История Киевской Академии

Киевская Академия явилась в конце шестнадцатого столетия, и явилась, как необходимый плод того времени и тогдашних обстоятельств православной Церкви в западной части России.

Век шестнадцатый для целой Европы был таким временем, когда она, после великих религиозных и политических переворотов, в высшей степени чувствовала в себе жажду просвещения, и когда по тому самому во всех почти лучших городах разных государств ее как бы на перерыв спешили заводить Университеты и Коллегии, в которые толпами стремилось любознательное юношество. Россия еще не входила в состав Европейских государств, и продолжала жить своею отдельною жизнию. Но западная часть ее, с 1569 года будучи присоединена к Польше, и чрез Польшу пришедши в соприкосновение с Европою, не могла не ощутить в себе тех особенных движений, какие происходили в общей жизни Европы, не могла не принять в них некоторого участия. И Киевское Училище, с несколькими другими, заведенное тогда у нас, по образцу Европейских, было явным следствием и свидетельством сего участия – первого участия России в умственной жизни Европы. Но здесь только одна, и отнюдь еще не главная, причина появления Киевской Академии.

Для России, в ее отдельной жизни, шестнадцатый век был также временем ее пробуждения от двухвекового умственного сна, в котором держало ее Татарское порабощение, – временем глубокого, но еще робкого сознания потребности в просвещении. Жалоба Новгородского Архиепископа Геннадия (в 1500 году) Всероссийскому Митрополиту Симону на недостаток училищ для образования Пастырей церкви¹; новые взаимные жалобы на совершенный недостаток училищ, высказанные самому Царю отцами, присутствовавшими на стоглавом Соборе (1551 г.)²; решительное намерение Иоанна Грозного завести в Москве и других городах народные школы, – намерение, не исполнившееся только по случаю неблагоприятных обстоятельств³; заведенная им в Москве (в 1553 г.) первая Русская типография; два училищные монастыря, учрежденные Святителем Казанским Гурием в своей Епархии (в 1557 г.), и наконец Училище Заиконоспаское, открытое по приказанию Бориса Годунова (около 1599 г.): суть прямые доказательства той мысли, что Русские глубоко уже сознавали потребность просвещения. Западная Россия, или великое Княжество Литовское, состоявшая вместе с Польшею под одним владычеством потомков Ягеллы, хотя и отделена была, по-видимому, от Руси восточной, но внутренно не прерывала совершенно и не могла прервать родственного союза с нею. Исторические воспоминания, народные обычаи, язык и особенно вера православная – все отклоняло ее от чуждого государства, старавшегося насильно связать судьбу ее со своею; все влекло ее к царству родному. Двукратная решительная попытка ее, вопреки всем усилиям Польских магнатов и Римского духовенства, покориться Московскому Государю⁴ свидетельствует, как сильно было в ней такое влечение. По сему-то, принимая чрез Польшу естественным и необходимым образом некоторое участие в жизни Европы, она, в тоже самое время, не переставала жить по преимуществу Русской жизнию. Киевское православное училище, учрежденное в ней вместе с другими подобными, было выражением этого глубокого сочувствия ее с образованным Западом и с твердою в вере и православии Русью восточною, начавшею в свою очередь сознавать потребность в просвещении. Вот где можно полагать другую, но опять еще не главную, причину появления училища собственно в Киеве.

Шестнадцатый век, для западной России, был временем, когда она в первый раз увидела крайнюю опасность лишиться первого и драгоценнейшего своего достояния – православия. Давнее покушение Папы подчинить Русских своей духовной власти, со времени политического присоединения Южной части нашего отечества к Польше, воскресло с новою силою. Иезуиты, проникшие туда еще при Сигизмунде Августе, управляя теперь всею Польскою политикою, немедленно и с жаром приступили к своему любимому делу. Желая совращать с пути православия людей взрослых, но не твердых и неискусных в вере, они распускали в великом Княжестве Литовском разные полемические сочинения на Восточную церковь; а чтобы посеевать и укоренять свои неправые мысли в душах еще юных и неопытных, они заводили в Вильне, Полоцке и на Волыни свои училища⁵. В таких обстоятельствах что оставалось делать православным? Училищам надобно было противопоставить училища, сочинениям – сочинения, а для этого нужны были люди ученые, и значит опять нужны были училища. И вот они начинают возникать одно за другим. Первое православное училище явилось в Остроге около 1580 года. Его учредил величайший в то время ревнитель православия Константин Константинович Князь Острожский, воевода Киевский. Второе основано во Львове около 1586 года другим ревнителем православия Львовским Епископом Гедеоном Балобаном⁶, по благословению всех четырех Вселенских Патриархов. Третье благословил⁷ завести в Вильне в 1588 г. Константинопольский Патриарх Иеремия II, путешествовавший по России для сбора пожертвований на построение себе новой Патриаршей церкви. Православное братство, только что образовавшегося перед тем, при одной приходской церкви, монастыря под именем Святодуховского, не замедлило привести в исполнение священную волю Иерарха. Точно такое же православное училище открыто наконец и в Киеве – столице православия. Святая ревность по вере успела и здесь связать узами Христианского братства несколько лиц разных сословий, которые, предположив себе целию попечение о всем, касающемся до благосостояния Церкви, решились, между прочим, содействовать всеми мерами успехам и процветанию лучшей из Киевских приходских школ, находившейся при Богоявленской церкви⁸. Сие то благочестивое братство, на обратном пути Патриарха Иеремии II из Москвы в Константинополь, испросило у него благословение преобразовать свою школу в высшее православное училище, по образцу других, существовавших уже в Княжестве Литовском. И Первосвятитель Восточной церкви, на одном конце России утвердивший Патриарший престол и давший ей первого Патриарха, на другом положил своим благословением основный камень училищу, тогда четвертому в Киевской Православной Митрополии, по ныне по древности первому в нашем отечестве. И так ревность по православию – вот главная и ближайшая причина появления Киевской Академии.

Таким образом Академия сия, по своему происхождению, служит живым памятником трех важнейших в истории событий. Она напоминает нам великую эпоху пробуждения Европы к просвещению, и вместе с тем первое участие России в умственной Европейской жизни; она служит памятником деятельного сознания потребности просвещения народа Русского после удручавшего его Татарского ига, и дружелюбного участия в сем деле великого Княжества Литовского или частнее Малороссии; памятником наконец первой явной опасности для Западной России лишиться православия, и вместе памятником особенной ревности Киевлян к православной вере.

Жизнь всякого учебного заведения в известное время может быть рассматриваема в трех отношениях:

1) В отношении ко внешнему состоянию училища; 2) в отношении к училищному устройству, ходу наук и вообще к состоянию его внутреннему; и 3) наконец в отношении ко всему тому, что́ приносит училище на пользу отечества. Все эти стороны в Киевской Академии носят на себе особенный характер, сообщенный им теми обстоятельствами, среди которых она явилась и существовала очень долгое время. Внешняя судьба ее ознаменована, преимущественно в течение XVII века, всеми бедствиями, какими только могли обременить ее сильные враги православия, видевшие в ней один из крепких оплотов против ухищрений своих. Цари Русские еще не приняли ее тогда в свое благодетельное покровительство. Только ревность по вере, – ревность всегда живая и неугасаемая в Русских, была единственною покровительницею и заступницею бедствующей Академии. Со внутренней стороны, обнимающей собою ее устройство, ход наук и метод преподавания, мы видим в ней постоянно следы образования Западного, с первых дней и до принятия ее в ведение бывшей Комиссии Дух. Училищ. Почти все лучшие преподаватели, появлявшиеся в ней когда-либо, хотя были тоже ее питомцы, но оканчивая свое учение в Академиях и Университетах заграничных, приносили в нее оттуда все, что приобретали там лучшего. Впрочем ревность по православию принимала и здесь полное участие, давая всем наукам свойственное себе направление. По отношению к цели, для которой основана первоначально, Академия Киевская в течение всей своей жизни любила приносить достойную благодарность святой ревности по православию воспитанием не простых защитников, а поборников православной веры, и достойных служителей и Пастырей церкви, и постоянно удерживала характер училища духовного. Впрочем, до основания Московского Университета (в 1755 г.), в продолжение почти полутора века, Киевская Академия участвовала в удовлетворении умственных потребностей всей России гораздо более других училищ, существовавших и появлявшихся в нашем отечестве. С одной стороны из числа питомцев ее являлись тогда многие знаменитые ученые, содействовавшие просвещению отечественному многочисленными сочинениями; с другой ее же воспитанники заводят в сей промежуток времени не только все почти духовные училища, существующие доселе, но некоторые из них являются славными участниками в первоначальном заведении самих училищ светских.

Само собою разумеется, что для подробнейшего изображения трех показанных частей, входящих в состав жизни нашего Училища, и каждый период истории его должен быть расположен на столько же частных отделов или глав. Первая из них должна представить нам внешнее его состояние в каждый его период; глава вторая – состояние его внутреннее, глава третья – его услуги отечественному просвещению и православной Церкви.

Киевская Академия прожила уже три возраста или периода и вступила в четвертый.

Первый из них продолжался сорок с небольшим лет (с 1589 до 1631 г.); в эту пору Академия во всех отношениях находилась на самой низшей степени, и называлась только Киевскою школою или училищем.

Второй продолжался около семидесяти лет (с 1631 по 1701 г.); здесь, сравнительно с прежним состоянием, она является уже на высшей степени совершенства и называется Киево-Могилянскою Коллегиею.

Третий – самый продолжительный – заключает в себе 117 лет. Тут уже, в соответствие большему развитию всех ее жизненных сил, она принимает важное название Киево-Могило-Заборовской Академии.

Двадцать лет жизни ее с 1819 года, можно положить началом периода четвертого. Теперь известна она под именем Киевской Духовной Академии.

«Благословляем и укрепляем.... школу наук Еллино-Словенского и Латино-Польского письма в цвеченю побожного живота, в подаваню наук належных, где вызваня веры не порушно и догмат св. Вселенскими 7 Соборами Церкви Восточной уставленных неотменне хотящимся учити.»

Из грамоты Патриарха Феофана, данной Киевскому Братству

Первые двадцать пять лет существования Киевской школы, остаются для нас почти неизвестными. Несомненным памятником существования служит уцелевшая в числе монастырских бумаг, выписка из градских книг воеводства Киевского за 1594 год, в которой значится, что в тот год Братство Богоявленской церкви, для содержания вновь заведенной им школы, купило у одного Киевского жителя Андрея Обухова, за 30 коп Литовских, дворовое Свергановское место с сеножатью на Оболонье. В каком состоянии находилась тогда Братская школа, том, о не имея положительных сведений, можем только гадать из соображения тогдашнего состояния всей Малороссии и Киева. В тот самый год⁹, как положено начало Киевской школы, зародилась уже, по крайней мере в умах главных виновников ее, так называвшаяся Уния – источник бесчисленных зол для западной Руси и православной Церкви; в тот же год¹⁰ на сейме Польском ограничены были права и вольности Запорожских Казаков, которые, желая отстоять их и вместе защитить веру православную от Папистов и Униатов, подняли оружие против своих притеснителей. Война продолжалась почти непрерывно около 7 лет, война упорная и свирепая, не раз с обеих враждовавших сторон доходившая до варварского ожесточения. Можно представить состояние Киевского училища в это семилетие, когда все воеводство Киевское принимало деятельнейшее участие в делах брани¹¹, и все умы в Малороссии заняты были до высочайшей степени одною ужасною мыслию о бедствиях, уже постигших родину, и о новых, собиравшихся над нею. Сейм 1597 года, объявивший народ Русский отступным, вероломным, бунтливым, дал полную волю исступлённому фанатизму ревнителей Папского престола, и скоро вся Украина запылала страшною, непримиримою войною. Это продолжалось до 1607 года, когда новым сеймом ограждены были несколько права Христиан православных. Легко представить себе, каково долженствовало быть состояние Киевского училища и в это десятилетие. Тогда как все православные храмы в Киеве были запечатываемы или отдаваемы на аренду жидам, могла ли не подвергнуться той же участи и церковь, при которой оно находилось? Тогда как все православные училища были всячески теснимы и разрушаемы Иезуитами – главнейшими деятелями в сих гонениях, могло ли оно укрыться от их преследования? Если они старались довести до совершенного упадка училища Острожское, Львовское и Стрятинское, (заведенное уже в 1596 г. Львовским Епископом Гедеоном¹²; то не упускали, без сомнения, ничего ко вреду училища Братского, которое, находясь в самой столице православия, служило оплотом правой веры. Наконец к довершению бедствий претерпенных сим училищем – огонь испепелил в конце 1614 года и его и Богоявленскую церковь, так что теперь трудно определить даже место, где оно находилось.

К счастию, Киевская школа не пала навсегда; и после пожара ревность по православию возродила ее из самого пепла. В 1615 году Октября 15 жена одного Маршалка Мозырского, Анна Гугулевичевна, единственно по усердию и приверженности к православной Церкви, в недрах коей она родилась и была воспитана, пожертвовала для помещения Братской школы несколько зданий и двор на Подоле (тот самый, где доселе существует Академия), с условием, чтобы при школах заведен был и Монастырь ставропигиальный и гостеприимный дом для православных странников духовного звания. В доказательство твердости и неизменности своего намерения, она немедленно перевела на тот двор и школу и несколько монашествующих для обучения детей, а желая навсегда утвердить за ними дар свой, она представила в Земский Киевский суд форменную запись за подписом и печатями своего супруга и некоторых других почетных граждан, где определено между прочим, чтобы всяк, кто осмелится отнимать у них подаренное ею место и причинить им какой-либо убыток, взносил им за каждую обиду по десяти тысяч злотых Польских¹³. Пример жены благочестивой подействовал и на других православных: для попечения об училище вновь составилось братство, вероятно, из прежних членов, с прибавлением впрочем и новых. Вскоре они соорудили гостеприимный дом, коего требовала в условных пунктах своей записи благотворительница, с домовою церковью во имя ее Ангела – Св. Анны (на месте, где стоит ныне новое Академическое здание); потом заложили большую двупрестольную церковь во имя Св. Богоявления и Благовещения Пресвятыя Богородицы там, где ныне главный храм Братского монастыря. Но враги православия не оставались в бездействии. Только что начало возникать опять училище православное, Иезуиты, неподалеку от него на Подоле, основали вместе с церковию и свое училище, хотя жителей Римского исповедания, коих дети могли бы обучаться у них, почти не было в городе; основали для того, как объясняет их поступок в своих записках сам Петр Могила, чтобы привлекать к себе детей православных, и чрез то лишать школу Богоявленскую учеников, подрывать ее мало по малу, вредить ей и ее начальникам разными клеветами пред своими питомцами и их родителями.

В 1620 году прибыл в Киев Иерусалимский Патриарх Феофан. Приятно было сердцу благочестивого Иерарха, когда он услышал о вновь заведенном православном училище и состоявшей при нем гостинице для духовных путешественников Восточной Церкви. Он сам изъявил желание остановиться в ней, и оставался во все пребывание свое в Киеве (около года). Три грамоты, данные им одна за другою сему заведению, свидетельствуют, как он возлюбил его. В первой из них он изъявляет одобрение связанному союзом любви о Господе Братству, заботящемуся о содержании училища и гостиницы, о распространении и исправлении церквей и вообще о православной вере; утверждает его своим благословением в вечные роды, присоединяет к нему новое Братство – младенческое, разумея, вероятно, обучавшихся в школе юношей и заповедует им подражать Братству старшему. Во второй снова благословляет и укрепляет Братство старшее, называя его братством церковным и братством милосердия, без сомнения, за его попечительность о церквах и о гостинице, благословляет также гостеприимный дом и училище, а новозаложенную церковь Св. Богоявления и Благовещения, еще строившуюся, у которой, как сам говорит, он водрузил крест, удостаивает важного в те времена права своей ставропигии. В третьей наконец, заповедуя всем православным и особенно Богоявленскому Братству блюстися отступников и еретиков, в последний раз утверждает его на вечные роды¹⁴. Другим свидетельством расположенности сего Патриарха к Киевской школе было то, что он своими советами и убеждениями содействовал к умножению числа братий, заботившихся о ней, которые, в присутствии его, составили нарочитый список, долго хранившийся при Академии¹⁵. Наконец рукоположивши для Киевской паствы Митрополита, без коего сиротствовала она уже около тридцати лет, с самого начала Унии, он даровал в рукоположенном отца и главного защитника и Богоявленскому училищу. Новопоставленный Митрополит был Иов Борецкий, который, еще в бытность свою священником в Киеве, отличался между всем духовенством ревностию в образовании юношества, и лучших учеников содержал даже на собственном иждивении. Чегож нельзя было ожидать от его ревности теперь, когда он покровительствовать училищу с важностию сана имел большия средства? Но Иезуиты опять испортили все. Едва только успел оставить Киев Феофан, как они поспешили выставить его перед Сигизмундом III за шпиона Султанова, а новопосвященных им, Митрополита и Епископов, за его соумышленников, решившихся предать Малороссию Порте. Король, ни сколько не исследовав доноса, двумя указами своими, в коих все новопоставленные Епископы объявлены изменниками, немедленно повелел ловить их и представлять в суды. Злобные исполнители его приказаний, объявив и весь православный народ Русский виновным в измене, произвели, особенно в Киеве, страшные грабежи монастырей и церквей. И Братское училище, вместе со своею гостиницею и церковию, вновь потерпело совершенное разорение.

Но ревности Русских к православию нет предела. В третий раз она тщится воссоздать то, что разрушает коварство и злоба. Восстановителем училища является теперь лице первое и самое почтенное во всей Украине: это был Гетман Петр Конашевич Сагайдачный. Долго (с 1607 года) защищал он православную веру и родину грозным своим оружием, не раз своими личными достоинствами и услугами Польше заставлял своенравный сейм улучшать жребий Казаков и Малороссийского духовенства; наконец, (в 1621) огорченный коварными поступками Польских военачальников, оставляет он земное величие и славу, меняет гетманскую булаву на скромный посох черноризца, жертвует для возобновления Богоявленского Монастыря, (не называвшегося еще впрочем Монастырем, а только Братством) вместе с училищем и гостиницею своим имуществом; и в стенах уединенной келии¹⁶ пишет в защиту Св. веры сочинение, которое сами враги назвали предрагоценным¹⁷. Вскоре последовавшая смерть (в 1622) не дозволила ему самому окончить начатого дела; но его совершенно кончили другие члены Братства, которое с этих пор год от года начало увеличиваться, так что к концу настоящего десятилетия Братство становится почти бесчисленным. Мы видим вписавшимися в него самого Гетмана войска Запорожского (Петрижицкого) со всеми эсаулами и полковниками и со всем войском, все шляхетство воеводства Киевского и других, и наконец Митрополита со всеми православными Епископами, Архимандритами, Игуменами и всем духовным чином¹⁸. И однако же, несмотря на такое число покровителей и защитников, училище все еще терпело иногда разные притеснения и обиды от Иезуитов и Униатов, которые потому более нападали на него, что существование его не было еще утверждено особенною грамотою Королевскою. Посему-то Братство Богоявленское, как скоро прекратилась на время брань казаков с Польшею, поспешило в 1629 году испросить у Сигизмунда III на свое училище, гостиницу и церковь, грамоту, оградившую их, по крайней мере, политически от всех недоброжелателей.

Для содержания училища и учителей, с самого основания его, служили частию доходы церковные, а частию доходы с грунтов, огородов и садов, которые члены Братства то сами жертвовали на пользу школы, то приобретали покупкою. Так в 1621 году купили они у инокини Парасковы Кучинской в Сокольниках против церкви Рождества Христова, место с строением и с 17 оброчными дворами; в 1624 у одной Киевской жительницы дворовое место на Подоле против соборной Успенской церкви; в 1628 году у казака Петра Данкова дворовое место за восемь коп Литовских и проч.

Каково было внутреннее устройство Киевского училища или школы, по недостатку свидетельств мы не знаем заподлинно. Впрочем, довольно правдоподобное понятие о сем можем составить на основании сохранившегося в рукописях краткого устава православного училища Луцкого, которое было основано в 1620 году. Ибо все тогдашние православные школы, будучи заводимы по одному и тому же образцу – по образцу средних школ, существовавших в Польше и других странах Европы, принимали, без сомнения, тот же самый училищный устав. Кроме того, школа Луцкая, учрежденная по благословению Константинопольского Патриарха Кирилла и вместе Киевского Митрополита Иова¹⁹, всего вероятнее, заимствовала этот устав у Киевской. Для сей цели здесь предлагаются в сокращении:

1) Желающий вступить в школу должен наперед, в продолжение трех дней, присмотреться к ее порядку, и тогда уже, если угодно, вступать, дабы в последствии не раскаиваться.

2) Решившийся должен сказаться старшему, и дать в школьную корвану четыре гроша. Пенитарх впишет его в реестр спудеев²⁰.

3) Должен потом оказывать старшему, или кому он поручит его, полное уважение.

4) Так как в школе преподается много наук: то вступающий должен попросить совета у старшего, за какую ему приняться, если только родители или сродники этого уже не определили.

5) В классы ходить в определенное время, сидеть в них скромно, слушать учителя и отвечать на его вопросы.

6) Без ведома учителя не должны ученики ничего ни покупать, ни продавать.

7) Никому не позволяется, без ведома учителя, как приходить в классы после назначенного времени, так и прежде из них выходить, а тем паче опускать их: кто два дня, без ведома, не будет в классе, тот уже не будет принят в школу.

8) Что видит и слышит в школе, за порог не выносить.

9) В школе учат только наукам и добродетели: потому запрещается ученикам иметь какие-либо инструменты, и ими заниматься.

10) Не должен ученик водить связи с порочными людьми; обязан отдавать почтение (снимать шапку) всем старшим – и духовным и светским.

11) Так как все должно начинать при помощи Божией: то спудей обязан молиться Господу утром и вечером, в дни же воскресные и праздничные ходить в церковь и стоять там с надлежащим вниманием: у одного из спудеев будет для сего реестр.

12) Кто желает приобресть истинную мудрость: тот должен, как можно чаще, приобщаться Божественной Мудрости – Сына Божия в пречистых его Тайнах. По сему советуем спудеям приступать к Св. таинствам Покаяния и Евхаристии, если можно, в каждый Господский праздник и пост, а всем приказываем говеть и причащаться непременно в четыре Поста.

1) Учитель должен быть разумен и благочестив, да будут таковые же и ученики. Приводящий к нему сына, должен иметь договор с ним при двух или трех свидетелях.

2) Взявши на свои руки дитя, учитель должен учить его, а за леность и непослушание наказывать, только не выше сил его и не тирански.

3) Ученики должны сидеть каждый на назначенном по достоинству месте.

4) Богатый ученик не должен быть выше бедного потому только, что он богат.

5) Учитель всех должен любить равно и богатых и сирот.

6) В класс приходить в 9 часу, а выходить из него также в определенное время, по усмотрению учителя.

7) Учитель всегда обязан узнать, кого нет в классе и почему.

8) Пред началом класса и по окончании читать молитвы.

9) Ученики будут разделены на трое: одни будут учиться литерам и складам, другие будут читать на память, третьи – выкладывать, рассуждать и разуметь.

10) Утром, после молитвы, каждый должен прочитать свой вчерашний урок пред учителем, и показать ему свою тетрадь, на которой переписал он дома тот урок: затем должен учиться, под руководством учителя, Псалтыри, Граматике и другим наукам.

11) После обеда ученики должны списать на свои таблицы выданный учителем урок, кроме малолетних, для которых обязан написать сам учитель. Вечером, пришедши домой, дети должны прочитать свой урок, выученный в классе, пред родными или пред господами; а потом переписать этот урок на бумаге, чтобы на другой день показать учителю.

12) Учитель обязан выдавать им в записках учения от Св. Евангелий, посланий Апостольских, Пророков, Св. Отец, философов, поэтов, историков и проч.

13) Субботу употреблять на повторение пройденного в течение недели, учиться Пасхалии и лунного течения и церковному пению.

14) После обеда в Субботу учитель обязан час немалый учить детей страху Божию, любви к родителям, уважению к старшим и вообще всякой добродетели.

15) В дни воскресные и праздничные пред обеднею учитель обязан рассказать детям о празднике, и учить воле Божией; после же обеда объяснить Евангелие и Апостол того праздника.

16) Избирать по два или по четыре ученика на неделю по очереди для того, чтобы они подметали и отапливали школу, сидели у дверей, и замечали поздно приходящих и рано выходящих, также незнающих уроков, шалунов – в классе, на улицах и в церкви.

17) Часто опускающего классы в школу больше не принимать.

18) Учитель обязан делать напоминание родителям или помещикам, чтобы они понуждали детей своих или подчиненных исполнять училищные постановления.

19) Кто хочет взять своего сына или слугу от учителя, тот должен для сего явиться к нему непременно сам и при свидетелях.

20) Если учитель или ученик будут безнравственны, то есть либо пьяница, либо развратник и тому подобное, немедленно да извергнутся.

21) Порядок наук: научивши учеников складывать литеры, обучать их церковному чтению и пению и вместе Граматике; затем приступать к Риторике и Диалектике, которые должны быть переведены на язык Славянский; а списавши по Русски Риторику и Диалектику, переходить к другим частям Философии. Ученики каждый день должны непременно говорить или по Гречески или по Славянски, а не простою мовою (речью).

Чему обучали в Киевском училище? Патриарх Феофан назвал его, в одной из своих грамот, школою наук Еллино-Словенского и Латино-Польского письма: однако отсюда не должно заключать, будто бы, кроме показанных четырех языков, ничего более здесь не преподавали. Так назывались и училища Острожское, Львовское и Виленское, по примеру которых заведено наше; но в них не только были сообщаемы желающим первоначальные сведения в этих языках, а на всех их преподаваемы были и словесные науки, то есть Поэзия и Риторика. И Луцкая школа именовалась только Греко-Латино-Славянскою; а между тем, как показывают 12, 13, 14, 15 и особенно 21 члены школьного порядка, там обучали и многому другому, даже Диалектике и вообще всей Философии. Самые приведенные слова Феофана, взятые в связи с последующими, свидетельствуют, что в Богоявленской школе предлагаемы были и некоторые науки. Вот что говорит он: благословляем и укрепляем школу наук Еллино-Словенского и Латино-Польского письма в цеченю побожного живота в подаваню наук належных – то есть для обучения благочестивой жизни и для преподавания потребных наук, где вызваня (исповедание) веры непорушно и догмат Св. Вселенскими 7 соборами Церкви Восточной уставленных, неотменни хотящимся учити (разумеется обучение закону Божию). Впрочем решительно определить, какие это были науки, мы не имеем возможности, не имея в руках ни учебников, по которым они были читаны здесь, ни достоверных о том сказаний. Надобно, кажется, согласиться и с тем, что в первые 25 лет, по стечению неблагоприятных обстоятельств, едва ли все первоначально введенные предметы обучения были здесь преподаваемы, если даже по проискам врагов, и совсем не прекращалось учение. За более верное можно сказать только следующее: все преподаваемое в Киевском училище, преподавалось по методу и руководствам, употреблявшимся тогда в училищах Европейских; и что такое преподавание, вне посторонних препятствий, было в состоянии цветущем. Первое иначе и не могло быть: потому что, хотя здешние наставники, большею частию воспитывались в православных училищах, но слушали там не другие науки, а пересаженные из Европы. Последнее подтверждается тем, что, по крайней мере, известные из сих наставников были весьма достаточно приготовлены к своему делу. Таковы:

1) Мелетий Смотрицкий²¹ (в последствии Архиепископ Полотский), воспитанник училищ православных, муж в свое время ученейший и славный между соотечественниками многими сочинениями; но к сожалению, опятнавший наконец свое имя изменою православию. Можно полагать, что здесь он первоначально преподавал свою Славянскую граматику, которую выдал уже в последствии в Вильне 1616 года, и замышлял ввести в Русские стихи размер тонический, о котором говорит в своей граматике, вопреки общему тогдашнему обычаю писать силлабами.

2) Иов (Иоанн) Борецкий (сперва Священник Воскресенской церкви в Киеве, а потом Киевский Митрополит), воспитанник Острожского училища, превосходивший всех Кевских духовных своим образованием. Сей Митрополит, говорит о нем Святитель Ростовский, был благочестив и премудр, в Божественном писании искусен, Греческий и Латинский язык добре умевый, и тех языков иные в школах учивый²². Конечно, это были не другие школы, как Богоявленские: ибо в приходских Киевских школах все учение ограничивалось Русскою грамотою, письмом, церковным Уставом и пением.

3) Исаия Купинский (Иеромонах), воспитанник Волынских училищ, также обладавший многими познаниями, несомненным памятником коих доселе остаются два²³ рукописные сочинения, между рукописями Московской Патриаршей Библиотеки. Имя его должно быть памятно в Киевской Академии и потому еще, что он, по поручению Анны Гугулевичевны, был первым и главным строителем сего училища на новом его месте, и потом, когда Промыслу угодно было вручить ему жезл Митрополии Κиевской (в 1631 г.), снова записал свое имя в список братии Богоявленской, и новыми заботами старался доказать любовь свою к училищу, воздвигнутому под его смотрением.

4) Кассиан Сакович (Иеромонах), неизвестно где обучавшийся, но довольно образованный, как показывают сочиненные им на смерть Сагайдачного вирши²⁴, и некоторые Богословские сочинения, к прискорбию, направленные против церкви Восточной, по отступлении его в Унию (он упомин. только в 1622 году).

5) Наконец Тарасий Земка (Киево-Печерский проповедник, Корректор и Директор типографии и Братского Монастыря Игумен), получивший первоначальное свое образование, вероятно, в этом же училище, и потом для большого усовершенствования, посыланный Петром Могилою в училища иностранные, – муж, в свое время ученнейший, искусный в Греческом, Латинском и Славяно-Русском языках. Ученый трактат его²⁵ один уцелевший, – а) о названиях литургии, б) о преимуществе и достоинстве ее и о достойном приготовлении к совершению ее, в) от кого она установлена и определена, напечатанный вместо предисловия при служебнике Петра Могилы (в 1629 году), исполнен, по свидетельству знатоков, обширных канонических и патристических сведений.

Вообще же учителями во все это время являются здесь монашествующие, которых ввела в двор свой Анна Гугулевичевна.

Начальственная должность, кроме учительской, упоминается только одна – Ректорская: Ректорами назывались – Смотрицкий, Копинский, Сакович и Земка.

Киевское Училище было открыто и поддерживаемо братством, состоявшим из людей всех сословий; потому и вступать в него имели право дети всякого звания. Анна Гугулевичевна, жертвуя своим домом на школы, изъявила желание, чтобы в них обучались дети и дворянские и мещанские всех православных, остававшихся в воеводствах Киевском, Волынском и Брацлавском. Патриарх Феофан благословил учиться в них всем Христианским детям и в частности молодым инокам только что еще заводившегося тогда Братского Монастыря. Что касается до числа обучавшихся: то оно, можно думать, было постоянно не малое. Самое заведение училища обществом частных людей показывает, что в Киеве не чуждались тогда наук, не бегали их как чего-то еретического, напротив смотрели на просвещение с выгодной стороны и сознавали в нем нужду: а при таком расположении умов, естественно можно предположить, что родители с охотою отдавали детей своих в новооткрытую школу. Кроме того непрестанное увеличение братства для попечения о сей школе, особенно в последние годы дает повод заключать, что количество воспитанников было в ней тогда даже весьма велико: иначе зачем такое почти бесчисленное множество попечителей, если бы нуждающихся в их попечении было не много?

После сего можно уже судить, сколько пользы принесло Киевское училище всему Малороссискому краю, и как в то уже время был он просвещен и образован. Сколько достойных членов вышло оттуда для состояний дворянского и мещанского, которые, конечно, с особенною честию для общества подвизались на своем поприще, хотя и не передали нам своих имен! Сколько образованных людей вышло отсюда и для товарищества Казацкого, которое так было любимо всеми молодыми людьми с пылким характером, и в котором не без причины же, как открывается теперь²⁶, просвещение всегда находилось на довольно значительной степени. Сам Богдан Хмельницкий²⁷, столько значительный в Истории Малороссии, здесь получил первоначальное образование. Сколько наконец воспиталось здесь смиренномудрых Пастырей Церкви, которые по самому месту, ими занимаемому, и по своему долгу, более других могли распространять и словесно и письменно свет познаний и особенно свет спасительной Веры между единоземцами! Кирилл Транквиллион²⁸ Ставровецкий (Киево-Печерский проповедник и потом Архимандрит Черниговский), 3ахария Копыстенский (Киево-Печерский Архимандрит): вот два мужа, особенно пользовавшиеся в свое время величайшею славою во всей Малороссии. Первый писал похвальные слова, многие размышления о разных Богословских предметах прозою и стихами, изданными под именем перла драгоценного, сочинил зерцало Богословия, имевшее три издания, и поучения на дни воскресные и праздники всего года, имевшие несколько изданий. Последний, кроме ревностного упражнения в проповедании слова Божия, занимался переводом и изданием полезных для Церкви и просвещения книг, которые быстро расходились по всей Украине. В Коныстепском кроме того Киевская школа воспитала ревностнейшего защитника гонимого тогда Православия. Важнейшее его сочинение есть так названная им Палинодия, в которой, вооружаясь против книги: оборона Унии, написанной одним Униатом, он весьма сильно опровергает все догматы и мудрования Папистов, несогласный с догматами и учением Церкви Православной, представив наперед со всею точностию начало и причины распространения Унии. Здесь можно упомянуть также о Феодосее Софоновиче (бывшем сперва учителем и проповедником слова Божия в Братском Монастыре, и потом в злато-верхо-Михайловском Монастыре Игуменом), от которого дошла до нас прекрасная, приветственная речь царю Алексею Михайловичу, и собранная им из разных источников хроника, преимущественно о делах княжения Волынского до 1290 года.

Но не одна только Малороссия пользовалась плодами трудов воспитанников Киевского училища: поприщем их просвещенной деятельности была и великая Россия. Случай к тому подал боярин Ртищев, который, устроивши близ Москвы Спасо-Преображенскую пустынь для Киевских монахов, вздумал завести при ней ученое Братство для перевода книг полезных Церкви. В сие-тο Братство вызваны были в 1649 году, по указу Государеву, два здешние воспитанника, старцы Киево-Братского монастыря²⁹ – Епифаний Славеницкий и Арсений Сатановский. Не слишком обширный круг деятельности суждено было иметь Арсению: он был только одним из рядовых членов Братства, и перевел несколько книг, из коих некоторые и напечатаны. За то товарищу его Епифанию, превосходившему впрочем его и талантами и обширностию сведений, досталось служение важнейшее и многообразнейшее. Ибо кроме того, что он был главным членом в ученом Братстве, и принимал самое деятельное участие во всех его занятиях; кроме того, что сам сделал многие переводы с Греческого, из которых важнейший, без всякого сомнения, есть перевод Св. Писания, предпринятый им по воле Монарха и по благословению свящ. Собора, но неоконченный за смертию; кроме ревностного упражнения в собственных сочинениях, каковы особенно два лексикона Славяно-Греко-Латинский и Филологический на все Св. Писание, по руководству Св. Отцев, – Славеницкий проходил и другие важные должности, совершил и другие полезные для Церкви и отечества дела. Он первый подал Патриарху Никону мысль об исправлении Церковных Славянских книг, над которым потом, по поручению последнего, вместе с Арсением Греком и Петром Белорусцем, весьма много трудился. Он также подал сему Патриарху совет отправить (в 1654 г.) Арсения Суханова³⁰ в Афонские и другие восточные монастыри для отыскания и покупки тех драгоценных Греческих и Славянских рукописей (числом до 500), которые составляют ныне лучшую часть Патриаршей библиотеки в Москве. Долгое время был главным справщиком в Московской типографии, а должность сия почиталась в то время очень важною; несколько лет был учителем Патриаршей школы, не задолго перед тем заведенной в Чудове монастыре, школы единственной тогда во всем Московском Государстве. Во все же свое пребывание в Москве он был единственным проповедником, которому позволил Патриарх Никон произносить с церковной кафедры собственные поручения, между тем как всех других, посягавших на это, весьма строго наказывал³¹, повелевая читать в церквах одни переводные слова Св. Отцев. Не удивительно после сего, если Славеницкий был славен во всей России более всех своих современников, которые единодушно называли его мужем мудрым, внешния и духовныя премудрости исполненным многоученым, в Философии и Богословии изящным дидаскалом, искуснейшим в Еллино-Греческом и Славянском диалектах и проч., и не находили подобного ему в земле Русской.

«Что принадлежит до Коллегии моей Киевской, – то ясневельможным их милостям панам, его милости пану Александру Огинскому, воеводе Минскому, его милости пану Николаю, князю Четвертинскому, и иным их милостям православным панам – в покровительство поручаю, и ради милосердия Божия умоляю их, дабы сей единственный залог Православной Русской Церкви под попечением, промышлением и покровительством их милостей, ради умножения славы Божией и воспитания детей православно-русских, вечно пребывал!»

Из духовного завещания Петра Могилы, напеч. в Описан. К.-Печерск. Лавры, стр. 204

Между тем, как Киево-Братское училище более и более обеспечивало свое существование и содержание, день ото дня приобретая себе новых покровителей и защитников почти во всей Украине, и наконец утверждено было грамотою королевскою, – в это самое время незаметно и ненамеренно ему готовилась опасность, которая, без сомнения, много повредила бы ему, если бы не обращена была Промыслом для нашего училища в начало продолжительного и великого счастия.

