь это становится даже необходимым, потому что у всех новокрещенных открываются школы и дети их учатся грамоте, т. е. воспринимают христианскую веру путем книжным. Вот и хорошо было бы и педагогически так следует, чтобы учащиеся дети букварь и книжки для первоначального чтения имели на своем родном наречии». Возможно, что еп. Владимир после такого письма несколько изменил свой взгляд и мы, действительно, видим с начала 80-х годов шорские издания. Но так как делать переводы на все алтайские наречия и печатать их стоило бы немалого труда и денег, то алтайская миссия нашла особый способ приспособления одного типа переводов к говорам двадцати слишком народцев алтайских: в каждом стане и в отдельных улусах миссионеры в печатных текстах производят перемену букв и ставят особые значки...

Не совсем согласен был архим. Владимир и с приемами переводческой деятельности Ильминского, находя, что последний слишком просто решает этот вопрос. Как велось дело в Алтае – видно из того же письма. «Казенно-ученых специалистов алтаизма у нас нет; но есть один заслуженный толмач, старинный переводчик на алтайское наречие и даже на этом наречии сочинитель-стихотворец, из новокрещенных, ныне миссионер, о. Мих. Чевалков: ему знаком лексикон поднаречий алтайских. Есть миссионер из русских, игум. Макарий, основательно изучивший живой (мертвого у нас нет) язык алтайский и потом научно его уяснивший себе при переработке, в содействии с Н.И. Ильминским, грамматики алтайского языка. Главным образом эти два человека у нас «полагают начало» того или другого перевода, либо оба вместе, либо один – одно переведет, другой – другое, затем «сошедшись» просматривают свои труды, разбирают, выбирают, диспутируют, решают, исправляют. Это исправленное идет сперва в главную школу улалинскую, миссионерское центральное училище; здесь просматривается более взрослыми, потому более развитыми и понимающими, кроме своего природного, и русский язык, знакомыми с священною историею ветхого и нового завета, с истинами веры и благочестия христианского, понаторевшими в переложении с русского на свой язык терминов и понятий христианских (ибо им преподается Закон Божий совместно на двух языках), в нескольких экземплярах переписывается и читается другим инородцам. А когда довольно созреет дело, движется к печати, то перевод вносится в Высочайше дозволенную, открываемую мною под моим председательством цензурную комиссию. В эту комиссию приглашаются вышеупомянутые оба лица, кроме того учившиеся в наших школах и теперь в них учащие юноши из новокрещенных, наконец по нескольку человек простых новокрещенных – от разных родов с разными поднаречиями в языке алтайском. В заседаниях этой, как высшей, инстанции дело завершается. Завершается не простым безмолвным выслушиванием и одобрением, а после долгих иногда рассуждений, прений, поисков то слов, то оборотов, и после немалых замен одних слов другими: ибо случается, напр., употребленное в переводе одно слово заменять другим потому, что первое хоть и верно передает подлинник, но употребляется в разговоре только в одном месте, у одних инородцев, а у других нет; тогда как другое слово – в употреблении у сих последних, но зато понятно и первым и т. п. Заседающие в сей комиссии русские члены оной и не совсем знающие алтайский язык оказываются нелишними, ибо расследование дела, предложение и рассмотрение разных слов на одно слово подлинника и пр. и для них делает дело ясным, а их голос, как беспристрастный, – голосом иногда решительным. При таком способе и условиях, надеемся, что переводы наши хоть и не идеально-совершенны, однако, будучи напечатаны, ложных идей не вносят с собою и неразумительности Нило-Доржевской в себе не заключают».²⁰¹

Наконец, архим. Владимир несколько разошелся с Ильминским и по вопросу об алфавите переводов. Соглашаясь с идеей Николая Ивановича о пользе русского шрифта и сам употребляя его на Алтае, архим. Владимир думал, что для бурятских переводов уместнее монгольский алфавит, чем русский.

В связи с усилением на Алтае переводческой деятельности стояли хлопоты архим. Владимира о разрешении миссии собственной цензуры и типографии (1872)²⁰².

К вопросу о цензуре алтайских изданий Совета Миссионерского общества отнесся сочувственно. Дело же по типографии несколько затормозилось, хотя в принципе все были согласны. Впрочем, Н.Дм. Лавров в письме к о. Владимиру (21 марта 1873 г.) высказался отрицательно: «Жаль мне миссию: с типографией она обременит себя и заботами, и работами, и издержками, могущими расстраивать миссионерскую деятельность. Где взять факторов, корректоров, наборщиков и проч.? Я вижу, как в давно организованных типографиях бьются с народом рабочим. Иные не могши справиться и не видя конца убыткам, бросают и уничтожают типографии, как напр. Μ.П. Погодин. Бывают случаи в некоторых миссиях, что не знают, что делать с одним миссионером очень неудавшимся; озабочиваются, где бы найти ему место, в котором бы он по крайней мере меньше приносил вреда. А при маленькой типографии сколько должно быть лиц служебных? Сколько надобно им жалованья, сколько издержек на содержание, на помещение! Сколько потребует надзора за их поведением! И пойдут ли порядочные люди на службу в крошечную типографию за 4 т. верст? Может быть вы предполагаете послать алтайских мальчиков для обучения типографскому делу; но, во-1-х, это поведет к расходам и по отправке, и по содержанию, и по учению, а во 2-х – будет ли в них прок, еще неизвестно, и кто за них поручится, что они, брошенные в среду городского мастерового люда, не испортятся? Что касается до значительных издержек по предполагаемой у вас типографии, то едва ли оне владыку не остановят. Надобно заметить, что число членов М.О. не возрастает, а даже убывает, новые комитеты туго открываются, некоторые комитеты сборы употребляют на миссионерские нужды своего округа, между тем бюджет расхода Π.М.О. возрос, кажется, до 43000 р., и потребна крайняя осмотрительность и предосторожность в назначении новых расходов. Простите мне, что я высказываюсь откровенно и может быть не согласно с вашими мыслями и желаниями. В принципе я совершенно согласен, но в приложении, увы, я скептик. Опасаюсь за миссионеров, что они, оставив миссионерство, должны быть типографами, факторами, надсмотрщиками, корректорами и пр. Как же быть? Да неужели нельзя алтайских брошюр печатать напр. в Казани и даже в Москве? Дело будет идти очень медленно, правда, – но к чему же большая поспешность? Пусть алтайская цензура одобрит к напечатанию, напр., несколько брошюр, четко и разборчиво переписанных; почему их не напечатать в Москве, например? Сотрудник миссии был бы первым (черным) корректором, а последние корректурные листы пересылались бы в миссию для окончательного просмотра и подписания. Медленность – что за беда? За то можно бы набирать и печатать вдруг не менее пяти брошюр, избирая нужнейшие, и каждый год книжечек по 10 можно бы издавать. И обходилось бы дешевле, без лишнего обременения М.О. – Простите меня за мысли мои несогласные с вашими: заведение типографии, по моему мнению, не дело необходимой потребности, а роскошь, преждевременность, увлечение. И что если все миссии будут требовать своих типографий, подобно алтайской? – Сколько издержек потребуется? Между тем нужные миссионеры, нужнее открытие новых станов, и даже новых миссий».

Хотя архим. Владимир не сразу убедился этими доводами и в 1875 г. готовил даже помещение для разрешенной в 1874 г. типографии, – недостаток средств заставил его окончательно отказаться от своей мечты. В 1878 г. некоторые алтайские издания стали печататься в Томске. В этом году архим. Владимир напечатал под своей корректурой и цензурой Евангелие Матфея на алтайском языке, чем дал возможность совершать для инородцев всю воскресную службу, сполна, на их языке.

Вопрос о цензуре решился в том же 1874 г. в благоприятном смысле. Позволено было учредить на Алтае свою цензуру на следующих основаниях: 1) Для рассмотрения рукописи на алтайском языке начальник миссии созывает комиссию из знатоков алтайского языка, под своим председательством; 2) комиссия наблюдает, чтобы одобряемые к напечатанию рукописи были согласны с православным учением и общедоступны, а переводы имели возможную близость к подлиннику; 3) одобрение к печати и билет на выпуск подписывает начальник миссии под своею ответственностью; 4) издаваемые миссией на алтайском языке сочинения и переводы могут быть сопровождаемы постранично и русским текстом, но миссии не предоставляется права печатать под своею цензурою никаких изданий собственно на русском языке²⁰³. Арх. Владимир, в силу этого указа, в 1876 г. составил из себя, игум. Макария, свящ. В. Вербицкого и диакона М. Чевалкова цензурный комитет, который и стал рассматривать алтайские переводы, деля, впрочем, этот труд с Н.И. Ильминским.

Если богослужение на алтайском языке имело в деле просвещения инородцев то преимущество, что оно понятно было всем богомольцам и даже некрещенным, посещавшим храм, то переводная литература, хотя доступная главным образом грамотным, распространяла влияние христианских идей и за пределы храма и даже на тех, кто сам не искал света истины, но с кем грамотные инородцы входили в общение. Уже этим определялось значение школы в религиозно-нравственном отношении. Сознавая это, архим. Владимир обратил внимание как на количественную сторону школьного дела, так и на качественную. В свое управление миссией он умножил число низших школ вдвое (с 10 до 20)²⁰⁴ и кроме того превратил улалинское училище, существовавшее со времен архим. Макария Глухарева, в центральное миссионерское училище. Предполагалось готовить в этом училище учителей для низших школ, толмачей, псаломщиков, и в лице их кандидатов в миссионеры и священники; таким образом питомцы его, сами по большей части из инородцев, должны были иметь более сильное и более широкое влияние на алтайцев. Мысль о таком училище явилась у архим. Владимира еще в Петербурге, пред отправлением на Алтай, о чем он подал особую записку совету миссион. общества. В этой именно целью он взял двух студентов²⁰⁵. Сначала предполагалось устроить центральное училище для приготовления из инородческих детей будущих служителей миссионерского дела в благовещенском монастыре на Чулышмане, но когда обнаружилась нецентральность этого пункта, о. Владимир в марте 1867 г. открыл училище в Улале на случайные пожертвования некоторых благотворителей и собственное жалованье²⁰⁶. Собрано было сюда из разных станов 10 ч., помещенных в квартире начальника миссии. Программа преподавания была такая: священная история, краткий катихизис, объяснение богослужения, чтения из истории церкви, по преимуществу русской, простое нотное пение краткая география с другими первоначальными сведениями о природе, необходимыми для рассеяния местных суеверий и предрассудков и для установления здравого взгляда на мир Божий. Но едва начались занятия, как были прерваны и чуть не навсегда вследствие отсутствия средств содержания. Тогда уже совет миссионерского общества показал, что ему нет нужды до миссионерских учреждений. Но на помощь пришли благотворители – Н.Д. Лавров и особенно елабужский (потом томский) купец С.П. Петров, который помог деньгами и печатной защитой как самого училища, так и деятелей его²⁰⁷, и привлечением к помощи московских благотворителей. В 1868 г. на училище обратил свое внимание св. синод, ассигновавший на жалованье учителям Макушину и Солодчину по 300 р. ежегодно. Внешнему положению стал соответствовать и успех учеников в науках. Посетивший в 1868 г. улалинское училище, томский губернатор Родзянко, осмотрев его, нашел, что обучение идет «рационально и практично»²⁰⁸. Хотя первые учителя школы скоро оставили ее, Макушин за избранием в смотрители томского дух. училища (1869), а Солодчин за переходом в забайкальские миссионеры (1873), она не только не пала, но еще более развилась, особенно когда во главе ее стал игум. Макарий (1874)²⁰⁹. Уже тогда архим. Владимир имел намерение превратить ее в учительскую семинарию, в чем ему обещал содействие посетивший Улалу генерал-губернатор западной Сибири Казнаков. «Если сие устроится и хорошо устроится, то будет дело хорошее», – писал архим. Владимир о. Вакху (3 авг.). Но вместо того пришлось воспользоваться для приготовления учителей в миссионерские школы казанской учительской инородческой семинарией Н.И. Ильминского. Мысль о посылке туда алтайских воспитанников высказал еще в 1875 г. игум. Макарий, и в 1878 г. архим. Владимир послал в Казань двух лучших учеников улалинской школы – Мих. Ташкынова и Ст. Тодогошева, а в 1882 г. еще двоих – И. Штыгашева²¹⁰ и Козму Укунакова, а в 1883 г. Моисея Орочинова. Ильминский отнесся к этим далеким гостям со всею любовью и всем вниманием, какие он проявлял к алтайской миссии, и, образуя их ум и сердце, старался приготовить из них будущих миссионеров с теми приемами педагогическими и переводческими, какие отличали его просветительную систему. И, действительно, если не все они, то некоторые оказались очень полезными деятелями на миссионерской ниве. Еще в семинарии они были помощниками Николая Ивановича при исправлении и корректировании алтайских изданий, да и самостоятельно работали над переводами. Этой деятельности не оставили они и на Алтае, куда их ждали «как из печи пирога»²¹¹. Посылка в Казань улалинцев прекратилась с открытием в 1883 г. в Бийске катихизаторского училища, которое и заменило собою казанскую учительскую семинарию.

