№ 11. Ноябрь

«Пастырь добрый душу свою полагает за овцы» Ев. Ин.10:11.

«Завтра я выйду на богослужение с вами. Где я, там и вы; где вы, там и я; мы – одно тело; тело от головы, и голова от тела не отделяется. Мы разделены местом, но соединены любовью, и самая смерть не может разлучить нас; хотя бы и умерло мое тело, живет душа, и помнит о народе. Вы мне отцы! как я могу забыть вас? Вы мне отцы, вы мне жизнь, вы мне похвала. Если вы успеваете, я прославлюсь; моя жизнь, мое богатство хранится в вашей сокровищнице. Тысячу раз готов я быть убитым за вас, и это считаю не заслугой с моей стороны, а исполнением долга, потому что пастырь добрый душу свою полагает за овцы». (Св. Иоанна Златоуста беседа пред отправлением в ссылку).

Полторы тысячи лет тому назад, в далеких и малоизвестных кавказских дебрях окончил страдальчески свою жизнь великий человек, память о котором никогда не изгладится в христианском мире. Человек этот – незабвенный для Церкви Христовой – святитель Иоанн Златоуст. Кто не знает, кто не слыхал этого имени? Едва ли найдется кто либо такой даже и среди людей неверующих, таких людей, которые и слышать не хотят ни о чем христианском. Пусть любой из них относится с пренебрежением ко всему, что так или иначе имеет религиозное значение, но все же он не мог не читать, наконец, слышать о Златоусте, или говоря языком атеистов «о каком-то Златоусте». Часто вместо имени святителя Иоанна употребляется одно лишь название «Златоуст», но это прилагательное имеет такое близкое отношение к имени, что даже вполне заменяет собою и самое имя, служа, вместе с тем, прекрасным объяснением личности и заслуг того, кому оно усвоено. Так, например, говорить о святителе Иоанне без прибавки Златоуст было бы чем-то неполным, недосказанным; напротив, упоминать о Златоусте, не называя его имени, является не только вещью самою обыкновенною, но и внушающею авторитетность. Затем для всякого понятно, что речь о Златоусте относится к святителю Иоанну, а для человека верующего в особенности в слове Златоуст заключается представление о чем-то идеально высоком, внушающем благоговение. Такова всеобщая известность святителя Иоанна.

В жизни своей он был тем, «добрым пастырем», образ которого начертан в Евангелии Христом. Вся жизнь Златоуста так была полна горечи, скорби, тревог, страданий, что вся она представляется одним сплошным подвигом мученичества. Искатель правды при жизни, Златоуст встречал лишь вопиющую несправедливость по отношению к себе, но он безропотно нес суровый крест жизни, не изменяя истине до конца.

Он всею душою был предан Церкви и своему пастырскому делу. Жизнь Церкви была его жизнью, ее нужды – его нуждами. Церковь Христова обязана ему заботами не только о целости ее, о нравственной жизни ее членов, но и о Богослужебном ее культе. Златоустом составлен чин литургии, совершаемый с того времени беспрерывно и без изменений. И пока составленная Златоустом литургия будет совершаться в Церкви Христовой, его имя не забудется. Одним словом, слава его в христианском мире вечна.

Вот уже 15 веков живет эта слава, созданная величием заслуг святителя Иоанна. И помня эти заслуги, Церковь Вселенская, Восточная и наша Русская, должна особенно торжественно праздновать предстоящий знаменательный юбилей.

Туман тысячелетий не затмил памяти Златоуста, не скрыл от нас его трудов. И теперь, в 15-вековую годовщину, всего приличнее вспомнить о пастырском труде его и тяжелых испытаниях, сопровождавших его не долгий жизненный путь.

Об этом и побеседуем.