В 1625 году в Киево-Печерскую Лавру прибыл, с твердым желанием поступить в число братий, один иностранец, знаменитый своим происхождением и своими личными заслугами в Польской военной службе, своим образованием самым полным и лучшим в те времена; но что всего важнее, как показали последствия, знаменитый особенною, удивительною ревностию по св. вере православной. Это был воеводичь земель Молдавских Петр Могила. С самого поступления на новое свое поприще он не мог без величайшей скорби и соболезнования смотреть на бедственное состояние православной Церкви в тогдашней Малороссии, не мог без огорчения сносить, как ученые Иезуиты и Униаты наводняли ее своими полемическими сочинениями, и соблазняли православных, не имевших у себя образованных пастырей, которые способны были бы отразить такие нападения. Получив в 1626 году сан Архимандрита Киево-Печерской Лавры, а с тем вместе и значительные годовые доходы, Петр Могила открыл³² Киевскому духовенству причины бедственного состояния православной веры и ревнителей ее, и стал просить у него согласия и позволения отправить на собственном иждивении несколько даровитых и довольно уже приготовленных юношей-бельцев и черноризцев, (вероятно, из Киевского же Братского училища) в лучшие иностранные училища для окончательного образования на пользу Церкви. Намерение единодушно было принято и одобрено; воспитанники были отправлены в Львовскую, Римскую и другие славившиеся тогда Академии. Прошло четыре года; посланные возратились на родину с запасом сведений, с решимостью принесть ей в жертву все, что имели. Тогда воспитатель их приступил к другому важному делу: он вознамерился, с согласия всей братии своей, открыть при Лаврском больничном монастыре училище для детей православных, и получивши на сие благословение Константинопольского Патриарха Кирилла Лукариса, (своего давнего знакомца), определил в новооткрытые школы некоторых из возвратившихся своих питомцев преподавать науки на Латинском и Польском языках. Судя по содержанию нового училища, и особенно по достоинству его наставников и попечительности о нем его главного покровителя, всего вернее можно было ожидать, что училище Братское будет оставлено даже прежними своими питомцами, и, приобретая мало новых, падет неминуемо.

К счастию Братского училища эта угрожавшая ему опасность не укрылась от заботливого взора многочисленного братства Богоявленского, – и три просительные листа³³ от трех главнейших тогда сословий в Малороссии, участвовавших в лице нескольких представителей своих в сем братстве, один за другим поданы были Петру Могиле в той силе, чтобы он не заводил особого училища в Лавре, а соединил бы его с Богоявленским Братским, находящимся на Подоле. Гетман Иван Петржицкий со своими есаулами, полковниками и со всем Запорожским войском клятвенно обещали защищать Братское училище и все, ему принадлежащее, из рода в род от всех неприятелей и притеснителей, хотя бы то стоило крови; дворянство давало обет ежегодно избирать из среды своей старостъ для попечения о содержании сего училища; Митрополит Исаия Κοпинский с Епископами и Архимандритами от лица всего духовенства предлагали Могиле титул старшего брата в Богоявленском братстве, опекуна-смотрителя и защитника Братского училища; а все вместе преклоняли его на свою сторону выгодностию местоположения этого училища и тем еще, что оно утверждено уже грамотами Патриарха Феофана, удостоившего и церковь, при нем находящуюся, права своей Ставропигии, и грамотою Польского Короля. Прошения имели успех. Могила согласился на условия, принял (1631 г. Марта 11) предложенный ему титул, вписал имя свое в список новосоставившегося братства, и с тех пор начались непрерывные благодеяния его как-бы усыновленному им училищу, продолжавшаяся до конца его жизни.

Для помещения наставников он немедленно повелел перевести несколько деревянных зданий из Лаврского больничного монастыря в Братский; для помещения бедных учеников, приходивших издалека, обратил прежде – бывший гостеприимный дом в бурсу; а для содержания тех и других к прежним владениям училища присоединил две Лаврские волости – Вишневецкую и Гнедич на том основании, что все новые наставники были братиями Лавры. В 1633 г., находясь поверенным от Киевского Митрополита Исаии Копинского в Варшаве, при избрании и коронации Владислава IV, Могила испросил у него новую утвердительную грамоту на Киевские школы, и кроме того на учреждение при них монастыря и типографии, вопреки всем усилиям некоторых неправославных, сильно оспоривавших на сейме эту привилегию. Возвратившись в Киев в сане Митрополита, он преобразовал свои школы в Коллегию, а на место их основал низшее, приуготовительное для Коллегии, училище в Виннице – местечке, принадлежавшем Лавре; подчинил новозаведенный монастырь, получивший название Коллегиатского – Братского, своей Епархиальной власти: так как ставропигия дана была Патриархом Феофаном только Богоявленской церкви, а не монастырю, которого тогда еще не было; подарил сему монастырю, вместе с Коллегиею, для содержания их, еще собственное село Поздняковку; в 1635 году заложил, и в течение нескольких лет окончил большое двухэтажное каменное здание для классов, (где ныне монастырская трапеза), и деревянную также двухэтажную церковь во имя благоверных Князей Бориса и Глеба, названную им Конгрегационною – училищною, (где ныне каменная – теплая во имя Св. Духа); и вообще делал весьма значительные и весьма частые вспомоществования и учителям и ученикам из собственной казны. Сей редкий поборник просвещения и православия скончался в ночь на 1 Января 1647 года на пятьдесятом году своей жизни. Но и в последние минуты он не оставил обычной заботливости о своем училище: он отказал отцам Коллегиатам несколько своих вещей, свой двор на Подоле и 60 тысяч злотых. Кроме того упросил родного брата своего не отнимать у них села Поздняковки, а будущего своего Наместника в Лавре оставить за ними, по крайней мере, на три года две Лаврские волости. Завещательная его грамота³⁴ показывает, как близок был сердцу его рассадник просвещения, им насажденный, и как прискорбна была для него разлука с ним. Нельзя без умиления читать, как он называет Коллегию свою единственным залогом, который при всевышнем Провидении Божием, он желал бы оставить на предбудущие времена, и особенно как умоляет всех важнейших в то время в Киевской Митрополии светских начальников, – чтобы «Коллегия его, сей единственный залог Православной Русской Церкви, под попечением, промышлением и покровительством их милостей, ради умножения хвалы Божией и воспитания детей православно-Русских, вечно пребывал.» Так далеко простиралась заботливость его о воздвигнутом им училище. За то и признательная Коллегия никогда не забывала своего величайшего благодетеля. Более ста лет, переименованная уже и в Академию, она во имя его, называлась собственно Киево-Могилянскою, и потом носила это достопамятное имя еще несколько десятков лет, хотя уже с новым прибавлением. А вечную память о нем, в силу его же завещания, она ежегодно совершает и доселе, в день его кончины, в теплых молитвах о нем к Господу всех и воспитанников ее и наставников.

Пятнадцать лет, при жизни Петра Могилы, были одним прекрасным днем для устроенной им Коллеги. Кроме особенных попечений самого основателя, о ней заботились в это время и другие православные. Частные лица делали на нее свои пожертвования: так два дворовых места получила она от них в 1632 г., и одно в 1643; один священник Крестовоздвиженской церкви (Моисей Иванович) подарил ей в 1638 году ненаселенное село Борщаговку, вместе с несколькими там находившимися десятинами земли, утвержденное за нею двумя грамотами Польского Короля Владислава (1638 и 1640 г). А шляхетство, по самому договору своему с Петром Могилою, ежегодно избирало старост для содействия ее содержанию. Одно только грозное облако, с самого начала Коллегии, помрачило было этот светлый день ее; но оно рассеялось, явив ее потом еще в большем блеске.

Покровители и наставники Иезуитской Коллегии, находившейся на Подоле, не могли равнодушно смотреть на постепенное возвышение Коллеги православной, и вздумали повредить ей самым грубым, недостойным образом. Они старались убедить чернь Киевскую, казаков и даже некоторых необразованных духовных, что в православной Коллегии наставники все неправославные; что получив образование окончательное в Академиях Римских, Польских, Литовских и Цезарских, одни из них заражены арианством, другие кальвинизмом, третие лютеранизмом, и что от того-то они преподают науки юношеству не на Греческом языке, как следовало бы православным, а на языке Латинском. Народ взволновался; невежество, подстрекаемое коварством и злобою, решилось вторгнуться в святилище науки с огнем и мечем. Подробное описание этих волнений и бедствий, угрожавших Коллегии, оставил нам Сильвестр Коссов, один из тогдашних наставников училища, в сочиненной им на сей случай Апологии Киевских и Винницких школ. «Это, говорит он, было такое время, когда мы, исповедавшись, только ожидали, пока дворяне вздумают начинять нами днепровских осетров; или когда одного огнем, а другого мечем отправят на тот свет. Наконец Сердцеведец, видя невинность нашу и великую потребность народа Русского в полезных науках, разогнал облак ложных мнений, и осветил сердца всех так, что увидели в нас истинных сынов Восточной Церкви. После сего, по особенной милости и благословению Всеведущего, их милости господа обыватели города Киева и других уделов стали не только наполнять наши Horrea Apollinea детьми своими, как муравьями, в большем числе, чем прежде при наших предшественниках, но и титуловать их Геликоном, Парнасом, и ими хвалиться.» Апология³⁵ написана и издана в 1635 году, когда гроза уже миновалась, и когда православные, успокоившись от минувших волнений, могли понять и оценить слова защитников училища. Коссов, который теперь был уже новоизбранным Епископом Мстиславским, Могилевским и Оршанским, в соответствие двум главным клеветам противников, разделил ее на две части, из коих в первой, изъяснивши различие догматов лютеранских, арианских и кальвинских, уверяет православных, что хотя бывшие его сотрудники обучались в иностранных Академиях, но все до одного вероисповедания Греческого, твердо убеждены в нем, и стараются убеждать и своих питомцев; в последней показывает потребность школ Латинских для народа Русского, и защищает существование их в Киеве и Винницах дипломом Короля Польского Владислава IV. Наконец, опровергши совершенно все клеветы, он так заключает свою Апологию:» Ты же, исполненный святыни народ Русский, при иных издавна принадлежащих тебе правах, прежде помазанниками Божиими преемственно тебе дарованных, и ныне всепокорнейше проси, как милостыни, чтобы тебе не возбраняли сей манны свободных наук; напротив; чтобы удовлетворяя твоей настоятельной потребности, позволяли источнику общеполезных муз разливаться у тебя океаном, при содействии твоей же братии, утвержденной в древней твоей вере. Ибо тогда только церкви твои наполнятся священниками просвещенными и богобоязненными; кафедры твои процветут проповедниками красноречивыми; потомки твои, утвержденные в отеческой вере и украшенные витийством, философиею, законоведением, прославятся мнениями, суждениями, доводами, на вольных сеймах, на трибуналах и земских судах; твои ходатаи по делам не преминут домогаться справедливости у всякого рода судов, и права свои каждый день оберегать исправно. Мы же ради их и ради тебя, и ради клеветника, из зависти расточающего клеветы на нас, почитаем себя обязанными молить Всевышнего, да благоволит даровать нашей Сусанне своих Данилов.»

С кончиною Петра Могилы прошла счастливая пора его Коллегии: в течение почти двадцати последующих лет внешняя судьба ее становится все мрачнее и мрачнее.

С первого раза это было почти незаметно: можно было подумать даже совсем противное. За Коллегиею оставались все прежние ее владения: две вотчины Лаврских, деревня, пожертвованная Петром Могилою, земли Борщаговские и семь дворовых мест в Киеве, которые она отдавала жителям в наймы. Не стало, правда, денежных значительных пособий, какие ежегодно делал на нее незабвенный Могила: за то она купила себе на завещанные им для нее деньги (60 тыс. злотых) местечко Новоселки с принадлежащими к нему приселками: Богушовкою, Звонками и Любковщизною. Кроме того новый Митрополит Сильвестр Коссов, отправляя в Москву, по указу Государеву, двух братских старцев Епифания и Арсения, испросил у Царя Алексея Михаиловича позволительную грамоту (1648 г.), по крайней мере, чрез пять лет отправляться трем или четырем Богоявленским старцам в Московское Государство, для собирания подаяний на монастырь и Коллегию; а в следующем году, по прошению Епифания и Арсения, царь Московский прислал в Коллегию Игумену с братиею и другую грамоту, которою позволял им приезжать в его царство, для сбору пожертвований, уже чрез два года. В это время также Киево-Братское училище имело счастие видеть у себя высокого посетителя – Иерусалимского Патриарха Паисия, который, порадовавшись па цветущее состояние наук в стране, где они наиболее нужны, дал училищу свою подтвердительную грамоту, в коей оградил его грозою вечной анафемы от всех завистников и недоброжелателей. Но уже в эту пору начинались и несчастия сего училища. В 1648 году завязалась жестокая борьба Зопорожцев с Поляками, – и Киевское дворянство, принимая в ней полное участие, не могло, а потому и отказалось пособлять Коллегии в лице своих старост. Мало этого: недавно приобретенное ею дорогое местечко – Новоселки, со своими приселками, было опустошено Поляками. Содержание училища стало уже хуже: незначительные подаяния, собираемые в Московском Государстве чрез два года и с большими неприятностями, без сомнения, не могли заменить прежних денежных вспомоществований от шляхетства и от Петра Могилы. Ученики высших классов, увлеченные чувством патриотизма и особенно громкими победами Хмельницкого, бросили свои мирные занятия, и поспешили на поле брани под знамена славного вождя, так что на время в тех классах почти прекратилось учение. Правда они искупили свой проступок пред местом своего воспитания, приобретши для него своею кровию, а некоторые, может быть, и жизнию, новое утверждение Польским Королем (1649 г.) и сеймом всех прежних его привилегий, данное между прочими статьями Зборовского договора, настоявши притом, чтобы навсегда упразднена была в Киеве Иезуитская Коллегия, враждебная православной. Но на долго ли? Хмельницкий побежден, Поляки торжествуют, занимают самый Киев. Нужно было снова просить у них прежней свободы и прав Коллегии православной и упразднения Иезуитской, которые, к счастию, и были вторично утверждены ими, при договоре в Белой церкви (1651 г.)

Но вот настал наконец срок, до которого Киево-Печерский Архимандрит Иосиф I Тризна, по прошению предшественника своего Петра Могилы, уступил Богоявленскому братству две Лаврские вотчины; – и эти вотчины немедленно были отобраны. Потеря уже важнейшая! Монастырь Братский с училищем остались только при одном сельце – Позняковке, при даче Борщаговской да при дворовых местах. Такое бедственное положение училища обратило наконец на себя внимание некоторых любителей просвещения. Три православных Епископа, по предложению Митрополита Сильвестра Коссова, согласились давать на Коллегию ежегодную денежную пенсию, а именно: Антоний Винницкий, Епископ Перемышльский и Самборский, по сту злотых; Дионисий Епископ Хельмский и Бельский по двести злотых; Иосиф Горбацкий, Епископ Витебский, Оршанский, Мстиславский и Могилевский по пяти сот злотых. Гетман Богдан Хмельницкий также думал со своей стороны пособить отцам Коллегиатам в такой нужде пожертвованием небольшого села Мостища, с мельницами на реке Которе (1651 г. Генвр. 11), и трех дворовых мест. К этому прибавилась высочайшая грамота Царя Алексея Михайловича, по присоединении Малороссии к его царству, данная им 1653 г. Братскому монастырю для утверждения за ним всех его вотчин. Но все это не могло вознаградить важных его потерь. Притом в скором времени умер Митрополит Сильвестр Коссов (1655 г.), а вслед за тем и денежное пособие Епископов прекратилось, и Коллегия надолго лишилась главных и сильнейших своих покровителей и защитников в лице Киевских Митрополитов. Ибо новые Митрополиты, гонимые Униатами и не признаваемые даже некоторыми православными, уже не жили в Киеве, а потому не могли заботиться о его православном училище.

Гетман Виговский, замышляя сделать из Малороссии нечто в роде республики, и думая возвысить Киев на степень великого княжества, вздумал было возвысить и Киево-Могилянскую Коллегию. Для сего он испросил было ей в 1658 году у Польского Короля и сейма права Академии, равные правам Академии Краковской. Но в тот же год, лишившись сам гетманской булавы, он оставил блестящие свои замыслы. И Польский сейм чрез три года (1661 г.) с удовольствием уничтожил все статьи Гадяцкого договора, выгодный для Малороссии, Киева и Киевской Коллегии, которая не получила таким образом от них никакой пользы. Между тем тот же 58 год был для нее самым бедственным: потому что страшное пламя превратило в пепел все монастырские и училищные здания. Что было делать в таком случае? Доходов с наличных владений недоставало и на содержание монастыря с училищем: как же можно было воздвигнуть на них и тот и другое? К тому же и письменные документы на эти владения погибли в пожаре. Нашлись, к счастию, люди, кои пособили и этому горю. Киевский Полковник Василий Дворецкий заменил своим универсалом погоревшие грамоты на прежние вотчины Братского монастыря (1659 г.) А бывший в то время Игуменом монастыря и Ректором Коллегии Иоанникий Галятовский обратился со всепокорнейшею просьбою к Царю Алексею Михайловичу, который и прислал ему, для построения церквей и школ, свою высочайшую грамоту на одно пустое место в Киеве, называвшееся Рыльским, на костел Доминиканский в Киеве же с тем, чтобы он был перевезен в Братский монастырь и переделан в церковь, да еще на четыре села – Мухоиды, Плисецкое, Саворов и Черногородку, которые чрез три года утверждены были за Братским монастырем и универсалом Гетмана Юрия Хлельницкого (1662 г. Мар. 6.): пожертвование достойное мудрого Царя, заботившегося о просвещении своих подданных! При таких средствах Коллегия и монастырь быстро были воздвигнуты из пепла, и возобновлены неусыпным попечением незабвенного Иоанникия. Достойно замечания, что в это время (в 1662 г.) внесена была в обновленную большую церковь монастыря вновь явившаяся чудотворная икона Богоматери, с тех пор постоянно здесь находящаяся и известная под именем Братской. Пять лет после сего продолжалась непрерывная война Заднепровских казаков Виговского, подкрепляемых Ляхами, с Царем Московским; пять лет Киев переходил непрестанно то под Русскую, то под Польскую державу, и пять лет Коллегия Киевская с монастырем терпела разные удары от военных переворотов, пока наконец не потерпела совершенного разрушения (1665 г.). Не стало монастыря; не стало Коллегии; погибли и все привилегии на их вотчины.

В следующие двадцать лет судьба Коллегии представляется уже вовсе безотрадною. Жизнь и деятельность ее обнаруживаются только борьбою с несчастиями, отовсюду грозившими и утеснявшими ее.

Четыре года монастырь и Коллегия оставались в развалинах. Надобно было позаботиться о воссоздании их. Консистория Митрополии Киевской избрала для сего нового Ректора и Игумена Варлаама Ясинского (1669 г. Ноябр. 13). Ясинский сначала обратился с просьбою к Иосифу Тукальскому Митрополиту Киевскому, который в тот же год пожертвовал на Братский монастырь с училищем местечко Стайки, только что полученное им от Гетмана Дорошенка на собственное содержание: он прислал к Ясинскому и гетманскую грамоту. А в следующем году Ясинский испросил у Польского Короля Михаила Корибута подтвердительную грамоту на местечко Новоселки, теперь уже совершенно оправившееся от прежнего опустошения, с его тремя приселками, на село Позняки и на дачу Борщаговскую, испросивши вместе с тем у Короля и позволение на восстановление монастыря с училищем. Три года за тем прошли в возобновлении монастыря и Коллегии, (так названа она и в грамоте Корибута). Но в то же еще время, как происходило это возобновление, Новоселки, с приселками своими, снова были опустошены одним Польским Полковником (Пиво), который, нагло вступивши в них со своим полком, ограбил жителей и церковь, побил монастырский скот, там находившийся, и наконец все предал пламени (1671 г. Мая 19). Варлаам Ясинский опять принужден был писать и рассылать по разным местам просительные листы, в коих, изображая весь свой убыток, понесенный чрез разорение местечка – Новоселок сей единственной, по его словам, их местности, вполне им принадлежавшей, с которой монастырю и Коллегии все были пожитки, слезно просил у православных милостыни, на содержание училища, которое без того неминуемо долженствовало пасть. Видя потом мало пользы от своих посланий, он нашелся вынужденным отказаться от своего места, на котором понес столько беспокойств, и определился в Лавру. Между тем Братский монастырь с Коллегиею начал мало по малу получать некоторые вспомоществования от разных лиц. В 1672 году дан был ему на Подоле двор с землею от Полковника Дворецкого, и небольшой хутор, лежащий на Сирце, – от одного Киевского мещанина; в 73 году он получил от Гетмана Ивана Сомойловича право сытить мед к шести важнейшим в году праздникам для снабжения церкви свечами; в 79 году пожертвован был в пользу его от Мефодия, Епископа Мстиславского и Оршанского, хутор, называвшийся Ивангородским, с лесом и другими угодьями; в 81 году – дворовое место на Подоле от одного церковника, здесь некогда обучавшегося. В тот же год Игумен монастыря и Ректор Коллегии испросил, с своею братиею, у Царя Феодора Алексеевича позволение – ездить ему и его преемникам, с тремя или четырьмя другими старцами, чрез два года для сбора пожертвований в Москву. Но не долго монастырь и училище пользовались этими приобретениями. В 1686 году, по трактату между Россиею и Польшею, все их вотчины, оставшиеся за Русскою границею, как то: Саворов, Мухоиды, Черногородка и Новоселки, с тремя приселками своими, навсегда отошли от них. Осталось только за ними, кроме дворовых мест и нескольких десятин земли и леса, одно небольшое село Позняковка. Плисецкое же, также принадлежавшее им, до того было опустошено в предшествовавшую воину, что вовсе не имело жителей. Но этот удар был уже последний.

В остальные пятнадцать лет до конца сего периода внешняя судьба монастыря и Коллегии улучшается постепенно.

В тот же самый год, когда от монастыря и Коллегии отходили их угодья и вотчины, получен был универсал от Гетмана Ивана Самойловича, на новое сельцо – Карпиловку с приселками Лутавою и Косачовкою, а между тем куплена была у одного казака мельница о двух жерновах на реке Остре. В это же время в Конгрегационной церкви заведена была кружка для сбора пожертвований на содержание бедных учеников, живших в бурсе; другие же бедные воспитанники, проживавшие вне бурсы, или пользовавшиеся неполным содержанием от Коллегии, занимались сбором доброхотных подаяний, сбором бедственным, который, как увидим, доходил в последствии до жалкой крайности. С этого же времени Коллегия снова имела радость увидеть себя под покровительством Киевских Митрополитов, которые, со времени присоединения Киевской Митрополии под ведомство Патриарха Московского (с 1685 г.), постоянно уже начали жить в Киеве и кроме того в грамотах то от Царей Иоанна и Петра Алексеевичей (1685 г. Декаб. 15), то от Московских Патриархов Иоакима и Адриана (1685 и 1690 г.), получали подтверждение заботиться о Киевском училище. В 1690 году Братский монастырь получил от одного жителя Ивангородского двор огородом, с полями, рощею, сенокосом и прудом. В следующем году Гетман Мазепа подтвердил за ним вотчины, пожертвованные ему Иваном Самойловичем, присоединивши к ним от себя еще один, находившийся при них, приселок – Выповзов; а еще в следующем, на тот же Братский монастырь, как для всей Малороссии, по словам его, потребный для того, что в нем цвечение всякому за Малороссийских детей хотячому учитися походить, он пожертвовал Билмачовку, бывшую в соседстве Ивангородского хутора. В 1693 году он утвердил за Братским монастырем уже все его владения, и положил основание нынешней большой каменной церкви, вместо прежней деревянной, и с северной ее стороны – каменного же одноэтажного здания для классов. В 1694 году он подтвердил за Коллегиатским монастырем село Мостище с Которскими мельницами; данными ему Богданом Хмельницким. Достопамятен был этот год для Братского монастыря и Коллеги, особенно потому что они удостоились тогда, по прошению Митрополита Варлаама Ясинского, Гетмана Ивана Мазепы и своего Настоятеля и Ректора Иоасафа Кроковского, первой и драгоценной для них в то время грамоты Русских Царей Иоанна и Петра Алексеевичей. Эта грамота утверждала за ними все их имения, приобретенные ими от самого начала их существования, (кроме отшедших за Польскую границу), которые состояли теперь в пяти небольших селах Борщаговке, Позняковке, Мостищах, Карпиловке и Бельмачовке, из коих четыре последние были населены, а первое имело в себе только несколько десятин земли; в одном местечке Плисецком, еще не имевшем жителей; двух хуторах, двух мельницах и пятнадцати дворовых местах в Киеве. Эта грамота ограждала наставников и воспитанников от всех сторонних обид и гражданской расправы, предоставляя власть над ними своему духовному начальству; и что главное, ею определен был на Коллегию первый казенный оклад, состоявший в 50 рублях денег и в 50 четвертях хлеба на каждый год, которые повелено было отпускать из Киевской казны и магазинов. Последняя грамота, данная Царем Петром Алексеевичем в 1700 году Апр. 1. Братскому монастырю, подтверждала за ним Которские мельницы, кои были оспариваемы у него монастырем Межигорским.

Чтобы правильнее судить о доходах с вотчин, коими владел Братский монастырь с Коллегиею, для этого надобно заметить следующее: во-первых – эти села и местечки были отнюдь не то, что селы теперешние: самое многолюдное из них – Новоселки, с четырьмя своими приселками, содержало в себе, как означает в своем просительном листе Варлаам Ясинский, только полтораста человек жителей, не знаем – мужеского ли только пола или вместе и женского; все прочие, по словам Ясинского, пред Новоселками были незаметны. Это, конечно, были хуторки с десятком двумя или тремя жителей, да с несколькими десятинами земли. Во вторых – в этих сельцах между простыми людьми часто обитали казаки, которые все, как и значится во всех данных монастырю и Коллегии грамотах от Гетманов и Царей, свободны были по правам своим от всяких податей и повинностей; а может быть, таких обитателей в тех селах бывало иногда и очень довольно. В третьих – этими вотчинами Коллегия владела не одна, а вместе с монастырем: оброки, собираемые с них, употребляемы были на содержание братий, на содержание и поправки монастырских церквей и келий, потом на содержание учащих и учащихся, равно как на обновление и содержание училища и бурсы. В четвертых – этими вотчинами Коллегия с монастырем владели не всеми вдруг, а получали их одну за другою, да и каждою в частности владели непостоянно. У каждого нового Гетмана, у каждого нового Польского Короля или Государя Московского, после каждой войны казаков с Польшею или Россиею, после каждого разорения монастыря и Коллегии нужно было просить утвердительной грамоты на прежние владения. Притом чего еще стоило отстаивать и защищать эти вотчины от дерзких притеснителей? В пятых – самые доходы с этих вотчин были очень невелики. Из ведомости, представленной Киево-Братским монастырем Высокопреосвященному Гавриилу Кременецкому в 1771 году Марта 19, известно, что и в 1769, 70 и 71 годах, когда Братский монастырь и Академия, кроме семи вотчин, приобретенных ими в описываемое нами время, имели за собою еще три новых села, и когда сбор оброков производился с подвластных жителей с большею беспрепятственностию и точностию, весь этот оброк простирался в каждый год только до 859 двойниц и 16 четверток с третьми (по тогдашней мере) разного хлеба, да до 3.194 р. 97 коп. денег. Каков же по сему должен быть ежегодный сбор с семи вотчин? Пли каков – с шести, пяти, четырех, трех и двух, которым не раз ограничивалось в настоящее время все содержание и монастыря и Коллегии? В шестых – вспомним, сколько раз в течение сего периода нужно было чинить, оправлять и даже вновь воздвигать монастырские и училищные здания на эти средства вместе с немногими другими. В седьмых – наконец надлежало бы взять во внимание число тогдашних братий монастыря, число Профессоров и Учителей и число бедных воспитанников, пользовавшихся этими доходами. Но, к прискорбию, мы ничего этого не знаем; а без сомнения, оно было не мало. Знаем только, что Профессоры и Учители Коллегии, которые постоянно были и братьями монастыря, не получали из монастырских и училищных доходов никакого жалованья, а довольствовались из монастыря одним пропитанием и одеянием – самым простым, как и прочая братия до последнего: они служили месту своего воспитания, посвящали ему свои способности, труды и знания из одной благодарности. Заключаем, что содержание бедных питомцев было еще хуже. Пятьдесят рублей и пятьдесят четвертей хлеба, определенных на Коллегию Царями Иоанном и Петром Алексеевичами, составили первый оклад, принадлежащий собственно Коллегии, без всякого участия монастыря. Из сих-то денег начало производиться по временам небольшое вспомоществование Наставникам.

И так пятнадцать лет благоденствовала Коллегия при Петре Могиле; около двадцати потом видела над собою бедствия, постепенно увеличивавшиеся; двадцать лет – была в жалком, хотя и не всегда одинаковом положении.

Только в остальные пятнадцать лет сего периода снова улыбнулось ей счастие, так приветливо ее ласкавшее во дни незабвенного Могилы.

Много сделал Петр Могила для своей Коллегии относительно внешнего ее благосостояния; еще больше относительно ее внутреннего устройства. Он распространил в ней круг наук, ввел в нее новый училищный порядок, завел при ней необходимое учебное пособие – Библиотеку.

Предметы обучения в Коллегии были следующие: три языка: Славянский, Греческий и Латинский, нотное пение, православный Катихизис и Арифметика, Поэзия, Риторика, Философия и Богословие. Есть основание³⁶ думать, что, по крайней мере, первоначально здесь обучали юношей Геометрии, музыке и отчасти Астрономии. А правила молодым проповедникам, руководствующие к сочинению проповедей, изданные в 1658 году, вместе с поучениями, Иоанникием Галятовским, бывшим в то время профессором богословия в Коллегии и ректором, заставляют предполагать, что едва ли непостоянно предлагаема была здесь и краткая Гомилетика, хотя исследование о церковном красноречии входило тогда и в состав Риторики. Преподавание Польского языка прекращено, вероятно, потому, что и без того он был известен большей части воспитанников лучше, чем язык Русский; а может быть, и по особенной неприязни к Полякам, как гонителям православных, находившейся в то время на высшей степени во всей Малороссии. Для обучения юношей этим языкам и наукам было восемь классов: шесть низших – класс начальный, называвшийся Аналогиею или Фарою, где обучали только читать и писать, впрочем на всех трех языках, а не на одном Славянском, как было в школах приходских; затем класс или школа Инфимы, далее класс Грамматики и за ним класс Синтаксимы, где учили уже постепенно Грамматикам тех языков, переводили разные писанные на них сочинения, и преподавали Катехизис, Арифметику, нотное пение и отчасти музыку; далее класс Поэзии или Пиитики и наконец Риторический. И два класса высших – Философский, где, кроме Философии, обучали Геометрии и Астрономии и, и Богословский, где, кроме Богословия, предлагались правила Гомилетические. В соответствие такому разделению классов на два отдела, и самые ученики разделены были Петром Могилою па два разных братства. Воспитанники низших классов составляли младшее братство или товарищество, и назывались – sodales minoris congregationis (товарищами младшего братства); воспитанники высших двух классов составляли братство старшее, и назывались – sodales maioris congregationis (товарищами братства старшего). Отсюда-то и училищная церковь названа была конгрегационною, и настоятель этой церкви Иеромонах, обыкновенно учитель Риторики, назывался – Pater congregationis. Младшим кроме того принадлежало скромное имя учеников, старшим – название Студентов, как назвал их в своей завещательной грамоте и сам Петр Могила.

Училищным устройством определялись кроме сего должности начальственные, обязанности учителей и порядок самого учения.

Начальственных лиц в Коллегии было постоянно три: Ректор, Префект и Супер-интендент.

Ректор, как и ныне, был главным лицом в Коллегии. Обыкновенно он же бывал и Игуменом Братского монастыря, вследствие чего имел неограниченное право, по тогдашним обычаям, распоряжаться общими монастырскими и училищными доходами, и назначать, по своему усмотрению, такое или другое количество суммы на разные потребности Коллегии. С другой стороны он имел, главный надзор как за наставниками – их преподаванием и самым образом жизни, так и за воспитанниками – их успехами и нравственностию; а потому содержал в руках своих и главное право суда и расправы. Сам он, саном Иеромонах, бывал обыкновенно Профессором Богословия. Исключения случались редко.

Префект совмещал в себе и нынешнего Инспектора и Эконома при училище. Посему обязан был гораздо ближе наблюдать за поведением и занятиями учеников и Студентов, и непосредственно заботиться о продовольствии их и содержании. Он преподавал обыкновенно Философию, и был так же Иеромонах.

Супер-интендент был главным и ближайшим надзирателем за благочинием между питомцами, жившими и в бурсе и в квартирах и в приходских школах. В пособие себе, для присмотра за учениками в бурсацких комнатах, он назначал в каждую но нескольку так называвшихся сениоров и по одному директору из благонравнейших Студентов, который должен был наблюдать не только за учениками, но и за их сениорами, и имел власть учеников наказывать телесно, а сениорам делать замечания. Для наблюдения за порядком в церкви и классах, (одних только низших,) избираемы были цензоры, которые впрочем более имели отношения каждый к своему учителю, нежели Супер-интенденту. Наконец для просматривания за воспитанниками повсюду, где бы они ни находились, назначались из учеников всех классов визитаторы, один явный и несколько тайных. Получая донесения от всех этих надзирателей о различных неисправностях, Супер-интендент имел право Студентам делать выговоры или доносить на них Префекту и Ректору, а учеников наказывать другими способами. Супер-интендент избираем был из учителей низших классов на год или более.

Первая и главная обязанность учителей, (впрочем преподаватели Философии, (Богословия, иногда и Риторики назывались Профессорами), была, разумеется, та, чтобы ревностно и успешно обучать своих воспитанников. С этою целию в пособие каждому наставнику избираемы были лучшие Студенты под именем – magistri sodalium для повторения их лекций ученикам в самих же классах, и под именем инспекторов для объяснения их уроков ученикам низших классов в жилых комнатах, и для содействия сим ученикам во всех прочих училищных занятиях. Кроме того, все наставники Коллегии, по намерению мудрого и благочестивого основателя ее, обязаны были учить народ православный во Св. храмах. Проповеди их были троякого рода: одни говорили они по очереди в воскресные и праздничные дни на поздней литургии в большой Братской церкви; другие, называвшиеся малою инструкциею, произносимы были при ранней литургии, в продолжение целого года, кем-либо из младших учителей, нарочито для того избиравшимся, и имели предметом своим изъяснение народу православного Катехизиса; третьи, носившие имя большой инструкции, читаны были так же во весь год пред позднею литургиею учителем Риторики или Префектом в большом Риторическом классе, куда собирались для слушания их не только все ученики и Студенты, но и многие посторонние – Киевляне и пилигримы, приходившие в Киев из разных стран на богомолье. Предметом большой инструкции бывало толкование какой-либо целой книги из ветхого, а чаще из нового Завета. Заведение прекрасное, продолжавшееся в Киевской Академии во все время ее существования непрестанно, и бывшее для многих из наставников ее поприщем славы!…

Училищный порядок, существовавший в Коллегии, можно видеть еще и ныне, хотя с некоторыми изменениями, в духовных наших училищах и даже низших училищах светских. Ибо Московская Академия, а вслед за нею все другие училища, заимствовали его собственно из Академии Киевской. Точно так же, как теперь в училищах, ученики низших классов Коллегии, по приходе своем в школу, должны были каждодневно отдавать отчет в своем уроке пред некоторыми из товарищей, называвшимися – auditores, которые, выслушавши их, отмечали потом степени их знания или незнания в нотатах или эрратах, и представляли эти нотаты учителю в классе. Учитель поверял, замечал ленивых, и давал новые уроки. В каждую субботу аудиторы, а иногда и сами учители требовали отчета у учеников в уроках, прочитанных во всю неделю, что называлось – subbativa. Тут уже чинима была расправа с ленивыми учениками. Кроме изучения уроков, ученики низших классов писали экзерциции и оккупации. Первые сочиняемы были в классах, и там же были подаваемы учителю. Последние, для которых каждый имел целую связку тетрадей с надписью: liber diligentiarum или codex laborum или просто occupationes и тому под., составляемы были в домах и квартирах, и представлялись учителю уже с поправкою инспекторов и с надписью – correcta, исключая некоторых лучших учеников, которые стыдились просить себе помощи у инспекторов, и потому отдавали свои оккупации учителю без всякой поправки с надписью – non correcta. Какое-то отрадное и вместе горькое чувство западает в душу, когда пересматриваешь кодекс³⁷ подобных трудок мальчика-ученика. Над каждою почти из оккупаций видишь надпись – или: de erratis, de calligraphia, de diligentia, de loco: в этом случае пером малютки водило соревнование к кому-либо из своих товарищей, которого он хотел превзойти, и которого место в классе хотел занять; (ибо в классах были степени сиденья по успехам, и лучшие ученики занимали передний стол, называвшийся senatus, другие сидели за средним на стороне, а нерадивые позади за третьим и четвертым столами); или – de pane, candella, indusio, calceis: эти слова заставляла надписывать бедняка нужда, которую должен был удовлетворить товарищ достаточный, но ленивый и безуспешный: так-то чувство недостатка в содержании отражалось и в самых занятиях учеников. Ученики Грамматических классов представляли в своих оккупациях грамматические разборы и переводы с Латинского и нередко с Греческого языка на Славянский и Польский и обратно; а ученики Поэзии и Риторики сочиняли Латинские, Польские и Славянские стихи и разного рода речи и письма. По окончании каждой трети года ученикам низших классов производимы были испытания наставниками следующих классов, в которые надлежало перейти воспитанникам в известное время, по рекомендации и выбору этих экзаменаторов.