Но школьное влияние Н.И. Ильминского и после того не прекратилось, а Алтайская миссия доселе является самой верной и последовательной проводницей его идей. Педагогические же воззрения его исходили из той же мысли, что и вся просветительная его система, именно из мысли о родном языке инородца как почве, на которой только и можно сойтись с ним и найти доступ к его уму и душе. Постановка школьного дела Ильминского была очень хорошо знакома как архим. Владимиру, так и его помощнику, о Макарию, изучавшему ее в свою бытность в Казани в 1868–1869 гг. и сделавшему опыты практического применения ее на Алтае. Каждая школа, где вводилось преподавание на алтайском языке, становилась родной народу и делалась фокусом, из которого распространялись лучи просвещения по ее округе, подобно тому, как расходились они по казанской губернии из крещено-татарской школы. Учащиеся ходили с книжками на алтайском языке по аилам и юртам, читали там назидательные рассказы, пели религиозно-нравственные стихи и, утешая новокрещенных, бросали семена сомнения в души язычников; иногда они и прямо проповедывали христианство, вступая даже в прения с защитниками старых воззрений. На этом поприще особенно отличались ученики центральной улалинской школы, которые упражнялись в практических веропроповеднических занятиях как в самой школе, так и вне ее.

Народившийся таким образом на Алтае институт катихизаторов из инородцев сблизил и еще в одном отношении алтайскую просветительную систему с казанской. Известно, что Ильминский стоял за допущение в клир инородцев, – мысль, казавшаяся иным странной не только в его время, но даже и теперь. Тоже советовал он делать и на Алтае. Узнав о посвящении в диаконы алтайца М.В. Чевалкова, он писал о. Макарию: ... «поставляйте и других благонадежных, преданных и знающих инородцев. Многого знания не нужно, а нужна сила убеждения и правильность основных понятий христианских. Я рисую в своем воображении картину, которая может осуществиться лет в пять-шесть, что дебри и захолустья Алтая, недоступные для русского человека, огласятся истиной и озарятся светом: страна Завулоня и Нефеалимля увидит свет велий, благодаря инородческим питомцам. Вы, русские проповедники, только будете наблюдать, заправлять, пожинать класы присноживотия и радоваться христианскою радостно. Все, что есть даровитого, сочувственного и задушевного, по натуре чистого и неиспорченного, – все это откликнется на зов такой проповеди и в свою очередь усилит ее для дальнейшего развития и распространения. Но сначала ваши питомцы пусть едут в родные или знакомые аулы и селения крещенных инородцев; там они могут встретить и язычников, читать и петь молитвы, беседовать, нисколько не ускоряя, не торопясь приглашением к крещению, – этим они только спугнут и встревожат преждевременно, а просто как бы беседуя от нечего делать»²¹². Нужда в умножении состава миссии на Алтае местными инородцами, обусловленная и недостаточным числом русских миссионеров и меньшей близостью к народу, – сознавалась еще при архим. Макарие Глухареве. Его преемник, прот. Ландышев 5 дек. 1863 г. возбудил пред св. синодом вопрос о принятии способнейших инородцев в духовное звание, без согласия на то их некрещенных обществ, на что и последовало 9 мая 1866 г. Высочайшее утверждение. Но только в 1870 г. был посвящен в диаконы «первенец алтайского клира», М. Чевалков. Насколько сам архим. Владимир считал важным для миссии этот факт, видно как из приведенной выше выдержки из отчета по поводу этого события, так и из дальнейших принятий в клир инородцев. Ко времени оставления еп. Владимиром миссии (1883 г.) И.И. Ястребов насчитывает 17 алтайцев в составе ее (одного священника, одного иеромонаха и 15 псаломщиков и учителей)²¹³.

Сила алтайской школы заключалась не только в преподавании на родном языке, но и в живой связи ее с церковию. «Миссионерская школа, – читаем в отчете миссии за 1885 г., – есть по преимуществу церковная школа, преддверие церкви, огласительное училище веры и благочестия, где дисциплина и учение дышат духом церковным. Здесь учатся и молятся, читают и назидаются, труждаются и пением возбуждаются и укрепляются. Учатся не для экзамена, а для жизни; некоторые добрые обычаи, которые питомцы школы должны вынести с, собой в семью, практически изучаются и усвояются в школе. Так, каждый учебный день начинается чтением утренних молитв, совершаемых поочередно старшими учениками в присутствии учителя сперва по примеру, им лично показанному, в порядке церковном (Царю небесный, трисвятое, молитва Господня и утреняя молитва), пением избранных тропарей и чтением Евангелия. Молитву домашнюю, требующую благоговейного исполнения, дети изучают не как таблицу умножения или басню, но в молитвенном положении, вместе с учителем, полагая на себе правильно крестное знамение с подобающим поклоном, произнося слова молитвы, по возможности, с соответствующим чувством; – здесь питомец не молитву затверживает, а учится молиться самым делом, вознося ум и сердце к Богу и выражая внутреннее молитвенное чувство внешними молитвенными знаками. Таковой молитвенный урок продолжается 10–15 минут; затем дети изучают молитвы сидя, со слов учителя. Воспитанники школ не только бывают всегдашними посетителями праздничного богослужения, но и участниками такового чтением и пением. В пределах миссии нет стана, где бы пел один псаломщик. В 8 церквах употребляется хоровое пение и в 5-ти унисонное, учениками местных школ. Все учащиеся, вместе с учащими, говеют не в Великий только пост, но и в Рождественский. Они поют в школе, поют в церкви, поют дома, возвещают хвалу и в чужих домах, то воспевая с ангелами Рождшегося, то проповедуя Воскресшего. Из учительских записей видно, с каким усердием и пользою посещают воспитанники домы жителей и с какою охотою последние слушают назидательное их чтение» (60–61). Что показанием отчета можно верить, за это свидетельства путешественников, посещавших Алтай и наблюдавших в миссионерских селениях жизнь «смахивающую на монастырскую»...²¹⁴.

В Алтайских школах ноты приняты исключительно цифирные по методе Шеве, которую вывез из Москвы, из Комиссаровского ремесленного училища, иером. Макарий. Что касается методов и учебников других предметов, то миссия, следя вообще за тем, что появлялось лучшего, внесла и свой вклад в эту область. Так, кроме грамматики алтайского языка, ею в 1868 г. напечатан был (в Спб.) алтайско-русский букварь с книгой для чтения. Составлена она по «плану и при содействии» архим. Владимира миссионером иером. Макарием и толмачом М.В. Чевалковым. Азбука составлена «по упрощенной методе, притом так, что по ней обучение начинается чтением на алтайском языке, затем делается переход к русскому и потом текст идет совместно на двух языках. К азбуке приложены главнейшие молитвы, книжка для чтения из мест св. Писания, так подобранных, что составляется краткое, цельное изложение учения догматического и нравственного (последнего применительно к местным нравственным недостаткам)»²¹⁵. В 1882 г. Алтайский букварь вышел вторым изданием, причем над ним потрудился Н.И. Ильминский²¹⁶. В 1885 г. издан в Казани же Шорский букварь, составленный Ив. Штыгашевым.

Так как по убеждению архим. Владимира школа должна была служить не только целям религиозно нравственного просвещения инородцев, но и поднятию их материальной культуры, то в Улале он ввел обучение некоторым ремеслам. Воспитанники центрального училища обучались иконописанию, переплетному мастерству и сельскому хозяйству. Иконописанию обучал их брат о. Владимира, иером. Антоний²¹⁷. Введению его способствовала как нужда в иконах для новых храмов, так и желание развить в учениках эстетическое чувство и художественный вкус. Сельское хозяйство преподавалось практически и имело в виду, чтобы воспитанники не отвыкали от быта той среды, из которой вышли и в которой должны были жить. В женской улалинской школе изучалось рукоделье: пряденье, шитье, вязанье, тканье.

С начала 1867 г. архим. Владимир завел постоянные внебогослужебные собеседования, которые были как бы воскресной школой. Утром или сами миссионеры, или под их руководством псаломщики, учителя катихизаторы рассказывали детям священную историю и вели катихизические беседы. Часа же через два после обедни взрослые слушали объяснение литургии, употребительных молитв, некоторых церковных песнопений, историю праздников, пение по-славянски и по-алтайски священных песен, преимущественно архим. Макария Глухарева («Лепта») и М.В. Чевалкова («Лепта вторая»). Происходили эти собеседования в училище. Кроме Улала они практиковались в Черном Ануе, Усть-Башкоусе и с. Катанде.

В виду возбужденного этими собеседованиями и школами интереса к книге, в 1880 г. заведен был игум. Макарием в Улале книжный склад, который посылал книгоношей в соседние селения и еще более поддерживал религиозно-нравственное возбуждение новокрещенных. Другой книжный склад был устроен пр. Владимиром в Бийске.

В этих же целях архим. Владимир учредил на Алтае особые церковные торжества для чествования памяти известных инородцам святых, ревновавших о Христовой вере. Так, по соглашению с миссионерами решено было считать небесными покровителями алтайской миссии свят. Иннокентия, проповедника веры «во языцех монгольских», свят. Николая Мирликийского, которого наравне с русскими почитают инородцы, даже язычники, как скорого помощника в бедах²¹⁸, и св. великомуч. Пантелеймона-целителя. Не знаем, как возникла мысль о преимущественном почитании последнего. Но только в конце 1877 г. архим. Владимир обратился в русский монастырь Пантелеймона на Афоне с просьбой прислать точную копию с подлинной иконы святого, с частью его мощей, в качестве благодатной помощи в проповеднических трудах алтайских миссионеров и для ободрения и укрепления всех притекающих к угоднику Божию, источающему душевные и телесные исцеления. Икона была выслана с Афона в начале 1878 г., но в Улалу прибыла только 1 окт. 1879 г. Путь от Томска до Улалы совершен был в два месяца. Святыню, несомую руками усердствующих, сопровождали толпы православных с неумолкаемым пением по дороге и молебствиями по домам, на улицах и площадях. В предгориях Алтая она была встречена несколькими тысячами старо- и новокрещенных. Поставленная в главном улалинском храме, она стала привлекать многих людей, искавших у св. Пантелеймона помощи в немощах телесных и душевных. Интересно, что после прибытия в Улалу иконы к архим. Владимиру явилась депутация от инородцев с выражением благодарности за нее. А благодарить было за что. Многие испытали на себе и на близких своих благодатную помощь великомученика и, между прочим, игум. Макарий. «Было основательное опасение – писал как-то еп. Владимир о. Вакху Гурьеву – потерять о. игум. Макария, заболевшего у меня в Бийске возвратным тифом. Но наш настоятель миссии, великом. Пантелеймон двукратно чудесным образом сохранил его нам и миссионерскому делу»... Св. Пантелеймона еп. Владимир считал новым начальником миссии со дня прибытия в Томск его иконы²¹⁹.

Отметим еще, что архим. Владимир способствовал развитию среди алтайцев паломничества к чтимым святыням и вне Алтая: в 1878 г. он благословил путешествие в Семипалатинск к тамошней чтимой иконе Божией Матери²²⁰. Из других благочестивых обычаев он ввел на Алтае поставление восковых свеч пред образами и подавание просфор на проскомидии.

В интересах укрепления новокрещенных в христианских истинах и чувствах архим. Владимир заботился о возможном изолировании их от язычников путем поселений их в особых от последних селениях и освобождения от подчиненности языческим властям. В тех же случаях, когда крестилась не целая семья, а некоторые из членов ее, – у о. Владимира была мысль об отделении крещеных от некрещеных, мысль, не нашедшая, впрочем, сочувствия у ген.-губернатора Дюгамеля. Чистота веры преследовалась арх. Владимиром и в его заботах об обособлении новокрещенных от раскольников, наряду с стремлением оградить их материальные права от посягательств последних. Замечено было, что раскольники не трудились обращать язычников в христианство, но крещеных миссиею стремились совращать в свою секту, притом же всячески тормозили деятельность миссионеров, распуская про них дурные слухи среди алтайцев²²¹. С такими их нехристианскими действиями боролся основатели миссии, – пришлось бороться и архим. Владимиру, организовавшему в конце концов братство для объединения деятелей противораскольнической миссии (братство св. Димитрия Ростовского).