В двух остальных классах – Философском и Богословском не было ни нотат ни испытаний. Зато вместо тех и других заведены были диспуты. Нотаты заменялись диспутами классическими-частными, происходившими каждую субботу. Профессор предлагал слушателям своим возражения касательно прочитанных им в течение недели уроков; или, в присутствии и содействии его, такие же возражения делали друг другу сами ученики, и он наблюдал, как усвоены ими его мысли. Вместо испытаний в конце каждого года и курса происходили диспуты публичные. В таком случае, для большей торжественности, еще накануне дня, назначенного для диспутов, или, по крайней мере, с самого утра прибивали на вратах Братского монастыря огромный разрисованный лист, на котором написана была конклюзия предметов диспута. И жители Киева, с особенным уважением смотревшие на эти состязания своих родных ученых, толпами спешили внимать им, или правильнее – смотреть па них: потому что диспуты производились на языке Латинском, вовсе непонятном для народа. В чем состояли диспуты, это всякому более или менее известно. Много говорили о них; теперь уже перестали говорить; много смеялись над ними, хоть и не всегда справедливо. Диспуты, действительно, смешны, когда предмет их бывает пустой и ничтожный, и еще когда диспутующие выходят из границ приличия и вкуса, и уподобляются ратующим петухам. Но диспуты о предметах важных, происходящие с пристойною рассудительностию и отчетливостью; диспуты, совершающиеся с предварительным намеренным размышлением о какой-либо важной для науки или жизни истине, во всяком случае можно предпочесть положительным рассуждениям о той же самой истине какого-нибудь одного ученого, который, уже потому что один, не может предусмотреть всех возможных недоразумений, могущих встретиться читателю при чтении его сочинения. Нечего уже говорить о том, как полезны были диспуты или самые приготовления к диспутам для образования рассудка и уяснения понятий самих Студентов, которые должны были осмотреть и обсудить избранный предмет с величайшею подробностию и отчетливостию. Кроме диспутов Студенты Философии и Богословия сочиняли рассуждения и диспутации, а слушатели Богословия, для которых кратко преподаваема была и Гомилетика, учились составлять и церковные поучения на Славянском языке, хотя народу никогда их не произносили.

Почему же, спросим теперь, введены в Киевскую Коллегию все эти науки и такое разделение и даже наименование классов и учеников; почему появилось в ней такое, а не другое училищное устройство, такие начальственные должности со своими названиями, такие обязанности наставников, и такой порядок учения во всех его частях? Потому, должно отвечать, что все это так было тогда в Коллегиях и Академиях³⁸ иностранных, где учились сам Петр Могила и все первые здешние наставники.

Что касается до Библиотеки, заведенной Петром Могилою при Коллегии, об этом, к сожалению, не сохранилось ничего определенного. Знаем, что он завел ее здесь вдруг, как только сделался Протектором училища, и потом старался увеличивать ее более и более; но как далеко простиралось в ней число книг, вовсе не знаем. Известно так же, что к этой библиотеке, при смерти своей, он завещал присоединить и свою собственную библиотеку на разных языках, которую собирал он, как сам говорить³⁹, в продолжение целой жизни, и потому, без сомнения, довольно многочисленную; но определенное число книг ее опять неизвестно. Не знаем и того, уцелела ли сия библиотека во время пожара в 1658 году; и если уцелела, спасена ли потом во время разрушения училища от Поляков в 1665 году, была ли умножаема кем-либо другим из Ректоров Коллегии и покровителей, или постоянно оставалась в том же количестве книг, или даже уменьшалась. В нынешней Академической библиотеке есть только одна книга, на которую несомненно можно указать, как на остаток той древней библиотеки: потому что на книге означено рукою самого Могилы, что она принадлежит к его библиотеке. Это трактат о таинствах Фомы Аквината.

Рассмотревши таким образом и круг наук, преподававшихся в Киево-Могилянской Коллегии, и внутреннее училищное устройство ее вместе с учебными пособиями, мы должны теперь обратиться к тому, как преподавались здесь все эти науки, в каком состоянии находилась каждая из них относительно к другим, и в каком состоянии они находились все вместе.

Первые наставники Коллегии воспитывались в Академиях и Университетах заграничных. А известно, как преподавались тогда науки в Европе. В Богословии, с одной стороны, преобладал схоластицизм. Богословские уроки, читанные в лучшем тогдашнем Университете Парижском, и изданные в 1658 году, оглавляются: Summa Theologiae scholasticae, между тем как во всех других заведениях оставалась главнейшим руководством система Фомы Аквината – Doctoris Angelici et Divini, которую находили нужным издавать вновь. С другой стороны, по случаю отторжения Лютеран от Римской церкви и происхождения многих других религиозных обществ, из которых каждое всячески старалось защищать свое учение, подвергавшееся нападению прочих, и опровергать все чужое, – науки Богословские были обращены в жаркую полемику. Самая строгая схоластика господствовала и в Философии. Аристотель оставался, по прежнему в уважении; его сочинения издаваемы были вновь, и знаменитые ученые продолжали писать на них огромные комментарии. Правда, Англия имела уже Бэкона и Локка, Франция Декарта; но творения этих великих мыслителей были пока мало известны, и не успели освободить Философии от тяжких оков схоластицизма. По Риторике методы Аристотелева, Дмитрия Александрийского и особенно Цицерона и Квинтилиана, почитались лучшими руководствами и единственными образцами при составлении учебников. Новые авторы писали комментарии на эти образцы, или сочиняли целые томы о том, как писать письма, как умножать при сочинении слова и мысли и т. под. Поэзия в школах занималась только стихосложением Латинским и разными его родами и видами. Изредка преподаваемы были воспитанникам немногие правила стихосложения на языках отечественных. В таком точно виде все эти науки явились и в Коллегии нашей.

Из учебников, (а надобно предварительно заметить, что все науки и всегда были читаны здесь по запискам), по которым преподавалась Поэзия, уцелел только один⁴⁰. Нет сомнения, что кроме Латинской Поэзии у нас обучали и поэзии Славянской и Польской, хотя служившие для сего руководства не дошли до нас. В этом удостоверяют нас многочисленные опыты Славянских и Польских стихотворений здешних воспитанников – Барановича, Максимовича, Святителя Димитрия Ростовского и других.

Учебников по Риторике сохранилось до пяти⁴¹.

Древнейший из них называется: Subsidium Rhetoricum, variis refertum notatis, Roxolano Rhetori ad rostra Kiiovo-Mohileana oblatum, anno in subsidium generi humano oblati Oratoris Dei – 1670, и состоит из трех частей: в первой говорится – о изобретении (de inventione), во второй о расположении (de dispositione), в третьей о выражении (de elocutione). «Две остальные обыкновенные части Риторик – о памяти (de memoria) и о произношении (de pronunciatione) мы оставляем, говорит автор, потому что память и произношение у нас зависят более от природы, чем от искусства.» Учебник богат примерами большею частию на Латинском, нередко и на Польском языках.

Второй, следующий за ним по времени, оглавляется: Penuarium Tullianae Eloquentiae, ad usus politicos Roxolanae iuventuti in Collegio Kiiovo-Mohileano a reverendo Patre et Professore Rhetorices Joasaph Krokovsky accomodatum, anno status humani restavrati 1683. Сочинитель разделяет его на три части. В первой предлагает некоторые начала касательно изражения; во второй учит, как составлять похвальные сочинения различным лицам; в последней показывает способ, как располагать и сочинять речи⁴². Эта Риторика обогащена многими примерами, которые все сочинены самим автором, и между которыми нередко встречаются благодарственные и хвалебные сочинения на имя Петра Могилы. Во всем учебнике нет по-русски ни одного слова.

Третий, читанный спустя шесть лет, озаглавливается так: Rhetor Roxolanus ad mentem suae patriae eruditus, nobili iuventuti in Collegio Kiioviensi ad usum productus per fratrem Joannicium Volansky anno 1689. Эта Риторика разделяется только на две части, из коих в первой содержатся многочисленные правила касательно разумножения слов и мыслей вообще и в частности, а во второй правила, научающие сочинять речи и письма поздравительные, приветственные, просительные, благодарственные, прощальные и надгробные, – правила, сопровождающиеся так же многими примерами, между которыми находятся две поздравительные речи с Архиерейским достоинством Гедеону Святополку, тогдашнему Митрополиту Киевскому.

Четвертый: Promptuarium artis oratoriae candidatis Eloquentiae in Collegio Mohileano oblatum, anno pronioris Verbi Dei oratoris mundo 1691, разделяется также на два трактата, из которых первый говорит о изражении вообще, а второй о трех родах речи – доказательном, совещательном и судебном.

Наконец Риторика 1698 года, составленная, вероятно, Стефаном Яворским, который именно в эти последние годы преподавал здесь Словесность, отличается от предыдущих бо́льшею строгостию в порядке и затейливостию оглавления⁴³; отличается также и выбором лучших примеров, которые здесь встречаются и в прозе и в стихах не только на Латинском, но и на Славянском и нередко на Польском языках.

Иногда, впрочем, Риторика и Поэзия преподаваемы были вместе. Вот подобное руководство: Fons castalius, in duplices divisus rivulos – solutam scilicet et ligatam orationem, Kiiowo-Mohileanis Musis consecratus, felici auspicio emanavit anno Domini 1685⁴⁴.

Руководств по Философии мы имеем несколько, и все они составлены по одному образцу – по Аристотелю. Cursus philosophicus, doctrinam Aristotelis Stagiritae ea methodo, qua traditur in scholis, complectens – так оглавляется Философия, читанная здесь в 1679 году; Philosophia peripathetica, iuxta mentem ac veram principis philosophorum Aristotelis doctrinam, auditori Roxolano exposita – оглавление философской системы, читанной в 1686 году; Meta scientiarum, nobili Roxolanae juventuti ad eruditum stagiriticae palaestræ certamen in olympo Kiiowo-Mohileano, anno, ex quo aeterna Sapientia in olympo Golgotae ad metam crucis gloriose decertavit, 1693 proposita – оглавление третьего тогдашнего руководства по Философии⁴⁵. Все эти системы разделяются на три главные части: Логику, Физику и Метафизику. «Мы разделим Философию, сказано в последнем учебнике, на умственную или Логику, естественную или Физику и Божественную или Метафизику.». Логика еще подразделяется на две части, из коих в первой, называющейся обыкновенно Диалектикою, говорится о трех действиях рассудка: понятии, суждении и умозаключении или, по тогдашнему, о терминах, предложениях и доказательствах; а во второй предлагаются состязания (controversiae) предварительно о природе Логики, ее разделении, предмете и проч., потом о трех действиях рассудка, которые уже исследованы Логикою простою. Самою обширною частию является Физика, за нею Логика спорная, а самою меньшею и почти незаметною Метафизика⁴⁶. Кто знает, что такое схоластическая Философия, тот без труда поймет, какая употребляема была метода в ее изложении и преподавании. Это ряд диспутаций, из которых каждая подразделялась на несколько вопросов и потом на несколько более частных пунктов, дробилась далее на частнейшие положения, вызывавшие по нескольку возражений, и затем по нескольку опровержений. Ничего не может быть труднее для внимания, как читать подобные диспутации, нередко, впрочем, свидетельствующие о тонком и до излишества строгом и разборчивом рассудке сочинителей. Первая часть Философии – Диалектика, кратко преподаваема была и ученикам Риторики, как показывают оглавления некоторых учебников, например: Tractatus praeternumerarius, hocest promptuarium Dialecticum referens elementa Logices, resolutus in Collegio Kiiowo-Mohileano 1692.

Из учебников по Богословию дошли до нас только два: один, читанный в 1642 по 46 год, другой с 1693 по 97. Первый⁴⁷ составлен по руководству системы Фомы Аквината, без малейших изменений в порядке: потому не считаем нужным представлять и его конспекта. Второй⁴⁸ составлен, быть может, по тому же образцу, только имеет особенный план, который здесь и предлагается, с присовокуплением самых переходов от одного трактата к другому⁴⁹.

Руководства, по которым обучали здесь языкам и Арифметике, остались нам неизвестными. Можно думать, что в преподавании Славянского языка учители пользовались единственными в то время грамматиками Зизания и Смотрицкого, присовокупляя к ним и свои собственные пополнения и замечания; а в преподавании Латинского и Греческого – грамматиками, вышедшими в то время во Львове, Вилье и других местах. Уцелевшее руководство по Арифметике имеет заглавие и содержание следующие: Tractatus de primo ac nobilissimo universae Mathematicae scientiae fundamento seu de Arithmetica 1700 anno.

Мы разделим, говорит автор, сию науку на три части: часть первая представит виды исчисления простого; часть вторая – исчисление пропорций; часть третья – исчисление вероятностей⁵⁰.

Руководство по закону Божию было здесь самое лучшее, какого только можно желать. Это небольшой Катихизис⁵¹, который есть не что иное, как сокращение Православного Исповедания Веры, изданный Петром Могилою, сперва на Польском языке, а потом, с некоторыми поправками (в 1645 году), на Русском.

Состояние языков и наук, преподававшихся в Киево-Могилянской Коллегии, было следующее:

Из языков главнейшим почитался Латинский, который потому и находился здесь в самом цветущем состоянии с первых годов училища. На этом языке излагались все науки, кроме Славянской грамматики и православного Катихизиса; на нем были изъясняемы они в самых классах; на нем писались почти все сочинения ученические. По латини обязаны были говорить все воспитанники и в классах и в жилых комнатах и на самых улицах, словом – везде, где только могли сойтись друг с другом. Для того, чтобы приучить говорить по-латини мальчиков, которым еще не так был известен сей язык, введены были по грамматическим классам длинные листы, вкладывавшиеся в деревянный футляр, и называвшиеся calculi. На таком листе тотчас записывалось имя ученика, который хотя одно слово произносил не по-латини или по-латини, но с ошибкою. Вслед затем виновному вручаем был и самый футляр с листом, остававшийся у него дотоле, пока не переходил из рук его в руки другого, подобно ему провинившегося, с начертанием на листе новая имени. По проходе учителя в класс, калькулюс представлялся ему, и он подвергал наказанию виновных. Особенно худо было тому, у кого роковой лист оставался на всю ночь до следующего класса; на листе отмечалось: pernoctavit apud Dominum. N..., и бедный dominus на другой день подвергался стыду от товарищей и строгому наказанию от наставника. Можно представить, чем могло казаться сие сословие учащихся, коих число, как увидим, нередко простиралось от 800 до 1000 и более, со своим незнакомым языком для простых граждан Киевских, говоривших смешанным Польско-Малороссийским наречием! В продолжение ста пятидесяти лет это был, можно сказать, какой-то особенный народ посреди народа Русского, Русский по духу и по всему, но вовсе не Русский по слову. Что была за причина такого усиления Латинского языка в Киевской Коллегии? Патриарх Паисий в своей грамоте говорит, что язык сей нужен Русским, как между Латинами живущим. Силвестр Коссов в своей Апологии защищает пред своими гражданами преподавание этого языка тем особенно, что он необходим Русским, живущим под Польским владением, в судах, сеймах и сеймиках. «Самая главная надобность в Латинских школах, говорит Коссов, та, чтобы бедной Руси нашей не называли глупою Русью. Поедет, продолжает он, бедняга-Русин на трибунал, на сейм или на сеймик в уездный городской суд и земский: bez lacini ptaci winy! Ни судьи, ни стряпчавого, ни ума, ни посла. Смотрит только то на того, то на другого, вытаращив глаза, как коршун!». Но обе сказанные причины не могли бы, кажется, столько возвысить язык Латинский в Коллегии, если бы не было еще третьей, важнейшей, именно той, что таково было тогда уважение к Латинскому языку во всех Европейских училищах, и что отличное знание его почиталось тогда необходимою потребностию образованного человека.

Вторым языком, после Латинского, считался здесь Славянский. И о нем также заботились здесь, хотя и не столько, сколько о первом. На нем писались как наставниками, так и воспитанниками разные стихотворения по силлабическому размеру: учитель Поэзии обязан был ежегодно приготовить драму, комедию или трагедию для летних рекреаций, а ученики несколько диалогов, акростихов и других виршей. На нем сочиняемы были разные поздравительные речи; на нем произносились наставниками в храмах Божиих поучения. Но более всего изучению его содействовало то, что на нем изложено Св. Писание, которое составляло всегда главнейший предмет занятий для обучавшихся Богословию. Доказательством заботливости в Коллегии об очищении этого языка от примеси Польского, могут служить сочинения лиц, вышедших отсюда в продолжение настоящего периода. Если сравнить слог современников Петра Могилы, затем слог Лазаря Барановича, Иоанникия Галятовского – с слогом Антония Радивиловского, Св. Дмитрия Ростовского и Гавриила Бужинского: какая разность, и вместе какое заметное возрастание в усовершенствовании! До Могилы мы видим слог больше Польский, чем Славянский; при нем он смешен из того и другого почти пополам; у Лазаря Барановича и Иоанникия Галятовского уже мало Польских слов; у Антония Радивиловского – еще меньше; у Св. Димитрия и Гавр. Бужинского если и встретите, то весьма редко. Св. Димитрий довел язык Славянский до такого совершенства, что, кажется, дальше он не может усовершаться. Не только не должно ставить в упрек Киево-Могилянской Коллегии того, что она мало заботилась о Русском языке, напротив должно вменить ей в похвалу и то, что она заботилась о нем, хотя несколько. Вокруг нее в Киеве все говорило языком Польским, смешанным с Малороссийским; в ней почти для всех учеников Русский язык был как бы иностранный, с детства им вовсе незнакомый.

На самой низшей степени, сравнительно с другими, находился здесь язык Греческий. Хотя Коссов в своей Аполлогии и говорит своим противникам, защищая преподавание Латинского языка, что и при Латинском мы, наставники православной Коллегии, стараемся и постараемся о том, что у нас, по милости Божией, будет Грецизм ad chorum, а Латинь ad forum: однако ж их старания не имели, верно, надлежащего успеха. Патриарх Паисий, конечно, не без причины заметил в своей грамоте, что этот язык знали в Коллегии только отчасти.

Между науками, преподававшимися в К. Коллегии, первое место занимало Богословие, которое наиболее и процветало здесь. Побуждением к подробнейшему и основательнейшему изучению его служила отчасти Уния, заставлявшая воспитанников знать, как можно лучше, особенно спорные пункты Вероучения, с одной стороны для того, чтобы впоследствии вразумлять и утверждать в них православных, а с другой – чтобы быть в состоянии отражать все нападения врагов и даже побеждать их. С этою целию Богословие читалось здесь, преимущественно в трактатах о предметах спорных, с величайшею обширностию и отчетливостью, и полный курс его продолжался целые четыре года, между тем как преподавание курса Философии ограничивалось двумя годами, а преподавание Риторики, равно как и Поэзии, только одним. Процветанию Богословия содействовало, конечно, и то, что по этой науке постоянно, когда только она преподавалась, были прекрасные профессоры, знавшие ее в совершенстве.

За Богословием, кажется, надобно поставить Поэзию, которую здесь очень любили, за что ручаются опыты Лазаря Барановича, Иоанна Максимовича, Св. Димитрия Ростовского, Яворского, Прокоповича и других, не оставлявших своего пристрастия к стихотворениям до конца своей жизни, и которая очень уважаема была в то время во всей Украйне людьми как светскими, так и духовными, образованными и простыми. Какие-нибудь вирши на праздник Рождества Христова, или на другой торжественный случай, с величайшим удовольствием и восхищением слушал и необразованный казак-Малороссиянин, и именитый гражданин Киевский.

Риторикою также любили заниматься ученики: потому что она научала их писать речи поздравительные, благодарственные и другого рода, что́, как мы выдели, составляло главный предмет тогдашних Риторик, – речи, на которые также была тогда мода, и которые спешили произносить питомцы, при всяком удобном случае пред знакомыми и даже незнакомыми людьми, знатными и незнатными: этим приобретали они себе иногда небольшую славу, а всегда хлеб насущный.

Что же касается до Аристотелевой Философии, то можно думать, что она не слишком нравилась пылким сынам Украины. По крайней мере, во весь этот период мы не видим ни одного воспитанника, который бы столько пристрастился к Философии, чтобы не изменил ей во всю жизнь, как не изменяли другие стихотворству, и издал по ее предмету какое-либо сочинение. Нельзя, впрочем, не согласиться, что на Философию смотрели тогда все воспитанники с уважением, и быть хорошим диспутантом и диалектиком составляло для многих предмет соревнования и зависти.

Вообще состояние Коллегии в ученом отношении было почти постоянно цветущее, хотя и не в одинаковой степени.

Училище цветет, когда имеет у себя с одной стороны сильных и усердных покровителей, с другой – искусных и ревностных наставников, которые умеют передать свою любовь к науке ученикам, в состоянии и удовлетворять возбужденной ими в других жажде к познаниям. К счастию, Киево-Могилянская Коллегия имела у себя почти во весь этот период и тех и других.

Мы уже знаем, каков был попечитель для своей Коллегии Петр Могила; теперь обратим внимание на ее первых наставников, бывших при нем. Можно сказать, что Братский монастырь, при жизни своего основателя, был единственное пристанище просвещения не только в Киеве и Малороссии, но и во всей России. Здесь сосредоточена была почти вся тогдашняя наша ученость: здесь находились Исаия Трофимович Козловский, первый ректор Коллегии, Сильвестр Коссов, первый ее префект, Софроний Початский, Игнатий Аксенович-Старушич и Иосиф Конович-Горбацкий, бывшие сначала учителями в разных классах и потом, друг за другом, префектами и ректорами Коллегии, Епифаний Славеницкий, Арсений Сатановский, Феодосий Софонович и друг. Вси сии мужи, кроме разве трех последних, были воспитанники Петра Могилы, и получивши лучшее современное образование, почитались знаменитыми учеными между своими одноземцами; все не оставили себя незасвидетельствованными в этом отношении и для нас, своих потомков.

До нас не дошла та система, которую преподавал своим слушателям Исаия Трофимович, первая Богословская система, читанная в земле Русской Русским и для Русских. Но мы имеем в руках своих, и с особенным уважением читаем другое его Богословское сочинение, которое лучше и драгоценнее для нас всякой системы. Разумеем Православное исповедание Кафолической Веры, составленное им, по поручению Петра Могилы⁵², во время преподавания Богословия. Это сочинение, читанное и одобренное сперва на свящ. Соборе Малороссийских Епископов в Киеве (1640 г.), потом на Соборе Ясском, где присутствовали уже и Епископы Греческие и Молдавские, наконец, читанное и одобренное всеми восточными Патриархами – представителями всей Церкви православной, это сочинение, которое, заметим между прочим, по странному стечению обстоятельств, около пятидесяти лет оставалось неизвестным на своей родине, между тем как на Востоке и в других местах имело уже несколько изданий, – признано и признается Символическою книгою православной Церкви, и потому всегда было, есть и будет первою ручною и любимейшею книгою у всех истинно православных. Лучшего и приличнейшего подарка своим соотечественникам и всем православным не мог завещать от себя первый наставник Богословия в том Русском училище, которое для того и было заведено, чтобы служить оплотом и защитою Веры православной. Неизвестна нам и первая в нашем отечестве философская система, читанная Сильвестром Коссовым; но остались и от него некоторые ученые памятники его ума и просвещения. Таковы, кроме его Апологии Киевских школ, Патерик Печерский⁵³, им сокращенный и изданный на Польском языке, и большая книга о седми тайнах, им самим сочиненная на Польско-Русском наречии. Початский, Оксенович и Старушич-Горбатскш славились своими проповедьми, из которых только одна пощажена временем, именно Оксеновичева⁵⁴. Но свидетельством достаточного образования первого из них может служить то, что он отправлен был Петром Могилою, без сомнения, как способнейший, в Молдавию, с несколькими, окончившими здесь курс наук, воспитанниками, для заведения и в Яссах православного училища, подобного Киевскому, (хотя это важное дело, по тогдашним неблагоприятным обстоятельствам в Молдавии, и не имело успеха); а в пользу двух других говорит то, что оба они, вместе с Исаиею Трофимовичем, были посылаемы на Ясский Собор депутатами от лица Малороссийской Церкви, и там показали себя, по отзыву Патриарха Нектария, мужами, по истине достойными удивления и всякою мудростию и знанием украшенными⁵⁵. Остальные учители: Славеницкий, Сатановский и Софонович уже нам известны.

Могли ли быть недеятельными все эти наставники при том деятельнейшем надзоре, какой имел за ними сам Петр Могила; неревностными к своему делу уже из одного чувства благодарности к своему воспитателю, и особенно при тех непрестанных поощрениях и наградах, какие он им делал во всю свою жизнь? Мудрено ли после сего и то, что Киево-Могилянская Коллегия скоро пришла в состояние цветущее, так что преобразователь ее не считал уже нужным, для приготовления ей наставников, посылать ее воспитанников в иностранные университеты и академии, а напротив, посылал из нее наставников в иностранные училища? Достопамятный отзыв Петра Могилы есть лучшее свидетельство цветущего состояния Коллегии. «Сей, – так пишет он в своей завещательной грамоте – недостойный обет мой и намерение (обращать, между прочим, свое имущество на заведение училища в Киеве) так благословил Господь Бог святою своею благодатию, что еще при жизни моей я увидел уже великую Церкви Божией пользу от тех наук, и умножились люди ученые и благочестивые на служение церкви Божией....». Не удивительно после сего и то, что сия Коллегия еще при его жизни превзошла все другие, подобный ей учебные заведения в Польше, сделалась известною и за границею, и что в нее, как в лучшую, начали приходить из всех окрестных стран для окончательного образования⁵⁶.

Бедствуя извне, утрачивая постепенно свои вотчины и угодья, Киево-Могилянская Коллегия сохранила в себе то, что́ было невещественным ее богатством, и чего не могли отнять у нее ожесточенные враги ее. До самого разрушения своего Поляками, в 1665 году, она была все та же славная, знаменитая ученостию Коллегия, какою оставлена бессмертным своим основателем. Правда, другого Петра Могилы для нее уже не было; но все ж она имела у себя постоянно покровителей усердных. Таков был Митрополит Сильвестр Коссов с подчиненными ему Епископами; таков был и Гетман Богдан Хмельницкий с некоторыми другими. Наставниками она столько же была счастлива и теперь, как и прежде, и даже некоторыми из них счастливее прежнего. Вот как отзывается о сих последних Патриарх Паисий, посетивший и Коллегию в 1649 году: «Делателей вертограда того, говорит он в своей грамоте Братскому монастырю, в учении разума и премудрости зело искусных, благочестивых и благоговейных тоя святыя обители видевше, юнош благородных, право обучающих, утверждающих и от ересей по вере православной Кафолической своим премудрым учением, святых отец последующе преданиям, обращающих, уразумехом, зело о них возрадовавшеся, благоволихом, и Христа Спаса, в таковом душеспасительном делании благоволяща, благодарихом. Сего ради таковое тщание, во учении и исправлении юности возраста детей от благочестивых инок св. обители Богоявления крестоносного братства бываемое, похваливше, воеже и в прежняя лета таковых учителей благотрудных в поучении христианских детей им умножати благословением патриаршеским утверждаем и вместе печатлеем⁵⁷. Не забудем того, что Патриарх сей посетил Коллегию спустя почти два года по смерти Могилы, когда из прежних учителей и профессоров ее в ней не оставалось уже ни одного. Нет сомнения, что эти новые наставники, удостоившиеся такого отрадного отзыва от просвещеннейшего архипастыря, будучи братиями Богоявленского монастыря, оставались в нем и впоследствии очень долго, и по-прежнему подвизались в воспитании православного юношества. Известнейшие из них, занимавшие сначала низшие учительские должности а потом бывшие друг за другом ее ректорами Коллегии, суть следующие:

Иннокентий Гизель⁵⁸ (с 1648 по 50 г.), муж ученый в свое время и славный. Нам известны только некоторые его сочинения, именно: 1) Мир человеку с Богом (печ. 1669 г.); 2) Синопсис, который, впрочем, есть не что иное, как сокращение хроники Софоновича, с некоторыми дополнениями, остававшийся единственным печатным руководством по истории Русской до издания Российского краткого летописца Ломоносова; 3) наука о таинстве св. исповедания и 4) Истинная вера на Польском языке – ответ на возражение одного иезуита. Заботиться о процветании Коллегии Гизель имел особенное побуждение. Петр Могила на смертном одре завещал ему свой собственный титул благодетеля и попечителя Киевских школ, а с тем вместе, без сомнения, старался завещать ему и свою ревность о благосостоянии их, титул, который носил Гизель до конца своей жизни (до 1684 г.). Гизель был последний ректор Киевской Коллегии из воспитанников Могилы, доверивших свое образование в училищах иностранных. За ним следуют ректорами в ней уже ее собственные питомцы.

Лазарь Баранович, служившей ей только в одной этой должности около семи лет (с 50 по 58), и Иоанникий Галятовский, служивший ей также в одной ректорской должности четыре года (с 58 по 62), оба люди, считавшиеся в свое время первыми учеными во всей Малороссии, из коих последний доказал свою любовь и усердие к Коллегии тем, что возобновил ее, вместе с монастырем, после пожара, а первый – тем, что не оставлял ее без своего покровительства почти до самого конца своей жизни, даже в бытность Архиепископом Черниговским и местоблюстителем Киевской митрополии (до 1686 г.).

Наконец Мелетий Дзик (с 62 по 65), при котором последовало и ее разрушение, искусный проповедник Слова Божия и учитель, как отзывается о нем составитель каталога ректоров Киевской Академии. При этом ректоре учился здесь св. Димитрий Ростовский (тогда Даниил Туптало), бывший свидетелем разорения училища, и потому не окончивший своего учения.

После сего наступило для Коллегии время упадка как в отношении хозяйственном, так и в ученом. Восемь лет, в течение коих она оставалась в запустении и потом возобновлялась, погибли для нее совершенно. Уже с 1673 года были открыты в ней классы, и то только низшие; ибо для высших не было еще достаточно приготовленных воспитанников. Оттого бывшие в это время в ней два ректора, Варлаам Ясинский (с 1669 по 73 г.) и Сильвестр Голович (в 73 году), определенный в сию должность Лазарем Барановичем, принесли ей в жертву только свои труды при ее восстановлении. Преподавание Философии и Богословия началось собственно с 76 или 77 года, при ректоре Феофане Прокоповиче 1, родном дяде и воспитателе знаменитого Феофана Прокоповича, Архиепископа Новгородского. Восстановлением сих наук Коллегия обязана именно Иоасафу Кроковскому⁵⁹. Не окончивши в ней своего образования по случаю разорения ее, и между тем томимый жаждою познаний, Кроковский путешествовал по разным странам Европы, посетил многие ее училища и академии, и наконец в Римской, почитавшейся тогда славнейшею, выслушавши полные курсы Философии и Богословия, возвратился в свое родное училище, и здесь, в течение двенадцати лет, с особенным усердием и славою преподавал постепенно Словесность, Философию и Богословие в том, без сомнения, совершенстве, в каком нашел все эти науки в училищах иностранных. Не знаем, много ли содействовали ему другие наставники, его сотоварищи, каковы были три бывшие за Прокоповичем ректоры: Иезекиль Филиппович (с 84 по 86 г.), Феодосий Гугуревич (с 86 по 89 г.) и Пахомий Подлузский (с 89 по 93 г.), его предшественник, и были ли между ними люди, подобно ему, образованные и деятельные. Известно только, что Коллегия снова начала славиться даже за границею; в нее снова начинали приходить для усовершенствования себя ученики из Польши и из других окрестных стран, и притом в таком множестве, что их не стали-было сюда принимать, пока Петр 1 не разрешил сего в 1694 году двумя грамотами Митрополиту Варлааму Ясинскому и коллегиатскому начальству. После сего взор благововоления, обращенный на нее самим Государем Петром Великим, благодеяния Гетмана Мазепы, попечительность о ней Митрополита Варлаама Ясинского, и наконец ученость и трудолюбие Стефана Яворского, который именно около сего времени, окончивши свое образование в лучших иностранных училищах, явился здесь, вдруг после Иоасафа Кроковского, поддержать и продолжить то живое движение в науках, какое сообщил им последний, – возвели Коллегию еще на высшую степень процветания и славы. Сам Петр Великий в грамоте, данной им Коллегии в 1701 году, удостоил ее имени Академии, конечно, на основании, между прочим, того общего уважения, каким пользовалась она тогда уже во всей России. Иоасаф Кроковский и Стефан Яворский, в лице коих к концу сего периода Коллегия получила новое вляние западного образования, имевшего на нее полное влияние вначале при ее заведении, умели сравнять ее в ученом отношении со многими другими, подобными ей, учебными заведениями, процветавшими в Европе.

С радостию, еще при жизни своей, видел Петр Могила плоды от своей Коллегии для Церкви Божией и просвещения, хотя из тех людей ученых и благочестивых, которые и тогда уже умножились, по словам его, ни один не передал потомству своего имени. Как же бы возрадовалось сердце его, если бы ему суждено было пожить еще полвека или более, и узреть всех питомцев устроенного им училища, которые, по своему образованию, были долгое время украшением не только Малороссии, но и всей России, и из коих некоторые доселе еще остаются украшением отечества! И не в награду ли за особенную ревность его, как отца Коллегии, ревность по вере православной и просвещению, Промыслу угодно было в такой краткий промежуток времени извести из сего училища стольких знаменитых пастырей, подобно светилам, просиявших на тверди Русской православной Церкви и Русского просвещения?

Лазарь Баранович, Архиепископ Черниговский, и Иоанникий Галятовский, Архимандрит, являются из Киевской Коллегии первым, по времени, ярким созвездием на этом горизонте. Оба они⁶⁰ были славные состязательные Богословы. Когда около половины 17-го столетия Униаты и Римско-Католики, стали издавать против Восточной Церкви разные бранные сочинения, под именем Николая Циховича, Венедикта Боймы и Киприана Жоховского, укоряя ее Флорентийским собором, и называя исповедание ее верою новою и схизматическою: тогда, для состязания с ними, с общего согласия всех Малороссийских церквей, избраны были Баранович и Галятовский; и они достойно оправдали сие избрание. Из сочинений Барановича, в защиту православной Церкви известно только одно, хотя, конечно, он писал и другие; ибо не без причины же св. Дмитрий Ростовский назвал его великим столпом церковным. Но Галятовский почти все, что ни писал, со времени избрания своего, писал на защиту православия. Из двадцати, оставшихся от него сочинений, восемь суть сочинения состязательные. Иезуиты еще не видели подобного противника из Русских, который бы так резко и сильно умел отражать их нападения, и который бы так явно торжествовал над ними. Некоторые из его опровержений против них издаваемы были почти разом на Польском и Русском языках, и были читаны не только православными, но и униатами. Впрочем, не с одними папистами он боролся; он написал и против алкорана две книги и одну против язычества, так что и его можно удостоить важного имени, каким почтен от св. Димитрия Баранович. Оба они были и славные проповедники в свое время. Баранович оставил по себе две большие книги поучений на все воскресные, праздничные и торжественные дни года; Галятовский – только одну, но также на весь год. О силе красноречия Барановича можно судить из того, что он своими пастырскими увещаниями в 1669 году, склонил войско Запорожное покориться Царю Алексею Михайловичу; а слава Галятовского, как духовного витии, обратила на него внимание самого царского двора: в 1671 году он был вызван в Москву, и там, в придворном храме, произнес красноречивое слово, которое было потом поднесено им Царю Алексею Михайловичу, вместе с приветственною речью. Оба они содействовали просвещению своих соотечественников и другими сочинениями. Баранович написал и издал на Польском языке две книги житий святых и несколько своих стихотворений; Галятовский – два сочинения о чудесах Богоматери, одно о состоянии душ усопших и несколько стихотворений. Баранович принес пользу просвещению еще заведением в Новгород-Северске типографии, из коей вышло много церковно-Богослуженных и поучительных книг.

В то же время, как Баранович и Галятовский действовали на своем славном поприще, жили и действовали на пользу Церкви и отчизны еще два мужа⁶¹, хотя не столько ученые и знаменитые, бывшие, вероятно, товарищами их по Коллегии: это Αнтоний Радивиловский, Игумен Киево-Николаевского пустынного монастыря, и Гавриил Домецкий, Архимандрит сперва Московского Симонова, а потом Новгородского Юрьева монастыря. Первый сочинял и говорил на Польско-Русском языке весьма много поучений, которые все собраны и изданы в двух огромных книгах под названием: 1) Огородок Марии Богородицы или поучения на праздничные Богородичные дни и всех святых; 2) Венец Христов, с проповедий недельных, аки с цветов рожаных, на украшение православно-Кафолической Церкви сплетенный. Последний сочинил два монашеских устава для своих обителей, выбрал из сочинений Отцев Церкви правила Евангельской и иноческой жизни, писал ответы в защиту книги Иоакима Патриарха, называемой Остен и занимался назидательными переводами. Впрочем, из всех его сочинений напечатано только одно: путь к вечности, священными писании изъявленный, и св. Отцы во двоюнадесяти степенях изображенный.

Когда не стало ни Барановича ни Галятовского, явились новые светила Церкви и просвещения. Это были: Варлаам Ясинский, Митрополит Киевский, в котором Киев в первый раз увидел на своей святительской кафедре питомца Братской Коллегии, и Иоанн Максимович⁶², возсевший на кафедре Барановича, спустя четыре года по кончине его. Письменный памятник ума и образованности Ясинского есть одно, еще неизданное, его сочинение: Изображение дел Московского патриаршего Собора. Но свидетельством его учености может служить самое избрание его в Митрополита: он был удостоен сего сана, как искуснейший в Бож. Писании и православии из всех тогдашних пастырей Малороссии. Иоанн Максимович оставил много сочинений, писанных прозою и стихами, (к последним он имел особенное пристрастие, и потому писал их весьма много, вставлял в самые прозаические свои сочинения, и печатал при сочинениях других писателей), которые в то время были в большом употреблении. Имя Ясинского останется незабвенным в истории Киевской Академии, как ревностнейшего покровителя и попечителя ее: кроме неоднократных ходатайств о ней у Царя Петра Алексеевича, кроме собственных, непосредственных попечений о ее содержании и устройстве, он отправлял некоторых из воспитанников ее, для дальнейшего усовершенствования в училища иностранные, и Яворский одолжен своим образованием единственно ему. Имя Максимовича должно остаться незабвенным в Черниговской Семинарии, которую он основал и устроил. Это первая и древнейшая Семинария во всей России, заведенная воспитанником Киевской Академии, по ее образцу, и из нее же получившая первых своих наставников.

Вместе с Ясинским в Киеве жил и славился другой воспитанник Коллегии Афанасий Милославский, Архимандрит Киево-Печерский; он сочинил Иероглифическую Ифику (напеч. в 1712 г.). Вместе с Максимовичем в Чернигове – Иеромонах Антоний, первый префект новозаведенной Семинарии, издавший свое зерцало от Писаний Божественных, посвященное им Гетману Ив. Мазепе.

Доселе поприщем деятельности для выходивших из Коллегии была главным образом Малороссия, хотя некоторые из них имели случай служить и Великой России. Теперь они проникают во все страны обширнейшего царства Русского, занимают большую часть пастырских кафедр, и всюду разносят с собою свет просвещения. Доселе питомцы Киевской Коллегии являлись защитниками православия на одном западе нашего православного отечества, ратуя только против Униатов; теперь многие из них являются столпами всей Российской Церкви, обуреваемой расколами. На престоле Российском воссел величайший из Государей, который, думая преобразовать свое царство, собирал себе отовсюду достойных сподвижников: Коллегия Могилянская принесла ему, как священную дань, лучших своих воспитанников, каких только когда-либо имела.

Св. Димитрий Туптало, Стефан Яворский, Феофилакт Лопатинский, Феофан Прокопович, св. Иннокентий Кульчинский и Гавриил Бужинский – вот известнейшие из и них!

Святитель Ростовский был славнейший оратор, знаменитый историк и пламеннейший ревнитель православия.

Слава встретила его, при первом его вступлении на проповедническое поприще. Определенный на двадцать четвертом году своей жизни к должности кафедрального проповедника в Чернигове, он проходил два года эту важную должность с таким успехом и похвалою, каких прежде сего никто и никогда не имел в Малороссии, и которые были причиною того, что разные церкви православные приглашали его к себе. Переселившись по сему случаю в город Слуцк, он заслужил там, в продолжение годичного своего проповедания, еще бо́льшей похвалы и одобрение от своих слушателей: слух о проповеднических его дарованиях распространился уже по всем Заднепровским православным церквам, и снова стали его приглашать к себе многие монастыри и духовные власти. Возвратившись в Малороссию, и избравши местом для проповеднических своих подвигов город Батурин, где было тогда местопребывание Малороссийских Гетманов, он здесь обратил на себя своими поучениями особенное внимание всех, так что в третей раз многие обители изъявили желание иметь его у себя настоятелем. Еще более возросла слава его, как проповедника, в Москве, где оставался он около года, считаясь Тобольским и Сибирским Митрополитом, и имел неоднократно случай произносить свои поучения пред лицем самого великого Монарха; и наконец, в Ростове, где он более шести лет был Архипастырем, и редко совершал Божественную литургию без поучения своей пастве. Между современниками своими он отличался чистотою языка. Тогда как другие, современные ему, витии писали бо́льшею частию каким-то диалектом, смешанным из слов Русских, Польских, Малороссийских и даже Латинских, он употреблял язык Славянский, обогащенный всеми, сродными ему, красотами. В отношении плодовитости мыслей, почти каждое его поучение может служить молодым проповедникам богатым источником для нескольких новых поучений. Оригинальность взгляда на предметы своих поучений и столь же оригинальное раскрытие их зависели, между прочим, от того, что он не хотел подражать другим проповедникам, имевшим в то время обычаи заимствовать для своих проповедей мысли и нередко целые отрывки и планы у писателей иностранных. Высокие истины христианства, кои он проповедовал, сродные светлому его уму, были, кроме того, жизнию его сердца, и потому-то, изливаясь прямо от души, они живы и действенны были тогда, как остаются и доселе в его бессмертных сочинениях. На имя знаменитого историка св. Димитрий Ростовский имеет некоторое право по следующим своим сочинениям: Келейной летописи, хотя и не вполне оконченной, но положившей у нас собою начало Истории Библейской, и Каталогу Киевских Митрополитов, вместе с Каталогом всех Российских Митрополитов и Архиереев, коими положено начало Истории Церкви отечественной. Полное же право на имя историка дают св. Димитрию, составленные им для Церкви православной, Четьи-Минеи или жития Святых – труд важнейший, огромнейший и выполненный с особенным искусством. Важнейший уже по самому своему предмету, который для многих благочестивых христиан доставляет сладостнейшую духовную пищу; но особенно потому, что до св. Димитрия Русские православные не имели на родном языке Четьих-миней, при всем нетерпеливом желании иметь их и при всем старании некоторых пастырей Церкви подарить соотечественников сею драгоценностию. Огромнейший: ибо он сто́ит своему святому виновнику самих ревностных, подвижнических занятий в течение целых двадцати лет, не говорим уже о времени, употребленном им на выправку своих Миней ко второму изданию. А что касается до выполнения этого великого труда; то можно сказать, что Святитель соблюл в нем с совершенною точностию все правила, каких только должен держаться историк в избрании сличении материалов, в оценке свидетельств и в самом способе изложения. Что касается до слога наших Четьих Миней; то его должно назвать вообще истинным образцом Славянского красноречия, явившегося здесь на высшей степени совершенства. Ревность свою по православию Св. Димитрий Ростовский засвидетельствовал всею жизнию, всецело посвященною трудам и подвигам. Прибыв в Ростовскую паству свою, он нашел ее обуреваемую расколами, и не умедлил вооружиться против них всем, чем только мог. Весьма часто обозревая свою епархию, он лично обличал одних в расколе, наставлял других и утверждал в православии, являя всем образец истинной веры и благочестия в себе самом. Между тем в руководство пастырям своей епархии написал он против раскольников обстоятельнейшее сочинение – Розыск о раскольнической Брынской вере, где в первый раз различены все их секты и обнаружены заблуждения каждой; и также другое небольшое сочинение: о брадобритии и образе Божии, которое, вместе с розыском его, имело весьма много изданий, и принесло весьма много пользы. Не излишне упомянуть наконец и о том, что Св. Димитрий был, по крайней мере в свое время, один из лучших стихотворцев, писавших силлабическим размером. Он оставил несколько священных драм, из коих Есфирь и Агасфер однажды в Великий Пост представлена была и на придворном театре, при Императрице Елизавете Петровне.

Другой славный духовный вития и истинный ревнитель православия был друг Св. Димитрия – Стефан Яворский, Митрополит Рязанский. Проповедническая должность была первая, которую он принял на себя, по возвращении из-за границы в Киев, и будучи исполняема им с редким усердием и успехом, скоро приобрела ему славу. Проповедь, сказанная им над гробом боярина Шеина в Москве, куда он послан был благодетелем своим Варлаамом Ясинским для некоторых нужных дел, сделала его известным Государю Петру I, который повелел ему с того времени оставаться в своей столице и проповедовать. Проповеднические дарования его и слава были, между прочим, причиною и того, что Государь вскоре повелел посвятить его прямо из иеромонаха в Митрополита. Многие важные правительственные дела по Российской иерархии, которые он принял на себя вместе со званием сперва патриаршего Администратора, а потом Президента Святейшего Синода, многие особенные поручения, какие возлагал на него Петр Великий, стоившие для него больших трудов, уже не позволяли ему заботиться о дальнейшем усовершенствовании себя в ораторском искусстве и даже о надлежащем приготовлении своих поучений; но не подавили в нем ревности проповеднической. Жители Москвы и потом Санкт-Петербурга, до самой кончины Стефана, весьма часто внимали в своих великолепных храмах пастырским вещаниям сего знаменитого Архипастыря, и всегда восхищались его витийством, всегда превозносили его дарования. Поучения его вообще отличаются строгостию в порядке, высокими мыслями, смелыми и искусными оборотами и жаром в чувствованиях. Вступивши в должность Местоблюстителя патриаршего престола, Стефан узнал, что раскольники распространяют между народом Московским грубое и очень опасное мнение, будто близко уже явление Антихриста, будто Москва – Вавилон, а ее жители – Вавилоняне, слуги Антихристовы, сыны погибели и проч., и поспешил, для вразумления заблудших и неопытных, составить и издать книгу под названием: Знамение пришествия Антихристова и кончины века; а между тем, отыскавши и самого начальника лжеучения, торжественно обличил его пред Государем. Спустя несколько лет, в Москве начало распространяться и другое лжеучение – смесь Лютеранского с Кальвинским, которым увлеклись-было уже многие из простолюдинов и стрельцов, к великому соблазну всех православных. Яворский, донесши о сем тайно Государю, созвал в патриаршую палату Собор, на коем нераскаянные из еретиков были преданы анафеме. И как ни много причинило это Стефану неприятностей со стороны некоторых знатных чиновников из Лютеран и Кальвинистов, находившихся тогда в Русской службе; но он написал еще против их заблуждений и в защиту православия огромную книгу, под именем: Камень веры. Книга сия была причиною новых неудовольствий как со стороны прежних его недоброжелателей, не допустивших печатать его сочинения, так и со стороны новых противников из Лютеран, явившихся за границей, кои сочиняли и печатали на отдельные трактаты книги его натянутые, и нередко оскорбительные для его личности, опровержения.

Знаменитая книга сия, которая в некотором смысле, действительно, есть камень нашей православной веры, напоминает нам другого нашего незабвенного Архипастыря, в полном смысле страдальца за православную веру. Сделавшись членом Святейшего Синода, Феофилакт Лопатинский, Архиепископ Тверский и Кашинский, одобрил наконец в 1727 году к напечатанию Камень веры, до сих пор остававшийся в немногих рукописях; а в оправдание сочинителя и сочинения от многих несправедливых толков и особенно от дерзких нападений Лютеранских богословов, он написал свою книгу на те же Лютеранские и Кальвинские ереси. Непримиримая злоба и ненависть восстали на знаменитого Архипастыря, бодрствовавшего на страже православия, и наконец свели его в могилу. В числе гонителей его был и сам герцог Бирон. Одобренная Феофилактом книга – Камень веры, уже двукратно изданная, вскоре была запрещена и, по возможности, от всех отобрана; а собственное сочинение Феофилакта на Лютеран и Кальвинистов потребовано от него на рассмотрение в тайную Канцелярию, куда и сам он вскоре привезен был из Твери под бдительною стражею и строгим надзором. На первый раз истина восторжествовала, и Феофилакт был возвращен, хотя тайно от сильного своего гонителя, на свою епархию; но скоро он снова был взят и привезен под стражею в Санкт-Петербург. В этот уже раз лишенный сана архиерейского и монашеского, под мирским именем Феодора, предан пыткам тайной Канцелярии. Три года содержался он под тайною стражею на подворье, еще два заключен был в каземате Петербургской крепости. С падением Бирона кончились его страдания: по повелению Правительницы Анны Леопольдовны, ему возвращена свобода и сан архиерейский. Но изнуренное и расслабленное страданиями здоровье не позволило уже ему принять епархию, и чрез несколько месяцев он навеки оставил землю, бывшую для него, в полном смысле, юдолею слез и плача. Памятником особенной его ревности по православию остается еще другое его собственное сочинение, написанное им против раскольников, и изданное уже Арсением Мацеевичем, Митрополитом Ярославским. Много потрудился он, по указу самого Государя, еще до получения сана Архипастырского, в перевод разных книг с Латинского языка, в двукратном исправлении, при помощи некоторых других людей ученых, перевода Славянской Библии, также по указу Государеву, и еще прежде сего в преподавании разных наук в Московской Славяно-Греко-Латинской Академии, где оставался он более двадцати лет и исполнял должности префекта, а потом ректора. Любимым отдохновением многотрудной страдальческой его жизни было проповедание Слова Божия. В свое время он был одним из лучших церковных ораторов. Впрочем, в печати поучений его немного.

«Петра Великого дел славных проповедник,

Витийством Златоуст, муз чистых собеседник,

Историк, Богослов, мудрец Российских стран», –

так отзывались о Феофане Прокоповиче его соотечественники. Самые иностранцы почитали Феофана «единственным между Россиянами ученым», а некоторые из них называли его «отцом словесных наук в России». И действительно, при необыкновенных дарованиях, он обладал самыми обширными сведениями нe только в Философии и Богословии, но и во всеобщей Словесности, Истории, Математике, Политике и Законоведении церковном и гражданском, как показывают многочисленные его сочинения во всех этих родах, писанные им на Российском, Латинском, (который он знал превосходно, и на коем оставил несколько образцовых стихотворений) и Польском языках. Невозможно да и неуместно было бы разбирать здесь все его сочинения, которые и своим внутренним достоинством и самою многочисленностию, естественно, изумляли его современников, имевших потому полное основание почитать его как бы по преимуществу мудрецом стран Российских. Довольно остановить внимание только на его даре проповедническом и других подвигах на пользу св. Церкви. Нет почти ни одного рода духовного красноречия, в котором бы Феофан не оставил нам истинных образцов в своих произведениях. Есть у него несколько прекрасных речей приветственных, кои он имел счастие произносить, поочередно, пред лицом четырех Венценосцев; есть превосходный панегирик на победу под Полтавою и похвальное слово Фельдмаршалу Меншикову, обратившее на него особенное внимание великого Монарха; есть несколько вполне ораторских слов поучительных и две трогательнейшие проповеди надгробные, произнесенные им одна при погребении бессмертного Преобразователя России, а другая потом в день его тезоименитства. А чего не найдем во всех прочих его словах? В одних поражает нас его ученость, коей имел он такое обилие, и которую расточал он так щедро; в других встречаются самые строгие образцовые планы; в третьих увлекает нас особенная игра, в четвертых высота и сила мыслей; некоторые отличаются смелыми ораторскими оборотами, еще некоторые блестят другими красотами истинного красноречия. Но вообще он умел воодушевить все свои поучения тем чудным жаром, который есть неотъемлемая принадлежность умов необыкновенных. Особенно это заметно там, где он является перед народом Русским как бы истолкователем воли и планов Величайшего из монархов, где какой-либо важный случай или победа над врагами, давали ему возможность быть Петра Великого дел славных проповедником. – Отличная доверенность, какую всегда изъявляли ему все четыре Монарха, при коих служил он, и коим жертвовал всем, основывалась, кроме многоразличных услуг, какие оказал он каждому из них, особенно на проповедническом его таланте. Живя в такое время, когда православие Церкви Российской подвергалось явной опасности внутри отечества от раскольников, а вне терпело от нападений неправомыслящих Богословов, Феофан, подобно всем другим просвещенным своим сопастырям, не остался нем и безответен. Он написал четыре сочинения к раскольникам, изданные в виде объявлений и увещаний от Святейшего Синода, и четыре против иностранных Богословов: одно, известное под именем ответа Греко-Российской Церкви на предложение Парижской Сорбонской Коллегии о примирении восточной Церкви с западною; другое – апологию или защищение веры, предложенное письменно в ответе некоторым Лютеранским Богословам, писавшим к Киево-Печерскому монаху Михаилу Шию на его к ним письмо о вере восточной Церкви; третье, содержащее в себе защищение мощей Святых Печерских, написанное против некоторых Папистов; четвертое, заключающее в себе исповедание веры Церкви восточной, в виде письма к Михаилу Миларду, Английскому пастору, обращенному им к Церкви православной.

Святитель Иркутский – Иннокентий Кульчинский не оставил нам ни одного своего поучения, хотя, конечно, он говорил их много даже и тогда, когда был профессором Московской Академии, где проповедание Слова Божия вменялось в особенную обязанность преподавателям; а тем более тогда, когда Промыслу угодно было, вместе с саном Иерарха, вручить ему такую паству, которая нуждалась в непрестанных вразумлениях и наставлениях. Но он оставил нам свои святые дела и жизнь, которые для нас поучительнее и назидательнее всяких поучений и сочинений словесных; оставил о себе памятник для Церкви православной присоединением к ней многих Сибирских иноверцев⁶³, коим с величайшею ревностию до конца своей жизни проповедовал Слово Божие; оставил наконец всем православным свое святое тело, почивающее нетленно в Иркутском Вознесенском монастыре, которое пребудет вечным неумолкающим и самым разительным проповедником для всех, притекающих к нему на поклонение.

Гавриил Бужинский обладал превосходною способностию сочинять и произносить проповеди, способностию доставившею ему всеобщее уважение в Москве, где находился он долгое время в должности учителя и Префекта при Академии. Вызванный в Санкт-Петербург и определенный Петром Великим в обер-иеромонаха флота, он несколько раз имел счастие проповедовать в присутствии самого Монарха, и каждый раз заслуживал от него отличную похвалу. Должно отдать честь проповедям Бужинского в том отношении, что они изобилуют умными оборотами мыслей и нередко трогательным красноречием: самый слог у него более Русский, чем у всех других современных витий духовных. Надпись, сочиненная для него одним из наших стихотворцев, довольно верно изображает его проповедническое поприще и славу:

На стогнах городских, в святилище церквей,

В полях среди полков и средь морских зыбей,

Бужинский, истины вещая глас народу,

Храм, грады и полки и с жителями воду,

С восторгом радостным внимающими зрел,

Когда величие гласил Петровых дел.

Государь Петр Великий препоручал ему переводить с Латинского языка многие полезные книги, из коих некоторые и изданы.

Если бы Киево-Могилянская Коллегия воспитала в себе только этих мужей, которых мы исчислили; то и в таком случае она принесла бы довольно уже плодов в пользу просвещения отечественного и православной Церкви. Но сколько еще воспитала она других образованных людей, коих мы не исчислили, и коих имена остались нам неизвестными, но которые, без сомнения, также были полезными членами Церкви и отечества!

«Изобиловала всегда учеными людьми Академия Киевская, и имела себе честь сицевую, что от нея, аки с преславных оных Афин, вся Россия источник премудрости почерпала, и вся своя новозаведенныя училищныя колонии напоила и израстила.»

Из письма Смоленского Епископа Гедеона к Киевскому Митрополиту Рафаилу в 1739 году июл. 17

Имя Академии, как мы уже упомянули, Кіево-Могилянская Коллегия получила от самого Петра Великого в грамоте, которую он прислал ей в 1701 году Сентября 26. С тех пор сие имя сделалось постоянным, или по крайней мере, главнейшим ее именем; ибо и после того иногда называли ее по-прежнему⁶⁴ то школами, как названа она в той же грамоте Петром Великим и в других позднейших грамотах, то Коллегиею – именем, которое до 1720 года нередко встречается в тогдашних учебниках. Впрочем, с приобретением нового имени , она не получила никаких особенных прав, хотя внешнее состояние ее с сего времени много улучшилось. Теперь мы более не увидим бедствий войны, постигавших Коллегию, вместе с Киевом и всею Малороссиею, в течение семнадцатого века, не увидим и тех притеснений, которые терпела она тогда по временам от Иезуитов и Униатов. Гетманы, по-прежнему, продолжают до времени делать на нее свои пожертвования в добавок к прежним ее владениям; между тем она становится предметом постоянных попечений для всех Киевских Митрополитов, обращает на себя благосклонные и попечительные взоры Монархов Всероссийских.

Одно только бедствие от прежних остается и теперь, и остается очень надолго: разумеем недостаточный способ содержания бедных воспитанников и сбор подаяний, начавшийся еще в конце истекшего периода с 1686 года и продолжавшийся во весь почти настоящий – до 1786 года.

Очень незавидна была участь питомцев, живших в бурсе, коих число едва ли постоянно не восходило от 200 до 500 и далее.⁶⁵ Она имели у себя готовое жилище, готовую пищу, готовую одежду; но самые скудные, которые притом приобретались большею частию сборами доброхотных подаяний. Для сего воспитанники ежегодно из чреды своей сами определяли нескольких собратов. Это происходило следующим образом: за месяц до своего Академического праздника – Зачатия Св. Анны, во храме, посвященном сему событию, под начальством настоятеля конгрегационной церкви, они торжественно избирали (что называлось еlесtiо), а на самый праздник объявляли (это называлось promulgatio) двух так называемых префектов, одного из братий или студентов старшего братства, другого из братий или учеников братства младшего; назначали в помощь каждому из их же товарищей по два, так называвшихся, ассистента и по одному секретарю. Сим-то избранным и обнародованным лицам вручаема была белая неисписанная книга, называемая Album, с которою они обязаны были, в продолжение всего года, ходить по домам Киевских и поветовых граждан для испрошения пожертвований на конгрегационную церковь, приглашая c собою в важнейшие дома и самого ее настоятеля. Пожертвования сии употреблялись большею частию на житейские нужды содержавшихся в сиротском училищном доме. В два академические праздника, в день Зачатия Св. Анны и в день Благовещения Пресв. Богородицы, та же книга предлагаема была гостям в бурсацкой трапезе, после торжественного обеда, на который они нарочито приглашаемы были академическим начальством, по окончании литургии.

Еще бедственнее была участь тех, которые, за многолюдством, не могли быть приняты на монастырское содержание. Одни из них целыми десятками наполняли все бедные и тесные домики, существовавшие под именем школ при Киевских приходских церквах, и занимались исправлением церковных служб, с тем, чтобы снискать себе от прихожан пособие пищею и дровами; другие, коим негде было приютиться, испрашивали себе у академического Правления на определенный срок билеты, с которыми, без копейки в руках и также целыми десятками, расходились по разным городам и селам Киевской и Черниговской губерний, для собрания подаяний; и потом, по возвращении в училище и издержании собранного, снова пускались в прежний путь с одним посохом и сумою⁶⁶. Надобно, впрочем, заметить, что училищное начальство не оставляло совершенно без своего внимания и покровительства и тех бедных учеников, которых не в состоянии было принимать на содержание бурсацкое. Очень многим из них, особенно со времени увеличения Царского оклада на Академию, оно выдавало помесячно небольшое вспомоществование, не обращая внимания на то, где они жили, в приходских ли школах, или на квартирах.

Многие бедные ученики каждый день в обеденное время ходили по Киевским улицам, и пред каждым домом, у окна или у ворот, пели разные священные стихи, испрашивая себе у жителей христианской милостыни. Даже студенты, которые занимались высшими окончательными науками, не стыдились, подобно малолетним, с тою же целию, каждый вечер, при захождении солнца, петь хорами, в честь разных святых и чудотворных икон, своего собственного сочинения партесные канты, то пред домами Киевлян, то на житной площади для торгашей, остававшихся там на ночлег в своих лавках. И все это продолжалось не один, не два, не три года, а целое столетие из года в год! Жители Киева доселе еще помнят, под именем миркованья и спеванья, эти былыя зрелища.

Для сбора пожертвований воспитанники употребляли и время, на которое они увольняемы были от учения. Так в светлые дни праздников Рождества и Воскресения Христостова они ходили по домам граждан со звездою и вертепом или райком, представлявшими Рождество или Воскресение Господне; впоследствии времени они заменили это сказыванием поздравительных речей и стихов, диалогов и представлением драм. В летние вакации бурса и приходские школы совершенно были оставляемы своими обитателями; и тогда, как достаточнейшие питомцы отправлялись под домашние кровы к своим родителям и сродникам, бедные и сироты составляли из себя многочисленные странствующие труппы, и рассеивались по разным губерниям и слободским полкам, для того, чтобы пением кантов, сказыванием речей и стихов, представлением комедий, трагедий, драм, или отправлением по приходским церквам разных служб достать себе насущный хлеб. Некоторые из них во время таких странствований нанимались к кому-нибудь в домашние учители, или, как тогда говорили на кондиции, и принимали на себя всякую черную сельскую работу, с тою опять целию, чтобы не только прокормиться во дни каникул, но и запастись одеждою или деньгами на будущее учебное время. Те почитались великими счастливцами из всех студентов и учеников, которые, по распоряжению академического начальства, получали себе пропитание от достаточнейших дворянских детей, живших по квартирам, нанимаясь у них в репетиторы и инспекторы, и которые во время каникул отъезжали с учениками своими в дома их родителей.

Кроме сих скудных сборов, обеспечивавших несколько внешний быт воспитанника в частности, был и еще сбор в общую академическую кассу. Он начался, как мы видели, в прошлом еще периоде, и продолжался почти во все время настоящего. Обыкновенно, сам ректор Академии, с некоторыми из своих монастырских братий, отправлялись чрез каждые два года в Москву и С. Петербург и привозили оттуда все то, что́ могли получить от Двора и богатых вельмож⁶⁷.

Представляя всю эту скудость и бедственность академического быта, кто не подивится особенной охоте и любви к наукам давних наших предшественников? В самом деле, что́ заставляло Русское юношество целыми сотнями стекаться в Киевскую Академию, и нередко в продолжение каких-нибудь пятнадцати или двадцати лет своего учения терпеть в ней недостатки в первейших потребностях жизни? Одна любовь, бескорыстная любовь к просвещению! Академия всегда была открыта для всех⁶⁸ приходивших; всяк волен был вступать в нее и не вступать, быть в ней и оставить, когда угодно: это продолжалось, по крайней мере, до половины прошлого века, а для разночинцев и всегда. И между тем с самого начала и до конца сего периода число обучавшихся в ней было очень велико, как можно заключать из многих, случайно уцелевших, сведений⁶⁹.

Но здесь же надобно сказать, что бедность в содержании весьма много препятствовала занятиям и успехам воспитанников. Сколько драгоценного времени тратили они каждый день на собирание подаяний, и каждый год на дальние путешествия для своих сборов! У кого достанет охоты и сил заниматься ученьем, когда в нем сильно заговорят голод, холод или другие нужды? Только явная непризнательность не отдаст должной справедливости этим труженикам, которые милостынею пробавляли свое существование, столь полезное впоследствии, в разных отношениях, для отечества.

Такое бедное состояние Киевской Академии, конечно, не могло не располагать ревнителей отечественного просвещения вспомоществовать ей. И действительно в продолжение всего осмнадцатого, а отчасти и девятнадцатого века в каждое десятилетие она получала пособия или от Малороссийских Гетманов, или от Всероссийских Императоров, или от Киевских своих Митрополитов, или от других частных лиц.

В 1702 году, по прошению Ректора и Игумена Гедеона Одорского с братиею, Гетман Иван Мазепа имея, как сказано в универсале его⁷⁰, к св. обители братской Киевской, в которой многими трудами для общей Церкви Божией и Малороссийской отчизны пользы, преподаются и процветают науки, особливое уважение, – повелел Малороссиянам снова населять, совершенно опустевшее в прежние годы от разных неприятельских нашествий, село Плисецкое, дарованное училищному монастырю еще Царем Алексеем Михайловичем. В 1703 году Мая 21 Государь Петр Алексеевич, опять по прошению того же Ректора с братиею, подтвердив им грамоту Мазепы на село Плисецкое, повелел вернее размежевать как хуторские земли их с озерами и с сеножатьями, так и шестнадцать дворовых мест на Киево-Подоле, а монахам Межигорского монастыря присудил заплатить в Братский училищный тысячу ефимков за их прежние незаконные посягательства на некоторые владения последнего. Чрез три года затем, Могилянская Академия, в присутствии самого Высокопреосвященного Варлаама, имела счастие (в 1706 г. Июля 4) торжественно встретить своего Венценосного благодетеля, в первый раз прибывшего в Киев, для заложения Киево-Печерской крепости. В сие то время Феофан Прокопович, бывший тогда только учителем Риторики, по назначению начальства, говорил Великому в Софийском Соборе прекрасную поздравительную речь, сделавшую его известным будущему победителю Карла XII. В 1707 году Гетман Иван Мазепа, по прошению Ректора и Игумена Христофора Чартутского с братиею, и в уважение того, что Коллегиатский монастырь есть всей Церкви Православно-Восточной благопотребный и благополезный, дал им подтвердительную грамоту на прежнее их местечко Стайки, которую, по просьбе Митрополита Иоасафа Кроковского, подтвердил за ними в следующем году (Сентября 20) и Государь Петр І.

В 1714 году Гетман Иван Скоропадский, без всякого представления и прошения со стороны академического начальства, а единственно по своему усмотрению дал Братскому монастырю новое село. «С особенным вниманием взирая, говорит он в своей грамоте, на обитель Киево-Могилянскую, всему отечеству нашему благопотребную, где сыны Малороссии надлежащее имеют в науках наставление, для совершения всяких добрых дел и благонравных поступков свою исправляют юность, и оттуда на подпору Церкви православной и отчизны просвещенные разумом исходят, и что потому особливо то святое место требует искусных мужей и благоразумных учителей; – для вспоможения и, довольствования оных ныне, когда помянутой обители маетности на другом боку Днепра отошли за границу – в Польскую державу, отдаем сим нашим универсалом село, прозываемое Ядловкою, позволяя им с тамошних посполитых людей всякие повинности и корысти отбирати».

В 1718 году Митрополит Иоасаф Кроковский, при смерти своей, постигшей его в Твери, на пути в С. Петербург, завещал на собственные деньги построить для бедных учеников новую деревянную бурсу, которая в следующих годах и была воздвигнута по южную сторону Братского монастыря⁷¹. Это было последнее его благодеяние училищу, в котором сперва он воспитывался, потом был долгое время наставником и ректором, и для которого наконец около десяти лет был ревностнейшим покровителем.

1720 года Ноября 1 Гетман Иван Скоропадский, по прошению вице-ректора Пеновского и других отцев-законников Братского монастыря, дал им универсал на владение селом Мотовиловками, на которое они предъявили ему некоторые права свои. Это было последнее село, полученное Академиею для содержания; ибо в 1728 г. Августа 22-го запрещено было уже указом Верховного тайного Совета всем монастырям умножать свои недвижимые имения и покупкою и приемом вкладов. В следующем году (Янв. 14) Гетман Даниил Апостол подтвердил своим универсалом все владения Братского монастыря и Академии, состоявшие теперь из шести небольших селений, имевших жителей, и одного пустого, имевшего одни пахатные земли, из двух местечек, двух хуторов, двух мельниц и шестнадцати дворовых мест на Подоле⁷².

Следовавшее за сим время памятно для Киевской Академии благодеяниями Преосв. Рафаила Заборовского. Это был для нее новый Петр Могила по своей любви к ней, по своей пламеннейшей ревности о ее содержании и возвышении. Он не щадил для нее никаких издержек. Множество бедных учеников получало от него полное содержание; для прочих он построил новую деревянную бурсу, вероятно, на месте бывшей сначала гостиницы и обращенной потом Петром Могилою в жилище для сирот и других пришельцев. Ректорам Академии, для отличия и большого уважения к ним, исходатайствовал в 1732 году у Св. Синода звание и чин Архимандритов.

Профессорам и учителям, смотря по заслугам и в поощрение, давал из своих доходов частые денежные награждения. Лучших и способнейших из студентов посылал в иностранные университеты на собственном иждивении. В 1735 году над каменным корпусом, построенным Иваном Мазепою, надстроил он, по плану архитектора Шейдена, с огромною Тосканскою колоннадою верхний этаж, в котором доныне помещаются Академические классы, зала и небольшая Благовещенская академическая церковь⁷³, прежде называвшаяся конгрегационною; на что, кроме многих других сборов, сделанных по его распоряжению и содействию, он пожертвовал собственных тысячу сто сорок рублей. Вместе с тем он частию поновил, а частию совершенно перестроил и все прочие обветшавшие училищные здания.

Его же попечениями и щедротами ознаменовано для Академии почти и все следующее десятилетие (просвещенный и благочестивый пастырь сей скончался в 1747 году, Октября 22). Кроме продолжения прежних своих вспомоществований учащим и учащимся, важнейшее полезное для них дело, какое совершил он в этот промежуток времени, состояло в том, что, по его ходатайству Императрица Елисавета Петровна утвердила за Академиею все ее права привилегии, и в добавок, на содержание ректора, наставников и учеников, определила ежегодное жалование, вместо прежних 50 рублей и 50 четвертей хлеба, по 200 рублей из Малороссийского войскового казначейства. Облагодетельствованная Заборовским, Академия еще при жизни его приняла на себя название Киево-Могило-Заборовской, и удерживала это имя за собою до самого конца сего периода.

Преемник Рафаила, опять воспитанник Киевской Академии и опять ревностный покровитель наук и ученых, Высокопреосв. Тимофей Щербацкий продолжал, по его примеру, с самого вступления своего на паству уделять⁷⁴ из своих доходов многие вспомоществования и воспитателям и воспитанникам, пока не уступил (1758 г.) своего архипастырского престола третьему питомцу сей жe Академии и третьему величайшему ее благодетелю Митрополиту Арсению Могилянскому.

Новый Преосвященный оставил о себе память в родном своем училище не простыми, частными пособиями нуждавшимся питомцам: в пять лет, с 1760 по 65 год, он построил собственным иждивением (за 6000 рублей) на берегу Днепра⁷⁵ деревянную, на каменном фундаменте, бурсу, (где ныне Духовные приходские и уездные Подольские училища), как бы в замене построенной Иоасафом Кроковским, которая чрез год после сего (имен. 1766 г. Апреля 14) сгорела; а для перекрытия прежних зданий Академии пожертвовал ей 3000 рублей. В это же десятилетие, именно в 1766 г., по представлению Киевского Генерал-Губернатора Глебова, Императрица Екатерина Великая повелела Государственной Коллегии экономии выдавать на Академию из экономической суммы по 500 рублей в год впредь до особливого рассмотрения, вместо прежних 200 рублей, отпускавшихся из Малороссийского войскового казначейства.

В продолжение всего осьмого, а частию и девятого десятилетия сей эпохи Академия видела над собою благодеяния еще одного из незабвенных своих покровителей. Это был Митрополит Гавриил Кременецкий, опять ее воспитанник, восшедший на архипастырский престол в 1770 г. и умерший в 1783 г. Первая мысль Гавриила, как скоро он получил жезл святительский, была та, чтобы увеличить прежние вспомоществования от митрополитской кафедры бедным учащимся и учащим. Но видя потом, что все такие пособия, вместе с другими доходами училищного монастыря, не могут, как сам он выражается, снабдить и с малым удовольствием всех живущих в бурсе, яко в немалом всегда числе находящихся, он решился в 1773 г. изобразить бедственное состояние Академии пред Св. Синодом, и просить у него разрешения употреблять на нее ежегодно, по крайней мере, половину кошелькового сбора, незадолго учрежденного для вспомоществования монастырям и бедным церквам, простиравшегося в сем году в Киевской Епархии до 6231 рубля с копейками. Это представление, хотя не имело полного успеха, по крайней мере, произвело то, что Св. Синодом повелено было выдать Академии единовременно из этого сбора 200 рублей. Отселе Преосвященный Гавриил начал сам разделять доходы между Академиею и монастырем, и составил первую о содержании учеников письменную инструкцию. В представлении его Св. Синоду весьма ясно обозначены и количество тогдашних училищно-монастырских доходов и мера участия в этих доходах тогдашних профессоров и учителей. О количестве доходов мы уже несколько сказали, именно то, что в 1769, 70 и 71 годах оно ежегодно простиралось до 859 двойниц тогдашней меры и 16 чверток с третьми разного хлеба, и до 3194 рублей 97 копеек деньгами; теперь прибавим, что в 1773 и 74 годах оно ежегодно восходило уже до 1344 двойниц и двух четверток хлеба, с 4363 рублями и 30 копейками денег. Мера участия в этих доходах профессоров и учителей ограничивалась тем, что они получали от монастыря жизненные припасы и в определенных всегда порциях. Пo будням каждому из них, как и каждому простому монастырскому брату, отпускались из общей трапезы на обед и ужин известные порции пива и трех кушаньев, чего по праздничным и воскресным дням давалось несколько побольше. Только префект получал противу четырех, а риторический наставник противу двух рядовых братий, из того же, впрочем, общего котла и из той же пивной бочки. В такой же мере, как и другим братиям, выдавались им и дрова на отопление комнат. Один ректор имел полную власть во всем, по чину настоятеля. Если присовокупить к тому, что из 500 рублей, принадлежавших собственно Академии, только немного, и то временно, уделялось учащим в награду за труды⁷⁶ их, а остальное было разделяемо частию на вспоможение учащимся, частию на починку училищных зданий: то откроется, что и в текущем периоде, едва не до самого конца его, профессоры и учители Киевской Академии служили месту своего воспитания из одной почти благодарности и, может быть, из нужды. Когда в 1775 году деревянная бурса, находившаяся на берегу Днепра, сгорела; Преосв. Гавриил построил на месте ее собственным иждивением одноэтажную каменную, а вместе съ тем и для ректора каменные кельи. Но, что всего важнее, приближаясь к сме рти, он положил в Московский опекунский Совет 58,425 рублей серебром, которые в 1814 году Октября 26, по размене на ассигнации, равнялись уже 228,441 рублю (каждый рубль серебром разменен был на 3 руб. 91 коп. ассигнац.). Признательное училище, если не назвалось его именем, как именами Могилы и Заборовского, зато доселе не перестает творить память и о нем, вместе с ними, в своих молитвах. В продолжение этого десятилетия Академия имела радость получить еще несколько драгоценных подарков, драгоценных и по своей ценности и особенно по усердию приносителей, большею частию прежних ее питомцев. Так в 1773 году Октября 21 Московского Златоустовского монастыря Архимандрит Варлаам Баранович внес в кассу Императорского Воспитательного Дома, для обращения из процентов в пользу Академии, две тысячи рублей; в тот же год Января 9 Московского Донского Монастыря Архимандрит Варлаам Лящевский положил, для содержания бедных ее воспитанников, в контору Московского Государственного Банка четыре тысячи⁷⁷, а в 1776 г. Июня 16 присовокупил к ним еще три тысячи; в 1775 г. Июля 31 положил туда же и для той же цели тысячу рублей Преосв. Самуил Миславский, бывший тогда Архиепископом Ростовским и Ярославским. Потом от вкладов многих других пожертвователей Академия сама положила в Сохранную Казну, для обращения из процентов, несколько тысяч рублей: именно: в 1777 году Сентября 1 десять тысяч, в 1778 г. Января 3 двадцать две тысячи, Июля 16 две тысячи, Сентября 19 также две тысячи, и в 1779 г. Октября 7 десять тысяч.