Раскольники, как и вообще русские поселенцы на Алтае, вредили делу миссии еще в одном отношении, в нравственном, так как они представляли собою в большинстве случаев людей не лучших. «На Алтае, – писал еп. Владимир в 1885 г., – при неразборчивом допущении сюда русских переселенцев, большею частию из раскольников, всегда враждебно и презрительно относящихся к языческим обитателям края, колонизация сектантов, в фанатизме своем беззастенчиво, вслух язычников и новокрещенных произносящих хулы на православную церковь и тем смущающих умы простодушных, может только отталкивать инородцев, направляя их симпатии к соседнему монгольскому буддизму, или к киргизскому магометанству. Какое отталкивающее действие производят на некрещеных кочевников Алтая неразборчиво допускаемые в Алтай русские переселенцы, большею частию раскольники, можно видеть отчасти из следующего факта, записанного в отчете об алтайской миссии за 1882 г. Димича Сазай, с аила которого начал урсульский миссионер свою проповедь, на вопрос его: почему он доселе не принимает крещения, не смотря на многократное слышание от него истин веры? отвечает: «вы говорите: угодные Богу люди-христиане, ради своей истинной веры, а неугодные – мы, татары, по нашей ложной вере. Я же думаю так: или все мы, и язычники, и христиане, одинаково хороши пред Богом, или все равно худы. – «Почему так»? – Потому, что вы, христиане, жизнию своею не превосходите нас, язычников. Если наша жизнь худа, то и ваша не лучше. Вот два года уже, как мы живем бок-о-бок с русскими крестьянами. И что же? Добра мы ни от одного из них не видали; а зла приняли столько, сколько и сам дьявол, служением которому вы попрекаете нас, не делает нам. Так дьяволу отдаем мы свой скот добровольно, по собственному выбору, когда нам вздумается и сколько вздумается; да наконец мясом жертвенного животного сами же и пользуемся. А ваши крестьяне самовольно, зараз, обобрали весь наш лучший скот. Кроме того, сколько видим самого наглого обмана при покупке у них разных вещей?.. Да и побоев напрасных немало приняли от них. Думается, что и другие христиане таковы же. Оттого и нет желания быть христианином». Особенно вредно влияло на нравственность инородцев спаивание их русскими. Замечен вообще факт: «куда приходят и сходятся на жительство к новокрещенным русские, особенно в местах «обогретых» миссиею и под ближайшим попечением миссии находящихся, там приходится не инородцам у русских учиться истинам веры и благочестивым обычаям православия, но русским у инородцев; а миссионеры вынуждаются охранять инородцев новокрещенных усиленными мерами пастырскими от недобрых обычаев, приносимых в среду юнохристианской паствы старо-русскими людьми, и сих последних с трудом отвращать от сих обычаев»²²². Неудивительно, что еп. Владимир рекомендовал самую строгую разборчивость при допущении на Алтай русских колонистов и настаивал на снабжении их особыми принтами, чтобы облегчить труды миссионеров...

Ограждая новокрещенных от вредного влияния соседей, арх. Владимир старался развить в них христианские добродетели. благотворительность, милосердие, трезвость. В послужном списке его значится: «Для практического обучения местных жителей делам христианского благотворения и вообще заботам о взаимных нравственно-религиозных и церковно-приходских интересах, в главном стане миссии, в с. Улале, открыто для образца прочим, приходское попечительство» (1877). Ближайшей целью этого попечительства было оказание материальной помощи нуждающимся прихожанам, в виде пособия на покупку лошади, коровы, на постройку дома, на уборку хлеба. В дни великих праздников нуждающимся выдавалось мясо, солдатской жене – ежемесячно на пропитание 1 ¹/₂ р. Наряду с материальными нуждами попечительство заботилось и о религиозно-нравственных. Прекратился почти масленичный разгул и сходки молодых людей для игрищ, песен и плясок; прекращена торговля в воскресные и некоторые праздничные дни. В конце 1877 г. под нравственным воздействием о. Владимира улалинцы постановили общественным приговором не устраивать ни в Богоявление, ни в другие дни так называемого в Сибири «съезжего праздника» и оповестить жителей соседних сел, чтобы не приезжали к ним бражничать, а если угодно – для церковной молитвы²²³. В 1882 г. улалинские прихожане взяли на себя обеспечение содержанием причта и воспособление двум начальным школам. Тогда же решили давать от себя жалованье учителям жители селений Билюли и Ташты, а жители Ташты и Сюульты выразили готовность устроить у себя на собственные средства молитвенные дома²²⁴.

Сердца алтайцев бились состраданием по отношению не к сородичам только. «В 1875 г. Господь даровал юным в православии насельникам гор Алтайских с любовию протянуть руку помощи страждущим единоверцам гор Боснии и Герцоговины»: по приглашению начальника миссии улалинские христиане, выслушав от него рассказ о совершавшихся на востоке событиях, собрали несколько десятков рублей. По примеру их новокрещенные и других селений сделали посильные пожертвования в пользу южно-славянских жертв турецкого варварства. Жертвы туда шли и в следующие годы, когда вместе с тем явились новые объекты благотворительности – русские раненые²²⁵ и добровольный флот²²⁶.

Говоря о заслугах архим. Владимира и алтайской миссии при нем пред христианской верою и церковью, нельзя умолчать о том, что сделано ими на Алтае для развития культуры и русской гражданственности. Вот собственное признание о том пр. Владимира почти накануне оставления им томского края, рисующее и его отношение к вопросу о русификации инородцев. «Со времени поступления алтайских инородцев под власть России²²⁷ до открытия действий алтайской миссии, Алтай в культурном отношении стоял неподвижно на той степени одичания, на которой был и до русского подданства. Только с 1830 года, когда свет Евангелия при служении миссии озарил ущелья и дебри Алтая, стала постепенно исчезать мгла язычества и изменяться к лучшему быт алтайцев. На месте летних и зимних кочевок с множеством вывешенных кож идоложертвенных животных появились селения новокрещенных алтайцев, по образцу русских сел и деревень, с христианскими храмами и молитвенными домами. Холодную и дымную юрту заменила теплая русская изба, нередко с русской баней. Русская одежда, русская пища, русский семейный и общественный быт, все это, принятое новокрещенным взамен своего дико-национального, свидетельствует о желании алтайцев слиться в одно с православною русскою семьей. А это множество христианских школ во всех пунктах Алтая, даже в таких глухих и недоступных, как ущелье Чолышмана и Кузнецкая тайга, – с русским языком, с большим процентом учащихся не только детей обоего пола, но и взрослых лиц, способность и усиленное желание питомцев этих школ не только по-русски читать, но и мыслить и чувствовать по-русски и жить по христиански,–эти лучшие воспитанники сих школ, отлично усвоившие все русское, но без презрения к родному, многие из них оженившиеся на русских, воспитывающие детей в духе вполне русском, с похвалою, достойною лучших питомцев русских школ и училищ, проходившие и проходящие служение в звании учителей, переводчиков, псаломщиков, диаконов и священников, – все это не говорит ли убедительно, что Алтаю, выведенному из тьмы язычества, спасенному от поглощения магометанством и ламаизмом, как случилось с киргизами и иркутскими бурятами, предлежит светлая будущность в ассимилировании русской семье, если мы, русские, сами не оттолкнем от себя этих новопросвещенных братий наших, нашим безучастным, нередко презрительным отношением к ним, глумлением над некоторыми внешними их недостатками, над их одеждой, туалетом, беспощадным осуждением этих младенцев веры за нарушение уставов о посте, пище и пр., если, вместо защиты и покровительства их, в пределах справедливости, отдадим их на поругание и угнетение их языческим властям, против них и против всего русского предубежденным и озлобленным»... «В видах обрусения инородцев и политического обезопашения окраин Алтая, по мысли одного из сибирских администраторов, признано необходимым заселение Алтая русскими. Необдуманно произведенные опыты осуществления такой мысли на Алтае показали непрактичность этого мероприятия, как могущего привести к результатам совершенно противоположным. Населяющие Алтай инородцы, по своей немногочисленности и мирному характеру, не представляют никакой политической опасности, – это с одной стороны, – с другой – стоя на низкой степени культурной жизни, – алтайские инородцы, говоря вообще, готовы и достаточно способны к восприятию обрусения, как высшей формы бытовой жизни. Далее, как все вообще язычники шаманского суеверия, алтайцы признают превосходство христианства пред своею «черной верой» и готовы к принятию его, как лучшей веры. Иначе говоря, алтайцы обладают всеми элементами для тесного сближения с русским народом. Как на пример, можно указать на старокрещенных оседлых инородцев, чрез два-три поколения настолько обрусевших, что ни по быту семейному и общественному, ни по чертам лица не отличаются от русских. За ними идут и недавно крещенные из кочевых инородцев. Оседлые и кочевые инородцы, – старо и новокрещенные, – делаются русскими не по внешнему только виду, усвоению себе русского языка, русской одежды, вообще внешней бытовой стороны, но восприятием в себя всего существа русского человека, со всею полнотой его внутренней жизни, его плоти и крови. Для такого инородца русский народ в полном смысле свой родной народ. Такого единения инородцев с русскими нельзя достигнуть одним внешним приближением к ним русского эле мента путем колонизации. Таковое, как показывают печальные опыты казанского края, и при весьма близком пространственном отношении к инородцам, но при условиях не благоприятных, может возбуждать в последних не симпатию, а совершенно противоположное чувство и привести не к единению, а совершенному отчуждению... Полного обрусения инородцев Алтая можно достигнуть только чрез православное христианство. Православие, проложив инородцам путь к внутреннему общению с русскими в духе веры, развив и облагородив их чрез воспитание и образование, приведет их и к кровно-родственному единению с русской семьей чрез родственные связи. Заключаем так на основании опыта. В пределах алтайской миссии есть много инородцев, женившихся на русских, а из служащих при миссии инородческих детей многие, поступив в духовное звание, взяли себе жен из русских семейств духовного и других сословий. Дочери новокрещенных стали женами псаломщиков и священников чисто русской крови. Эти случаи, по началу исключительные, год от году повторяясь чаще, начинают получать значение обычая, обаятельного и для некрещенных²²⁸. Если для органически тесного единения инородцев с русскими необходимо обрусение первых чрез православное христианство и семейные связи с последними, то на православном русском правительстве лежит нравственный долг содействовать таковому обрусению и устранять препятствия к сему»²²⁹.

Нельзя однако на основании сделанных выдержек сказать, что арх. Владимир видел в русификации инородцев высшую цель миссионерской деятельности, а в христианизации их – только средство к тому. Напротив, он считал перевоспитание инородцев в духе христианском главной задачей миссии, а культурное развитие их на основе русской гражданственности целью побочной, достижение которой только способствовало удачному разрешению первой задачи. Если «обрусение – высшая форма бытовой жизни», то только потому, что оно более соответствует христианским понятиям и более содействует возрастанию христианской жизни, чем быт кочевников. Потому-то он не считала» русских, только как русских, выше чем инородцы, и отрицательно относился к широкой волне переселенческого движения. А затем он думал, что непреложно слово Спасителя: «Ищите прежде царствия Божия и правды Его и сия все приложатся вами (Мф.6:33), – что «осуществление задачи специально миссионерской непременно ведет к последствиям благоприятным для объединения национального... Объединение верою и при неодноязычии ведет к единству по духу, потом – по национальности и непременно, долго ли, коротко ли, завершится единством и по языку»²³⁰. Потому арх. Владимир в духе Н.И. Ильинского и давал инородческим языкам широкое место в школе и церкви.

В отчете об алтайской миссии за 1879 г., архим. Владимир, сообщив о последовавшем 1 дек. Высочайшем утверждении синодального определения об учреждении бийского викариатства и возведения в сан бийского епископа начальника алтайской миссии, выразился: «Таким образом нынешний начальник миссии, хотя и получает высший сан, но не отчуждается от нее. Напротив, уповаем, что Промысл Божий преподанием ему сугубой благодати Христовой имеет в виду – развитие и вящшее преуспеяние самой миссии и дела Христова, ей вверенного». При этом арх. Владимир отметил особые труды и нужды миссии, назревшие к 1880-му году: а) Отнятие в 1879 г. у миссионеров права бесплатного проезда по делам своего служения, – права, которым они пользовались почти 50 лет, чем вызван ущерб как материальный, так и моральный; б) увеличение работы миссионеров, как приходских пастырей, благодаря разрешенному в отчетном году организованному поселению в горном Алтае русских людей, для которых назначено было 26 пунктов, без определения однако особых для колонистов священников, о чем просил начальник миссии; в) необходимость борьбы с раскольниками, число которых имеет умножиться от переселения на Алтай русских колонистов; г) возможность перехода на Алтай русских людей разных исповеданий и даже вер; д) необходимость расширения сферы действия миссии на киргизов; е) борьба с препятствиями и трудностями, зависящими от действия внешних, естественных неблагожелателей миссионерского дела, по той или иной причине ревнующих о целости своего алтайского язычества», и лжебратии. Если мы к этому прибавим, что алтайцы, опасавшиеся своих языческих властей охотнее крестились от руки большого попа (т. е. архимандрита), в надежде найти в нем более сильную защиту от преследований за веру²³¹, и что в Улалу ради тамошнего благолепного богослужения стремились не только инородцы, крещеные и некрещеные, но и русские, то для нас обрисуются те мотивы, по которым в 1878 г. преосвященным Петром томским могло быть возбуждено пред св. синодом ходатайство о возведении начальника миссии, архим. Владимира, в звание епископа, викария томской епархии. При всем том пр. Петр хотел этим ободрить о. Владимира, в котором видел человека даровитого, деятельного, способного, и обратить на него внимание начальства. Так сам он мотивировал свое ходатайство в частных разговорах²³².