Девятое десятилетие, ознаменованное для Киевской Академии почти преобразованием ее в ученом отношении, особенно при неусыпных содействиях к тому Преосв. Самуила Миславского, опять ее воспитанника, ознаменовано для нее важнейшими переменами и в отношении хозяйственном. В 1786 г., когда находившийся при Академии Братский монастырь Высочайшим указом на время был упразднен, общие их деревни и все прочие недвижимые имения навсегда отошли от них в казенное ведомство. Тогда на Академию, вместо отобранных вотчин и прежнего жалованья, состоявшего из 500 рублей, положено Императрицею Екатериною Великою уже 8400 рублей в год, из коих начали получать не большой, но определенный оклад все наставники⁷⁸. Императрица повелела-было в том же году быть Академии, со всеми принадлежащими к ней заведениями, при архиерейском доме в Киево-Печерской Лавре, и позволила оставаться ей на прежнем своем месте только дотоле, пока для студентов и пансионеров не будут приготовлены внутри верхнего Киева необходимые жилища. Но в следующем году, снова посетивши Киев, Она изменила (Марта 15-го) это свое определение и новым указом повелела: «1) Остаться Академии по-прежнему навсегда в Братском монастыре, и имеющиеся в оном строения содержать в исправности из суммы, на ту Академию определенной. 2) Для служения в академической Богоявленской церкви брать по очереди и по рассмотрению Киевского Митрополита из монахов Киево-Печерской Лавры. 3) Для академических разного звания служителей оставить при сей Академии конюшенный бывшего Братского монастыря дом; а для выгрузки из воды дров, для хранения их и прочего обихода, оставить находящийся при Днепре, так называемый, Броварный дом, освободя тот и другой от постоя; равным образом отвесть для Академии загородний двор и выгонную землю против второклассных монастырей. 4) Оставшееся подле каменной колокольни бывшего Братского монастыря, принадлежащее ему каменное строение оставить в пользу Академии с починкою его на экономическую сумму и с обращением из прибыли в наймы. 5) Построить на академическую, сумму при студентском каменном доме (бурсе) каменную больницу, для чего дом, сколько потребно, распространить, и сделать каменную кругом всего здания ограду. 6) При Академии завесть гражданскую типографию, для печатания книг как на Российском так и на иностранных языках, содержа сию типографию в Киево-Печерской Лавре. 7) Священнических и диаконских детей, учащихся в Академии о достигших в высших классах учения с добрым учением и поведением, отпускать в народные училища для помещения, по их способности, в учители, в медницскую науку и в университеты, смотря на склонность их. 8) На содержание Академии и пансионеров, сверх получаемой ныне суммы, прибавить еще 600 руб. на год, с начала того года. 9) Имеющуюся в Переяславле, при Вознесенском монастыре, Семинарию сохранить в зависимости Академии, отделяя по 500 рублей на год на содержание ее из академической суммы. 10) Из той же суммы посылать, по рассмотрению Киевского Митрополита, студентов в разные университеты иностранные, для приобретения лучших знаний, дабы Академия могла снабдить себя искусными учителями.» Вместе с этим Всемилостивешим Указом Великая Государыня пожаловала и единовременно ректору 1000 рублей, префекту с учителями 2250 руб., а казенным питомцам 1200 рублей. К таким Монаршим милостям присоединились в это десятилетие пожертвования в пользу Киевской Академии и некоторых частных лиц. Так в 1783 году Января 20 положили для сего в Государственный Заемный Банк Симоновского монастыря Архимандрит Амвросий Андреевский 1800 руб. и придворный Протодиакон Михаил Алексеев 1000 рублей. Достойно замечания, что с 1786 г., по приказанию Преосв. Самуила, прекратился наконец, однажды навсегда, несчастный сбор подаяний, омрачавший счастливую жизнь Киевской Академии в прошлом столетии.

Продолжались взносы на пользу ее и в последнее десятилетие. В 1793 г. Янв. 24 Архимандрит Амвросий Андреевский, кроме прежних 1800 рублей, положил опять с тою же целию в Сохранную Казну, для обращения из процентов, еще 1000 руб.; а 30-го Декабря того же года поступили в сию казну, с таким же назначением, 2000 рублей от Ректора Киевской Академии Архимандрита Иеронима Блонского; в 1796 г. Авгус. 13, по завещанию Митрополита Самуила Маславского, внесены туда же и для той же цели, еще 2000 рублей. В 1797 г., по состоявшимся новым духовным штатам, положено на Академию, вместо прежнего жалованья, ежегодных окладов 12000 руб., из коих на долю наставников приходились уже довольно значащие части⁷⁹.

В течение первых семнадцати лет текущего столетия бытъ Киевской Академии в экономическом отношении еще больше улучшился. Многие благодетели внесли, на пользу ее, в Государственный заемный Банк значительные суммы, а именно: в 1801 г. Янв. 3 Гавриил Архимандрит Миргородский 4000 рублей; в 805 г. Апр. 20 Коллежский Ассесор Филиппов 1400 руб., в 1808 г. Января 29 Преосв. Тамбовский Феофил 2000 руб., в 1814 Октября 26 Архимандрит Варлаам Баранович 1320 руб., наконец в 1817 г. Февраля 27 Уманский Протоиерей Иоанн Гвоздиевский завещал на Академию 500 рублей. Кроме того, в 1807 году она, как и все другие Духовные училища, по особенному попечению о них блаженной памяти Государя Императора Александра І-го, получила двойной годовой оклад. Но с другой стороны испытала и величайшее несчастие: в 1811 г. году Июля 9, когда выгорел почти весь Подол, та же участь постигла и все академические здания, из коих едва уцелела одна бурса на берегу Днепра и несколько жилых помещений. Вслед затем в 1812 году определено было на построение и поновление Братского монастыря и Академии 162,602 рубля, на которые и воздвигнуты, в продолжение нескольких лет, все доныне существующие здания, кроме одного нового корпуса, построенного после. При этом случае главная церковь Братского монастыря⁸⁰ опять освящена во имя Богоявления Господня; а вновь воздвигнутая каменная, на месте прежней деревянной, бывшей во имя Бориса и Глеба, посвящена Св. Духу. Наконец в 1817 году, по указу Св. Синода от 14 Августа, Киевская Академия впредь до нового о ней распоряжения обращена в Киевскую Семинарию.

Круг наук, расширяясь постепенно, сделался наконец почти вдвое больше прежнего. В 1707 году, по предложению Преосвященного Варлаама Ясинского, возобновлено в Академии преподавание Геометрии. В 1738 году, единственно по заботливости Рафаила Заборовского, явилось кафедры для трех языков: Немецкого, прежде вовсе неизвестного, Еврейского, который введен несколько прежде, но, за недостатком искусных наставников, почти не преподавался, и был для воспитанников едва ли не тем же, чем и Немецкий; наконец Греческого, которому хотя обучали здесь изстари, но так посредственно, что все познания в нем ограничивали одним почти грамматическим разбором. Преосвященный Тимофей Щербацкий, в 1753 году, совершенно вновь открыл кафедру для Французского языка; а преосвященный Гавриил Кременецкий в 1775 году – кафедру и для языка Польского, который наконец начал выходить мало-помалу из всеобщего употребления между жителями Киева, и для многих учеников соделался почти незнакомым. Но никто из Преосвященных, в этом отношении, не сделал для Академии столько пользы, как многопопечительный Самуил Миславский. Прежде прибытия своего на Киевскую митрополию, он видел собственными глазами процветание многих Великороссийских училищ, которые, в некоторых отношениях, начинали видимо отнимать первенство у своей матери; и потому первым делом его, по прибытии в Киев, было открыть (1784 г.) в Киевской Академии классы: Всеобщей и Естественной истории, Географии, Математики чистой и смешенной, которые хотя и прежде были здесь преподаваемы, но только по временам, (есть, например, учебники по этим наукам за 1735 год, а в 1770 году Истории и Географии на Латинском языке обучал иностранец Маргастру, следуя лучшим иностранным образцам, как значится в его договоре с Академиею), классы архитектуры, которая, впрочем, преподавалась недолго, и живописи, исстари бывшей, подобно вокальной и инструментальной музыке, одним из любимейших произвольных занятий учеников. В 1798 году, по указу Святейшего Синода, заведены еще классы высшего Красноречия и сельской и домашней Экономии; в 1802 году – класс Медицины; в 1803 году – класс, так названный, Российский.

Почти каждый из этих новых классов, особенно в последнее время, был разделен на два, на три и даже на четыре, например Французских классов было два – низший и высший, а иногда к ним присоединялся еще третий – практический; Немецких и Греческих также по два, с такими же названиями; Математических три – Математики смешенной, чистой низшей и чистой же высшей; классов Истории и Географии иногда три, иногда четыре, иногда пятъ, называвшиеся первым, вторым, третьим, четвертым и институтным; классов Российских иногда один, а больше три: первый, второй и третий. Из прежних осьми классов самый низший, называвшийся фарою, в 1774 году упразднен; но по временам вместо его открываем был особый класс для преподавания начатков Латинского языка. Три последующие класса – инфимы, грамматики и синтаксимы под конец переименованы в низший, средний и высший грамматические классы. Прочие оставались с прежними названиями. Кроме того, сии издревле заведенные классы почитались главными, и называемы были обыкновенно ординарными, а все вновь открытые и открываемые – менее важными, и известны были под именем экстраординарных. Вследствие такого умножения классов, естественно, увеличивалось и число наставников, хотя очень нередко один из них занимал по две и по три кафедры. Прежде учителей бывало обыкновенно восемь человек, по числу классов, иногда и девять; но в 1798 году их является уже тринадцать, в 1801 году семнадцать, а в 1803 году двадцать один.

И предметы и время их преподавания для каждого класса, с довольною подробностию, обыкновенно назначались и распределялись посредством письменных инструкций. Из них более известны: а) данная Митрополитом Рафаилом Заборовским, до нас, впрочем, недошедшая; б) составленная Георгием Конисским в бытность его Ректором Академии и утвержденная, как полезная и добропорядочная, Митрополитом Тимофеем Щербацким в 1752 году Ноября 16; она сохранилась вся до нашего времени, и в) еще третья, составленная Ректором Самуилом Миславским в 1763 году Ноября 15 дня, одобренная Митрополитом Арсением Могилянским, и дошедшая до нас только в отрывках.

Касательно того, чего в которой школе учить, вот слова Георгия Конисского:

В АНАЛОГИИ.

І) Учить, в Русской бы речи умел дитина разобрать между частями речи; II) оттуда вести к Латинскому языку, ІІІ) Латинского языка наклонений и спряжений правильных, ясно читая, учить; ІV) малую, что нарицают syntaхіn, показать,V) генеральнии регулы de partibus orationis, de generibus nominum, de declinatione, de praeteritis et supіnіs показывать: можно совокуплять платвейшии speсіаlеѕ, тииж регулы, только читать на Латинском языке, для экзерцитации в чтении, велеть и ради местной памяти надлежит, а силу Русским языком внушать; VІ) наклонения и спряжения читать сформованными целыми речьми: в сию школу годится – Comenii vestibulum latinitatis, что может служить, ради так нарицаемых оккупаций и экзерциций; VII) между всем тем прилежно привыкать к правописанию.

В ИНФИМЕ.

І) Вся реченная промовать (повторять) поскорее; II) de partibus orationis, de generibus nominum, de declinatione, de praetеrіtіѕ регулы все и изъемнии (исключения) показать; II) регулы генеральнии самонужнейшии с великого, как называют, Алвара протолковать; ІV) зде годится – orbis pictus.

В ГРАММАТИКЕ.

1) Вышеписанная скорее промовлять; II) Регулы великого Алвара употребления частого, хотя бы и pro suprema classe были, толковать; III) и в сей уже школе можно регулы на Латинском языке разбирать по разуму и по регулам; ІV) переводы назначать из Евангелия Castellionis ово из Латинского на Русский, ово из Русского на Латинский; V) можно и colloquia например Лангиевы присовокупить; вдобавку VI) очень хорошо Sebastiani Castellionis ѕасrоѕ dialogos изъяснять, переводить, и выучивать сентенции наизусть.

В СИНТАКСИМЕ.

1) Реченная промовлять, II) так, чтобы ничего в Алваре неразумеемого не оставалось, совокупляя и редкого употребления регулы: ІІІ) Syntaxim figuratam учить; ІV) читать Историю, например Sulpitii или Иустина, которой есть автор чистого языка Латинского, и переводить оного полезно для экзерциции, також и удобнейшии Цицероновы епистолы, наизусть прежде рассказавши вкратце науку о периодах и о силе партикул. В сих школах, как и везде, хорошо не оставлять чтения Евангелия на Латинском и Русском языке.

В ПОЭТИКЕ.

1) Syntaxim ornatam промовить и Цицероновы эпистолы, и науку о периодах и их разборе; II) протолковать просодию, тут представляя и причины всяких обыкновенных ударений; III) предложить науку о хрии, и читать эпистолы малотруднейшии; ІV) предложить de generibus carminum науку, и читать например на Русском Феофановы или Ломоносовы, на Латинском Буханановы или Sannazarii или ex fasciculo Fregeri избрании стихи и роды стихов, v) тропы и фигуры протолковать.

В РИТОРИКЕ.

І) Elementa риторическия и по науке оным praxin показать; II) Цицероновы эпистолы читать в ряд, и сколько возможно переводить на Русский язык разумно и чисто; при таком чтении показать их artificium и расположение, какие там периоды, тропы и фигуры объявить, какие в них phrases elegantiоrеѕ, acumina variora, res notatu dіgnіоrеѕ, что примечания достойное; ІІІ) после прочтения нескольких эпистол, назначить имитации на Русском языке, которую бы ученики verbis et phrasibus Ciceroni usitatis изобразили; IV) Horatii poëmata (exceptis nonnullis obscenioribus) на Российский язык переводить то стихом то прозою; V) также Poëmata переводить іn prosam orationem на Латине; VI) показать какое artifiicum таких поэм, каким способом они распространены, и чем они красивы, также какая разность есть ѕоlutae et ligatae orationis; VII) дошедши чтением до изобретения и расположения элиокуции больших ораций несколько Муретовых речей выучить, а прежде оныя разобрать по диспозиции и элиокуции, и оныя велеть ученикам с кафедры выговорить, чтоб научатися можно было, что есть пристойная пропунция; VII) при таком чтении внушать, как надлежит авторов читать и имитовать; IX) понеже nemo est Rhetor nisi Philosophus, Dialecticam вкратце предложить.

В ГРЕЧЕСКОЙ.

І) Первую часть συντάξεος промовить и последнюю протолковать; II) о диалектах и просодии прочитать; ІІІ) Посселлиевы colloquia читать: ІV) Евангелие читать; V) Епиграммы назначать, VI) Исократово увещание перевесть.

Неизвестно, почему в этой инструкции не сказано, чему учиться в школе Философии, в школе Богословии, также в школах Еврейской и Немецкой.

В 1798 году, по новой инструкции, неизвестно кем составленной, в классах обучали: 1) в низшем Грамматическом сокращенному Катихизису, чистописанию, правописанию, правилам для учащихся, Российской Грамматике, букварю Латинскому, Латинской Грамматике I и II части; 2) в среднем Грамматическом, кроме повторения сокращенного Катихизиса, Правописанию, Грамматике Российской, Священной Истории, школьным разговорам, Латинской Грамматике I, II и III части; 3) в Высшем Грамматическом – Пространному Катихизису, школьным разговорам, Гибнеровой Истории на Латинском языке, Латинской Грамматике всей, с примечаниями, Правописанию, Российской Грамматике; 4) в Поэзии – Пространному Катихизису, книге: О должностях человека и гражданина, Поэзии Российской и Латинской, чтению и переводу авторов Российских и Латинских; 5) в Риторике – Риторике Российской и Латинской, изъяснению Евангелий, чтению и переводу Латинских и Российских авторов; 6) в Философии – изъяснению Евангелий, Философии Латинской и Физике на Русском языке; 7) в Богословии – Богословию на Латинском языке и Богословию на Русском языке.

И здесь, впрочем, не показано, чему обучали в экстраординарных классах.

Расписание, каким образом часы для учения в Академии Киевской распределены, в инструкции Самуила Миславского представлено такое:

1) В понедельник: а) по утру – седьмой час для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полудни – первый для Греческого языка, вторый для Французского, третий и 4 для Латинских школ⁸¹, пятый для Еврейского. 2) Во вторник: а) по утру – седьмой для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полудни – первый и вторый для Немецкого языка, третий для Еврейского. 3) В среду: а) по утру – седьмой для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полудни – первый для Греческого языка, вторый для Французского, третий и четвертый для Латинских школ, пятый для Еврейского языка. 4) В четверток: а) по утру – седьмой для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полудни – первый и вторый для Немецкого языка, третий для Еврейского. 5) В пяток: а) по утру – седьмой для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полудни – первый для Греческого языка, вторый для Французского, третий и четвертый для Латинских школ, пятый для Еврейского. 6) В субботу: а) по утру – седьмой для Греческого языка, осьмой для Французского, девятый и десятый для Латинских школ; б) по полу дни – первый и вторый для Немецкого языка, третий и четвертый для Латинских школ.

В 1799 году часы учения были распределены следующим образом:

Часов в седмице: для Богословия 12, для Философии 12, для Риторики Латинской 6, для Риторики Русской 6, для Поэзии Латинской 6, для Российской 6, для высшего класса Грамматики 12, среднего 12, для низшего 12, для Математики чистой 6, смешенной 6, для Истории и Географии 6, для Греческого языка 6, Немецкого 6, Еврейского 3, Польского 3, для рисовального класса 3, для Французского класса 6, для класса высшего Красноречия 6, для преподавания сельской и домашней Экономии 3.

Все прочие части училищного устройства, данного Петром Могилою своей Коллегии, оставались постоянно в сил и теперь, однако ж не без некоторых изменений. К трем начальственным должностям – ректорской, префектской и супер-интендентской присовокуплялась иногда еще должность вице-ректора, которая, без сомнения, оказывалась нужною, в случае особенного умножения учеников. С 15 дня Декабря 1799 года, в облегчение префекта, заведывавшего прежде и экономическою частию, определено быть при Академии казначею или эконому. С 1752 года, по предписанию Тимофея Щербацкого⁸², студентам Богословия и Философии вменено в обязанность говорить по очереди в воскресные и праздничные дни свои поучения, только не во храме и не пред народом, а в академической зале, в присутствии одних воспитанников всех классов и префекта; а с 1798 года, указом Святейшего Синода определено было, чтобы лучшие проповеди ученические произносимы были и в церкви. Публичные диспуты являются теперь уже во всем своем блеске и великолепии. Пред началом их все воспитанники пели обыкновенно: Царю Небесный и какой-либо приличный торжественный кант, а потом произносимы были посетителям несколько приветствий на разных языках. В промежутках слышались концерты и канты уже с инструментальною музыкою, и ученики Риторики и Поэзии говаривали разные диалоги и стихи. По окончании, опять громкое пение вместе с музыкою в несколько речей, между тем как Преосвященному Митрополиту и знатнейшим посетителям подносимы были в это время в богатом переплете рукописные или печатные книги, заключавшие в себе сокращение всех богословских лекций на Латинском и Русскому языках. В самом производстве диспутов принимали участие не только известные студенты, но и наставники и посетители, в числе которых находились иногда и ученые иноверцы; отчего диспуты нередко бывали очень сильны и жарки, и продолжались по нескольку часов. Преосвященный Гавриил Кременецкий хотел придать им еще более торжественности. Лист, прибивавшийся на вратах церковных и извещавший жителей о дне и предмете диспутов, бывал при нем уже печатный и посвящен его имени. В день, назначенный для диспутов, Преосвященный сей нарочито сам совершал в большой Братской церкви Божественную Литургию, и оттуда, сопровождаемый академическим начальством и многочисленными посетителями, в предшествии всех питомцев и при пении ими стиха: Днесь благодать Св. Духа нас собра..., шел в академическую залу. Самые диспуты или, по крайней мере, некоторые положения из них, для того, чтобы сделать их понятными и простому народу, незнакомому с латинью, а между тем, любившему в большом количестве сюда стекаться, иногда приказывал он производить по-русски. Но это были уже последние дни славы и торжества публичных диспутов в Киевской Академии. Преемник Гавриила, Самуил Миславский велел навсегда прекратить их: и они остались до времени только в классах между студентами, откуда не хотели еще изгнать их, как бы из жалости и привычки.

Библиотека увеличивалась год от году, и главным образом от тех приношений, какие делали в нее почти исключительно образовавшиеся здесь лица⁸³, а именно: Феофан Прокопович, Архиепископ Новгородский, наделявший ее своими сочинениями, Амвросий Юшкевич, Епископ Вологодский, Кирил Флоринский, Епископ Севский и Брянский, Иосиф Ямницкий и Иоасаф Миткевич, Архимандриты Новгородского Юрьева монастыря и многие другие хотя числа книг, подаренных каждым из них, мы не знаем. Но более всех других обогатившие эту сокровищницу знания, и потому достойные пред прочими признательной памяти, это суть Киевские Митрополиты. Много книг пожертвовали в нее Варлаам Ясинский и Иоасаф Кроковский, весьма много – Тимофей Щербацкий и Арсений Могилянский, а в превосходнейшем числе и пред ними – Рафаил Заборовский. И надобно заметить, что жертвованные ими книги были из лучших и драгоценнейших во всей Библиотеке⁸⁴. В 1758 году Января 17 пожертвовал Киевской Академии свою Библиотеку тоже Иларион, Епископ Сарский и Подонский⁸⁵. Она заключала в себе 479 книг, именно: Латинских – в листе 218, в четверть – 48, в осьмуху – 141; Немецких, Польских, Греческих и Еврейских в четверть и осьмуху – 51; Русских в лист – 9, в осьмуху – 16. Замечательнейшие из книг были: Св. Библия (полиглотта) многоязычная в шести, сочинения Св. Златоуста в тринадцати и сочинения Блаженного Августина в пятнадцати томах, не говоря о сочинениях некоторых других отцев; также двенадцать томов Корнелия а Ляпиде, шесть Бингама, семнадцать книг о Св. Соборах Ляббея и др. От таких-то особенно приношений, а частию и от небольших покупок (больших Академия делать не могла) около 1765 года число книг в ее библиотеке простиралось до десяти тысяч⁸⁶. С 1768 года начала было составляться, от разных доброхотных жертвований, и особая библиотека собственно в бурсе, находившейся па берегу Днепра, где были жилые комнаты учеников. Действующими лицами при этом были: Н. Н. Бантыш-Каменский, который прислал сюда из С. Петербурга даже нарочитую для записи пожертвований скрепленную книгу⁸⁷, Н. Н. Мотонис и Вас. Григор. Рубан – все некогда здесь получившие воспитание. Жертвуя книгами сами, они собирали их и у других, и вместе те и другие пересылали в бурсу. Из числа доброхотных дателей известны: Полковник Григорий Козицкий, здешний воспитанник, Майор Иоаким Сумила, Гамалей, Сенаторский Секретар Крамаренко, Иеромонах Варлаам Виланский, прежде бывший наместником Братским , доктор Константин Щенин, Его Превосходительство Александр Ильич Бибиков и некоторые другие. В четыре года библиотека эта возросла было до 1000 книг. Но так как за нею не было в бурсе надлежащего смотрения, то в 1772 году Преосвященный Гавриил повелел перенести ее в главную академическую библиотеку, и только расположить отдельно. Если присоединить к сему еще более ста книг учебных, купленных в 1771 году, и 864, завещанных в Академию Архимандритом Варлаамом Лящевским⁸⁸ в 1774 году; то окажется, что пред 1780 годом академическая библиотека заключала в себе, по крайней мере, до 12 тысяч книг, если даже не было в продолжение 15-ти лет никаких других в нее пожертвований и покупок, чего нельзя однако ж допустить. Но вспыхнуло пламя страшного пожара (в 1780 г.), – и весь этот огромный памятник, сооруженный усердием стольких людей, вся эта драгоценность, состоявшая из редких печатных и рукописных книг и грамот, собранных в течение 150 лет, погибли почти без остатка. Академия лишилась своей библиотеки, но не лишилась добрых своих питомцев, а питомцы не забыли усердия к ней: начались новые приношения. Преосвященный Гавриил Кременецкий, при котором претерпела она это величайшее несчастие, первый пожертвовал ей множество богатых книг. Ему последовали многие Великороссийские и Малороссийские Преосвященные⁸⁹ и весьма многие другие ученые, здесь образовавшиеся. Из числа первых, достойны особенной признательности – Вениамин Пуцек-Григорович, Митрополит Казанский: от него мы имеем всю большую библиотеку Отцев, в прекрасном издании сочинения Блаженного Августина, Иеронима и других Св. Отцев, лучшие толкования на Св. Писание и проч.; Самуил Московский, Митрополит Киевский и Димитрий Устимович, Епископ Смоленский, также обогатившие библиотеку лучшими книгами. Между последними первое место принадлежит бывшему здесь долгое время учителем Ивану Самойловичу, который при смерти завещал сюда 1600 книг, второе – бывшему ректору Давиду Нащинскому, завещавшему также весьма много, третье – Иеромонаху Пустынно-Николаевского монастыря Иерониму, пожертвовавшему 400 книг. Между тем Академия старалась приобретать книги и покупкою: так в 1783 году купила она у Роменского Протоиерея Константина Крижановского около 100 книг, и не раз выписывала по нескольку книг из С. Петербурга⁹⁰. Таким образом мало-помалу в Академии вновь составилась библиотека, которая в первые годы XIX века содержала в себе до 4000 книг. Не без значительного убытка обошелся для нее пожар 1811 года; но эта потеря вознаграждена была некоторыми новыми пожертвованиями и покупкою небольшой библиотеки у наследников Протоиерея Леванды в 1815 году.

Переходим к обозрению самого преподавания и состояния как наук, так и языков в Киево-Могило-Заборовской Академии.

В преподавании Богословия мы должны различить два периода: один с начала XVIII века до 1759 года, когда профессоры выдавали каждый собственные записки; и другой, с сего времени до конца периода, когда главное руководство по Богословию было постоянно – одно.

Две Богословские системы, читанные до Феофана Прокоповича, одна с 1702 года по 6-й год, и другая с 6-го по 11-й, суть собственно не системы, а ряд трактатов, не имеющих между собою никакой внутренней связи: они очень похожи на учебник с 1693 по 97 год, нами рассмотренный, и иногда имеют, по крайней мере, видимые переходы от одного трактата к другому, а иногда и вовсе их не имеют. Разность между ними состоит, во-первых, в том, что неодинаково расположены в них трактаты: так в первом руководстве сначала предлагается о таинствах, потом о Слове Воплощенном, далее о Церкви и проч.; другое начинается учением о триедином Боге, затем следует учение о воплощении, о таинствах и проч.; во-вторых, в том, что некоторых трактатов, помещенных в одном из них, нет в другом: в последнем напр. нет учения о Церкви; в третьих – в разделении трактатов на частные пункты и вопросы и в самом решении вопросов; наконец, в изложении или слоге авторов. А метода схоластическая – одна, дух православия – один, бессвязность между общими частями – одна. Феофан Прокопович, преподававший свои уроки с 11 года по 15-й, как известно, предложил их в некоторой системе; но приемники его не последовали его примеру, а все до одного почти продолжали идти прежним путем. Tractatus Theologici diversi: так оглавляется учебник, читанный тотчас после Феофана с 16 по 21 год. Theologia Christiana orthodoxa pro diversitate materiarum in varios tractatus, disputationes et quaestiones divisa: вот оглавление учебника с 21 года по 25. Замечательны слова автора, коими он оканчивает свое введение: Nos universam Theologiam, говорит он, dividemus in tractatus ас disputationes, et anno praesenti, sequendo Thomam, agemus de Deo uno in essentia et trino in personis, atque de Angelis; quae autem ulterior erit disputatio, annis sequentibus, si Deus voluerit, indicabimus. Следующие учебники оглавляются – с 25 по 29 год: Theologia scholastica in Academia Kijowo-Mohileana dictata, consuetisque disputationibus illustrata; с 29 по 33 год: Cursus quadriennis Theologiae Christianae orthodoxae pro varietate materiarum in varios tractatus divisus. В следующем за сим учебнике с 33 г. по 37 год замечателен один из трактатов; Tractatus Theologicus, tum positive, tum controverse praecedens de decalogo cum casibus ac de lege Evangelica, respiciente ad decalogum, caeterisque reducendis ad eum, ad mentem interpraetum Sacrae Scripturae expositus, in alma Kijowensi Academia dictatus, – замечателен потому, что во всех прежних руководствах его незаметно, если только не предлагали его отдельно, и он встречается здесь в первый раз⁹¹. Славный богослов своего времени, Сильвестр Кулябка, обучавший в сей Академии Богословию с 1741 года по 45, также изложил ее в трактатах, хотя и более связных, чем у всех его предшественников. Tractatus Theologici pro diversitate materiarum varii, certa methodo ac ratione in disputationes atque quaestiones distributi, atque qui Theologiae operam navare animum induxerunt, egregia luce in iis, quae anhelant, adfundantur, explicati: таково надписание его учебника, хранящегося в академической библиотеке и написанного собственноручно учеником его Георгием Конисским. Tractatus Theologici de gratia, merito, peccato, poenitentia nес non de fine ultimo ac beatitudine hominis, explicati in Academia Kijowensi ex anno 1747 in 48 a professore Theologiae illustrissimo Abbate Sylvestro Lascoronsky; Tractatus theol. de Deo uno et trino explicatus in Ac. К. M. Z – na ex anno 49 in 56: вот еще два учебника в прежнем роде! Только Георгий Конисский, читавший Богословие с 51 по 55 один из всех преподавателей этой науки до 1759 года, предложил ее в систематическом порядке, хотя и его план не есть план оригинальный, но особенно в частных пунктах весьма похожий на план уроков Феофана Прокоповича.

О всех руководствах, предложенных в отдельных трактатах, считаем приличным повторить только то, что сказали о двух первых, читанных до Феофана. Они сходствуют между собою и отсутствием системы и своим схоластицизмом и своим духом православия. Но все же, и это весьма замечательно, все до одного и разнятся между собою размещением трактатов, их разделением, способом решения возражений и языком. Говорить о планах всех их было бы излишне. Мы представим здесь только два конспекта: один уроков Кулябки, более других отличающийся порядком, и другой – системы Георгия Конисского, оба, впрочем, неоконченные⁹². Главнейшие недостатки всех этих лекций суть а) излишняя обширность и растянутость, по которой ни в один курс, хотя в то время продолжался он по четыре года, не было прочитано все Богословие, и б) непрестанная их перемена и преемственность, обременявшие и наставников, которые должны были каждый курс составлять новые записки, и воспитанников, которым нельзя было никогда пользоваться готовыми тетрадями своих предшественников, а оставалось непременно списывать вновь, чем поглощалась большая часть времени, определенного для урочных домашних занятий. По сим-то недостаткам, для всех ощутительным и тогда уже, Митрополит Арсений Могилянский, потребовавши в 1759 году Янв. 11 от ректора Академии Давида Нащинского мнения о том, что надлежало бы в Богословии преподавать ученикам с пользою, и рассмотревши это мнение, положил: преподавать впредь Богословие по одному учебнику и притом так, чтобы в течение курса оно непременно было кончаемо. Эти же недостатки были причиною и следующего отзыва самой Академии, в котором, спустя три года, она выразила мысль свою касательно Богословия: «Богословии одной быть должно непременно, а всякого курса вновь не сочинять; но только учителю иметь старательство, чтоб оная надлежащим толкованием изъяснена была, а паче чтоб ничего в ней не было противного православному исповеданию. Чего для составленную систему теологическую велеть впредь одну преподавать, только кратко, а не продолжительно, чтоб впредь отныне Богословия непременно в четыре года кончалась. В оной системе если что учитель усмотрит ненужное, то выбросить, если же что потребное не сыщется, то прибавить может. А паче лишней риторики отнюдь не употреблять, но сколько возможно краткость наблюдать, сохраняя притом чистый Латинский штиль, а оберегаясь грубого и простого наречия. По прошествии же двух годов можно для вновь пришедших учеников сначала Богословию начинать; а для прежних дальше трактаты продолжать, и оное учение предлагать с переменою одинажды для вновь пришедших, другой раз для прежних учеников. Чего для приходящим вновь в Богословию ученикам велеть заблаговременно списывать им нужные трактаты. Таковым образом можно чаять, что в Киевской Академии учение Богословское когда-нибудь придет в добрый порядок, хотя того еще по всех Российских Академиях, Коллегиях и Семинариях не доказано; почему в России и поныне настоящей Богословии не имеется»⁹³.

Одна избранная богословская система, которую отселе начали преподавать в Киевской Академии, была система Феофана Прокоповича. Наставники то сокращали ее, то пополняли (ибо Феофаном она не окончена) и обрабатывали почти каждый по собственным соображениям, всегда, впрочем, придерживаясь ее плана. Не раз она издана была в свет сперва в виде некоторых отдельных трактатов в 1770, 72, 73 и 75 годах, потом в виде целой системы Догматико-полемической (нравственной Феофан не оставил), как издал ее в 1782 г. во всей обширности и с собственными дополнениями Митрополит Самуил Миславский, и в 1805 г. издал сокращенно Ректор Академии Ириней Фальковский⁹⁴. Кроме Латинских лекций, ученики Свящ. Богословии слушали эту науку и на Русском языке. С 1759 г. Янв. 11, по предписанию Митрополита Арсения, читано было здесь Православное Исповедание Кафолической Восточной Церкви, под конец восемнадцатого столетия введено Православное учение или сокращенная Христианская Богословия Преосв. Платона. С 1798 г., когда указом Св. Синода предписано было во всех дух. Академиях читать полный курс Богословия, начали здесь преподавать в Богословском классе, сверх прежних наук, Церковную Историю, по руководству Рехенберову, с дополнением из других авторов, Герменевтику, по руководству Рамбахову, Нравственное Богословие, по руководству Шанцову, читать Св. Писание с объяснением труднейших мест, толковать книги Кормчую и о должностях приходского священника. Число обучавшихся Богословию, сравнительно с числом учеников в других классах, было самое меньшее; потому что до Богословского класса достигали одни способнейшие и ревностнейшие, а из разночинцев большая часть и сами не хотели поступать в сей класс. Так в 1744 году обучалось Богословию только 29 человек, в 65 г. 55 человек, в 90 г. – 28, в 1803 г. – 74, в 1811 г. – 152 человека.

Философия до 1752 года преподаваема была под влиянием прежних начал Аристотеля и схоластиков, доказательством чего могут служить следующие оглавления нескольких из тогдашних учебников:

1) Manuductio ad Logicam sive dialectica, generosae iuventuti, ad rationalem Philosophiam praeparandae, in campo К – M – no exporrecta et recta rationis tramite, in majorem primi et ultimi termini nostri-Dei gloriam et ingentem stagiritarum utilitatem, exemplis illustrata anno 1702, II) Organum Aristotelis sev aurea scientiarum clavis ad universalem rationalis Philosophiae portam assertionibus et disputationibus in Coll. К – M – no adornata аn. 1702, III.) Philosophia naturalis sev Physica, disputationibus illustrata an. 1703, IV) Philosophia ultranaturalis sev Metaphysica an. 1703.

Philosophia Aristotelico-scholastica an. 1708 per Theoph. Procopowicz.

Philosophia tripartita, doctrinam Aristotelis de rebus dialecticis, physicis et metaphysicis comprehendens an. 1715.

Philosophia ad mentem principis Philosophorum Aristotelis stagiritae tradita et explicata an. 1719.

Cursus Philosophicus ingenuis sapientiae amatoribus in Ac. K. M. Z. expositus, nec non scholasticis commentationibus tritus an. 1737 ab admodum reverendo patre aureo benedicendo Magistro Sylvestro Kulabka.

Cursus philosophicus per quaestiones philosophicas ad sequens consvetumque biennii tempus iuxta usum in scholis Peripateticorum praeceptum ingenuo auditori Roxolano in alma et orthodoxa Acad. К. M. Z-na expositus et explicatus 1739 an. sub reverendo patre Mich. Kozaczinsky.

Syntagma totius Aristotelicae Philosophiae publicis disputationibus, viva voce prolatis, illustartum 1745 an.

Вместо того, чтобы представлять конспект всех этих руководств, которые в общих чертах до одного сходны между собою, хотя в часностях очень разнятся, представляем только один из них, и именно конспект системы Георгия Конисского, как лучшей и как последней, написанной и читанной здесь в духе схоластическом⁹⁵.

В 1752 г. кончилось в К. Академии господство схоластпческой Философии. Аристотель уступил здесь место другому философу, которому также досталось долго быть руководителем учащихся в школах: это был Бавмейстер, система коего, как наилучшая в свое время, введена была тогда почти во все Еропейские училища. И так как в новой системе нет Физики, которая прежде обыкновенно занимала важнейшее место в курсе Философии; то с сего времени стали преподавать вместе с Бавмейстеровою Философиею Физику на Русском языке, собирая ее из различных авторов, пока в 1798 г., по указу Св. Синода, не ввели Физики, изданной для нормальных училищ. В силу этого указа начали также в Философском классе преподавать краткую историю Философии и Естественную Историю. Учеников в Философском классе бывало обыкновенно больше, чем в Богословии, но меньше, чем в низших классах, наприм. в 1744 г. их было 52, в 65 г. – 122. в 90 г. –59, в 1803 г. – 100 в 1811 г. – 145.