Однако при выборе места для жительства нового епископа на Бийске остановились не сразу: было колебание между ним и Барнаулом. Но когда жители Барнаула не выразили большой готовности пожертвовать нужное для будущей кафедры имущество (о чем скоро пожалели), преимущество дано было Бийску, городское общество которого обещало дать новому архиерею квартиру, 4 т. рублей на сооружение дома и 2 т. на устройство при нем церкви, да на содержание квартиры и хора 600 р. Кроме того, они обещались отвести еще землю под усадьбу архиерейского дома.

Хиротонисаться в епископы архим. Владимир предполагал в Петербурге и очень желал этого, имея намерение посетить после того родные места. Об этом он писал в Петербург, но его просьба не была ли получена или не была уважена. Но только хиротония назначена была в Томске²³³. Пр. Владимир сначала поскорбел, а после утешился и был даже рад: скорее дело сделалось, – писал он архиеп. Вениамину, – меньше траты сил, времени и денег, так что, Бог даст, обойдусь без взимания у вас в долг обещанного пособия. Но всего больше утешил еп. Владимира такой взрыв чувств к нему разных людей и на Алтае, и в Томске, и в Бийске, какого он не видел бы в Петербурге. Прежде всего его из Улалы проводили в Томск с «неудержимыми слезами и воплями и самых старых стариков, и малых детей... Этих слез во веки веков не забуду! –писал он после о. Вакху. Для меня убогого – неоцененное сокровище, для меня унылого– несказанная отрада»! Алтайские миссионеры порешили поднести своему любимому начальнику, «первому в епископском сане» панагию, в ознаменование между прочим совпадения этого события с 50-тилетием миссии²³⁴. Панагию же вознамерились поднести и бийцы, радовавшиеся возможности слушать и долее его «слово, обладающее евангельскою простотою и силою». Минуя другия подношения, укажем на два адреса – от томских законоучителей-воспитанников пр. Владимира и молодого старосты Никольской церкви, простого русского человека, «русской грамматике не повинного» ... За обедом было более 30 тостов – к удивлению еп. Петра...

Хиротония Владимира во епископы была совершена в Томске, 16 марта 1880 г., епископами Петром томским и Ефремом курским, только что переведенным туда из Тобольска. Наречение происходило в кафедральном соборе при множестве народа, – и в письме к о. Вакху пр. Владимир отметил, что не у одного христианина был вызван молитвенный вздох за него и исторгнута слеза – его речью. Речь же была обращена к невидимому Пастыреначальнику – «не ради оригинальничания (думаю, в такие минуты суетность невозможна), а само собой» ... Самая хиротония была совершена в домовой церкви, где за 18 лет до того Владимир был возведен в сан архимандрита. Свое тогдашнее настроение он характеризовал в письме к свящ. Гурьеву: … «И аз, убогий, елико мог, молился о них же обязан есмь молитися… также о всех, ибо дано было чувствовать, что есть церковь святая и ее молитвы… Да, в церкви наше спасение: вне ее – нет его, ни при каких подвигах, и заслугах, и достоинствах! Слава Богу, членами ее церкви нас устроившему!..» Вообще пр. Владимир глубоко верил в силу церковной молитвы и это особенно сказалось въ связи с этим важнейшим событием его жизни. Пред своей хиротонией он разослал письма знакомым архиереям русским и сербскому митрополиту Михаилу с просьбой о молитве в день ее. А после нее, служа в Бийске первую литургию, в своем, слове применил к себе рассказ о виденной свят. Тихоном лестнице, по которой поднимали его на высоту его пасомые, черезъ то и сами становившиеся со ступени на ступень выше, к небу ближе...

Отношения между пр. Владимиром и еп. Петром томским с самого начала установились наилучшие. Чрез три дня после хиротонии еп. Владимир писал своему академическому товарищу, пр. Вениамину черниговскому. «Для нового из викариев российских – томского, – епархиальный архиерей был и, думаю, будет не таким, каким по некоторым описаниям бывали некоторые; таков добротою и подобает мне, как немощному духом, как младенцу, пестун снисходительный и доброжелательный». Пр. Петр был, действительно, человек добрый, простои, а главное не дрожащий за свою власть и ее прерогативы. Определяя в мае 1880 г. круг деятельности нового викария, еп. Петр предоставил ему между прочим обозрение церквей в уездах бийском и частью в кузнецком и в семипалатинской области. «Но можете, – писал он, – и не стесняться означенными пределами, т. е. если понадобится проезжать по барнаульскому уезду, то можете обозреть церкви по пути п даже в самом Барнауле, особенно прошу вас внимательнее обозреть в барнаульском соборе ризницу, утварь, архив и библиотеку... Маршрут вашей поездки не буду рассматривать, и вы не стесняйтесь им; а как и где придется вам проехать, так и ладно... Постройку часовен или молитвенных домов в самом простом виде – разрешайте по усмотрению нужды, а мне сообщайте к сведению. Венчать браки – за полгода и в родстве – разрешайте, не отдавая никому отчета» ... К характеристике пр. Петра и его отношений к викарию служит и то, что в 1881 г. он советовался у последнего, кого ему назначать каинским благочинным, а когда еп. Владимир сам разрешил свящ. Белосельскому вести послевечерние назидательные чтения, – пр. Петр не только не счел это превышением власти (чего боялся Владимир), напротив одобрил и советовал других поощрять к тому же.

В миссионерском отношении первым и важнейшим результатом возведения архим. Владимира в сан епископа было расширение влияния алтайской миссии на киргизов. Ему лично Алтай давно уже представлялся духовным центром, из которого свет христианства должен был распространиться среди соседних языческих народов. Вот что писал он в отчете за 1870 г.: «Не велико число алтайцев, но если принять во внимание то, что на восток, юг и юго-запад от Алтая, по соседству с ним, в России и многочисленном Китае обитают единоплеменные и почти одноязычные алтайцам многочисленные народы: киргизы, соёнцы, урянхайцы и др., то можно надеяться, что из самых чад бывших язычников, некогда явятся ревнители, которые с горячим усердием и любовью понесут слово о спасении к своим близким по племени, и языку, и пронесут его далеко за пределы своей родины» (4). В частности внимание архим. Владимира привлек многочисленный и даровитый киргизский народ, обитавший к западу и югу от Алтая. Отдельные представители этого племени, заходившие на Алтай, начали принимать крещение еще во времена Макария Глухарева, основателя миссии, но масса народа еще ранее того самим русским правительством огражденная от христианского влияния, им же была предоставлена влияниям мусульманскому и татарскому²³⁵. Арх. Владимир понимал, что чем сильнее укрепятся последния, тем труднее будет бороться с ними миссионерам христианским, именно алтайским, – и вот в его записной книжке встречаем уже в янв. 1868 г. заметки о киргизской миссии, о чем он в феврале писал м. Исидору. Тогда же и Н.И. Ильминский с иером. Макарием пришли к мысли о необходимости сделать исходным пунктом киргизской миссии Черный Ануй, где жило немало киргизских пришельцев²³⁶. Затем, в отчетах арх. Владимира стали появляться указания на вредный характер деятельности магометанских мулл среди киргиз и на своевременность учреждения среди них христианской миссии²³⁷. В 1879 г он убедил в этом даже совет миссионерского общества. Дело остановилось за разрешением высшего начальства. Чтобы подкрепить посланное в св. синод представление о том пр. Петра, еп. Владимир после совей хиротонии совершил поездку по округам семипалатинскому, усть-каменогорскому и соседним частям бийского. Оказалось при этом, что а) киргиз в семипалатинской области несколько сот тысяч и что в окрестностях только г. Семипалатинска их более 121 т.; б) что киргизы – недавно омусульманены и имеют народную антипатию к муллам татарским, не говоря уже о том, что они незнакомы почти с мусульманством ни теоретически, ни в жизни своей; в) что киргизы, в особенности жившие по работам у русских, склонны к христианству, но за отсутствием организованной миссии, встречают препятствия и к крещению и к утверждению в православной вере, и г) что у Семипалатинска, именно в 11 в. от него, в Св. Ключе, где имеется каменная часовня в форме церкви, всего удобнее быть миссионерскому стану, по крайней мере на первых порах. Но св. синод, разрешая в 1881 г. учреждение противомусульманской миссии для обращения киргизов, назначил для нея пунктом Усть-Каменогорск, согласно с представлением сп. Петра. Впрочем, последний, извещая о том 9 июня пр. Владимира, предоставлял ему основать резиденцию в Семипалатинске или близ часовни на Св. Ключе, где он сам найдет лучшим. Тем не менее остановились на Усть-Каменогорске, куда и был послан вместо назначенного было киргизским миссионером прот. Путинцева свящ. Филарет Синьковский, крестивший первого киргиза в феврале 1883 г. «13 февр. 1883 г. – писал еп. Владимир свящ. В. Гурьеву, – фактическое начало восприяла наша киргизская миссия. Миссионер оной (о. Фил. Синьковский) в сие число совершил св. крещение над первенцем-юношей Иоанном, в Усть-Каменогорске. Обстоятельства крещения во многом вполне сходствуют с таковыми же начала алтайской миссии. Аз молитвою убог сый, других, – вот и вас, усердно молю: помолитесь о сем горчичном семени, да возрастет оно в такое древо, в ветвях коего нашли бы себе спасительное, вечное пребывание те сотни тысяч киргизов, которые до сих пор, как перелетные птицы, движутся по степям своим, – ни язычники, ни магометане»²³⁸. Впрочем Усть-Каменогорск скоро оказался очень неудобным пунктом, каким его нашел и Ильминский, и после краткого пребывания в Семипалатинске о. Филарет перенес свою резиденцию (в декабре 1883 г.) в казачий поселок Буконь, в 20 верстах от г. Кокпекты. Тот же Николай Иванович несколько охладил оптимизм еп. Владимира на счет расположенности киргизов к христианству²³⁹, – и действительно успехи новой миссии не были очень велики: в 1883 г. было крещено 14 чел., в 1884 – 13 и в 1885 г. – 11ч. В 1895 г. киргизская миссия была отделена от алтайской и сделана самостоятельной. Дальнейшие отношения к ней пр. Владимира выразились в том, что для служения ей он направил своего племянника, который, по окончании московского университета, слушал лекции на миссионерском отделении казанской академии, постригся в монахи с именем Сергия и работал на пользу киргиз с 1891 г. по 1903 г.²⁴⁰.

В епископский период своей жизни на Алтае пр. Владимир почти довел до конца и второй свой план – относительно учреждения особой, противораскольнической миссии. Еще в отчете за 1875 г. он писал о необходимости противораскольнических миссионеров, отличных от противоязыческих, ибо к последним алтайские старообрядцы относятся с двойным подозрением и нерасположением, – как к «попам не только никонианским, но и татарским» (19). То же повторял он и в других отчетах (1878 стр. 3, 35; 1879, 16). В 1879 г. по мысли арх. Владимира пр. Петр возбудил пред св. синодом ходатайство об учреждении на Алтае противораскольнической миссии, но пока последовал благоприятный ответ, в 1880 г. он принял в алтайскую миссию иером. Иннокентия (Солотчина) с специальной целью борьбы с раскольниками. Для этого о. Иннокентий поселен был в Уймонской долине в с. Катанде, где давно уже была выстроена еп. Владимиром церковь и где теперь был открыт новый стан²⁴¹. Так как учреждение противораскольнической миссии замедлилось за недостатком средств, то пр. Владимир обратился к общественной благотворительности. По его инициативе бийские граждане решили учредить при церкви викарного епископа в Бийске Противораскольническое братство св. Димитрия ростовского, устав которого был представлен еп. Владимиру и утвержден им 27 июня 1884 г., когда он был уже в Томске²⁴². Им же 21 сентября братство и открыто в Томске (Совет же братства открыт 22 окт. в Бийске).