Риторика и Поэзия читаны были наставниками по их запискам, которые изменялись почти каждый год, хотя все имели один и тот же главный образец – правила Цицероновы и Квинтиллиановы⁹⁶. Так продолжалось почти до 1776 года, когда письменные руководства по этим наукам заменены печатными, и именно; Риторике Латинской начали обучать по учебнику Бургия, а Русской – по руководству к Красноречию Ломоносова; Поэзии Латинской по руководству, составленному и читанному здесь некогда Феофаном Прокоповичем, потом напечатанному в Могилеве Преосв. Георгием Конисским, и Российской – по небольшой книге Аполлоса с присовокуплением глав, нужных для Российской Поэзии, из Риторики Ломоносова. В классах Риторики и Поэзии число слушателей бывало уже довольно значительно: так в 1744 году в Риторике было 222 ученика, в 65 г. – 278, в 90 г. – 110, в 1803 г. – 140, в 1811 г. – 171; в Поэзии в 1744 г. – 136, в 65 г. – 157, в 90 г. – 72, в 1803 – 60, в 1811 г. – 111.

В классе высшего Красноречия указом Св. Синода определено было: «читать учителю лучших авторов на Латинском и Русском языках речи, делая оным резолюции логические и риторические, и по тем резолюциям заставлять студентов сочинять имитации. Когда же таким образом какая речь окончена, и имитация будет сделана, то назначенным ученикам изучивать наизусть – одному речь автора, а другому имитацию, и потом говорить публично при собрании Академии. Сверх того, в сем классе обучать исправнейшему на Российский язык переводу.» А между тем, как открывается из конспектов, здесь преподавали также, при разборе образцовых сочинений, и самые теории как красноречия вообще, так и церковного красноречия в особенности. Посещать этот класс обязаны были студенты Богословия и Философии в особые определенные часы.

Математику, как чистую, так и смешенную, большею частию преподавали учители по собственным запискам. Впрочем, в последние годы приняты были определенные руководства: для класса чистой Математики Алгебра Аничкова и Геометрия Вейдлера, а для класса Математики смешенной всеобщая математическая хронология, гномоника и церковная Пасхалия, составленная бывшим здесь долгое время преподавателем Математики Иринеем Фальковским. Сей-то достойнейший наставник своими знаниями и ревностию умел возбудить в своих слушателях такую любовь к Математике, что класс ее, посещаемый прежде очень немногими, сделался наконец одним из многолюднейших классов (в 1803 г. было учеников в нем 127, а в 1811 – 309). Будучи уже профессором Богословия, Ириней не оставлял преподавать и Математику, и в продолжение нескольких лет содействовать ученикам своим в составлении и издании календарей для всего Малороссийского края.

В рассуждении прочих наук довольно указать руководства, по которым они были здесь читаны. В медицинском классе Анатомия преподаваема была по Шаршмидту, Физиология по Галлеру и Малабриду, Хирургия по Гейстеру и другим. Для преподавания всех прочих наук и предметов, введенных под конец прошлого века, как-то всеобщей и Российской Географии, всеобщей, Российской и естественной истории, рисовального искусства, изъяснений воскресных и праздничных Евангелий, правил для учащихся и проч. – приняты были руководства, издававшиеся тогда для возникавших народных училищ. С этого же времени и Арифметика, прежде обыкновенно письменная и на Латинском языке, Катихизисы краткий и пространный и Русская Грамматика, которая очень долго составляема была по Зизанию и Смотрицкому, как можно гадать на основании уцелевшего учебника за 1728 год, – заменены новыми учебниками, изданными Коммисиею, заботившеюся об учреждении и обзаведении народных школ.

Языки, преподававшиеся в древней Киевской Академии, были почти все в более или менее цветущем состоянии, хотя и непостоянно. О Латинском, который, по-прежнему, был здесь господствующим и преобладающим, нечего и говорить, когда он составлял главнейший предмет изучения во всех почти классах. Руководства, по коим он был преподаваем в первую четверть прошедшего столетия, были рукописные; с тридцатых годов принята грамматика Эммануэля Алвара, с 1763 г. – Grammatica scholarum Piarum ad usum iuventutis напечатанная в Варшаве в 1760 г. и потом в 65 г. в Киеве изданная для учеников Самуилом Миславским; наконец с 79 г. введена Грамматика Бантыш-Каменского.

Кафедра Греческого языка, особенно со времени нового открытия ее в 1738 году, была долгое время занимаема превосходными наставниками. Первым в ряду их был Симон Тодорский, отличавшийся особенным знанием как Греческого, так и многих других языков. Окончив академический курс в Киеве, на 27 году своей жизни, он имел охоту и твердость провести еще более десяти лет (на содержании Рафаила Заборовского) в иностранных университетах, самым ревностным образом изучая различные науки и языки; впоследствии, как ученый ориенталист, он пользовался Европейскою известностию, и был другом знаменитого Михаелиса. Преемником Тодорского был, лучший из учеников его, Варлам Лящевский, составивший для своего класса весьма хорошую, по тому времени, Греческую грамматику; он, как отличный знаток сего языка, вызван был Св. Синодом в 1747 г. в С. Петербург для пересмотра поправок Славянской Библии, приготовлявшейся тогда к новому изданию. Ему наследовал другой лучший ученик Тодорского Гедеон Сломинский, вскоре вытребованный в ту же столицу, в помощники Варлааму. Четвертым преподавателем Греческого языка был здесь Георгий Щербацкий, ученик Лящевского, исправивший и обогативший примерами Грамматику своего наставника, которая с тех пор, после многократных изданий, служила классическою книгою и в Киев. Академии и во всех наших семинариях. Обучаться Греческому языку предоставлено было ученикам только трех высших классов: Риторики, Философии и Богословия, и предоставлено на произвол. Потому неудивительно, если в некоторые годы число таких охотников сокращалось очень значительно. По сей причине в 1760 г. Авг. 14 Митрополит Арсений, по представлению ректора Академии с учителями, определил обучаться впредь Греческому языку всем, особенно духовного звания, ученикам трех последних классов, и во всех училищных ведомостях и свидетельствах повелел означать, кто учился сему языку и кто нет, обещаясь иметь это в виду при определении воспитанников в должности. С 1798 г. указом Св. Синода повелено было учиться сему языку всем без исключения.

Известны некоторые преподаватели и Немецкого языка, владевшие им в совершенстве. Таковы: Симон Тодорский, начавший преподавать и Немецкий язык в здешней Академии, Иван Самойлович с 1773 года, Ириней Фальковский с 84 г., иностранец Ремер с 88 г., Анатолий Ставицкий, докончивший учение в Польских и Венгерских училищах, с 90 г. и Самойло Храпонов, уроженец из Цезарской области, с 1801 г. Поступать в Немецкий класс могли ученики всех классов, по собственному желанию. В 1798 году обучалось сему языку 136 человек, в 1803 г. 211, в 1811 г. 125. В руководство для учащихся принята была Грамматика, изданная тогда при Кадетском корпусе в С. Петербурге, и постоянно почти выдаваемы были в прибавление записки, преподавателями.

Обучать Французскому языку начал Константин Крыжановский, знавший сей язык как свой отечественный, Русский: вероятно и этот человек, подобно Симону Тодорскому, принадлежал к числу воспитанников Заборовского, довершивших образование за границею. Преемниками его, как показывают архивские бумаги, являются уже большею частию природные Французы, кои преподавание свое не ограничивали одним изъяснением грамматических правил и переводами с Французского языка на Русский; но обязывались, по договорам, приучать воспитанников и объясняться и сочинять по-французски. Известные из этих преподавателей: Маргасту де Зеемиляру, обучавший с 70 г. по 76, присланный сюда Преосв. Московским Амвросием, и получавший себе годовой оклад 50 рублей от сего Преосвященного, 50 от Преосв. Белгородского Самуила Миславского и 100 р. от Митрополита Киевского Гавриила Кременецнаго; с 78 г. несколько лет Василий Люппа, определенный Преосв. Гавриилом; с 89 г. Форенель, который обязался при договоре, кроме классических лекций для всех слушателей, обучать двух лучших студентов еще у себя в доме, и обучать в совершенстве, так, чтобы они могли занять со временем его место; с 1802 г. по 10 отставной Капитан Карл Компанион, а с 1811 г. Петр Грекко, прежде преподававший Французский и Немецкий языки в Киевской Гимназии. Число охотников обучаться Французскому языку из всех классов было постоянно велико. Учебниками, кроме записок преподавателей, была иногда Грамматика Пеплиерова, напечатанная в Берлине, а чаще грамматика Соколовского, употреблявшаяся тогда в Московском Университете. Кафедра Французского языка была на четыре года⁹⁷ закрыта, с 1794 г. по 98 г. Но с сего времени вновь открыта, и оставалась до конца.

Преподавание языка Польского находилось здесь постоянно в весьма хорошем состоянии, как потому, что никогда не было недостатка в знающих преподавателях, так и по самой легкости изучения его для питомцев. Ему обучали по Грамматике; употреблявшейся в Польских народных училищах, и с 1791 года, с некоторыми прибавлениями, изданной учителем сего языка в здешней же Академии Семигиновским.

Что же, наконец, касается до языка Еврейского: то, хотя по временам и в числе его преподавателей являлись достойнейшие, каковы наприм. Симон Тодорский, первый начавший обучать ему, Варлаам Лящевский, Георгий Конисский и другие; но язык сей никогда не восходил здесь до состояния цветущего. На Еврейском классе, сказано в рассуждении, поданном Академиею Митрополиту Арсению в 1763 г. с самого начала всегда бывало человек двадцать и мало больше, хотя посещать сей класс позволено было всем ученикам трех высших классов, по произволу. И причинами такой холодности к Еврейскому языку в том же рассуждении полагаются частию самая кажущаяся трудность сего языка, а частию то, что знание его мало полезно бедным ученикам; ибо с этим знанием, сказано там, никого не приглашают господа к себе на кондиции, тогда как знающих Французский и Немецкий языки непрестанно приглашают. Даже после указа Св. Синода в 1798 г., коим повелевалось обучаться Еврейскому языку всем ученикам в высших классах, обучавшихся было то человек тринадцать, как в 1803 г., то человек тридцать, как в 1811 г. Языку сему обучали по Грамматике Генриха Михаелиса, переведенной с Немецкого на Латинский язык в здешней Академии.

Вообще о языках, здесь преподававшихся, кроме одного Еврейского, должно сказать, что на всех их старались научить учеников даже свободно изъясняться. Во всех, не раз изменявшихся, инструкциях всегда повторялось тоже неизменное правило: «Учителям велеть с учениками и между собою – Латинским по Латыне, а других языков тем, каковому обучают, непременно говорить.» Посему-то изучение разговоров Латинских, Греческих, Французских и Немецких было одним из главнейших занятий для учеников всех этих классов; а для усовершенствования во Французском языке был долгое время особенный класс, называвшийся практическим, где ученики занимались только разговорами с учителем. Касательно же успехов учеников в языках, приведем слова самой Академии в помянутом рассуждении ее, поданном Митрополиту: «Самим одним опытом в К. Академии оказалось, что многие ученики в разных языках вдруг так превосходно успели, что и в С. Петербурге за достойных учительского звания приняты, в числе коих был Лука Сечкаров, который ныне учителем Немецкого языка в Сухопутном Кадетском Корпусе, да и много таковых сыскаться может.» Не так еще давно умер в Полтавском Крестовоздвиженском монастыре один из воспитанников, древней К. Академии (Архимандрит Иосиф Ильинский)⁹⁸, который, по свидетельству знавших его, превосходно изъяснялся на трех языках – Латинском, Французском и Немецком.

Обратимся наконец к обозрению вообще учебного состояния Киево-Могило-Заборовской Академии.

Судя по той отеческой заботливости, какую имели об ней все Киевские Митрополиты, можно было бы ожидать постоянного ее процветания, и в последнюю половину ее жизни даже большего, нежели в первую. Но между тем вышло все наоборот: в первые 60 лет она была значительно выше, чем в остальные годы. Где же причина этого?

Первее всего в самих наставниках – этих главных действователях в учебных заведениях, и большею частию главнейших виновниках их славы или упадка.

Пересмотрим перечень ректоров и префектов того времени, т. е., главных наставников или Профессоров Богословия и Философии в первые 60 лет, не теряя из виду того, что к сим высшим степеням учительским в здешней Академии непременно надлежало восходить чрез ряд степеней низших.

Ректоры и Богословия профессоры:

1. Прокопий Колчинский с 1700 до 1703 г., когда и где скончался – неизвестно.

2. Гедеон Одорский был в 1703 и 1704 г.; потом произведен в Архимандрита Крутицкого Батуринского монастыря.

3. Иннокентий Поповский в 1705 и 1706 г.

4. Христофор Чарнуцкий в 1706 до 1709 г.; потом переведен в Николаевский монастырь.

5. Феофан Прокопович II, с 1711 до 1715 г.; потом был Епископом и наконец Архиепископом Новогородским; скончался в 1736 г.

6. Сильвестр Помовский (подписался под Духовным Регламентом) был только вице-ректором и Богословия профессором с 1716 до 1721 г., в коем скончался.

7. Иосиф Волчанский с 1721 до 1727 г., в коем с Марта переведен в Николаевский монастырь, в 1735 г. посвящен во Епископа Белорусского, а с 1742 был первым Архиепископом Московским, и там скончался 1745 г.

8. Иларион Левицкий, с 1727 г., а в 1731 г. Июня 14 здесь скончался.

9. Амвросий Дубневич, первый Архимандрит⁹⁹, с 1731 до 1737 г., в коем перведен в Златоверхо-Михайловский монастырь. Оттуда в 1739 г. в Сергиеву Лавру, а в 1742 был Епископом Черниговским и там скончался 1750 г.

10. Сильвестр Думницкий из наместников Киево-Софийских с 1737 г. Августа 1 до 2 Октября 1740; потом переведен в Златоверхо-Михайловский монастырь, и там скончался 1746 г.

11. Сильвестр Кулябка, с 9 Августа 1740 г. до 1745; потом Епископ Костромский и наконец Архиепископ С. Петербургский, где и скончался 1761 г.

12. Сильвестр Ляскоронский с 24 Февраля 1746 переведен из Нежинских Архимандритов: но в 1757 г. Августа 28 уволен на упокой в Выдубицкий монастырь, где 8 Мая 1754 и скончался.

13. Георгий Конисский с 1751 до 1775 г. Августа 20; потом Епископ Могилевский, где и скончался 1795 г.

14. Манассия Максимович из Архидиаконов и писарей Софийских, с 1755 г. 1 Сентября произведен Игуменом, а Ноября 25 Архимандритом Братским; скончался 1758 Июля 3 там же.

15. Давид Нащинский, из Слуцких Архимандритов, переведен в Ноябре 1758 г., а в 1761 г. Февраля 10 переведен в монастырь Гамалеевский, потом в Глуховский, потом в Бизюков, оттуда в 1789 г. определен на покой в Киево-Печерскую Лавру, и там 1793 г. Мая 5 скончался.

Префекты и Профессоры Философии:

1. Стефан Яворский в 1700 г., и того же года в Москве посвящен в Митрополита Рязанского.

2. Иннокентий Поповский с 1700 до 1705 г., потом Ректор.

3. Христофор Чарнуцкий в 1705, потом Ректор.

4. Феофан Прокопович с 1708 до 1711 г., потом Ректор.

5. Иоасаф Томилович.

6. Иосиф Волчанский до 1721 г., потом Ректор.

7. Платон Малиновский с 1722 г., потом Епископ Крутицкий и наконец с 1748 Архиепископ Московский, и там 1754 г. скончался.

8. Иларион Левицкий с 1724 до 1727 г., потом Ректор.

9. Амвросий Дубневич с 1727 до 1731 г., потом Ректор.

10. Стефан Калиновский с 1732 до 1733 г., в коем переведен в Префекты Московской Академии; после был Епископом Псковским и Архиепископом Новгородским, где и скончался 1753 г.

I I. Иероним Миткевич с 1734 до 1738 г.

12. Сильвестр Кулябка, с І738 до 1740 г. Августа 9; потом Ректор.

13. Михаил Казачинский с 1741 до 1745 г.

14. Тихон Александрович в 1745 г.

15. Варлаам Лащевский, с 1746; но он, по болезни Ректора Сильвестра, обучал Богословию и исправлял ректорскую должность, а Философии учил Гедеон Сломинский. В 1747 г. он вызван в С. Петербург для исправления Славянской Библии; потом с 1752 г. был Ректором Московской Академии, и скончался Архимандритом Московского Донского монастыря 1774 Июля 28.

16. Георгий Конисский с 1747 до 1751 г., потом Ректор.

17. Давид Нащинский с 1752 до 1757.; потом Архимандрит Слуцкий.

18. Авраам Флоринский.

19. Самуил Миславский с 1757 Ноября 7 до 1759; потом Ректор.

20. Мелхиседек Орловский.

Кто не видит, что между именами неизвестными есть в этом списке лица знакомые почти каждому Русскому, имена мужей просвещеннейших, составляющих славу и украшение нашего отечества? Кто не заметит сих даровитейших, глубоко-ученых и ревностнейших наставников, которые могли сообщать всем преподаваемым ими наукам особенную жизнь и движение, которые в состоянии были возводить их на высокую современную точку, умели воодушевлять своих питомцев и вливать в них любовь к познаниям? Таковы были Яворский и Прокопович; оба докончившие свое образование в лучших тогдашних Европейских училищах, оба совмещавшие в себе всю современную ученость. Первый из них, при самом появлении в родную Академию, привел всех в удивление своими необыкновенными познаниями в науках и особенно в Латинской Словестности, за что удостоен был в публичном Академическом собрании беспримерного дотоле титла Лавроносного стихотворца (poëta lavreatus). Второй, снискавший славу отлично-ученого от самих иностранцев, еще до возвращения своего в Киев, целые десять лет преподавал здесь разные науки со всем жаром, свойственным людям гениальным, и со славою, какой ни прежде ни даже после него никто здесь не приобретал. Много ревности к занятиям, много огня мог заронить в юные сердца своих слушателей этот уважаемый ими наставник. И вот почему около сего времени заметна и в воспитанниках какая-то особенная жажда познаний, доходившая почти до энтузиазма. Иначе чем можно объяснить эти странные ученые путешествия, столько в то время обыкновенные у питомцев Академии? Два или три товарища, бедные и бесприютные, без всяких средств, с одною котомкою за плечами да с парою книг или несколькими тетрадями, пешие, отправляются за границу, всячески скрывают свое имя, употребляют все средства для избежания опасностей, и, переходя из училища в училище, обходят почти всю Европу, чтобы, наконец, с запасом познаний и с радостию возвратиться во-свояси. Откуда все это, как нe из подражания знаменитым своим наставникам, как не из соревнования им? И кто, как не сии же мужи, были покровителями сего трудного ученого полигримства? За сими великими светилами современной учености и образования следуют Сильвестр Кулябка и лучший ученик его – Георгий Конисский, которые, хотя и не ходили за знаниями далее своей Академии, но обладали ими в высшей степени. Кулябка одарен был от природы удивительно-твердым рассудком, и в этом отношении ему подобного никогда здесь не бывало. Но с этим вместе он соединял еще и огромную ученость. Ученики, полные к нему уважения и благоговения, не иначе его называли, как aureus benedicendus magister¹⁰⁰. Что за ум, что за познания во всех тогдашних науках, что за способности, что за ревность к своей профессорской должности были у Георгия Конисского, это ясно показывают оставленные им Философская и Богословская системы, которыми, бесспорно, превзошел он всех и предшественников своих и преемников: так они обработаны, так полны ученых сведений! Два преемника его, воспитанники здешней и вместе иностранных Академий, Манассия Максимович и Давид Нащинский перенесли сюда из Европы много современного просвещения. И так могла ли Академия не процветать, если бы при этих условиях даже все прочие наставники, действовавшие вместе с сими избранными, были людьми обыкновенных способностей и недалекого образования? Кому же известно, сколько силы, сколько движения может дать учебному заведению и один отличный профессор, и как долго ощутительно бывает благотворное его влияние? А здесь по такому профессору приходилось почти на каждое десятилетие. Впрочем, и между остальными наставниками есть люди не из обыкновенного разряда. Превосходнейшие ученики, а затем и преемники Прокоповича, Иосиф Волчанский, Иларион Левицкий и Амвросий Дубневич, имели довольно сил, чтобы продлить то движение, которое произведено их даровитейшим профессором; славный диалектик – Казачинский, лучший сотоварищ Георгия Конисского, подававший о себе, подобно ему, самые блестящие надежды, но похищенный раннею смертию, Тихон Александрович, известный знаток Греческого языка Варлаам Лящевский и известный проповедник Авраамий Флоринский: все это люди выше, чем обыкновенные. А знаменитость их даровитых наставников и избрание их самих в те же профессорские должности ручаются, что и они были достаточно приготовлены к своему служению.

Обратим теперь наше внимание на новый ряд известных наставников, бывших здесь с 1760 года по 1817.

Ректоры и Профессоры Богословия:

16. Самуил Миславский, с 1759 бывши только Иеромонахом, обучал Богословию и исправлял ректорскую должность, а с 10 Февраля 1761 г. произведен был в сан Братского Архимандрита и Ректора. В 1768 переведен в Николаевский монастырь, а с 28 Декабря того же года был Епископом Белоградским, потом Крутицким, потом Ростовским и наконец Митрополитом в Киеве, где и скончался 1796 г.

17. Тарасий Вербицский, из игуменов Кирилловских с 1768 Августа 12 до 1774 г. Января 16; потом был Ректором и Архимандритом в Новгородском Антониевом монастыре, потом в Хутыне и Иверском, а скончался, на покое, в Киевопечерской Лавре 1790 Февраля 24.

18. Никодим Панкратьев, по указу Св. Синода 18 Февраля 1774 г., удостоен степени Братского Архимандрита и Ректора; но в конце того же года скончался.

19. Кассиан Лехницкий с 1775 Апреля 24 до 1784 г., в коем скончался.

20. Варлаам Миславский из Архимандритов Ростовского Борисо-Глебского монастыря переведен 1784 г. Августа 10, а в 1786, за упразднением Братского монастыря, переведен в Златоверхо-Михайловский, и там скончался 1791, Июля 30.

21. Иероним Блонский, Архимандрит Златоверхо-Михайловский, был Ректором с 9 Октября 1791 г. до 1797, а скончался Архимандритом Николаевского монастыря, куда переведен он в 1795 г.

22. Феофилакт Слонецкий, Архимандрит Златоверхо-Михайловский, был Ректором с 17 Августа 1795 г. до 23 Апреля 1803; а с 10 Декабря 1798 г. Николаевским Архимандритом. В 1803 посвящен во Епископа Вологодского.

С 1808 был на покое в Киево-Печерской Лавре. Во время его ректорства обучал Богословию иеромонах Ириней Фальковский.

23. Ириней Фальковский, еще по указу Св. Синода от 17 Января 1799 г. произведенный во Архимандрита Гамалеевского монастыря с оставлением при Академии, определен с Апреля 1803 г. Ректором оной и Архимандритом Братского монастыря, в который тогда же переведен и штат Гамалеевского, по упразднении его; а указом 8 сентября того же года определен в Николаевский монастырь; 1804 г. Февраля 25, уволен от ректорской должности и преподавания Богословия; с 1807 г. был Викарием митрополии Киевской, потом Епископом Смоленским, и опять Коадъютором Киевским; скончался в Златоверхо-Михайловском монастыре 1823 года Апр. 29.

24. Иоаким Логановский с 30 Марта 1804 г. до 28 Ок. 1813 г., потом переведен в Курский Знаменский монастырь, и там 1817 г. скончался.

25. Иоасаф Мохов с 17 Января 1814 г. до 1817, в коем Марта месяца уволен от всех должностей, и определен в Киево-Печерскую Лавру на пребывание. Он был последний Ректор прежней Киевской Академии.

Префекты и Профессоры Философии:

21. Игнатий Микославич, около 1764 г.

22. Рувим Петулинский 1768 г.

23. Никодим Панкратьев с 1769 до 1773, а с 1773 г. обучал уже Богословию и исправлял ректорскую должность, за отсутствием Ректора Тарасия Вербицкого в С. Петербург на чреду.

24. Георгий Щербацкий, во время отсутствия Тарасия в С. Петербург, обучал Философии и исправлял должность Префекта в 1773 г., вместо Никодима Панкратьева.

25. Кассиан Лехницкий с 1773 г. до 1775; потом Ректор.

26. Иоанн Островский с 1774 Сентября 1 до 1785 г.; потом был Архимандритом Гамалеевским, потом Новгородско-Юрьевским, а с 1800 Епископом Пермским, где 1801 г. и скончался.

27. Димитрий Устинович с 1785 Января 12, в чине Игумена Золотоношского Красногорского монастыря; с 1-го Сентября того же года обучал Богословию вместо Ректора, будучи уже Игуменом Выдубицкого монастыря; с 1793 был Епископом Переяславским и Викарием Киевской митрополии. Скончался Епископом Смоленским 1805 г.

28. Амвросий Келембет с 10 Сентября 1791 до 1792 г., потом Воронежской Семинарии Ректор и Архимандрит Акатова монастыря, далее Ректор Новгородской Семинарии и Архимандрит Антониева, потом Юрьева Монастыря; с 1799 Епископ Оренбургский, с 1806 Архиепископ Тобольский, а с 1822 на покое в Полтавском Лубенском монастыре.

26. Афанасий Корчанов, в конце 1792 г. определен Академии Префектом и был до Августа месяца 1793 г.; с того времени именовался Вицеректором, будучи и Настоятелем Киево-Выдубицкого монастыря до 1799 г., в котором Апр. 8 переведен в первоклассный Черниговский Елецкий монастырь и был Черниговской Семинарии Ректором до 1811 г., в котором 5 Сент. посвящен во Епископа в Пензу.

27. Анатолий Ставицкий с 1793 был Академии Префектом и Богословия учителем до 1795 г., в котором перемещен в Киево-Печерскую Лавру; в 1801 г. произведен во Архимандрита Костромской епархии в Галицкий монастырь, после переведен в Ростовский Яковлевский, а потом в Новгородский Юрьевский.

28. Иннокентий Ставицкий с 1795 г. был Академии Префектом и Философии профессором до 1800 г,, в котором Мая месяца произведен во Архимандрита Каменец-Подольской епархии в Шаргородский монастырь, и был тамошней Семинарии Ректором, где и скончался.

29. Иоаким Логановский с 8 Мая 1800 г. до 30 Марта 1804 г. Он 1803 г. Сент., при звании Префекта и Философии профессора, произведен во Архимандрита Братского монастыря.

30. Мефодий Писнячевский с 1804 до 1810, в коем вызван в Александроневскую Семинарию дли инспекторской должности и преподания Философии, и был там Ректором Семинарии, с 1813 г. Епископом Викарием Новгородской митрополии, с 1816 г. Полтавским Епископом, а с 1824 г. Астраханским Архиепископом.

31. Иоасаф Мохов с 1810 – 1815 г. после был Ректором.

32. Мелетий Носков с 1814 г., а по увольнении Ректора Иоасафа, он обучал Богословию с исправлением ректорской должности и настоятельства Братского монастыря, будучи Архимандритом Выдубицкого, а с 1817 г. переведен в Черниговскую Семинарию Инспектором, профессором Богословия и Архимандритом Домницкого монастыря.

Между сими нет уже славных имен, подобных прежним; нет другого Прокоповича, другого Кулябки и Конисского. Система первого сделалась для преподавателей Богословия единственным руководством, образцом и почти святынею: – явный знак, что ни один из них не дерзал становить себя с ним на одну ногу. Самые лучшие из всех этих наставников, без всякого спора, были: Самуил Миславский, изъяснявший одно Богословие около 10 лет, и отличавшийся основательнейшими знаниями во всех науках, кои он преподавал здесь. Начав проходить должность наставника с самых низших классов, он особенно отличался всегдашним усердием к своему делу, к своим ученикам и всему училищу; любовь питомцев и слава сопровождали его во всех классах, кои по очереди оглашал он своими уроками. Другой – Тарасий Вербицкий, с богатыми дарованиями, обладавший и обширными сведениями и даром слова, и наконец – Ириней Фальковский, чрез которого Европейские училища вновь передали в Киевское часть своего света. Этот человек принадлежал к числу просвещеннейших мужей; все, к чему ни прикасался он, выходило из художнических рук его в лучшем виде. Математика, преподавание Немецкого языка, Философия доведены были им до возможной в то время степени совершенства. Все прочие Профессоры и учители, по крайней мере, ничем не засвидетельствовали нам, своим потомкам, того, что они принадлежали к людям особенным по своему уму и образованию; хотя самое избрание их в дело учебного служения ясно говорит, что они были к тому способны как по образованию своему, так и по заслугам.

Вторая причина, почему Киевская Академия неравно процветала в обе половины прошлого периода, заключается в учениках. В первое шестидесятилетие с самого начала на нее смотрели все, как на лучшее училище в России; ибо ее воспитанники занимали первые иерархические степени, и многие из них почитались первыми учеными и витиями духовными. Московская Академия не успела еще, по самой краткости своего существования, соперничествовать с нею, и сама даже получала из нее наставников; другие духовные училища только-что заводились, и большею частию её воспитанниками; училищ светских еще не было. Не мудрено после сего, если в Киевскую Академию стекалось юношество со всех сторон, и юношество даровитое, искавшее лучшего образования. В 1701 г. Пётр Великий снова предписал Митрополиту Варлааму Ясинскому принимать в неё приходящих из иных стран, хотя не прошло еще восьми лет, как точно такие же предписания он дал и Митрополиту и Академическому начальству: знак, что число этих приходивших было велико, и что потому-то их не так удобно здесь принимали. В 1736 г. вторично последовало Императорское повеление о том же предмете Митрополиту Рафаилу Заборовскому¹⁰¹. Известно, между прочим, что сюда, как в более цветущее училище, прислан был около 1734 г. и Ломоносов, после того, как в Московской Академии он успел уже превзойти всех своих товарищей. Конечно, в таком количестве воспитанников очень много было молодых людей с счастливыми способностями, отлично успевавших и выходивших потом прекрасными наставниками и вообще умнейшими членами для всех сословий. Совсем другое видим в последнюю половину периода. Московская Академия не только успела уже поравняться с Киевскою, но и превзойти ее, и многие воспитанники начали переходить в нее отселе (на прим. Бантыш-Каменские Рубан и друг.). Многие Семинарии, прежде других основанные, начали также процветать; таковы особенно: Харьковская, Черниговская, Новгородская, С. Петербурская – Александронеская, и тем самым привлекать иногда и в себя воспитанников из Киева, или по крайней мере тех, кои в прежние времена, не зная других хороших училищ, кроме Киевского, непременно в него бы поспешили. В 1755 г. явился, наконец, Московский Университет: слава первых его профессоров, новость некоторых в нем наук и счастливые виды в будущем еще более лишили Академию Киевскую питомцев и, надобно заметить, питомцев даровитейших и более других успевавших. Вскоре появились Медико-Хирургические училища, – и питомцы Киевские обратились сюда целыми десятками, и опять юноши, более других надеявшиеся на свой способности и на приобретенный запас познаний: значит, лучшие и первые между своими товарищами.

Потому-то высшие классы почти постоянно начали беднеть учениками, хотя низшие всегда оставались также богаты, и хотя в оные и теперь еще ежегодно просились ученики из-за границы. А при таких обстоятельствах училища, что могли сделать дельного наставники, как бы они ни были умны и учены?

Наконец, последнюю причину рассматриваемой нами разности можно положить в самых науках, здесь преподававшихся. Когда в Россию – в светские училища, введено новое образование, начавшее проникать и в некоторые духовные; можно ли было юношам, воспитывавшимся в здешней Академии, по-прежнему, оставаться с любовию к ее старинному схоластическому способу обучения, сделавшемуся теперь анахронизмом? Необходимость требовала, чтобы прежние руководства заменены были другими; надобно было ввести некоторые новые науки, а устаревшую методу преподавания, слишком уже прискучившую, заменить лучшею. Все это сделано: руководства изменены по Философии в 1752 г., по Риторике и Поэзии в 1776; некоторые новые науки введены в 1784 г. Преосв. Самуилом; а переменить методу преподавания на другую, введенную тогда в народные Русские училища, повелела высочайшим указом Императрица Екатерина II в 1785 г. Мая 15, вместе с тем, как Св. Синод предписал принять в руководство и самые классические книги тех училищ.

Вслед за появлением здесь новых наук и руководств, вместо прежних, вскоре явились и новые лучшие наставники: шесть отличнейших студентов посланы были Преосв. Самуилом для приготовления себя к профессорской должности, – четыре в Московский¹⁰², а два в Виленский Университеты, и, по возвращении, около 1790 г. заняли здесь различные кафедры. Вскоре явились и способнейшие воспитанники: с 1798 г. по Указу Св. Синода, сюда стали вызывать самых надежных и успешных учеников из восьми Семинарий: Новороссийской. Черниговской, Минской, Брацлавской, Белгородской, Харьковской, Переяславской и Житомирской. С этого времени Академия снова начала более и более возвышаться.

Не легко было, особливо по причине малоизвестности исторических памятников, и в оба предшествовавшие периода указать и исчислить все услуги Киевской Академии, какие оказала она просвещению России и православной ее Церкви. Но гораздо труднее, по той же причине, это удовлетворительно изобразить в настоящий период, который, по объему своему, равняется обоим прежним вместе, а но степени просвещения в Академии и по числу ее воспитанников, даже превосходит оные. Мы изложим только то немногое, что заподлинно известно: к счастию, и оно есть уже ряд прекрасных зрелищ, из коих одно восхитительнее другого.

Посмотрите на архипастырские кафедры в России в продолжение осьмнадцатого века: кто занимает их? Большею частию питомцы Киевской Академии. Взгляните прежде всего на кафедру Митрополии Киевской, и на ней одной уже вы увидите попеременно восемь Киевских ученых: Варлаама Ясинского¹⁰³ Иоасафа Кроковского, Рафаила Заборовского, Тимофея Щербацкого, Арсения Могилянского, Гавриила Кременецкого, Самуила Миславского и Гавриила Банулеско. Перенеситесь мыслию на кафедру иерархии Московской; в 1742 году¹⁰⁴, по указу Императрицы Елисаветы Петровны, она только-что учреждается с наименованием Московской и Владимирской, – и кто ж является на ней в продолжение первых тридцати летъ? Преосвященные Иосиф Волчанский, Платон Малиновский, Тимофей Щербацкий и Амвросий Зертыш-Каменский – все Киевские академисты. Обратите взор на кафедру иерархии С. Петербургской, учрежденную вместе с Московскою; – и пред вами снова, в первые тридцать лет существования сей иерархии, пять архипастырей из Киевских же студентов: Никодим Сребринский, Феодосий Янковский, Сильвестр Кулябка, Вениамин Пуцек-Григорович, Гавриил Кременецкий. Теперь, если угодно, пересмотрите одну за другою несколько других архипастырских кафедр в России, – Белогородскую: и вы увидите на ней Епифания Тихорского, Иоасафа Горленко, Луку Конашевича, Иосифа Миткевича, Порфирия Крайского, Самуила Миславского, Аггея Колосовского и Феоктиста Мочульского; Псковскую и Изборскую: тут Феофан Прокопович, Рафаил Заборовский, Стефан Калиновский, Симон Тодорский и Вениамин Григорович; Тобольскую и Симбирскую: и здесь поочереди являются пять Преосвященных из тех же питомцев: – Св. Димитрий Туптало, Иоанн Максимович, Никодим Сребринский, Арсений Мацеевич и Сильвестр Гловацкий; Переяславскую и Полтавскую: тут опять четыре – Димитрий Устимович, Амфилофий Леонтович, Сильвестр Лебединский и Мефодий Писнячевский; Черниговскую и Новгород-Северскую: еще шесть – Никодим Сребринский, Амвросий Дубневич, Ираклий Комаровский, Кирилл Лящевецкий, Феофил Игнатович и Иерофей Малицкий. Словом: переберите списки архипастырей всех епархий Русских, и вы не найдете ни одной, которые бы не видели у себя нескольких, или, по крайней мере, одного Преосвященного из образовавшихся в Киевской Академии – сего, как прилично назвать ее здесь, рассадника Российских иерархов восемнадцатого века. Сколько же пользы просвещению отечества принесли все эти архипастыри уже одними своими поучениями, коими они почти в одно время оглашали всю Россию во всех ее концах и пределах, архипастыри, которые, для своего времени и места, все были мужи просвещенные! Сколько жертв принесли они на алтарь Церкви Православной, подвизаясь, для блага ее, целую жизнь и ревностно охраняя ее от лжеучений и лжеучителей!

Одни из сих архипастырей принадлежали в свое время к числу известнейших ораторов и ученых, другие, кроме того, имели случай быть поборниками православия по преимуществу, и даже страдальцами за него.

Из числа первых¹⁰⁵ замечательнейшие – Рафаил Заборовский, Митрополит Киевский: кроме различных сочинений духовного содержания, он писал весьма много поучений, он из всех их напечатаны были только два; в 1735 г., при жизни его; Амвросий Юшкевич, Архиепископ Новгородский, и Арсений Мацеевич, Митрополит Ростовский, также оставившие весьма много поучений в рукописях, но только немногие в печати: рукописные поучения последнего в нескольких книгах сохраняются в библиотеке Ярославской Семинарии; Амвросий Зертыш-Каменский, Архиепископ Московский: из собственных сочинений сего архипастыря напечатаны были некоторые слова и служба Св. Димитрию Ростовскому, составленные по правилам Греческих канонотворцев, а из переводов с Греческого: Послания Св. Игнатия, Епископа Антиохийского, огласительные поучения Св. Кирилла Иерусалимского, Богословие Св. Иоанна Дамаскина, и с Латинского – Гроциево рассуждение против атеистов и натуралистов; Парфений Сопковский, Епископ Смоленский: из поучений его напечатано только одно, но он вместе с Георгием Конисским сочинил известную книгу – о должностях приходских Священников, имевшую несколько изданий; Самуил Миславский, Митрополит Киевский, издавший Богословские лекции Феофана Прокоповича и трактат Адама Зерникава о происхождении. Св. Духа; из собственных его сочинений напечатаны были несколько поучений и приветственных речей Императрице (три из них на трех языках – Греческом, Латинском и Немецком), и еще небольшое сочинение на Русском и Латинском языках, под именем – догматы, православной веры Кафолической и Апостольской церкви первейшие, и к верованию ради получения вечного спасения самонужнейшие; Сильвестр Лебединский, Архиепископ Астраханский: он перевел и дополнил книги – нетленная пища и приточник Евангельский, и собрал из разных авторов классическое сокращение Богословия на Латинском языке; Феоктист Мочульский, Архиепископ Курский и Белоградский: кроме поучительных слов, из коих некоторые напечатаны, он сочинил и издал до десяти кратких классических книг; Ириней Фальковский, Епископ Чигиринский, который составил систему Догматического Богословия, по плану Феофана Прокоповича, толкования на послания Св. Апостола Павла к Римлянам и Галатам, сокращение церковной хронологии, два календаря с историческими статьями – все эти сочинения напечатаны; и еще изъяснения на все четырнадцать посланий Апостола Павла, несколько томов поучительных слов и бесед, сокращение церковных прологов на весь год, сокращение смешенной Математики Волфиевой, размышления ежедневные и многие Латинские стихотворения – сочинения неизданные доселе.

Между славными витиями и учеными в свое время почитались: 1) Симон Тодорский, приобретший себе отличное уважение от народа, когда толковал еще при Академии Киевской но воскресным и праздничным дням так называемые большие инструкции, и потом поддержавший свою славу до конца жизни многочисленными поучениями, из коих изданы только два. Известны также в печати два его перевода, сделанные им ещё во время обучения за границей; это – сочинения Иоанна Арндта об истинном Христианстве и наставление к истинному познанию и душеспасительному употреблению страдания и смерти Господа и Спаса нашего Иисуса Христа; а прочие его сочинения гомилетические и филологические, особенно касающиеся восточных языков, хранятся рукописными в Императорской Публичной Библиотеке. Достойно замечания, что он, как один из лучших современных богословов Русских, избран был в законоучителя сперва для Великого Князя Петра Федоровича, и потом для Августейшей невесты его Екатерины Алексеевны. 2) Сильвестр Кулябка, Архиепископ С.-Петербургский, другой славный богослов Русский: его поучения, из коих издано только десять, отличаются строгою рассудительностию и нравоучением. 3) Арсений Могилянский, Митрополит Киевский: за превосходный дар проповедания, доставивший ему славу еще в бытность его учителем в Московской Академии, он взят был, для прохождении должности проповедника, к Высочайшему двору, и впоследствии, когда был уже Архиепископ Переяславля Залесского, в вознаграждение проповеднических трудов своих, получил от Императрицы Елисаветы Петровны драгоценнейшую панагию, в 60 000 рублей. Из многочисленных его сочинений изданы были только некоторые проповеди в 1743 году. 4) Кирилл Лящевецкий, Епископ Черниговский, которому Сумароков в своей статье о Российском духовном Красноречии приписал особенную похвалу, и 5) Георгий Конисский, Архиепископ Белорусский, восхищавший Белоруссию своими умными и трогательными поучениями, и удивлявший иногда даже самих иностранцев. Кому не известны две превосходные его речи – одна, сказанная им на Латинском языке в Варшаве в 1765 году Июля 27 д. пред Королем Станиславом Понятовским, немедленно переведенная на Польский, Немецкий, Французский и Русский языки, и с особенным любопытством читанная по всей Европе в разных иностранных ведомостях, и другая – Императрице Екатерине II, по прибытии ее в Мстислав, которую Императорская Российская Академия издала в образец красноречия с критическим ее разбором. Впрочем, и многие другие поучения Конисского доселе еще могут служить образцами по строгости и естественности порядка, по силе и убедительности доказательств и по выразительности слога; а все вообще и ныне могут быть читаны с особенным наслаждением и с особенною пользою для ума и сердца.

Особенными поборниками православия из этих же иерархов были: Арсений Мацеевич, поправивший и издавший книгу Тверского Архиепископа Феофилакта Лопатинского – Обличение неправды раскольническия, с собственным предисловием, а между тем сочинивший и свое Обличение на раскольников, доселе хранящееся в рукописи в библиотеке Св. Синода; Георгий Конисский, ревностнейший защитник и православия и православных на западе России, терпевших величайшие гонения от Униатов, и сам один из числа таких страдальцев; наконец Амвросий Зертыш-Каменский, потерпевший за ревность свою в пользу Церкви и отечества мученическую смерть в Москве, во время язвы, от взбунтовавшейся суеверной черни.

Посмотрите теперь на другие степени иерархии в Российской Церкви в продолжение восемнадцатого века: пред вами новый ряд питомцев Киевской Академии. Число их почти безмерно; в свое время многие из них были также известными учеными и славными витиями; как например: 1) Антиохийский монах, Василий Григорович Барский – знаменитый наш путешественник, который с двадцатилетнего возраста всю остальную жизнь свою (25 лет) странствовал пеший по разным св. местам Европы, Азии и Африки. Он оставил по себе очень обстоятельные записки о всех своих путешествиях, отличающиеся беспристрастием, верностию и весьма часто ссылками на Греческих писателей, как древних, так и среднего века; а при записках около 150 видов, планов и фасадов, снятых им с знаменитейших мест и зданий. 2) Архимандрит Михаил Козачинский, сочинитель панигирика Графу Алексею Григорьевичу Разумовскому, написанного стихами на Русском, Польском и Латинском языках, и другого стихотворного приветствия Императрице Елисавете Петровне, на тех же трех языках, по случаю прибытия ее в Киев в 1744 году; 3) Архимандрит Севского Брянского монастыря Феодосий Сморжевский, бывший миссионером в Китае, и составивший там Обстоятельную историю Российско-Пекинской миссии и всех бывших там наших миссионеров, из коей некоторые отрывки были напечатаны в Сибирском Вестнике; 4) Иеромонах Лубенского Мгарского монастыря Иаков Блонницкий, который, будучи профессором Греческого языка в Московской Академии, сочинил для своих учеников на Латинском языке краткую Греческую Грамматику, и перевел для них на Славянский язык «Энхиридион» Эпиктета или ручную книгу. Потом, по указу Св. Синода, он трудился в исправлении Славянской Библии, и перевел с Греческого три книги: о священстве св. Златоуста, о соборе Иерусалимском, бывшем при Патриархе Досифее против заблуждений Кальвинистов в 1672 году, о небесной и церковной Иерархиях Дионисия Ареопагита. Спустя немного, для лучшего познания словесности Греческих Отцов, Блонницкий отправлялся в самую Грецию, на Афонскую гору, и там целые восемь лет занимался пересматриванием в монастырских библиотеках древних Греческих рукописей церковных и сводом их с Славянским переводом, вследствие чего составил два огромных лексикона Еллино-Славянский и Славено-Еллино-Латинский, заключавшие в себе до восьмидесяти тысяч слов. По возвращении своем в Киев, он еще десять лет трудился как над усовершенствованием прежних, так и над составлением нового Латино-Славянского Лексикона; но, к сожалению, не окончивши всех сих трудов, и не издавши ни одного из своих сочинений и переводов, скончался. 5) Другой известнейший Эллинист и товарищ его по Академии, Архимандрит Варлаам Ляшевский. Он перевел книгу: Зерцало должности Государевой, которую и поднес Императору Петру III при посещении его Киевской Академии в 1743 г,, и сочинил Историю и подробное показание всех поправок Славянской Библии, напечатанные вместо предисловия к первому изданию исправленной им Библии. 6) Архимандрит Братского монастыря Манасия Максимович, писавший разные стихотворения и Богословские книги, из коих один трактат: о различии Римской и Греческой церкви на Латинском языке и напечатан; 7) Архимандрит Давид Нащинский. Кроме частого упражнения в проповедании слова Божия, он занимался многими переводами с Немецкого языка, перевел с Русского на Латинский язык сочинение Феофана Прокоповича: о неудобоносимом иге, собрал и издал несколько Латинских переводов, писем и других сочинений сего знаменитого архипастыря, издал и другую книгу, составленную им из разных небольших отечественных сочинений. К числу просвещенных пастырей своего времени принадлежали также Архимандриты: Виктор Лодыжинский и Тарасий Вербицкий, пользовавшиеся славою искусных проповедников, Протоиерей Михаил Шванский, сочинявший много ученых школьных рассуждений и поучений, хотя из них напечатаны немногие; и еще два Архимандрита – Авраамий Флоринский и Иакинф Карпинский. Первый, по указу св. Синода, исправлял старинный перевод бесед Св. Иоанна Златоустого на Евангелистов Матфея и Иоанна, и говорил множество поучений; а последний составил и издал сокращение Догматико-Полемического Богословия на Латинском языке, также собрание своих поучительных слов, и перевел, по поручению князя Потемкина-Таврического, на Латинский язык Духовный регламент с присовокуплением трактата Феофана Прокоповича о правильном разводе мужа с женою.

Славными проповедниками из тех же воспитанников были: 1) Евстафий (в монашестве Епифаний) Могилянский, сперва Полтавский Протоиерей, а потом Архимандрит. Подобно брату своему Арсению, за отменный дар проповедничества он взят был, по именному указу (1743 г.), в проповедники ко Двору, и там, вместе с братом своим, пользовался особенным от всех уважением. 2) Макарий Петрович, Архимандрит и Тверской Семинарии Ректор, (он докончил свое образование в Академии Московской), обладавший превосходным красноречием и превосходным даром произношения. Проповеди его и по внутреннему достоинству своему равнялись с лучшими тогдашними, и долгое время служили образцами: Он сочинил также полные системы Философии и Богословия, из коих последняя неоднократно была издаваема, как лучшая в своем роде. 3) Наконец, Иоанн Васильевич Леванда Протоиерей Киево-Софийского собора, совмещавший в себе в некоторой степени все необходимые качества, какие должен иметь истинный христианский оратор, – и внутренние: возвышенный ум, доброе сердце, горячее христианское чувство, которым проникнуты все его сочинения, и внешние: сильное увлекательное красноречие, открытый и благородный вид и удивительную, обворожившую всех, способность произносить.

Известно, что в восемнадцатом столетии заводились в России духовные училища, и здесь также главными действователями были по преимуществу Киевские питомцы.

Первое духовное училище, если не вновь заведенное, зато почти совершенно преобразованное Киевскими воспитанниками, была Московская Славяно-Греко-Латинская Академия, основанная в 1685 г., по указу Государеву, двумя ученейшими Греками – братьями Лихудами. Она, при их ревности и заботливости, быстро было подвинулась к совершенству; но с удалением от нее этих первых учителей, с удалением и двух достойнейших учеников и преемников их, она начала было приходить уже в упадок. Петр 1, от проницательного взора коего ничто не могло укрыться, желая не только поддержать ее, но и возвысить, повелел Рязанскому Митрополиту Стефану Яворскому, бывшему тогда местоблюстителем патриаршего престола, найти для нее искусных наставников и распространить в ней круг наук; ибо дотоле обучение ограничивалось в ней преподаванием Грамматики, Пиитики (на Греческом языке), Риторики и Философии (на Греческом и Латинском), а Богословия еще не было. Яворский в 1701 году вызвал из Киева лучших студентов, которые ввели в нее уже полный круг наук, какие читаны были тогда в Киеве, ввели в нее и ту же методу преподавания и все те же обыкновения, как училищные, так и домашние, словом: дали ей и дух и внешний вид Академии Киевской. С этого времени Московская Славяно-Греко-Латинская Академия более тридцати лет находилась под исключительным влиянием Киевских воспитанников. Из них были ее протекторы, как с 1701 г. по 1722 год Стефан Яворский, а по 1731 год Гавриил Бужинский. Из них же были почти и все ее тогдашние начальники и лучшие наставники, как – Сильвестр Крайский, первый Ректор и первый профессор Богословия; Феофилакт Лопатинский, бывший сперва Префектом потом Ректором, Св. Иннокентий Кульчинский и Гавриил Бужинский – оба Префекты, Герман Концевич и Стефан Калиновский – Префекты и Ректоры. Не редко и после сего долгое время Академия Московская получала из Киевской лучших наставников, каковы были: Порфирий Крайский – Префект и Ректор, Варлаам Лящевский и Гедеон Сломинский – Ректоры, и Иаков Блонницкий учитель Греческаго языка¹⁰⁶.

Между тем, как Стефан Яворский заботился об усовершенствовании порученной ему Академии, ближайший его сотоварищ и друг Св. Димитрий Туптало, прибывши в свою Ростовскую паству, зараженную в то время разными раскольническими толками, и не находя в ней просвещенных пастырей, которые могли бы вразумлять заблуждших и соблазняемых, решился на собственном иждивении завести, для приготовления пастырей церкви, Семинарию, разделил ее на три класса, собрал учеников, отыскал наставников и имел над нею такой близкий надзор, что весьма часто сам давал юным питомцам своим уроки, и объяснял Слово Божие: действия, к коим способны только души возвышенные и благородные, истинно любящие своих ближних, свою святую веру и благо своей отчизны. Это второе училище, одолженное питомцу Киевской Академии своим существованием в восемнадцатом веке¹⁰⁷.

С 1721 г., когда Петр Великий духовным регламентом положил в числе должностей каждого епархиального Архиерея заводить при домах своих дух. училища, воспитанники Киевские являются в числе первых исполнителей его Высочайшего определения.

Гавриил Бужинский, Синодальный в то время Советник и Архимандрит, получил от самого Монарха, вместе с должностию, и название Директора и Протектора школ и типографии.

В том же году Архимандрит Алексадроневского монастыря Варлаам Галенковский, один из питомцев Киевских, заводит в своем монастыре училище, в котором, на первый раз, было до 118 детей всех сословий, и почти две трети этих воспитанников на содержании монастырском¹⁰⁸.

В следующем году другой Киевский воспитанник, Белогородский Епископ Епифаний основывает¹⁰⁹ в Белгороде полную Семинарию, в которой недоставало только одного Богословского класса, и вызывает в нее из Киева на должности учительские желающих студентов. Чрез четыре года он переводит ее в Харьков, оставивши в Белгороде только низшие школы, и там, при содействии генерал-фельдмаршала Голицына, снабдившего ее вотчинами, и Генерал-Майора Шидловского, пожертвовавшего для помещения ее собственный каменный дом, совершенно обеспечивает ее содержание на будущее время, а Киевская Академия снова присылает туда наставниками своих студентов.

В 1722 году учреждена школа в Рязани¹¹⁰, по повелению Митрополита Рязанского Стефана Яворского, вскоре впрочем, за недостатком учителей, упраздненная, и уже в 726 году снова заведенная Гавриилом Бужинским, Епископом Рязанским.

Тогда же (в 726 году) и в глубине Сибири, где никогда не слышали ни об учении ни о просвещении, в Иркутском Вознесенском монастыре основывается воспитанником Киевским училище, в которое, кроме Русской грамоты и письма, введено было и обучение языку Монгольскому. Св. Иннокентий Кульчинский¹¹¹, подобно Святителю Ростовскому, имел над ним самый постоянный и близкий надзор до самой своей кончины, после которой, к несчастию, и школа его, за недостатком покровителей и учителей, упразднилась.

В 728 году заведены Киевскими воспитанниками две школы – одна во Пскове¹¹² Епископом Рафаилом Заборовским, вскоре преобразованная в Семинарию, и видевшая в продолжение тридцати лет в мудрых, образовавшихся в Киеве, Псковских Архипастырях самых ревностных и просвещенных своих покровителей и защитников; другая, более похожая на Семинарию, лучшая в свое время между всеми Русскими школами, основанная в С. Петербурге Архиепископом Феофаном Прокоповичем, который содержал ее при собственном доме на Карповском подворье, и всячески старался о ее процветании. В ней обучали Грамматике, Пиитике, Риторике, живописи, вокальной и инструментальной музыке, Воспитанников до самой его кончины было около 60 человек; они поступали учителями в другие заводившиеся училища.

В 731 году положено начало Семинарии Воронежской¹¹³, которая, при первоначальном своем обзаведении, более четверти столетия имела наставников исключительно из Киевской Академии. Так, с самого основания ее Епископом Иоакимом Струковым и до его смерти (в 1742 году), после которой классы на время этой школы закрылись, единственным учителем в ней был некто Иеродиакон Порфирий, нарочито для этого приглашенный Преосвященным из Киева. До сих пор она была только Латинским училищем. С 45 года, когда, по заботливости Преосв. Феофилакта, в ней снова началось учение и открыты уже семинарские классы, опять единственным наставником ее является другой студент Киевской Академии – Лукьян Стасевич, который, начавши обучение детей с букв, один объяснял им потом Инфиму, затем Грамматику, Синтаксис, далее Поэзию и наконец Риторику. Уже сделавшись исключительно учителем Риторики, он стал избирать в помощь себе лучших из старших учеников своих, для преподавания уроков в классах низших. По увольнении его от Семинарии в 1748 году, место его занял опять студент Киевской Академии – Феодор Семенов, который в продолжение трех лет оставался единственным ее начальником и наставником. В 1751 году, когда вздумали ввести в Семинарию преподавание Философии, вызван был для этого из Киевской Академии студент Прокл Бухартовский, человек очень умный, деятельный и ревностный к просвещению. Доказательствами его ума и деятельности могут служить две составленные им книги: Философия по руководству Аристотеля для учеников, и Симфония на притчи Соломоновы, обе доселе хранящиеся в Семинарской Воронежской библиотеке. А его ревность к просвещению доказывает то, что он убедил Преосв. Феофилакта завести при Семинарии библиотеку, для составления коей сам отправлялся в Киев; и накупил там лучших и более нужных книг. Так продолжалось до 1766 года, когда, по приглашению Преосв. Тихона I, в Семинарию Воронежскую начали приходить многие учители из разных мест и когда, прежде всех других, прибыли к нему из Киевской Академии два студента: Петр Федоров и Яков Костенский. Впрочем, и в последствии времени Семинария сия часто получала себе от Академии Киевской наставников: таков был иеродиакон Владимир Доримендовский, приглашенный в 1773 году на открытую в ней кафедру Французского языка.

В 1732 году основано Киевским воспитанником Преосв. Феофилактом Лопатинским Греко-Латинское училище в Твери, в которое потом (в 1739 г.), для преобразования его в Семинарию, вызваны были Преосв. Митрофаном многие учители из Киева, и между ними, известный любитель и знаток Греческого языка Блонницкий¹¹⁴.

Теперь следует нам сказать еще о двух училищах, которые, при первоначальном своем заведении, находились исключительно под влиянием Киевских воспитанников; это Семинарии Казанская и С. Петербургская Александро-Невская, впоследствии преобразованные в Академии. Кто были первыми учителями в Казанской школе, заведенной в 1723 году, в которой обучали только букварю и Славяно-Российской грамматике, неизвестно. Но в 1733 году, когда в Казани учреждено уже Славяно-Латинское училище, первыми учителями являются в нем два Киевских студента – Стефан (в монашестве Сильвестр) Гловацкий и Василий (в монашестве Вениамин) Пуцек-Григорович, которые, начавши обучать учеников своих с низших классов, преподавали им все тогдашние науки до Философии, одну за другою. С 1738 года, когда там заведена была полная Семинария, первыми преподавателями являются Киевские же питомцы: первым профессором Философии досталось быть Вениамину Пуцек-Григоровичу, а первым профессором Богословия Феофилу Игнатовичу, тоже Киевскому студенту. Притом все эти учители были друг за другом и первыми Префектами и первыми Ректорами новозаводившейся Семинарии. В 1751 году Июня 7, по письменному прошению Казанского Епископа Луки Конашевича, высланы были в эту Семинарию из Киева еще два учителя – Филипп Ядрыло и Григорий Халчинский. Наконец, в 1797 году, когда Семинария сия возведена на степень Академии (до 1814 г.), первым ее Ректором и первым профессором Богословия является в ней еще Киевский воспитанник Сильвестр Лебединский. Между тем два просвещенных архипастыря– Лука Конашевич и за ним Вениамин Пуцек-Григорович, оба образовавшиеся в Киеве, составили для нее своими пожертвованиями богатую библиотеку, и своими заботами весьма много содействовали ее процветанию. Александро-Невская Семинария основана в 1732 году; но действительное обучение в ней началось уже в 1736 году при Архимандрите Стефане Калиновском. С сего времени и здесь, как в Казанской Семинарии, первыми учителями были два Киевских студента: Андрей (в монашестве Амвросий) Зертыш-Каменский и Григорий (в монашестве Гавриил) Кременецкий, заступивший место иностранца Адама Селлия, вскоре отставшего от учительской должности; и здесь, как в Казанской Семинарии, эти два человека в продолжение 12 лет были преподавателями всех наук, начиная от низших до высших классов; и здесь, как там, один (Гавриил) из этих всеклассных учителей (в 1742 г.) был наконец первым Ректором новозаведенной ими Семинарии, другой (Амвросий) первым Префектом. И замечательно, что оба они были определены к сим должностям самою Императрицею Елисаветою Петровною, за их отличное усердие в воспитании юношества¹¹⁵.

В 1738 году Преосв. Лука Конашевич, воспитанник Киевский, учредил Семинарию в Великом-Устюге, тогда же получившую первых учителей из Киевской Академии, в числе которых находился и бывший впоследствии славным проповедником Евстафий Могилянский. Семинария эта с 1786 года, по упразднении Велико-Устожской епархии, соединена с Вологодскою¹¹⁶.

В том же году учреждена и другая Семинария, Переяславская, в которую поступили первыми учителями Киевские же студенты¹¹⁷.

В 1739 году Июля 17 Смоленский Епископ Гедеон просил у Киевского Митрополита Рафаила из Академии его учителей, могущих учить Философию, Риторику и Пиитику, которые могли бы successive учить и Теологию¹¹⁸, и четыре лучшие студента немедленно высланы были из Киева для образования Семинарии Смоленской, в которую и после, по прошениям того же Преосв., не раз поступали отсюда новые учители, напр. в 1745 и 1751 годах, как видно из дел архива.

Семинарии Коломенская и Новгородская также одолжены первоначальным заведением и устройством своим единственно Киевским воспитанникам. Первая, под именем Русской школы, известна была с 1723 года, по сделалась Семинарией уже в 1740 году. И это преобразование совершено студентом Киевской Академии, бывшим в ней первым учителем Латинского языка, Лукьяном Стасевичем, тем самым, который, спустя шесть лет, был первым насадителем просвещения и в Воронеже. В следующем году, при Преосв. Савве, вызваны были в Коломенскую Семинарию из Киева и другие учители, которые начали преподавать все науки до Философии. Преемники Саввы – Преосв. Гавриил Кременецкий (в 1749 г.) и за ним Порфирий Крайский (до 1763 г.), оба обучавшиеся в Киеве, желая открыть в ней остальные высшие классы – Философский и Богословский, нарочито посылали воспитанников ее в Московскую Академию, чтобы приготовить в них лучших для того наставников. С 1772 года Архимандрит и Ректор сей Семинарии Иакинф Карпинский, из воспитанников Киевских, первый начал читать в ней курс Богословия. Эта Семинария с 1797 года переведена в Тулу, а в Коломне осталось только малое училище¹¹⁹. Семинария Новгородская заведена еще в 1706 году братьями Лихудами, потом в 1728 году упразднена, а вместо нее учреждено было училище в С. Петербурге, при доме Феофана Прокоповича; наконец по смерти его состоялся Высочайший указ открыть ее снова в Новгороде. Первыми основателями ее были два Преосв. из Киевских воспитанников: Амвросий Юшкевич, который, кроме ревностных попечений своих об устроении принадлежащих к ней зданий, имел особенную любовь и к ее наставникам и питомцам, содержал многих из них на собственном иждивении, поощрял разными подарками, и по смерти завещал Семинарии свою многочисленную библиотеку; и преемник его Стефан Калиновский, который также продолжал заботиться о ней и также завещал ей свою библиотеку. Первыми учителями в ней опять досталось быть Киевским студентам: Иннокентию Мигилевичу, долгое время преподававшему в ней все науки до Философии; Иосифу Ямницкому, который первый начал читать в ней курс Философии и потом Богословия, Иоасафу Миткевичу и Порфирию Сопковскому, постепенно преподававшим науки почти во всех семинарских классах и наконец Философию и Богословие: все они были друг за другом Префектами и Ректорами Семинарии¹²⁰.

В 1742 году заведена еще Семинария, в которую приглашены были на учительские должности Киевские студенты и, между прочими, славный в последствии проповедник Кирилл Лящевецкий. Это Семинария Троицко-Сергиевой Лавры. Вторым Ректором в ней был обучавшийся в Киевской Академии Иеромонах Гедеон Сломинский¹²¹.

В 1747 году воспитанник Киевской Академии, Митрополит Арсений Мацевич завел полную Семинарию в Ярославле, а в 1776 году другой воспитанник той же Академии, Епископ Самуил Миславский учредил принадлежащее к этой Семинарии училище в Угличе¹²².

В 1750 году основана Семинария во Владимире на Клязьме, куда для учительства приглашены Киевские студенты, из числа коих Авраамий Флоринский был в ней в 762 г. и Ректором¹²³.

В 1757 году Преосв. Георгий Конисский основал Семинарию Могилевскую, и сначала за недостатком учителей открыл в ней только низшие классы, испросив тогда же у Российского Правительства на содержание ее по 400 рублей ежегодно. В 1780 году, открывши в ней кафедры для наук Философских, Богословских и других, и для языков Еврейского, Греческого и Польского, он вызвал на эти кафедры из Киевской Академии студентов – Скальского, Богуславского, Григоровича, Пиючевского, Цветковского и Горбачевского, между тем построил для нее огромное здание и исходатайствовал возвышение оклада ее до 2,500 рублей¹²⁴.

Вот несколько духовных училищ и Семинарий из заведенных воспитавшимися в Киевской Академии! Говорим: несколько, – ибо, конечно, если бы собрать подробные сведения об учреждении всех духовных училищ, то открылось бы, что и другие из них одолжены первоначальным своим обзаведением воспитанникам той же Академии. Не проходило ни одного года, в который бы многие из питомцев Киевских, по беспрестанным приглашениям, не поступали в разных семинариях на учительские должности; не проходило года, в который бы другие не отправлялись сами на те же должности, бывшие для них выгоднейшим родом службы; и это продолжалось постоянно до самого конца древней Академии. Следующие слова Смоленского Епископа Гедеона ясно показывают, как смотрели тогда, в сем отношении, на Киевскую Академию: «Изобиловала всегда учеными людьми Академия Киевская, и имела себе честь сицевую, что от нее, аки с преславных оных Афин, вся Россия источник премудрости почерпала, и все свои новозаведенные училищные колонии напоила и израстила¹²⁵». И вот, между прочим, причина, почему все семинарии, существующие в России, суть как бы копии, снятые с древней Киевской Академии; почему во всех их первоначально преподаваемы были те же науки, по тем же руководствам и методе; почему в большей части из них доселе еще живы ее училищные обыкновения и порядки, которые в ней давно уже не существуют.

Взгляните на более важные лица и в других сословиях нашего отечества в восемнадцатом веке: вы встретите и между ними многих воспитанников Киевской Академии, одолженных ей или полным своим образованием, или по крайней мере первоначальным.

Из числа первых знаменитейшие:

1. Козицкий Григорий Васильевич, сперва бывший частным учителем в разных знатных домах, потом проходивший некоторые гражданские должности, и наконец Статс-Секретарь Императрицы Екатерины II, – человек, удивлявший всех знавших его своими необыкновенными способностями, образованием и благоразумием. Он перевел на Латинский язык Наказ комиссии и издавал журнал: Всякая всячина¹²⁶.

2. Безбородько Александр Андреевич, сначала управитель канцелярии славного Задунайского и член Малороссийского Генерального суда, потом первый Секретарь Императрицы Екатерины II, пользовавшийся неограниченною ее доверенностию, затем второй член Министерства иностранных дел и директор почт, наконец при Императоре Павле Канцлер и Светлейший Князь Русский, – человек с умом гибким, проницательным, всеобъемлющим и с памятию необыкновенною. Важные услуги, оказанные им своему отечеству на дипломатическом поприще, велики и многочисленны¹²⁷. Соразмерно им, было и возведение его на верх почестей.

3. Завадовский Петр Васильевич, более 50 лет пробывший в действительной и самой полезной для отечества службе. Императрица Екатерина II удостоила его участвовать вместе с нею в сочинении Наказа Комиссии, сего бесценного плода глубоких ее размышлений и познаний в законодательстве. Более всех других он участвовал и в составлении Учреждения о Губерниях; высочайше утвержденного 7 Ноября 1775 года; был потом, по указу Императрицы, председателем Комиссии для устроения народных школ и составления для них учебников, и затем председателем в разных других обществах.

Император Александр I поручил ему в непосредственное управление Комиссию о составлении законов, а в 1802 г., при учреждении министерств, поручил и управление Министерством Народного Просвещения. С 1810 г. до кончины своей, последовавшей в 1812 году Января 10, Граф Завадовский оставался председателем в Государственном Совете¹²⁸.

Безбородко и Заводовский замечательны еще тем, что они первые у нас в России представили образцы высокого дипломатического слога в многочисленных манифестах и указах, кои составляемы были ими при Императрице Екатерине¹²⁹.

4. Трощинский Димитрий Прокопьевич Статс-Секретарь Екатерины II, при Императоре Александре Действительный Тайный Советник, Министр Уделов и Министр Юстиции; по отзыву Лопухина, отличною твердостию и редким в делах государственных искусством одаренный¹³⁰.

Таким образом Киевская Академия, доставившая некогда Петру Великому мудрых сановников духовных, кои явились ближайшими и деятельнейшими сподвижниками его в великом деле преобразования России, доставила Великой Екатерине нескольких славных сановников светских, также явившихся достойнейшими участниками в великих делах ее!

5. Наконец Эмин Федор Александрович, замечательный своею судьбою и необыкновенными способностями. Будучи учителем в Кадетском корпусе, а потом переводчиком в Комиссии Иностранных дел и в кабинете, он составил очень много сочинений, из коих лучшими были: Путь ко спасению – книга, имевшая несколько изданий; Российская История, доведенная им до Всеволода III или до 1213 года, напечатанная на счет Академии Наук, и бывшая в известности и уважении до Шлецера, показавшего истинную цену этой Истории¹³¹.

Из воспитанников Киевской Академии, одолженных ей только первоначальным образованием, очень многие окончили его в Русских училищах, а некоторые в иностранных.

Из представления от Малороссийского духовенства в 1768 году в Комиссию о сочинении проекта нового уложения, открывается, что в продолжении только 14 лет (с 1754 г.) в одни Медико-Хирургические училища поступило из Киевской Академии более 300 воспитанников. И такое поступление продолжалось до самого 1817 года, т. е. в продолжение еще целого полустолетия. Напр., сколько можно видеть из скудных остатков сохранившегося академического архива, в 1778 г. (Янв. 8) вызвано отсюда для обучения Медицине в Московскую Генеральную госпиталь 29 человек; в 1788 г. (Июля 13), по отношению Генерал-Фельдмаршала Потемкина, – в Елисаветградский госпиталь 20 человек; в 1792 году вызваны в Медицинские училища 15, в 95 году – 25, в 98 г. – 6 человек, в 99 г. – 2 человека, в 1801 и в 1802 годах по 10-ти человек, в 1803 г. – 3 человека, в 1804 г. – 12 и в 1806 г. – 6 человек. Справедливость требует сказать, что большая часть из поступавших были ученики способнейшие и ревностнейшие, из коих образовались потом искуснейшие и знаменитые врачи. Таковы были Барсук-Моиссев Фома Иванович¹³², Надворный Советник, первый из Русских получивший степень Доктора Медицины, бывший Экстра-Ординарным Профессором Физиологии и Диететики и оставивший несколько оригинальных сочинений и переводов; Амбодик Нестор Максимович¹³³, Доктор Медицины, Статский Советник и член Вольного Экономического Общества, бывший также Профессором повивального искусства и оставивший несколько собственных сочинений и переводов; Андреевский Иван Сомойлович¹³⁴, Доктор Медицины и Экстраординарный Профессор, и другие. Некоторые же доселе еще в честию подвизаются на своем поприще.

В таком же почти множестве, как открывается из упомянутого представления от Малороссийского духовенства, и опять большею частию юноши способнейшие, поступали из Киевской Академии в Московский Университет, по крайней мере, в первые годы его существования. Явились и здесь, а потом и на разных степенях государственной службы, многие из них людьми достойнейшими уважения и памяти; каковы – два брата Бантыш-Каменские Иван и Николай Николаевичи¹³⁵, из коих последнему мы одолжены сочинением и изданием многих полезных для просвещения книг; Рубан Василий Григорьевич¹³⁶, также один из самых деятельных соревнователей отечественного просвещения, сочинитель и издатель многих полезных книг, и некоторые другие. Общество любителей Русской Словесности, существовавшее при Московском Университете, конечно, имело справедливое основание сказать, к чести Киевской Академии, что она доставила Московскому Университету многих отличных профессоров¹³⁷. Панкевич Михаил Иванович и Василий Кондратьевич Аршеневский – ординарные Профессоры Математики, Михаил Степанович Бранкевич и Яков Андреевич Галинковский¹³⁸ –Магистры Математических наук, – все это люди, получившие первоначальное образование в Киевской Академии.

Из студентов Киевской Академии, довершивших свое обучение в училищах иностранных, (разумеем здесь одних светских воспитанников), известны нам только Хмельницкий¹³⁹, который окончил курс свой в Кенигсбергском Университете, получил там степень Доктора Философии, написал рассуждение о началах Философии на Латинском языке, внесенное тогда же в ученые Гамбургские ведомости (в 1762 г.), и опровержение на одно рассуждение Шлегеля, сделал несколько переводов на Русский язык и составил инструкцию для Комиссии о сочинении проекта Нового Уложения; и Щенин¹⁴⁰, учившийся Медицине во Флоренции, а в Лейдене получивший степень Доктора.

К концу восемнадцатого века у нас в России начали учреждаться и народные училища. Здесь опять между действующими лицами являются Киевские воспитанники. Правда, их здесь уже не столько, сколько было при заведении училищ духовных. Собственно учредителями народных школ досталось быть только двоим из них: Князю Александру Андреевичу Безбородко, коего патриотическим чувствованиям и любви к отечественному просвещению мы одолжены основанием и существованием Нежинского лицея, доселе носящего бессмертное имя своего благодетеля; и Графу Петру Васильевичу Завадовскому, которому выпал высокий жребий быть сначала только председателем Коммиссии об устроении народных школ, но потом и первым Министром народного просвещения в России, и который своими действиями на этом важнейшем поприще, в продолжение почти 30 лет, вполне доказал, сколько он достоин был своего избрания, сколько к нему способен и как сильно любил он свое дело и благо своей родины. Знакомый с историею заведения у нас народных училищ знает, с какою быстротою и в каком количестве являлись они одно за другим почти во всех концах России, по мановению сего гениального Министра, какое первоначальное устройство, и затем какие преобразования и улучшения получали они от него время от времени, и как быстро, под его надзором и при его содействии, шли все они к совершенству.

Первыми же наставниками в новозаводившихся светских училищах досталось быть довольно многим Киевским воспитанникам. Не раз были требованы способнейшие и успешнейшие из них в С. Петербург в Главное народное училище для приготовления их к учительским должностям в те школы. В 1786 г. Ноября 2 их было вызвано туда 45 человек; и вот отзыв о них самого Министра Завадовского в письме к Преосв. Самуилу: «Между всеми, присланными к должностям учительским в Комиссию об учреждении училищ в разные времена и из разных Духовных Семинарий, людьми, наилучшими, способнейшими, а паче благонравнейшими оказывались всегда обучавшиеся в Киевской Духовной Академии. «Почему предпочтительно прочим и разделены к местам, соответственно приобретенным и умноженным здесь каждого занятиям и способностям. Отправляя настоящие свои должности с прилежанием, искусством и благоповедением, споспешествуют они немало народному к сим училищам доверию, а потому и размножению самих училищ. Жители губернии С. Петербургской из числа тех, кои наиболее пользу сих Монарших заведений возчувствовали; и потому число училищ по оной непрестанно возрастает. Для доставления сим учителей столько же благонравных и способных прошу сим Ваше Преосвященство, нет ли еще из воспитывающихся или обучающихся под попечительным вашим призором таких опять охотников, кои бы к сему званию определить себя пожелали, имея, впрочем, потребные к тому способности и довольные успехи в науках, у вас преподаваемых. Если таковых человек 15 отыщется, то Ваше Преосвященство много меня и училища здешние одолжите, когда их ко мне сюда отпустите, и проч.». Это писано в 1789 году Октября 4. Потом ровно чрез месяц (Ноября 4) Завадовский писал опять к Киевскому Митрополиту: «Будебы я не боялся обременить Вашу усердную преклонность, то еще бы просил к числу 15 человек прибавить десять, принуждаяся к тому теперь отказом Преосвященного Черниговского, от которого также получить людей надеялся.». И вследствие сих двух писем отправлены были в С. Петербург еще 25 человек, которые прибыли на место 28 Февраля 1790 г., как видно из благодарственного письма Завадовского к Самуилу по сему случаю. В 1803 г. в учрежденное тогда в С. Петербурге училище для образования ста учителей, по отношению¹⁴¹ того же Министра Народного Просвещения, избраны и отправлены были и из Киевской Академии 9 человек. Кроме того, вследствие данного в 1787 году Императрицею Екатериною II повеления Киевской Академии – отпускать своих воспитанников, смотря по их способности, в народные школы для помещения в учители, редкий проходил год, чтобы один, два и даже несколько из них не поступали на такие должности¹⁴². Здесь мы должны сказать также, что питомцам Киевской Академии, разливавшим столько света в стране отечественной, принадлежала честь насаждать и науки в стране иноземной. В 1732 году (Ноября 10) Сербский Епископ Викентий Сеяднович просил Киевского Митрополита Рафаила Заборовского, чтобы он выслал из своей славной Академии в Сербию в учении книжном искусных числом десять человек, для заведения там училища. И десять воспитанников, действительно, были высланы отсюда (в числе коих находился и бывший здесь впоследствии Префектом Михаил Казачинский, который один только возвратился назад, спустя шесть лет), и достойно поддержали честь и славу знаменитого места своего воспитания. «Можем сказати о пришедших к нам учителей, да такожде суть в научении искусни, такожде и нравию добродетельни и в наставлении учеников прилежни, тщатливи и охотни»¹⁴³, писал чрез два года (1734 г. Июля 3) в благодарственном письме своем к Преосв. Рафаилу тот же Митрополит Викентий.