К этому времени относится попытка еп. Владимира перевести благовещенский монастырь, с назначением устьанзасского миссионера, потерявший всякое миссионерское значение, в Бийск. Мысль о том, впрочем, подал ему архиеп. Вениамин, после того как монастырь был подмыт водой, выступившей из р. Чулышмана. «Ваш размытый монастырь, – писал он 20–24 авг. 1879 г., – дает мне мысль спросить вас, имеет он какие-нибудь материальные средства, напр. денежные вклады или земли и рыбные ловли, доходом от которых можно пользоваться издали? Если есть то и другое, в таком случае я не советовал бы вам возстановлять его, а перевести доходы его на викариатскую кафедру». Пр. Владимир внял этому совету и возбудил ходатайство²⁴³. Но едва узнал об этом живший тогда в Бийске А. Мальков, как полетел в Петербург отстаивать свое создание. Он явился туда с ходатайством об отчислении благовещенского монастыря от алтайской миссии под именем общежительного монанастыря, с оставлением за ним тех угодий, которые теперь еп. Владимир хотел выменять на земли возле Бийска. Его хлопоты имели там успех. Он был у мм. Исидора и Макария и архиеп. Палладия, которые предложили писать еп. Владимиру об оставлении благовещенского монастыря на месте. Мальков был так великодушен, что с своей стороны предлагал ему выхлопотать землю и для бийского монастыря. Чулышманский же монастырь он хотел оставить за собой, поступив туда в монахи и выписав туда до 20 иноков с Афона, с которым и снесся. Но дело затянулось; в 1882 г. собиравшиеся на Алтай иноки писали Малькову о своем нетерпении, и он ответил им о своем желании вызвать их прежде в Петербург для представления государыне. В 1884 г. Мальков испросил аудиенцию у государя и, «повергши к его стопам» план Телецкого озера и его окрестностей, «просил повелеть утвердить производство построек, зданий для приютов, школ, больниц, а также монастырских зданий по берегу самого озера, от р. Кыгы до р. Кокши, а хлебопашество, сенокошение и скотоводство оставить на Чульшмане на прежних местах». В 1885 г. Мальков ходатайствовал о том и пред государыней, с представлением писем и телеграмм, которыми продолжал обмениваться с аеонскими иноками. Это были русский иером. Иннокентий с 15 чел. братии, владевшие келлией и церковью, входившими в состав иверского монастыря свят. Николая, и все еще ждавшие, когда их позовут на Алтай. В виду того, что и св. синод, повидимому, склонился на ходатайство Малькова, последний в 1886 г. просил еп. Владимира, отправлившегося в Москву, выхлопотать у м. Иннокентия деньги на проезд их до благовещенского монастыря. «По приезде их мы, – писал Мальков, – изберем настоятеля в сане архимандрита» ... Но из затеи Малькова не вышло ничего, как и из плана пр. Владимира.

За то еп. Владимиру удалось возвысить женскую общину, деятельностью которой на пользу миссии он был вполне доволен, до степени женского общежительного монастыря. Ходатайство о том он послал в 1880 г. в св. синод, который и уважил его в следующем году. Вот в каких формах выражалось содействие улалинского женского монастыря миссии по отчету за 1882 г. «Женский монастырь, как миссионерский, в течение всего года по прежнему служил миссионерскому делу: а) безмездно воспитывая и обучав в стенах обители до 10 девочек инородческих, б) служа к назиданию самым образом иноческой жизни, – примером труда, порядка, опрятности, молитвы, в) отделяя часть сестер своих в улалинский стан, для ухода за больными в лечебнице, за малолетними детьми в приюте, для обучения девочек в женской школе; г) подготовляя язычниц к св. крещению»²⁴⁴, д) снабжая церковными свечами из чистого воска миссионерские храмы²⁴⁵. В виду такого важного значения улалинского монастыря, пр. Владимир очень благоволил к нему и не завывал его и после. Когда после 1891 г. монастырские здания, находившиеся до того внизу под горой по берегу р. Маймы, порой их затоплявшей водой, перенесены были в гору и предстояла нужда построить здесь и храм, расчитанный на тысячи богомольцев, приходивших за сотни верст на поклонение образу свят. Николая, – пр. Владимир, тогда уже архиепископ казанский, пришел на помощь этой нужде: с 1895 г. на его средства началось сооружение величественного здания. Но пожертвованные им 30 тысяч помогли сделать только половину дела: он не нашел подражателей и храм доселе стоит в лесах²⁴⁶ ... Интересно, что арх. Владимир, умирая в 1897 г., оставил по духовному завещанию почти все свои сбережения²⁴⁷, именно на улалинский монастырь, на постройку храма.

Переход в Бийск, где до того существовал только один дом алтайской миссии, вызвал еп. Владимира на энергичную строительную деятельность. Здесь под личным его руководством и наблюдением и частию на его средства в три с небольшим года были сооружены: архиерейский трехэтажный дом, два особых дома для прислуги и причта и все необходимые службы. В главном доме нижний, каменный, этаж был предназначен для братии, певчих, иконописцев, библиотеки, склада книг богослужебных и духовно-нравственных и пр.; средний – для внебогослужебных, народных собеседований (большой зал), для помещения самого начальника миссии – епископа и для миссионеров на случай их приезда; в верхнем этаже помещалась крестовая церковь на 600 ч. с особой колокольней.

В Бийске, населенном «все больше воронежскими крестьянами – хохликами», земляками пр. Владимира, он думал основаться надолго и зажить оседлой жизнью. На своей усадьбе он развел кавуны (арбузы), разбил рощицу, посадил несколько яблонь, вишню, затеял рыборазводный пруд... Он мечтал даже навсегда остаться в Бийске. Пиша о. Вакху (в октябре 1880 г.) о своих строительных работах, еп. Владимир сообщил, какой прекрасный вид открывается из Бийска на Алтай, и добавил: «А место то, место для вечного покоя!.. Мечтаю устроить полуподземную церковь без деревянного пола; стоит только несколько кирпичей половых вынуть, вырыть «узаконенную» пропорцию земли (и не земли даже – грязного праху, а – чистейшего песку), возлечь и – «до радостного утра»!

Однако в Бийске еп. Владимиру не удалось перейти с прежнего кочевого образа жизни на оседлый²⁴⁸, и после Бийска пришлось переменить еще несколько мест службы. Но и оставивши Алтай и даже Сибирь, пр. Владимир не забывал об алтайцах. Он заявлял (на общем собрании миссионерского общества 15 июня 1886 г.), что «алтайская миссия – сильнейший и лучший оплот православия и русской народности», ручался пред государем за надежность тамошних миссионеров²⁴⁹, хвалил алтайцев, как христиан²⁵⁰. С миссионерами он до конца жизни обменивался письмами и праздничными приветствиями. С Кавказа он посылал им календари. Им он писал о недостатке в Ставрополе «деятелей» и они отвечали готовностью отпустить туда кого-нибудь из своей среды. Впрочем с собой в Ставрополь еп. Владимир и без того взял двух алтайцев – брата Антония и иером. Дометиана²⁵¹. Воспоминаниями о миссионерской своей деятельности он жил всю жизнь, они составляли содержание его частных бесед и церковных речей. Опытами своей алтайской службы он руководился и на новых местах деятельности. Посылая на Алтай пожертвования, он и других располагал к тому же и устным словом и чрез Епархиальные Ведомости. Так, он убедил г-жу Товарову пожертвовать в пользу миссии дом в Москве стоимостью в 300 т. р. (1892).

Что касается алтайских миссионеров, то они, узнав назначении еп. Владимира в Ставрополь, в укрепление своей нравственной связи с ним постановили отчислять 1% с жалованья для образования при улалинском попечительстве о бедных «капитала преосв. Владимира», с тем, чтобы ежегодно проценты с него выдавались к празднику Пасхи в пособие беднейшему семейству из новокрещенных. Это – жертва одних священников и иеромонахов. Вся же братия в 1886 г., при отезде пр. Владимира из Сибири, пожертвовала ставропольскому св.-андреевскому братству икону св. ап. Андрея Первозванного и священномученика Игнатия с частию их мощей.

Миссионерская деятельность пр. Владимира на Алтае дала ему редкое звание почетного члена миссионерского общества²⁵², которым он облечен был в 1892 г. «во внимание к продолжительному плодотворному служению на миссионерском поприще, в звании начальника алтайской духовной миссии», и – интерес и опытность в деле распространения христианства на новых местах службы.

Лица, знавшие почившего Святителя, свидетельствуют, что «главенствующим чувством, заправлявшим его душевными настроениями», было чувство сознательного глубочайшего смирения в соединении с постоянным покаянием. Такое свидетельство принадлежит между прочим казанскому архимандриту, о. Андрею, который познакомился с архиеп. Владимиром в последние годы его жизни и даже жил одно время с ним. «Этим памятованием о грехах, – продолжает о. Андрей свою характеристику, – объясняется то, что всякий раз, как он расставался с кем-либо на небольшой даже сравнительно срок, он просил: «как услышите о смерти моей, помолитесь обо мне». Смирение же его проникало как будто все его существо. Когда ему приходилось быть советником, он всегда лишь исполнял послушание, как бы по Божьему приказанию брал на себя это бремя и всегда старался отыскать что-нибудь «от Писания» – такое подходящее событие или изречение, которое в данном случае устраняло бы его личное мнение. – Когда ему случалось при встрече с чьим-либо грехом потерять душевное равновесие, то этот день был для него днем глубокого несчастия и буквально – вздохи его предупреждали хлеб его и стоны его лились, как вода»²⁵³... Прот. Вакх Гурьев отмечает другие случаи проявления смирения преосв. Владимира – он в своих дружеских письмах часто подписывался «непотребным епископом», «грешным Владимиром» и не ради фразы, а по чувству именно евангельского смирения²⁵⁴. Что это так – подтверждают и речи владыки, и все его поведение, и две его отметки на чужих письмах, которые уж никак нельзя заподозрить в лицемерии. Один больной монах, прося у пр. Владимира молитв о себе, так начал: «Прослышал я о высокой добродетельной жизни Вашего преосвященства». Святитель, подчеркнув это место, написал: «?! Какое заблуждение, а мне какой стыд и посрамление пред своею совестью!» В том же 1888 г., когда преосв. Вениамин черниговский пожелал ему в новогоднем письме продления жизни, украшенной великими подвигами, Владимир подчеркнул последния три слова и заметил: «увы, увы! великие грехи!» О глубоком, поразительном смирении, даже самоуничижении пр. Владимира говорят и те земные поклоны, с которыми он прощался с своими пасомыми на разных местах службы.

Для нас после знакомства с юношеским характером пр. Владимира, в котором были зачатки гордости, самомнения, самолюбования, понятно, путем какого большего и продолжительного труда добился он воспитания в себе смирения и других христианских добродетелей. Достаточно сказать, что пострижение в монашество, на которое он так надеялся в борьбе с своими нравственными недостатками, если и оказало ему помощь, то не сразу: в Орле он так же воевал со своими слабостями, как в Киеве до пострижения. О том свидетельствуют отрывки из его дневника и его орловские письма. Самая мысль о монашестве, как мы видели, явилась как следствие сознания Владимиром своей греховности и невозможности справиться с нею своими силами, усилиями своей воли. Отсюда решимость отказаться от последней и предать себя всецело в волю Божию. Это отрешение от своей воли проходит красной нитью чрез всю жизнь арх. Владимира. Из десятка занимаемых им мест он ни на одно не просился и ни от одного не отказывался. Даже когда его доброжелатели предлагали ему перемену места и повышение, он боялся соглашаться на это, боялся заявить свое желание. «Иркутский владыка, – писал он 14 мая 1877 г., – по дружбе ко мне, предлагал мне занять ректорское место в Иркутской семинарии. Но это можно было не иначе, как по моей воле, а свою волю страшусь заявлять, чтобы не вышло против воли Божией». Не менее полагался он на волю Божию, когда предстояло ему принять благодать епископства. Пред своей хиротонией он писал о. Вакху: ...«ради Бога, ради Христа сердечное моление вознеси: да не в суд или в осуждение будет мне прияти оную благодать, а по приятии оной иметь сию благодать не вотще; да не уподоблюся оному, в небрачной одежде вошедшему, и паки – оному, к своему отцу рекшему: «се аз иду» и не пошедшему! – Если оное изволение (св. синода) и соизволение (государя императора) есть только Божие попущение, а не благоизволение: то ими же весть Он судьбами да не при ведется оно в осуществление! Лучше ми есть, не получивши сугубой благодати священства, не лишиться вечного полкоя, нежели, получивши оную в осуждение, лишиться увечного живота «и помилования!»²⁵⁵.

Нечего и говорить, что на святительской кафедре пр. Владимир не заразился духом величия и самовластия: у него осталось тоже сознание своего недостоинства. Вот что он писал архиеп. Леонтию Варшавскому по поводу своего перемещения из Томской епархии в Ставропольскую (1886): «Слава Богу о всем; якоже Господеви изволися, тако и бысть. Если иметь в виду мое «достоинство», то, конечно, ни сей, ни прежде данной и никакой епархии несмь достоин и потому всякая, северная и южная, – паче мерыя моея». И как характерен для него рассказ об его последнем причащении св. тайн. Когда принесший к его смертному одру Тело и Кровь Христовы иеромонах сказал: «причащается архиепископ Владимир», он с ударением поправил: недостойный архиеп. Владимир. И за гробом он не искал земной похвалы. Когда близкие к нему лица, которым он за несколько дней до кончины велел уничтожить его переписку, просили оставить письма к нему некоторых его корреспондентов, особенно сербского митрополита Михаила, – пр. Владимир сказал: «Нет, так лучше, а то потом кто-нибудь еще хвалить будет; ему-то хорошо, а мне тяжело будет иметь незаслуженную славу»²⁵⁶.

На свой архиерейский сан, как и вообще на свое официальное положение, пр. Владимир смотрел более с точки зрения обязанностей и ответственности, чем прав и почестей. Он понимал, что «омофор на нем» – на нем и ответ – и за недостаток духовенства в епархии, и за недостатки его, и за другие упущения. Когда однажды в Ставрополе пр. Владимир узнал, что поставленный им во священники был и до хиротонии и во время ее неверующим, то он хотя и удалил его от пастырской деятельности, почувствовал себя так тяжело, горько и больно, что должен был искать облегчения от тяжести омофора в письме к другу. Его собственный взгляд на должность и на свои начальнические обязанности выразился ясно в его, приведенном выше, письме к иером. Платону, алтайскому миссионеру, а также в его любимой поговорке: «Служить, так не картавить, картавить, так не служить». Ею он не раз воодушевлял новопоставленных миссионеров и приходских священников. И сам он обнаруживал неутомимость и в труде миссионерском, и в поездках, и на строительных работах, удивлявшую и плотников и сотрудников. Один из миссионеров рассказывает, как однажды он в двое суток проехал свыше 500 в. с тремя остановками для чаепития. Вместе с тем он проявлял при переправах чрез реки и горы смелость, поражавшую даже привычных к тамошним путям людей. Возвращаясь однажды с китайской границы, арх. Владимир пожелал сократить свой путь верст на сто. Для этого нужно было сделать трудный переход чрез горы, тем более опасный, что ему не благоприятствовала погода. Перехода этого трусили и спутники и опытные проводники. Наметив, однако, смелейшего из них, о. Владимир с словами: «С нами Бог!» двинулся верхом вперед по узкой тропинке. над пропастью. Несколько десятков минут, страшно мучительных, казалось вечностью. Царило гробовое молчание, и только изредка камешек, сдвинутый ногою лошади, застучит по скалам при полете в бездонную пропасть, и звук замрет в глубине... Наконец, архим. Владимир, следуя за проводником, очутился на ровном безопасном месте. Сойдя с лошади, он снял шляпу, перекрестился, поклонился в землю и – зарыдал. В другой раз, в апреле 1881 г., ему пришлось поспешать из Томска на Алтай к богослужениям страстной недели. Но неожиданно Томь поднялась и начался ледоход… Дорожа каждой минутой, пр. Владимир решил переправиться чрез реку в ледоход. Большего труда стоило ему найти людей для того, еще большего – совершить переправу среди льдин. Насколько она была опасна, видно/из беседы приречных мужиков с исправником по поводу ея. «Какой же это архиерей такой смелый, говорили они, и какая нужда ему такая, чтобы на смерть соваться?» – «Это, братцы, миссионер, – ответил исправник, – он всегда в такой нужде живет; сердце свое он Богу отдал, так его и ведет теперь Бог и хранит». – «Знамо, что Бог? А только и старики наши такого архиерея не видывали, и не только что архиерее, а и попа в ледоход не плавливали»²⁵⁷.

Впрочем, нельзя скрыть, что сам арх. Владимир при всей своей энергии и подвижности не раз делал упущения по службе. Он именно тяготился «тяжелою необходимостью нашего века давать отчеты». Не уклоняясь от самых трудов и опасностей, он не спешил или, вернее, не всегда спешил отчитываться в сделанном. Но и эта не то небрежность, не то лень, которая проявлялась в нем еще в годы учения, немало повредила делу как в 1866–7 гг., так и в начале 70-х, отшатнув от алтайской миссии многих благотворителей и охладив их усердие. Даже величайший благотворитель алтайской миссий, свящ. Н.

Д. Лавров, жаловался на молчание о. Владимира, вредное для миссии. «Просим вас сжалиться над нами, писал он ему 14 июня 1874 г., не охлаждать нас и не оставлять нас в тяжелой неизвестности касательно вас, вашего дела и дорогой для нас миссии. Знаю, что у вас бездна хлопот, но – поручайте кому-нибудь под диктант ваш писать по нескольку строк, по порядку, хотя на нужнейшее и не терпящее отлагательства. Прискорбно, что от этого настойчивого молчания много теряет самое дело». Из приведенного выше письма того же о. Лаврова к Н.И. Ильминскому (от 3 марта 1875) видно, что у арх. Владимира не было или он не представлял куда следует ни приходо-расходных книг, ни свидетельств законных, ни правильных записей имен и числа крещенных, что новокрещенные инородцы лишались трехлетней определенной законом льготы... Между тем, добавим мы, сам он принял было некоторые меры к тому, чтобы все новокрещенные могли воспользоваться этими льготами. Или вот еще пример. В самом начале своей миссионерской службы архим. Владимир исхлопотал из министерства государственных имуществ пособие миссионерским школам (в количестве 546 р. 87¹/₂ к. в год), о чем записано даже в его формуляре. Между тем за непредставлением им в консисторию приходо-расходных книг, удостоверяющих верность расхода по содержанию школ в 1867 и 1868 г., чрез несколько лет этот кредит был закрыт, как уведомила его в 1874 г. Томская консистория... При всей своей любви к миссионерам и довольстве их трудами, пр. Владимир в октябре 1882 г. получил от еп. Томского Петра напоминание, что следовало бы ему сделать, и поскорее, представление о награждении игум. Макария и некоторых других... Но если в Казани архиеп. Владимир порой избегал сам чтения деловых журналов подведомственных ему учреждений и иногда делал на них резолюции по указаниям начальников этих учреждений, то изследователь видит тут уже проявление не лени, а усталости и чувство скуки пред множеством бумажного дела...

Изредка проявлявшаяся прирожденная лень вполне извинительна в человеке, понесшем такие подвиги и труды, ежегодно проезжавшем тысячеверстные пространства, испытавшем такие опасности и скорби, что по свидетельству его помощника и преемника, еп. Макария, «этот твердый в терпении муж должен был слезы лить, как дитя»²⁵⁸. Это было в 1868–9 гг. А в 1872 г. преследования со стороны Малькова и его друзей и условия миссионерской деятельности привели было его к мысли оставить служение на Алтае, хотя и любимом. «Но от самовольного движения – писал он в 1872 г. (15 июля) Казанскому архиеп. Антонию, – и даже от поискания движения удерживают воспоминание об обете, данном в тот день, когда я вручал вам свое прошение о монашестве, обете – всецело предать свою судьбу Промыслу Божию, и мысль, что на другом месте буду еще менее годен». Много огорчений терпел пр. Владимир и после, даже при попытках делать доброе дело. Так, многие Томские горожане встретили неодобрением и нареканиями возобновление Томского собора, при недостатке средств на то, и перестройку домовой церкви; «действия его подвергались беспощадной критике». В Ставрополе «большинство духовенства было против свечного завода»²⁵⁹.

В постигавших его огорчениях и трудах арх. Владимир находил утешение в двух вещах – в молитве и в общении с людьми.

Веря в благой Промысл Божий и считая скорби неизбежными в жизни человеческой и именно для христианина, ибо без креста нет Христа²⁶⁰, архим. Владимир в молитве искал подкрепления своим недостаточным силам. Но памятуя апостольское «Молитеся друг за друга, яко да исцелеете» (Иак.5:16), он применял его к больным душою, к грешникам, и усиленно просил молитв за себя у родных, у друзей, у пасомых во всех трудных и важных обстоятельствах жизни, особенно при хиротонии во епископы. Вот что писал он родным 18 янв. 1880 г.: «Из рода вашего мне первому судит Господь принять благодать архиерейства, а вместе и тягости и скорби, с нею соединенные... Вас сердечно и слезно прошу и молю: вознесите горячую молитву ко Господу, Спасу Всемилостивому, чтобы оную великую благодать приять мне не в суд или во осуждение, и не вотще, а на пользу св. церкви и себе во спасение, до последней минуты жизни моей понести с ревностию, терпением, благодушием и благодарением сие святое иго. Еще помолитесь, чтобы, с ниспосланием мне сугубой благодати Св. Духа, Господь ниспослал мне сугубый дух молитвы усердной – молиться, во-первых, за родных моих, близких по плоти и духу, и за всех, о ком обязан есмь молиться, живых и усопших»²⁶¹.

Признавая важность для христианина вообще молитвы и притом молитвы соборной, церковной, арх. Владимир не раз проводил мысль, что она особенно нужна для миссионера. «Весьма важное значение для успеха святого дела, писал он в отчете об Алтайской миссии, – имеют умножение числа трудящихся в нем, их к нему способность, усердие и опытность, устранение противодействующих влияний вообще и в особенности со стороны язычников властвующих, в самых обращаемых–уверенность в безопасности от своих некрещеных властей, родственников и т. д., добрых христиан, наконец – как главная действующая сила – молитва церкви о преуспеянии сего святого дела (Кол.4:3, 4. 2Сол.3:1, и др.)»²⁶². Но миссионер и сам должен молиться. «Миссионер без постоянной, внутренней или умной молитвы есть то же, что рыба без водной стихии», – говорил он, еще отправляясь на Алтай, пр. Иеремии²⁶³. Чрез тридцать лет, уже на закате свой жизни, он утверждал: «Поистине, если миссионер не будет орошать всякого своего начинания слезами собственного бессилия и молитвенным призыванием Божией помощи, – никакого успеха от его проповеди не выйдет»²⁶⁴. Тоже он внушал своим ставленникам. «Молись, молись Богу усердно; молись за паству твою, хотя ты ее еще не знаешь. Помнишь, как Моисей молился: не руками и не устами, а сердцем, вопиял ко Господу». А когда он побеждал врага? Тогда, когда свое бессилие исповедал, когда молился в смирении своем. Вот и ты тогда победишь и своих врагов, и врагов паствы твоей, когда от всего сердца непрестанно будешь вопиять: Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей!»²⁶⁵.

Сам он любил молиться и келейно и церковно и других умел располагать к молитвенному возношению души к небу. Своим богослужением «еп. Владимир производил чарующее действие, –он заставлял невольно молиться и в молитве находить утешение и успокоение во всех скорбях. Его религиозность и твердая вера обаятельно действовали на всех, кто видел этого архиерея в священнослужении»²⁶⁶. Богослужение с участием пр. Владимира приобретало иногда особенно внушительный характер, когда в пении принимали участие все молящиеся; к такой общей молитве он призывал в с. Улале и в сельских церквах Казанской, напр., епархии²⁶⁷.

«Молитва – плод любви», так выразился о ней архим. Макарий Глухарев, и это изречение как нельзя лучше оправдывается на архиеп. Владимире: он любил молиться, потому что много любил. С детства он, несмотря на суровую школу и жестокие испытания, сохранил доброе сердце и материнскую, по выражению еп. Макария, нежность. Свойства эти всего более проявились на его отношениях к родителям и родным, с которыми он не расставался и о которых заботился до конца своей жизни. Как старший из братьев, он считал своим нравственным долгом заботиться о них. Еще в детстве, заблудившись с одним из них в поле во время страшной вьюги и мороза, он загородил его собою, решив первым замерзнуть²⁶⁸. Получив по окончании академии должность профессора Орловской семинарии, Владимир взял к себе брата Алексее, который при нем и учился в семинарии (1854–1858). После того он выписал в Томск своего отца, который заведывал там хозяйством его, и ректора Вениамина. Вместе они жили и в Петербурге (1862–1865). Когда архим. Владимир назначен был начальником Алтайской миссии, его отец отправился на родину и оставался здесь до 1870 г., хлопоча над устройством теплого придела на южной стороне станичной церкви. Мысль о расширении родного храма принадлежала о. Владимиру, который еще из Томска послал на этот предмет 25 р., с обещанием и впредь жертвовать и с приглашением к пожертвованиям станичников. Но эта мысль перешла в дело только в 1866 г., когда были избраны попечитель по постройке придела (отец арх. Владимира) и доверенные. По окончании постройки Ст. Петров по вызову сына отправился на Алтай и в 1871 г. по его просьбе был рукоположен в священники к улалинской церкви, но скоро перешел в женскую общину, которой и посвятил всего себя. 13 февр. 1875 г., он скончался, разбитый накануне лошадью²⁶⁹. Опечаленный этой неожиданной кончиной, архим. Владимир разослал телеграммы преосвященным, знавшим почившего, с просьбой молиться об упокоении его души, а затем с братом Антонием устроил над могилой отца придел при церкви женской общины. Для молитвенного поминовения горячо любимых отца и матери, арх. Владимир устроил на родине, в Федосеевской станице, богадельню с отделениями мужским и женским (1888 г.). Для этого он приобрел там усадьбу и выстроил на ней, вблизи могилы матери, каменный дом. На содержание ее преосвященный обязался присылать 25 р. ежемесячно, в дополнение к местным средствам, а для вознаграждения духовенства, которое имело поминать его родителей, пожертвовал с братом, игум. Антонием 150-рублевый банковый билет²⁷⁰. В последние годы своей жизни пр. Владимир устроил в родной станице придельный храм во имя Св. Николая чудотворца.