А сколько еще других должностей общественных, к пользе отечества своего, отправляли образовавшиеся в Киевской Академии! Одни из них, по собственному желанию, избирали род службы статской: так в 1784 г. (Сент. 19), по резолюции Самуила Митрополита, уволены из Киевской Академии в ведомство власти светской двенадцать человек, как способные и склонные к гражданской службе, а в 1795 г. (Марта 10), по приглашению Сенатора Тимофея Ивановича Тутолмина, уволены еще двадцать человек, для открытия новых присутственных мест в губерниях Минской, Изяславской и Бряцлавской. Другие также добровольно поступали в службу военную; что повторилось даже и в 1807 году (Янв. 17), когда семь воспитанников Академии сами просили военное начальство о принятии их в свое ведомство. Отсюда обыкновенно требовали переводчиков, а иногда и священников для полномочных наших министров при разных дворах Европейских: напр. в 1737 г. Июня 26 вызваны были два переводчика Латинского и Польского языков для Министров, отправлявшихся в Германию; в 1777 г. Сентября 13 отправлены два способнейшие студента в Константинополь, по отношению находившегося там полномочного Министра Стахиева, для изучения Турецкого языка и приготовления в переводчики; в 1785 г. вызван туда же еще один студент, по-прежнему примеру, как сказано в отношении по сему случаю Румянцова Задунайского; в 1765 г. Июля 26 отправился отсюда в Лондон во священника к Греко-Российской церкви учитель Ефрем Дьяковский, вследствие Высочайшего указа. Но что всего достойнее замечания и памяти: все эти воспитанники и многие другие, поступавшие по желанию или по требованию в разные государственные должности, везде и всегда отличались службою своею, как неоспоримо свидетельствуют многочисленные указы Св. Синода до половины прошедшего столетия, которыми вновь требовались на те должности студенты Киевской Академии. Если присовокупить к сему, что в ней в продолжение всего ее существования постоянно воспитывались дети всех сословий государственных, от дворянского до земледельческого, а прежде открытия в нашем отечестве народных училищ и университетов, воспитывались и дети всех почти Малороссийских и некоторых Великороссийских знатнейших фамилий: тогда мы совершенно поймем справедливость слов, сказанных нашим незабвенным Иерархом – Историком: Киевская Академия воспитала для всей России знаменитых просвещением и добродетелями пастырей, государственных чиновников и во всех состояниях отличных граждан¹⁴⁴.

«Да образует сей древнейший в отечестве нашем вертоград наук смиренномудрых проповедников Слова Господня.»

Из Высочашего рескрипта Высокопреосвященнейшему Филарету, Митрополиту Киевскому

Последний период жизни Киевской Академии только что начался с 28 Сентября 1819 года. Но это начало – прекрасная заря, предвещающая еще более прекрасный день. Под кровом попечительного и мудрого Правительства, давшего ей новое, лучшее устройство и достаточнейшие средства как для содержания ее, так и для поощрения ее наставников и воспитанников, при особенной ревности тех, кому вверяло и вверяет Правительство воспитание в ней юношества, наконец при довольно богатых учебных своих пособиях, год от году распространяющихся, Академия уже принесла не мало плодов стране, для которой более двух веков не переставала быть одним из первых рассадников просвещения.

Теперешнее устройство Киевской Духовной Академии, во всей его обширности, можно видеть из проекта устава Духовных Академий, утвержденного в 1814 году Августа 30 Александром Благословенным, и напечатанного в 1823 году. Здесь представляется только краткий очерк сего устройства. Троякий есть предмет установления Духовных Академий, сказано в проекте: 1) образование духовного юношества к высшим должностям; 2) распространение и поощрение учености в духовенстве, и 3) управление Духовных училищ, Академии подчиненных. Для первой цели в Академии существует внутреннее Академическое Правление; для второй – Академическая Конференция; для третьей – Академическое Правление внешнее. Внутреннее Академическое Правление, под главным ведомством епархиального Архиерея, составляют – Ректор, которому особенно вверяется учебное управление; Инспектор, особенно заведывающий управлением нравственным, и Эконом, имеющий в руках своих по преимуществу управление хозяйственное. Ректор, впрочем, кроме своей учебной, есть начальник и прочих частей управления и всех чиновников Академии. Главные предметы учебного надзора суть: а) рассмотрение конспектов, представляемых от профессоров; б) наблюдение доброй методы учения по всем классам, которых положено шесть, (распределенных, впрочем, только на два отделения – низшее и высшее), именно: класс наук Словесных, наук Исторических, наук Математических, Философских, Богословских и класс языков; и в) наконец надзор за успехами. Нравственное управление Инспектора состоит главным образом: а) в надзоре его за студентами во всех их положениях, для чего, смотря по надобности, Правление определяет одного или двух помощников ему из Баккалавров, а из студентов несколько комнатных старших; и потом – б) в ежемесячном представлении Академическому Правлению подробного отчета о поведении всех воспитанников. Главная обязанность Эконома, имеющего в ведомстве своем одного, двух или трех комиссаров, ограничивается приемом, хранением и употреблением сумм, по данным правилам. Академическая Конференция, открывшаяся при Киевской Академии с 18 Декабря 1823 года, составляется из действительных и почетных членов и корреспондентов, имеет свои собрания и при себе Цензурный Комитет. Действительные ее члены: Епархиальный Архиерей, Ректор Академии, Профессоры Богословских, Философских, Словесных, Исторических и Математических наук и языков – Европейского и Греческого; сверх того, десять особ из духовенства, известных со стороны просвещения, трудолюбия и готовности исполнять поручения, на них возлагаемые. Почетные члены, коих число неопределено, избираются как из духовных, так и светских особ, знаменитых любовию к наукам и ревностию по вере или ученостию, доказанною сочинениями и переводами в отношении к какой-либо из наук, преподаваемых в высших духовных училищах. Корреспонденты, которых число определяется надобностию в них, принимаются, без различия, из духовенства и светского звания с тою целию, чтобы Конференция могла получать чрез них полезные сведения о всех открытиях, относящихся к духовной учености. Собрания Конференции троякого рода: торжественные, бывающие ежегодно в день состоявшегося Высочайшего указа об открытии бывшей Комиссии Духовных училищ; общие, открывающиеся при производстве публичных испытаний по окончании курса учения, и при производстве в академические степени, то есть: степень Студента, Кандидата, Магистра и Доктора; и частные, составляющиеся из одних действительных членов Конференции – а) при производстве внутренних испытаний в Декабре месяце и публичных в Июне, в средине учебного курса; и б) при слушании различных предписаний, до нее относящихся. Цензурный Комитет, открывшийся при Конференции Киевской Академии с 21 Марта 1824 г., составляют три действительные ее члена, избрание коих возобновляется чрез каждые три года. Наконец, внешнее Академическое Правление составляется из Ректора Академии, из двух членов внутреннего Академического Правления и из двух членов Конференции. Его назначение – а) получать и рассматривать списки всех семинарий своего округа, иметь сведение об успехах учащихся, заботиться о библиотеках, кабинетах и прочих заведениях училища; б) наблюдать за производством экзаменов в семинариях, и отряжать для того членов Академии; в) ходатайствовать у Преосвященных Архиереев Епархиальных об определении Докторов, Магистров и Кандидатов на соответственные их степеням и личным качествам места; г) смотреть, чтобы профессоры в семинариях, кроме необходимых случаев, не были перемещаемы очень часто и увольняемы безвременно, дабы тем не расстроился порядок учения; в случае же недостатка, определять их в семинарии.

Штат Киевской Академии, равно как и Московской, Высочайше утвержденный 22 мая 1820 года, был следующий:

23 мая 1836 года Высочайше утвержден для Киевской Академии другой штат, во многом впрочем сходный с прежним. Именно, положено:

Студенты все до одного находятся на полном казенном содержании, и помещаются в двух академических корпусах: в нижнем этаже так называемого старого корпуса, построенном еще Гетманом Мазепою, и в верхнем, третьем этаже корпуса нового, воздвигнутого уже в 1822 году. В последнем корпусе помещается и большая часть наставников Академии; а прочие, живущие в квартирах, получают для того определенные квартирные деньги.

Поощрение для наставников Академии, без сомнения, есть уже самое их жалованье и оклады, а для воспитанников – их полное содержание на счет Правительства. Но кроме того, профессоры, как и в других учебных заведениях нашего благословенного отечества, удостоиваются, смотря по их заслугам, различных награждений, иногда изъявлением похвалы или благодарности от Начальства, иногда денежным жалованьем, иногда повышением в должности, иногда другими знаками отличий. Для студентов же лучшими побуждениями к ревностнейшим занятиям и отличным успехам служат предлежащие им ученые степени Магистра и Кандидата и соответствующие сим степеням пожизненные денежные оклады. Несправедливо было бы умолчать при этом об особенном покровительстве Академии от Киевских Архипастырей: покойного Высокопреосвященнейшего Евгения, который, кроме постоянной просвещенной своей заботливости о ней около пятнадцати лет, положил еще в 1834 и 36 годах до семи тысяч рублей в Государственный Банк для процентов в награду тому из ее питомцев, кто напишет удовлетворительное сочинение о какой-либо Киевской древности¹⁴⁵; и Высокопреосвященнейшнего Филарета, коего истинно-отеческими милостями и неусыпною попечительностию пользуется, благоденствует и цветет она в настоящее время. Благосклонный взор Отца отечества, согревающий и оживляющий все бесчисленные отрасли государственной службы, ободряющий и награждающий все отечественные рассадники просвещения, довершал и довершает счастие и Киевской Академии. «Мне особенно приятно будет, писал Венценосный Покровитель наук Александр Благословенный в своем Высочайшем рескрипте (дан. 26 Марта 1822 г.) Высокопреосвящ. Евгению, видеть знаменитую некогда Академию Киевскую, воспитавшую в течение веков достойных служителей олтарю Господню, при руководстве вашем, достигающею цели, ей предположенной. Я уверен, что просвещенная опытность ваша и учение в духе веры принесут плод во время свое в пользу церкви и отечества.» «Да образует сей древнейший в отечестве нашем вертоград наук смиренномудрых проповедников Слова Господня» – изрек и ныне благополучно царствующий Государь Император в своем Высочайшем рескрипте, новому Архипастырю Киева, Высокопреосвящ. Филарету, при отправлении его на настоящее место. И сии священные слова обожаемого Монарха, начертанные при Высочайшем портрете Его Императорского Величества в зале Академии, глубоко отзываются в сердце каждого и наставника и воспитанника ее всякий раз, как только вступают они в эту залу, и сильно напоминают тем и другим высокий долг их и особенное призвание.

Не дерзаем судить об усердии и заслугах лиц, которым поручалось и поручено воспитание юношества в Киевской Академии: это дело высшего Начальства. Но имена их, священные для памяти воспитанников, бесспорно, должны занять место на скрижалях истории того училища, которому посвящали или посвящают они труды свои.

Ректоры:

1. Архимандрит Моисей Антипов из воспитанников С. Петербургской Академии с 12 Сент. 1819 г. Скончался Экзархом Грузии.

2. Архимандрит Мелетий Леонтович с Января 1824 г. Скончался Архиепископом Харьковским.

3. Архимандрит Кирилл, воспитанник прежней Киев. Академии, с 30 Ноябр. 1826 г. Скончался Епископом Чигиринским, Викарием Киевским.

4. Архимандрит Смарагд с 23 Авг. 1828 г. Ныне Архиепископ Астраханский.

5. Архимандрит и потом Преосвященный Иннокентий Борисов, из воспитанников Киев. Академии первого курса, с 27 Авг. 1830 г. Ныне Епископ Харьковский.

6. Архимандрит Иеремия Соловьев с 1 Окт. 1839 г. Ныне Епископ Черногорский и Ставропольский.

7. Архимандрит Димитрий Муретов – до ныне.

Инспекторы:

1. Иеромонах Мелетий Леонтович, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 12 Сент. 1819 года.

2. Иеромонах и потом Архимандрит Смарагд, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 30 Июл. 1821 г. по 7 Сент. 25 г. После него с 22 Дек. того же года, более двух лет, исправлял инспекторскую должность Баккалавр Иеромонах Иустин.

3. Иеромонах Нил, воспитанник С. Петерб. Академии, с 8 Мая 1828 г. Ныне Архиепископ Иркутский.

4. Архимандрит Иеремия Соловьев, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 6 Сент. 1830 г.

5. Иеромонах Антоний Шопотов, из воспитанников Киев. Академии, с 30 Авг. 1834 г. Ныне Ректор Псковской Семинарии и Архимандрит.

6. Архимандрит Григорий Миткевич, из воспитанников Киев. Академии, с 26 Июля 1836 г. Ныне Ректор Ярославской Семинарии.

7. Архимандрит Димитрий Муретов, из воспитанников Киев. Академии, с 4 Февр. 1838 г.

8. Иеромонах и потом Архимандрит Иоанникий Горский., из воспитанников С.-Петербург. Академии, до ныне.

Профессоры и Баккалавры Богословия:

1. Магистр, а с 30 Июля 1822 г. Доктор Богословия Архимандрит Мойсей –Ординарный Профессор с 12 Сент. 1819 г.

2. Магистр Иеромонах и потом Архимандрит Смарагд – с 30 Июля 1821 г. Баккалавр, а с 24 года экстраординарный Профессор.

3. Магистр Архимандрит Мелетий – Ординарный Профессор с Января 1824 г.

4. Магистр Иеромонах Иустин, из воспитанников К. Академии, с 17 Сент. 1823 г. Баккалавр. Ныне Епископ Ревельский, Викарий С.-Петербургский.

5. Архимандрит Кирилл – Ординарный Профессор с 30 Нояб. 1826 г.

6. Магистр Иеромонах Анатолий, из воспитанников К. Академии, с Янв. 1826 г. Баккалавр. Ныне Епископ Острожский, Викарий Волыно-Житомирский.

7. Магистр Иеромонах Нил – с 8 Мая 1828 г. Баккалавр.

8. Магистр Архимандрит Смарагд – Ординарный Профессор с 23 Авг. 1828 г.

9. Доктор Богословия Архимандрит и потом Преосвященный Иннокентий – Ординарный Профессор с 27 Авг. 1830 г.

10. Архимандрит Иеремия – Экстраординарный Профессор с 6 Сент. 1830 г.

11. Магистр Иеромонах Мелитон, из воспитанников Киевской Академии, с 26 Сент. 1829 г. Баккалавр.

12. Магистр Иеромонах и потом Архимандрит Григорий – с 30 Сент. 1830 г. Баккалавр по 26 Окт. 1833 г., с 26 Июля 1836 г. опять Баккалавр, а с 13 Февр. 1837 г. Экстраординарный Профессор.

13. Магистр Иеромонах и потом Архимандрит Димитрий – с 7 Окт. 1834 г. Баккалавр, а с 6 Сент. 1837 г. Ординарный Профессор до ныне.

14. Магистр Иеромонах Василий Кульчинский, из воспитанников К. Академии, с 17 Февр. 1836 г. Баккалавр. Ныне Ректор Могилевской Семинарии и Архимандрит.

15. Магистр Иеромонах Афанасий Борисович, из воспитанников К. Академии, с 30 Авг. 1838 г. Баккалавр и потом Экстраординарный Профессор. Ныне Ректор Вологодской Семинарии и Архимандрит.

16. Магистр Иеромонах Серафим Аретинский, из воспитанников Киевской Академии, с 17 Февр. 1838 г. Баккалавр. Ныне Архимандрит, Инспектор Казанской Д. Академии и Ординарный Профессор Богословия.

17. Магистр Иеромонах Фотий Щиревский, из воспитанников Киевской Академии, с 17 Февр. 1838 г. Баккалавр – до ныне.

18. Магистр Иеромонах и потом Архимандрит Иоанникий – Экстраординарный Профессор.

19. Магистр Иеромонах Михаил Монастырев, из воспитанников Киевской Академии X курса, Баккалавр до ныне.

Профессоры и Баккалавры Философии:

1. Магистр и потом с 13 Ноябр. 1833 г. Доктор Богословия Протоиерей Иоанн Михайлович Скворцев, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 12 Сент. 1819 г. Баккалавр, а с 21 Марта 1824 г. Ординарный Профессор – до ныне.

2. Магистр Карп Грузин, из воспитанников Киев. Академии, с 17 Сент. 1823 г. Баккалавр.

3. Магистр Алексей Шокотов, из воспитанников Киев. Академии, с 22 Янв. 1826 г. Баккалавр, а с 6 Апр. 1831 г. Экстраординарный Профессор.

4. Магистр Василий Николаевич Карпов, из воспитанников Киев. Академии, с 13 Янв. 1832 г. Баккалавр. Ныне Ординарный Профессор Философии в С. Петерб. Дух. Академии.

5. Магистр Орест Михайлович Новицкий, из воспитанников Киевской Академии, с 8 Март. 1834 г. Баккалавр, а с 1 Авг. 1835 г. Экстраординарный Профессор. Ныне Ординарный Профессор Философии в Университете Св. Владимира.

6. Магистр Иосиф Григорьевич Михневич, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1833 г. Баккалавр, а с 11 Апр. 1836 г. Экстраординарный Профессор. Ныне Ординарный Профессор Философии в Одесском Лицее.

7. Магистр Петр Семенович Авсенев, из воспитанников К. Академии, с 3 Март. 1836 г. Баккалавр, а с 22 Окт. 1839 г. Экстраорд. Профессор. Ныне кроме того, Адъюнкт Профессор Философии в Университете Св. Владимира.

8. Магистр Василий Николаевич Курковский, из воспитанников К. Академии, с 12 Апр. 1839 г. Баккалавр. Выбыл в статскую службу.

Профессор и Баккалавры Словесности:

1. Всеобщей –

1. Магистр Павел Соколов, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 20 Сент. 1819 г. Баккалавр, с 16 Июля 1821 г. переведен в Ярославскую Семинарию Профессором Словесности.

2. Магистр Яков Крышинский, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 28 Июля 1821 г. Баккалавр, а с 10 Мая 28 г. Ординарный Профессор, скончался в 36 г.

3. Магистр Стефан Федорович Соловьев, из воспитанников К. Академии, с 17 Авг. 36 г. Баккалавр, а с 21 Авг. 37 года Экстраорд. Профессор. Скончался в Мае 1843 года.

2. Церковной –

1. Магистр Аверкий Ильич Пушнов, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 3 Авг. 1821 г. Баккалавр.

2. Магистр Павел Ставров, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1823 г. Баккалавр. В Авг. 1827 г. переведен Профессором Философии в Воронежскую Семинарию, где и скончался.

3. Магистр Стефан (потом Иеремонах Рафаил) Шипулинский, из воспитанников К. Академии, с 12 Декаб. 1827 г. Баккалавр.

4. Магистр Яков Косьмич Амфитеатров, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1829 г. Баккалавр, с 1 Авг. 1835 г. Экстраорд. Профессор, а с 4 Мая 1837 г. Ординарный Профессор – до ныне.

Профессоры и Баккалавры Истории:

1. Гражданской –

1. Кандидат Георгий Огиевский, бывший Профессором в Московской Академии, с 20 Сент. 1819 г. Баккалавр по 17 Декабря того же года, когда, по случаю болезни, уволился из Академии.

2. Магистр Николай (потом Иеромонах Евгений) Соловьев, из воспитанников Московской Академии, с 20 Декаб. 1820 г. Баккалавр.

3. Магистр Иоаким Григорьевич Орлов, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 13 Сент. 1821 г. Баккалавр.

4. Магистр Андрей Демьянович Граников, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1823 г. Баккалавр, с 6 Апр. 1831 г. Экстраордин. Проф., а с 3 Марта 1836 г. Ординарный Профессор до ныне.

2. Церковной –

1. Магистр Иеромонах Евгений Соловьев – с 1 Сент. 1821 г. Баккалавр. Ныне Архимандрит.

2. Магистр Иоаким Григорьевич Орлов – с 14 Нояб. 1824 г. Баккалавр, а с 10 Мая 1828 г. Ординарный Профессор.

3. Магистръ Димитрий Иванович Макаров, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1835 г. Баккалавр, и потом Экстраординарный Профессор – до ныне.

3. Русской Гражданской и Церковной –

1. Магистр Иеромонах Макарий Булгаков – с 16 Сентября 1841 года Баккалавр, из воспитанников Киевской Академии. От 7 Июля 1842 г. перемещен в С. Петербургскую Духовную Академию Баккалавром Богословских наук.

2. Магистр Иван Петрович Максимович – Баккалавр до ныне. Он же Баккалавр и Еврейского языка.

Профессоры и Баккалавры Математики:

1. Магистр Стефан Колеров, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 20 Сент. 1819 г. Баккалавр по 16 Июля 21 г. когда переведен в Тверскую Семинарию Профессором Математики и Еврейского языка.

2. Магистр Спиридон Гуляев, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 28 Июля 1821 г. Баккалавр, а с 10 Мая 1828 г. Ординарный Профессор.

3. Магистр Венедикт Павлович Чехович, из воспитанников К. Акад., с Сент. 27 года Баккалавр, а с 23 Окт. 1834 г. Ординарный Профессор – до ныне.

4. Магистр Давид Александрович Подгурский, из воспитанников К. Академии, с 30 Сент. 1831 г. Баккалавр до ныне.

Профессоры и Баккалавры Греческого языка:

1. В высшем отделении –

1. Магистр Николай Соловьев – с 6 Сент. 1821 г. Баккалавр.

2. Магистр Аверкий Ильич Пушнов – с 16 Сент. 1823 г. Баккалавр, а с 10 Мая 1828 г. Ординарный Профессор.

3. Магистр Иван Матвеевич Бобровницкий, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1837 г. Баккалавр до ныне.

2. В низшем отделении –

1. Магистр Иеромонах Мелетий Леонтович – с 12 Сент. 1819 г. Ординарный Профессор.

2. Магистр Аверкий Ильич Пушков – с 3 Авг. 1821 г. Баккалавр.

3. Магистр Василий Орлов, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1823 г. Баккалавр; сконч. в 1828 г.

4. Магистр Алексей Колоколов, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 11 Дек. 1825 г. Баккалавр.

5. Магистр Иван Рклицкий, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1829 г. Баккалавр.

6. Магистр Никита Дубницкий, из воспитанников К. Академии, с 30 Окт. 31 г. Баккалавр. Ныне Протоиерей.

7. Магистр Николай Иванович Проценко-Михайлов, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1837 г. Баккалавр. Ныне Профессор Черниговской Семинарии.

8. Магистр Иеромонах Антоний Амфитеатров, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1839 г. Баккалавр. Ныне Инспектор Киевской Семинарии.

9. Магистр Серафим Антонович Серафимов – с 16 Сентября 1841 г. Баккалавр, из воспитанников Киев. Академии – до ныне.

Баккалавры Французского языка:

1. Кандидат Георгий Огиевский – с 20 Сент. 1819 г. по 17 Дек. того же года.

2. Магистр Стефан Колеров – с 7 Февр. 1820 г.

3. Магистр Яков Крышинский – с 28 Июл. 1821 г.

4. Магистр Василий Орлов – с Сент. 1823 г.

5. Магистр Андрей Демьянович Граников – с 30 Март. 1828 г. до 11 Окт. 1829 г.

6. Магистр Василий Николаевич Карпов – с 26 Окт. 1829 г.

7. Магистр Алексей Лукьянович Минервин, из воспитанников К. Академии, с 18 Ноябр. 1831 г. до ныне.

Баккаллавры Немецкого языка:

1. Магистр Стефан Колеров – с 20 Сент. 1819 г.

2. Магистр Павел Соколов, с 7 Февр. 1820 г.

3. Магистр Иоаким Григорьевич Орлов – с Сент. 1821 г.

4. Магистр Николай Савченков из воспитанников К. Академии, с 11 Дек. 1825 г. Отселе перемещен в Курскую Семинарию Профессором. Ныне Архимандрит Нафанаил Ректор Костромской Семинарии.

5. Магистр Федор Шимкевич, из воспитанников, К. Академии, с 12 Дек. 1827 г., составитель Корнеслова Руского языка. Сконч. в 1843 г.

6. Магистр Петр Семенович Авсенев – с Сент. 1833 г.

7. Магистр Василий Николаевич Курковский – с Июля 1836 года.

8. Магистр Силвестр Силвестрович Гогоцкий, из воспитанников К. Академии, с 2 Окт. 1839 г. до ныне.

Баккалавры Еврейского языка:

1. Магистр Александр Максимович, из воспитанников С. Петерб. Академии, с 12 Сент. 1819 г. но 16 Июля 21 года, когда переведен в Черниговскую Семинарию Профессором Еврейского и Греческого языков.

2. Магистр Спиридон Гуляев – с 28 Июля 1821 г.

3. Магистр Иван Грузин, из воспитанников К. Академии, с Сент. 1823 г.

4. Магистр Стефан Федорович Соловьев – с 29 Нояб. 1827 г.

5. Магистр Иван Петрович Максимович, из воспитанников К. Академии, с 17 Августа 1836 г. до ныне.

Баккалавры Польского языка:

1. Магистр Иеромонах Анатолий – с 11 Дек. 1825 г.

2. Магистр Николай Белчанский, из воспитанников Киевской Академии, с Сентября 1827 г.

3. Магистр Давид Александрович Подгурский – с Сентября 1829 г.

4. Магистр Орест Михаилович Новицкий – с 9 Ноября 1833 г. по 15 Октября 34 г., когда этот язык снова начал преподавать Г. Подгурский.

5. Магистр Силвестр Силвестрович Гогоцкий – с Сентября 1837 г.

6. Магистр Виктор Ипатич Аскоченский, из воспитанников Киевской Академии, с Сентября 1839 г. до ныне. Он же Баккалавр и Патрологии.

Отсюда открывается, что первые наставники Киевской Академии были по преимуществу воспитанники Академии С. Петербургской. Это потому, что С. Петербургская Академия прежде других наших Д. Академии (с 1809 г.) получила новое теперешнее устройство, и именно, с целию – приготовить для них достойных Профессоров и Баккалавров. Для сего, при самом ее открытии, в нее вызваны были, между прочим, три лучших студента и из Киева¹⁴⁶. А когда окончился первый учебный курс новооткрытой Академии Киевской, с тех пор начали являться в ней наставниками, один за другим, и ее собственные питомцы, так что ныне ими заняты уже почти все профессорские и баккалаврские места в ней. Открывается еще и то, что в здешней Академии не вдруг составилось полное число наставников. В 1819, 20 и 21 годах, когда было в ней пока одно низшее отделение, это число ограничивалось шестью – одним ординарным профессором, преподававшим Греческий язык, и пятью баккалаврами, из которых каждый почти занимал по две кафедры. В 1823 г. оно увеличилось двумя – одним профессором и одним баккалавром, хотя существовало уже и высшее отделение. В 24 и 25 г. возросло до 13, между коими были два ординарных профессора и одиннадцать баккалавров. Шесть ординарных профессоров, сколько и положено быть, явилось уже в 1828 г., но баккалавров оставалось еще восемь. Наконец в 1830 г. состоялось полное число и баккалавров, то есть – 12.

Библиотека новой Киевской Академии, доставшаяся ей от ее предшественницы, увеличивалась, и постоянно увеличивается частию от пожертвований, а более чрез покупку. Важнейшие пожертвования сделаны – Статским Советником Осипом Кириловичем Каменским, приславшим сюда в 1821 г. апреля 15 из Санкт-Петербурга 145 старых Латинских книг; Статскими Советниками Келембетами, от которых в 1827 г. обогатилась библиотека 489 книгами па разных языках, и покойным Высокопрев. Евгением, завещавшим в нее все свои ландкарты, атласы и эстампы.

Библиотека состоит из 14 частей, из коих первые девять, соответственно шести классам наук, преподающихся в Академии, разделены каждая на шесть отделений, а двенадцатая, содержащая в себе книги, не принадлежащая к духовному образованию, на восемь своих; прочие же части нс имеют частных отделов. Для показания как самих этих отделов и частей, так и числа книг, заключающихся в каждом в каждой из них и вообще во всей библиотеке, предлагается таблица, сделанная, по точной ревизии, в 1837 г, Сентября 30.

Если присовокупить к сему еще более шести сот экземпляров книг, купленных с 1837 г.; то число всех экземпляров в библиотеке Киевской Академии будет простираться, до 10 000.

Книги, замечательнейшие по дороговизне издания, суть:

1) Из библиотеки древних языков –

а) Biblia Herbaica, Samaritana, Chaldaica, Graeca, Syrica, Latina, Arabica, quibus textus originales totius S. Scripturae nunc integri ex manuscriptis toto fere orbe quaesitis exemplaribus exehibentur, in IX tom. 1629 Parisiis.

b) Biblia S ., novis Patrum Graecorum et Latinorum explicationibus locuplitata, in VI tom. 1634 Antverpelae.

c) S. Aurelii Augustini Hipponensis Episcopi opera in XII tom.

Их пять экземпляров разных изданий, равно как сочинений и всех почти других св. Отцев, какие только есть здесь, находится также по два, по пяти, по восьми и девяти экземпляров, хотя часто неполных.

Причина этому заключается в том, что библиотека составилась от различных пожертвований.

d) S. Patris nostri Joannis Chrysostomi opera omnia, in XII tomos destributa, Graece ac Latine conjuctim edita; в семи экремплярах, из коих не все, впрочем, полны.

e) Maxima Bibliotheca veterum Patrum et antiquorum scriptorum Ecclesiasticorum; in XXVII tom. 1677 an. Lugduni. Есть и другой экземпляр, в котором недостает только второго тома.

f) S. Ambrosii Mediolansis Episcopi opera in VIII tom. 1781 an. Venetiis.

g) Concilia generalia et provincialia Graeca et Latina in XXXVII tom. 1644 Parisiis.

h) Corpus Bysantinae Historiae, XXVI tomis constans. 1729 аn. Venetiis.

2) Из библиотеки Российской –

а) Римская История Ролленя в XVI томах 1761 г. С. Петербург.

б) История о странствиях вообще по всем краям земного круга Лагарпа в XVIII том. 1782 С. П. б.

в) Всемирный путешествователь де ла Порта в XXVII том. 1782 г. С. П. б.

3) Из библиотеки Французской –

a) Histoire universelle depuis le commencement du monde jusqúau présent, composée en Anglais par une société des lettres en 58 volumes. 1783 à Paris.

d) Description de l'Egypte ou recueil des observations et des recherches, qui ont été faites en Egypte pendant l'expédition de l'armée Franҫaise, en XXIV vol. in folio avec gravures. 1821 à Paris. Эта книга завещана в академическую библиотеку от Высокопрев. Евгения, Митрополита Киевского.

4) Из библиотеки Немецкой –

е) Göthes Werke. XXX Theil. 1828 Studgard.

b) Lessings sämmtliche Schriflen. XXIII Band. 1826. Berlin.

c) Wiland's sämmtliche Werke. 50 Theils. 1824. Leipzig.

d) Schröck's Christliche Kirchengeschichte 35 Theil. 1772 Leipzig.

5) Из библиотеки книг энциклопедических:

Encyclopédie méthodique par une société de gens des lettres, de savans et d'artistes en 266 vol. 1788 à Paris.

Книг, замечательных по древности издания, в К. академической библиотеке очень немного. Из напечатанных в 15 столетии, когда изобретено самое книгопечатание, здесь есть только одна: это – Rainerii opera sine frontispicio 1486 an. Venetiis. Изданных, в 16 столетии есть до 195, именно: 169 в библиотеке Латинской, 1 в библиотеке Французской, 3 в Немецкой, 3 в Польской, 1 в библиотеке языков мало известных, 7 в библиотеке книг, вновь приобретенных и 11 в библиотеке книг, не принадлежащих к духовному образованию. И из этих книг большая часть напечатана в последней половине и притом к концу 16 столетия. Относящаяся же к первой четверти его следующая:

а) Biblia S. cum concordantiis Uet. et Nov. testamenti. 1522 Lugduni.

b) Origenis Adamantii operum duo tomi priores. 1512 Parisiis.

e) D. Hieronimi opera, 1524 Basiliae.

d) Lutheri annotationes in prophetas quosdam. 1525 Argentoruti.

e) Summae quaestionum ordinariarum theologi recepto praeconis solemnis Henrici a Gandavo cum duplici repertorio – tomus posterior. 1520 Parisiis.

f) Erasmi Rotherodami in N. testamentum. 1522. Basiliae.

g) Fabricii institutionum Hebraicarum libri duo. 1518. Basiliae.

В Русской библиотеке книг, изданных в 16 столетии, когда и у нас явилась типография, нет ни одной. Даже из напечатанных в 17 веке только шесть.

а) Библия, напечатанная при Царе Алексее Михайловиче. 1663 г. в Москве.

б) Св. Иоанна Домаскина – Гистория альбо правдивое о житии преподобных Отец: Варлаама, Иоасафа, и о наверненю Индиан 1637 г. в монастыре Кутенском.

в) Препод. Отца нашего Аввы Дорофея поучения душеполезна различна к своим его учеником. 1568 г. в Киеве.

г) Собрание короткой науки об артикулах веры, православно-Кафолической Христианской. 1645 в Кеве.

д) Транквиллионово Перло многоценное. 1699 в Могилеве.

е) Гизелев Синопсис. 1678 в Киеве.

Таким образом библиотека К. Академии, почитаемая обыкновенно одною из древнейших в нашем отечестве, содержит в себе очень мало древностей: ибо собственно древняя ее библиотека почти вся погибла в пожаре 1780 г., а настоящая составилась уже после этого времени.

Часть библиотеки, заключающая в себе рукописи, как мы видели, состоит из шести отделов. В первом из них: между рукописями Богословского содержания находятся – 24 Богословских учебника древней К. Академии, 6 книг слов и бесед, 8 книг полемических, три трактата Адама Зерникава о происхождении св. Духа, 1 манускрипт Коптский и еще несколько книг разного содержания. Более других достойные замечания: а) из учебников Богословие Силвестра Кулябки, писанное рукою Георгия Конисского в 1741 г., Богословие, составленное самим Георгием Конисским в 1751 г., и Богословие, преподанное Самуилом Миславским, его рукою писанное; б) из слов и бесед-проповеди Георгия Конисского числом 55 с 1782 по 1791 г. собственноручное. Самая древняя между рукописями сего рода есть трактат Зерникава о происхождении св. Духа, написанный в 1682 г. Во втором отделе – рукописи содержания философского все до одной суть старинные учебники по Философии, из коих замечательнейшие, по внутреннему достоинству, курс философии, сочиненный Кулябкою в 1737 г., а подревности Philosophia speculativa ad mentem D. Thomae, написанная в 1686 г. В третьем отделе, к рукописям по Словесности относятся десять старых учебников по Риторике и Поэзии, между коими лучшие – Риторические уроки Феофана Прокоповича и Георгия Конисского; одно стихотворение на Персидском языке, и пять книг разного содержания. Древнейшая здесь рукопись – учебник по Риторике 1690 г. Отдел четвертый, состоящий из рукописей содержания математического, заключает в себе: а) святцы с фигурами, относящимися к Пасхалии, б) ручную пасхалию и исходный календарь, в) учебник по Арифметике и г) другой учебник по Арифметике с Библейскою Географиею. Рукописи исторические, составляющие пятый отдел, суть: a) Летописец Новогородский 1767 года, которым пользовалась, между прочим, Археографическая Комиссия, при издании третьей Новогородской Летописи¹⁴⁷; б) собрание разных исторических статей, в) родословие знаменитых в истории лиц, начинающееся родословием Патриархов, г) письма к Гетману Виговскому от Хелмского Епископа Иакова Суртзы па Латинском языке, д) краткое жизнеописание Феодосия Печерского, е) жизнеописание Казота, ж) несколько историй из Ветхого Завета. В шестом наконец отделе находятся только две книги: Латино-Славянский Лексикон и Греческая Грамматика.

Физический кабинет, принадлежащий Киевской Академии, содержит в себе инструментов, моделей и машин до 218, почти па 15 тысяч рублей ассигн. Инструменты, сравнительно с прочими, отличающиеся отделкою и дороговизною, суть:

Весь этот кабинет составился вновь со времени открытия Академии в 1819 году. От прежней Академии осталось только несколько инструментов старых, которые впрочем все сделались негодными к употреблению в настоящее время.

В Киевской Академии совершилось уже десять учебных курсов. Окончивших здесь учение было:

Бо́льшая часть сих воспитанников находятся ныне профессорами и учителями в разных семинариях, значительная – смиренномудрыми пастырями Церкви. Некоторых из них Академия имеет радость видеть подвизающимся, с честию для нее, на поприще гражданской службы; не многих – в числе просвещеннейших наставников высших наших учебных заведений духовных и светских, и еще немногих – на высших степенях церковной Иерархии. Сочинения их, напечатанные Академическою Конференциею, и издаваемые впоследствии ими самими, с одной стороны, а с другой их общественное служение св. Церкви и отечеству: вот те свидетельства живые и очевидные, по которым всяк может судить о полученном ими как умственном, так и нравственном образовании!