С братом Антонием пр. Владимир был связан узами тесной дружбы и не расставался с ним с 1877 г., когда перевел его в алтайскую миссию, до конца жизни, переводя его из епархии в епархию и отечески опекая его. В Казани о. Антоний был архимандритом Зилантова монастыря и отсюда, после кончины брата, перешел в Полтаву. Со вторым братом, Алексеем, арх. Владимир тоже не прерывал сношений и после его смерти (1874) взял на свое попечение пять его сирот, высылая на их содержание ежемесячно не менее 25 р., почти треть своего жалованья. Письма его к племянникам и их опекуну М. Барсукову исполнены самого нежного участия к их нуждам и интересам. Помогал он также своей сестре Татьяне, вдове псаломщика, с ее сыном и другим более отдаленным родственникам, но по мере нужды и только до тех пор, пока они не стали на собственные ноги и не пристроились к местам. Высылать им деньги после этого времени он считал делом не полезным, и потому по духовному своему завещанию не оставил им ничего в наследство»²⁷¹. Насколько не расточителен был он по отношению к родственникам, сородичам и землякам, видно из одного письма его к архиеп. Леонтию, первого по приезде в Ставрополье «Родина близка. Правда и отрадная отчасти правда сия. «Отчасти» потому, что благодаря близости моей к родине, явилось множество орлов, а за ними виднелись еще новыя стаи орлов, орлиц и орлят, по реченному: идеже труп, тамо будут и орли. Но на сей раз оказалось, что труп способен не совсем пассивно относиться к покушениям стаи орлиной; раз-два дал себя клюнуть, да и сделал жест такой, что стая не решается нападать. За то действительно было отрадно посетить родные места, родную церковь, родные могилы, – после многолетнего промежутка и после того, как угасла всякая надежда видеть дорогое на родине. Считаю это за особую, незаслуженную милость Божию, и как источник глубочайшего духовного утешения, и как средство благодатное к оживлению веры, надежды и любви».

До конца же жизни арх. Владимир был верен чувству дружбы. Он имел близких друзей, с которыми всю жизнь вел самую откровенную и самую задушевную переписку. Он дорожил своими дружескими связями и сознавался, что ему «невыразимо горька была бы измена на худшее в друге». Он испытывает самое живое чувство радости, если убеждается в прежних чувствах к себе со стороны друзей и замечает по этому поводу на своем характерном языке: «кто недавнее, мимолетное, минутное помянет, тому глаз вон, а кто старого не помянет, у того сердце вон»²⁷². Мы видели уже, как дорог был архиеп. Владимиру один из его друзей, о. Вакх Гурьев, которому он писал однажды: «О, если бы не к одному о. Вакху дана была мне убогому такая любовь, какая дана – к о. Вакху!»

Выше сказано, какие добрые отношения существовали у арх. Владимира с алтайскими миссионерами, для которых он был менее начальник, чем слуга и друг, заботившийся до самопожертвования об улучшении их материального положения, служебных их прав и ограждении их чести. Принцип взаимного доверия был с самого начала выставлен им как руководящее начало действий. Вот что он говорил миссионерам на съезде 1867 г.: «будемте верить друг-другу во всем; я первый ничего не хочу таить от вас, братцы. Все мы должны знать, что Господь посылает нам. Вот на этом письменном столе будут лежать все бумаги и книги. Всякий имеет право смотреть их; кому угодно, всякий может видеть, в каком состоянии находятся наши денежные дела: удовлетворять нужды миссии будем с общего согласия»²⁷³.

Будучи монахом, арх. Владимир не отдавал при этом предпочтения монашествующим миссионерам, – напротив о женатых он едвали не более заботился. Вспомним его совет учителю Куйрукову по поводу его намерения жениться. А когда женился К. Соколов, после учительства определенный в миссионеры-священники, архим. Владимир писал свящ. Н.Д. Лаврову: «Не найдете-ли вы благовременным предложить, а Совет Православного миссионерского общества сделать какое-либо пособие новобрачному и новопоставленному миссионеру о. Константину? Сам он не богат, а тесть его (диак. Чевалков) равен ему в богатстве. А при новоселье семейном мало ли новых нужд?²⁷⁴ И после, уже будучи епархиальным архиереем, пр. Владимир «тяготел своими симпатиями преимущественно к лицам миссионерствующим. Последним он отдавал предпочтение пред обыкновенными священниками. Миссионер всегда мог рассчитывать на доступ и на продолжительный разговор со владыкой, тогда как обыкновенному батюшке приходилось ждать приема, иногданесколько дней. В послужных списках духовенства он постоянно приказывал отмечать, знает-ли известное лицо какой-либо инородческий язык и в какой мере, а также – сколько обратило в православие раскольников и сектантов»²⁷⁵.

Свидетельство биографа арх. Владимира о том, что он заставлял иногда приходского священника по нескольку дней дожидаться приема, может относиться только к Казанскому периоду его жизни и объясняться его хворью. О Ставропольском имеется свидетельство, что духовным он был дома и днем и ночью²⁷⁶. Вообще он смотрел на духовенство как на своих помощников в деле управления паствой и не склонен был уклоняться от ознакомления и общения с ним. Обезжая епархию, пр. Владимир старался повидать возможно большее число священников, «а чрез них узнавать возможно подробнее состояние церкви, принтов, школ и приходов». Но так как каждый год обезжалась только незначительная часть епархии, то в Ставрополе владыка распорядился, чтобы каждый священник, приезжая в город, являл свой отпускной вид на случай могущего быть приглашения для личного представления ему²⁷⁷. Заботясь повсюду об улучшении материальных условий быта духовенства, между прочим устройством свечных заводов, которые бы давали возможность безплатно учить и содержать детей духовенства, пр. Владимир обращал внимание на поднятие нравственной стороны его жизни, на ограждение его от произвола благочинных и на правильную оценку последними его деятельности. В бытность в Ставрополе, усмотрев из клировых ведомостей о церквах и духовенстве Ставропольской епархии, что благочинные нередко делают неодобрительные отзывы о членах принтов без достаточных объяснений этих отзывов, пр. Владимир распорядился, чтобы благочинные избегали этого и давали объяснение как в ведомостях, так и в особых рапортах, почему ими сделана та или другая отметка, причем высказал принципиальный свой взгляд на должность благочинного: «Благочинный не должен чиновнически хладнокровно (хотя совестливый и добрый чиновник не успокоивается на одной формальной собственной исправности) относиться к подчиненным ему лицам, а как доверенное лицо епископа в деле попечения об определенном участке епархии, пред Богом обязанное наблюдать за членами причта, прежде всего он обязан быть их руководителем в нужных случаях, примирителем в неважных столкновениях, вразумителем в неважных проступках и неисправностях, а в случаях большой важности, в видах исправления самих неисправных членов причта и для устранения какого либо вреда духовного в приходе, благочинный должен немедленно доводить до сведения епископа, а не ограничиваться общим донесением раз в год, в таком важном документе, каковы послужные списки, краткою, не мотивированною, иногда крайне неодобрительною отметкою»²⁷⁸.

Другим своим распоряжением, изданным в Казани²⁷⁹, архиеп. Владимир старался оградить правильность представления благочинных духовенства к наградам, чтобы в списки подлежащих награждению благочинные не писали недостойных, обходя достойных. Тут же владыка указал и те нравственные качества, которыя он желал видеть в священнике: «Представлять к наградам следует лишь лиц, отличающихся совершенно трезвым и благочестивым образом жизни, не преданных курению табаку, исполняющих с ревностью и усердием свои пастырские обязанности, с благоговением и умилением совершающих службу Божию, заботящихся о проповедании слова Божия и просвещении своей паствы, о благолепии храма и благоустроении прихода, ревностно отправляющих в воскресные и праздничные дни торжественные вечерни с акаеистом и ведущих внебогослужебные беседы». Из недостатков, свойственных духовенству, пр. Владимир вооружался особенно против кляузничества²⁸⁰ и частого перемещения из прихода в приход. Устанавливая в 1884 г. пятилетний срок, ранее которого никто из священнослужителей не мог просить о перемещении на другой приход (кроме исключительных причин), еп. Владимир писал: «Имея в виду, что пастыри существуют ради нужд прихода и церкви, а не приходы и церкви существуют для пастырей, необходимо признать, что приход имеет право ждать к себе пастыря добра, наставника, руководителя в деле веры. Материальный интерес, материальные выгоды должны у пастыря отойти на второй план; не ради собственного прибытка, не ради «кормления» назначаются священнослужители в приход, а – ради нужд верующих. Во имя этой святой цели требуется от пастыря, как наставника, узнать, изучить всю свою паству, сблизиться, уразуметь слабые и добрые в нравственном отношении стороны своих прихожан и приступить с отеческою любовию, терпением и снисходительностию к воздействию на прихожан, к исправлению и усовершению их в нравственной жизни. Труд тяжелый, труд медленный, но благотворный, труд спасительный, притом создающий репутацию не только самому пастырю, но и укрепляющий основы государственной и общественной жизни, возвышающий религию в глазах массы и в глазах врагов церкви»...²⁸¹.

О необходимости сближения пастыря с пасомыми пр. Владимир не раз говорил. Когда однажды при нем зашел разговор о средствах, с помощью которых можно заставить подчиненных работать, он выразился: «казенные отношения самое лучшее живое дело могут убить. Надо жить с подчиненными одною жизнию, надо как можно ближе их привлечь к себе и приобресть их доверие»²⁸². Тому же он учил семинаристов, которых он, по его собственному заявлению, очень любил, как будущих служителей принадлежавшего ему дела. В Нижнем Новгороде он часто и неожиданно посещал семинарию, совершал в семинарском храме служения, заходил в больницу, христосовался в дни Пасхи со всеми воспитанниками. Беседуя с последними, особенно с окончившими курс, владыка с мастерством художника развертывал картину за картиной их будущей пастырской деятельности, давал живые уроки учительства, пастырства, проповедничества и общественного служения, говорил и о будущей подруге пастыря, на долю которой выпадает нелегкий крест воспитания детей и нравственного влияния на прихожан. Против скуки рекомендовал заниматься пчеловодством, а чтобы заинтересовать им, приглашал семинаристов к себе на пасеку, где пчеловод-священник читал им лекции о жизни пчел. Вообще он не скрывал от будущих пастырей и миссионеров трудностей их служения и рассказами о своей деятельности на Алтае и общих условиях благовестничества как мог воодушевить искренно настроенных кандидатов, так и отвратить тех, кто такого призвания не чувствовал²⁸³.

Пр. Владимир вообще любил учащуюся молодежь и детей, в беседе с ними сам обращался в дитя и своей чисто детской простотой и искренностию умел затрагивать их и умилять. В отношении к ученикам он рекомендовал их начальству три правила: снисходительность, снисходительность и снисходительность²⁸⁴.

Любя детей и взаимно пользуясь их любовью²⁸⁵, арх. Владимир был особенно жалостлив к сиротам, бездомным, безприютным, престарелым как духовного ведомства, так и вообще. Памятниками этой жалостливости являются многочисленные благотворительные заведения в местах его службы, им или по его мысли устроенные и им облагодетельствованные, и дипломы на звание почетного члена многих филантропических и просветительных учреждений. В отношении к школьному народному образовайию он выражал желание, чтобы наряду с увеличивавшимся числом школ для мальчиков росло количество женских школ, при чем высказывал уверенность, что грамотная мать семейства будет учить грамоте и своих детей и таким образом будет содействовать умножению грамотных людей в нашем отечестве.

Народ русский арх. Владимир знал и умел с ним говорить просто и от души. Знал он и душу инородца и относился к нему с уважением и любовию. Один знакомый его, вспоминая в 1874 г., как приветливо обращался он со всяким инородцем, называя каждого именем и отчеством, применил к нему рассказ Четьих Миней о блаж. царице Ееофании (под 16 дек.): «Слуги своя и рабыни имеяше яко братию и сестры, и не зваше никого же простым именем, но всех о Господе славяше званием, почитая коегождо имя и сан и служение». Алтайский миссионер, прот. В. Постников после кончины арх. Владимира тоже свидетельствовал, что он «обладал особым даром всех привлекать к себе. Он со всеми был ласков, никому не льстил, был даже более строг, чем снисходителен; но у него как-то так выходило, что самая строгость его никого не обижала. Я слыхал от новокрещенных такой отзыв: «он тебя пожурит, и им же останешься доволен». Неудивительно, что имя его было записано во всех помянниках, как у русских, так и у инородцев, и что в мыюшинском, напр., отделении при первой панихиде народ рыдал²⁸⁶. Арх. Владимир любил не только алтайцев, – он «имел слабость» любить и других инородцев, о чем и сам заявлял и объяснял это свое чувство тем, что и родители более любят детей меньших, слабейших... Но он желал и надеялся, что инородцы, просвещенные христианской верой и грамотой, не только приобщатся к русской культуре, но и совсем обрусеют – и по языку и по духу.

Прекрасно рисует отношение арх. Владимира к алтайцам, особенно к крещенным им самим, большое письмо его к одному из них, Сергею Павловичу, от 3 марта 1888 г. из Ставрополя, полное воспоминаний о том, чем был он до крещения и чем стал. Заканчивая его, преосвященный писал: «Видишь, чадо мое возлюбленное, как много написал я тебе. Старая рука моя водила пером по любви отеческой и по заботливости о тебе... Мои лета достигли возраста старости, да и дел по службе не мкло. Поэтому не только такое длинное письмо, но и коротенькое едва ли когда соберусь написать тебе, если бы и еще прииплось мне сколько-нибудь прожить на этом свете. Поэтому сии строчки прими, Сережа мой, как последнее предсмертное отеческое завещание и наставление на всю твою жизнь. По временам прочитывай его с такою же любовию, с какою писано. И до старости доживешь, вспоминай меня в своих молитвах; не забывай, когда и умру, – что был вот на этом свете человек, грешный архиерей, который Сергея Павловича любил как родного сына, и больше родного сына... Призываю на тебя, чадо мое, Божие благословение: на твое тело и душу, на занятия и труды твои, на отдых твой, на молитву твою, на доброе чтение п добрыя беседы твои, на мысли твои и добрыя намерения твои. Недостойный епископ Владимир» ...²⁸⁷.

Архим. Андрей отметил в арх. Владимире еще одну черту – простоту. «Величавая простота – и в разговоре, и в привычке держать себя в обществе, и в его кротких, карих, удивительно выразительных, больших глазах, за которыми как будто не видно было всего лица. Думается, что это происходило у него потому, что во всех обстоятельствах жизни он был всегда один и тот же, живущий своею собственною жизнию и очень мало думающий о том, что будут о нем говорить люди». Последнее подтверждает одно письмо самого владыки. Сообщая архиеп. Леонтию о своих встречах с обер-прокурором св. синода на кавказских минеральных водах тотчас по переезде из Сибири в Ставрополь, преосвященный прибавил: «При сем случае, как и везде и всегда, не старался казаться иным, лучшим своей действительности (да если бы и захотел, не смог бы). Не знаю, какое понятие составил о моей особе Константин Петрович: по крайней мере, увидел меня, кто аз есмь, и не будет иметь представления о мне, на основании показания посторонняго, преувеличивающего или к худшему или к лучшему».

Вообще арх. Владимира отличали прямота, прямолинейность, искренность, чистосердечие, вера в людей и, как результат всего этого, светлое, благодушное настроение духа. Но жизненный опыт несколько отразился на последних чертах характера арх. Владимира: «был и я оптимистом, да выворотили», – писал он как-то Ильинскому. Тем не менее до конца жизни он сохранил «удивительную отзывчивость на все доброе». Тот же о. Андрей сообщает по поводу этой черты: «Иоанн Златоуст где-то пишет: «Сострадание человеку свойственно; но сорадоваться может лишь великая душа». Вот эту великую душу и стяжал арх. Владимир. Это была какая-то сокровищница поощрений; он всякому благому делу, всякому начинанию искренне радовался, усердно благодарил Бога за него, со слезами на глазах благодарил трудящихся и усердно всеми средствами развивал добрыя начинания. Наград каких-либо он не любил, но как-то так умел делать, что одним словом одним сочувствием своим будил и инициативу и поощрял самое дело, в чьих бы руках оно ни было». До конца же жизни владыка сохранил способность к шутке, остротам. В нем был большой запас юмора и в смехе, особенно веселом, он видел источник отдыха от трудов. Оттого в его доме на январских сездах миссионеров было место «полному непринужденному веселью: – сыпались анекдоты, шутки, раскатистый добродушный смех», и сам хозяин обнаруживал «легкий юмор, по подобию шампанского возбуждающий нервы». Интересно, что в 1867 г. он наряду с аксаковской «Москвой», «Педагогическим сборником», «Вестником Европы» хотел выписать для миссии «Будильник» по тому мотиву, что она имеет «крепкую нужду в возбудительных средствах для возбуждения и поддержания энергии в своих членах».

Но в последние годы жизни ясное, благодушное настроение духа под влиянием болезни все чаще стало сменяться раздражительным, недовольным. Преосв. Владимир вообще был человек вспыльчивый. В Казани же он часто давал проявляться этому своему недостатку. Священник-очевидец рассказывал нам, как однажды на прием к архиепископу явился один батюшка (Я – в), не пожелавший доложить секретарю, согласно принятому обыкновению, зачем он прибыл. Батюшка решительно заявил, что он явился к владыке, а не к его секретарю, и ему сообщит, что считает нужным. Секретарь после долгого препирательства сказал угрожающе: «а, хорошо», и ушел. Чрез несколько минут ожидавшее приема духовенство увидало, что от владыки бежит принятый им архимандрит, а за ним и сам он с криком: «а где здесь священник Я.? Подать сюда священника Я.!» Публика, сколько ее тут было, кинулась с лестницы вслед за убегавшим архимандритом и едва ли не впереди всех – храбрый виновник владычняго гнева. Так неожиданно и быстро кончился архиерейский прием. В иных случаях вспышка гнева владыки разрешалась слезами – огорчения, досады, как это бывало не раз из-за Подсеки²⁸⁸. Но пр. Владимир был и отходчив и сам же иногда извинялся пред теми, на кого напылил, накричал. Однажды он сильно нашумел в Казанском женском окружном училище, когда одна воспитанница, подходя к кресту, небрежно перекрестилась. А на другой день просил начальницу передать всему училищу его извинение.

Нечего и говорить, что он не был мстителен, – он даже благодетельствовал людям, досаждавшим ему и вредившим миссии. Будучи Томским епископом, пр. Владимир дал лучший приход одному господину, который, кончив Томскую семинарию студентом, служил затем по полиции и в звании помощника исправника нанес миссии крупный материальный и моральный ущерб, убедивши начальство отнять у миссионеров право на казенные подводы, которым они пользовались десятки лет²⁸⁹. Когда по переезде пр. Владимира в Казань в 1892 г. скончался зилантовский архимандрит Сергий, он, не попомнив ему томского его зла, сам совершил отпевание.

Отдых от служебных занятий арх. Владимир находил в чтении книг. Он обладал порядочной библиотекой из книг по патрологии, богословию, философии, медицине, архитектуре, сельскому хозяйству, этнографии, филологии. Всем этим он интересовался, и на книги не жалел своих скудных средств. Насколько он был любознателень и как в частности занят был алтайским языком, видно из приведенного нами выше отрывка письма его к Н.И. Ильминскому, к которому отправлен был для участия в работе над алтайской грамматикой иером. Макарий. «Если бы время и обстоятельства дозволили, с какою бы радостию я сам поехал к вам учиться! Завидую о. Макарию, и эту зависть отнюдь не считаю грехом». Алтайским языком арх. Владимира хорошо овладел...²⁹⁰ «Книги арх. Владимир читал с жадностию или, как выражались миссионеры, «читал запоем». Бывало, как только наступит вечер и окончится дневная возня с алтайцами, архимандрит зажигает огонь в кабинете, затворяется и читает до зари, изредка только вставая и прохаживаясь по комнате²⁹¹.

Была также у пр. Владимира страсть к строительству. Он строился везде, где ни служил. Даже в Н.-Новгороде, где ему пришлось провести только два года с небольшим, он успел заново отремонтировать архиерейский дом и выстроить новую дачу в с. Высокове.

Биограф арх. Владимира подсчитал, что им возведено 70 построек²⁹². Может быть найдут, что этого слишком много и что архитектурные увлечения арх. Владимира отвлекали его от просветительной деятельности. Думал это иногда и сам он. В 1876 г., сообщивши о. Вакху об освящении Улалинской церкви и о намерении закончить устройство женской общины возведением больницы, он заметил: «Затем, затем... остается только моим преемникам поддерживать сделанное. Для морального только мною сделано ли что? ...» Но как видно из приведенного выше письма арх. Владимира к архиеп. Леонтию из Ставрополя, он, даже воздвигая архиерейские дома, заботился не столько о себе, ибо он «научился довольствоваться и юрточными помещениями», сколько о своих преемниках. А затем огромное большинство его сооружений имело непосредственное отношение к просветительным задачам, каковы храмы, школы.

При постройке церквей пр. Владимир обнаруживал не только техническую опытность и хозяйственные соображения, но и художественное развитие и эстетический вкус. Об этом свидетельствуют особенно томская архиерейская церковь и владимирский храм в Ставрополе. Об этом же имеется свидетельство и «от внешних». Π.П. Гнедич, говоря в своих воспоминаниях об образах Нестерова, как реакции против «раздушенной, салонной» италианской живописи, пишет: «Я помню, как тонкий знаток православной живописи и зодчества, архиепископ казанский Владимир, говорил мне после осмотра Владимирского собора в Киеве: «Впервые храм вижу, достойно писанный. И Нестеров много дал теплого и хорошего. Один грех: очень у него святые не умыты–замарашки: все же ключевая водица была у них. Я думаю, это больше с досады на немца Неффа художники их нигилистами рисуют: на-те, мол, вам, вот они у нас какие». Но что архиепископ не был за условную красоту и приличие, видно из того, что ов упрекал несколько за изображение св. Варвары: «Уж очень она красива: томная такая, интересная. И ангелы, что несут ее, тоже такие благовоспитанные, красивые. Даже както неловко, потому что все неодетые»²⁹³ ...

Были и еще у арх. Владимира увлечения – пчеловодством, садоводством, огородничеством... «Последним трем занятиям он посвящал все свои летние досуги, предавался им с каким-то пристрастием, и это пристрастие сохранил до самой смерти. На закате дней своих, будучи уже архиепископом Казанским, изнуряемый частыми болезнями, он разбил на архиерейской даче фруктовый сад и в нем развел пчельник на 200 ульев, усовершенствованной системы. На самой средине пчельника виднелся висячий улей-медомер с крайне простым механизмом, на котором стрелка показывала, сколько прибыло меду за день. Так как в каждом улье пчелы работают почти одинаково, то на основании медомера легко было высчитать, сколько прибавлялось меду ежедневно во всех ульях. Модель медомера стояла у владыки в зале, и он показывал и объяснял ее посетителям. От модели он подводил посетителя к одному из окон и тут показывал ему стеклянный улей со складными рамками, в котором всякий мог отчетливо во всех подробностях наблюдать жизнь и работу пчел, строение и расположение сотов, деятельность матки и пр. Пчелы этого улья были так выдрессированы, что лепили соты в виде креста и митры»²⁹⁴. Преосвященный был не только пчеловод- практик, но и теоретик, следивший по специальным книгам и журналам за этим делом. И думается, он себя главным образом имел в виду, когда писал о заслугах алтайских миссионеров для развития в крае пчеловодства: «Если кто, так именно алтайские миссионеры, собственно, как пчеловоды, стоят на такой высоте современного рационального ведения сего дела, что в них могли бы брать пример не только инородцы, или рекомендуемые им в учители здешние и какие бы то ни было русские крестьяне, но и богатые, цивилизованные русские помещики, хотя бы и пчеловоды. И надобно сказать, что от миссионеров алтайских здешние и русские люди учатся улучшенному пчеловодству»²⁹⁵.

Занятия арх. Владимира огородничеством и садоводством не имели такого культурного влияния, хотя все же заслуживает упоминания, что в Бийске он развел у себя в усадьбе арбузы, яблоки, вишни, что в Томске завел цветник и насадил вишен и ягодных кустов, а в Бийске и Ставрополе – устроил живорыбные пруды. Сам он и занимался своими кустами и деревьями. «В летнее время, передает его биограф, он поднимался вместе с солнцем, брал садовый ножик и трость и отправлялся в сад. Прогуливаясь, подчищал деревья, срезывал лишния ветки, а палкой снимал насевшую паутину, обходил и осматривал пчельник»²⁹⁶. Не избегал иногда он и более грубой работы. «Некогда он, озабочиваясь осушкою в Улале одной из улиц, на которой стояла всегда непроходимая грязь, начал сам, с своим служителем, копать водосточную канаву и, благодаря его почину, канава устроилась, грязь осушилась»²⁹⁷.

В заключение приведем несколько строк из одного его письма к архиеп. Леонтию (от 1886 г. из Ставрополя), которые могут служить дополнением к рассказу его биографа об его домашней жизни и его пищевом, так сказать, режиме²⁹⁸ и вместе с тем являются выражением его несколько пессимистического взгляда на жизнь. Сообщив, что доктор на водах, в виду расстройства у него кишечной системы, велел питаться говядиной или по крайней мере птичьим мясом и иногда свежей рыбой и воспретил употребление мягкого хлеба, капусты, огурцов, всего соленого и маринованного, что составляло его обычную пищу, пр. Владимир высказался: «Конечно и по местным условиям и по своему положению – «да не соблазню», я не мог последовать этому приказанию. И вот теперь мой желудок и проч. возвратился к первобытному, т. е. годами утвердившемуся худому состоянию. Самому пойти на мясо? Опасаюсь, говорю, соблазном быть для немощных. Просить благословение у св. синода? обычно ли это? возможно ли просить и ответ прошению соответствующий получить? Или уж «маяться», а если и по сей причине годы жизни укоротятся, то тоже ведь серия грехов будет короче?» ...

К. Харлампович