I

То время, в которое жил и трудился святитель Иоанн Златоуст, было для Церкви Христовой весьма тяжелым. Язычество догорало, как дымный костер, но прежде чем окончательно погаснуть, вспыхивало еще по временам огоньком бессильной злобы. Минувшие три века гонений на христиан не искоренили в них веру в Распятого, эту веру исповедовали уже цари, вопреки ожиданиям язычников. Но пережитки язычества все еще угрожали христианам и они не успели окончательно отдохнуть от борьбы с врагами Креста Христова, борьбы удивительной по неравности сил. Когда Иоанн Златоуст был мальчиком лет 14, вступил на царство Юлиан Отступник, который употребил много напрасных усилий к тому, чтобы восстановить язычество. Опять полилась кровь христианская. Враги христианства ободрились. Евреи начали уже восстановлять из груды развалин Иерусалимский храм, но планы их рухнули сразу и Юлиан, умирая от раны на поле сражения с неприятелем, с отчаянием воскликнул, обращаясь к Христу, Которого не мог одолеть: «Ты победил, Галилеянин!»

Гонения прекратились, но на смену им внутри Церкви возникли раздоры. Появились ереси. Еще при Константине, Александрийский пресвитер Арий нарушил церковный мир своим отрицанием Божественности Сына Божия. Спустя небольшой промежуток времени после Юлиана, ересь эта возобновилась с новою силой, находя себе поддержку в лице императора Валента. Это была главная ересь, но возникало и бесчисленное множество других и каждая из них была одна другой непримиримее ко всем православно-верующим. Гонения на церковь со стороны еретиков были настолько жестоки, что удивили даже самих язычников. Православным не было спасения не только в городах, но даже и в пустыне, в монастырском уединении. Много монастырей было истреблено, а обитатели их зверски убиты.

Так было в дни детства и юности святителя Иоанна. Бури, проносившиеся над Церковью, оставили над ней глубокий след. Они значительно ослабили Церковь и в среде верующих начался упадок религиозной жизни. Верующие христиане блуждали среди тьмы безбожников, как овцы, не имущие пастыря, и мало-помалу увлекаемы были на ложные пути. Церковь сильно нуждалась в таких доблестных самоотверженных пастырях, которые, обладая духом и силою древнего пророка Илии, обратили бы сердца людей к Богу. Жатва была многа, а делателей мало. И вот таким делателем, смелым и ревностным пастырем и явился святитель Иоанн Златоуст.

Родители его были люди светские, богатые, но добрые христиане, христиане не по имени только, но и по духу. Отец, по имени Секунд, служил воеводою в императорском войске, славился как хороший полководец, но еще более как усердный христианин, а мать, Анфуса, известна как хорошо образованная женщина, добрая, примерная супруга и мать. Ее высшим христианским добродетелям изумился впоследствии даже языческий мир. Неизвестен в точности год рождения Иоанна, но полагают, что он родился около 347 г. Местом рождения его была Антиохия (Сирская), центр тогдашней образованности. Там же он и учился, и начал свою пастырскую деятельность. В очень раннем, младенческом возрасте, Иоанн лишился отца, умершего внезапно, молодым, полным сил. Анфусе всего только было 20 лет от роду, но она бросила даже самую мысль о втором замужестве и всю себя посвятила воспитанию детей Иоанна и дочери малютки. Скоро дочь ее умерла и она занялась всецело Иоанном, его воспитанием и образованием, сама высоко ценя науки. Вот тут-то и пришел в удивление языческий мир. Ливаний, знаменитый тогда философ, ревностный язычник, видя такой поступок Анфусы, в благоговейном изумлении воскликнул: «какие жены у этих христиан!»

Ливаний славился как хороший учитель красноречия и к нему в школу поступил Иоанн, будучи уже 18-летним юношей. А до того времени, Иоанн, руководимый матерью, посещал христианские богословские школы. Только окрепнув в учении христианском, начал проходить науки классического мира. Так поступали все в то время. Великие учителя Церкви, стоящие наравне с Иоанном Златоустом, Василий Великий и Григорий Богослов, точно также обучались сперва благочестию христианскому у себя дома, а потом путешествовали в Афины и другие центры науки и там заканчивали образование.

До поступления к Ливанию, Иоанн был свидетелем непримиримой ненависти язычества к христианству при Юлиане Отступнике. Будучи отроком, он принимал уже живое участие в невзгодах христиан. К страданиям исповедников Христа он относился со скорбью и уважением к их терпению. Впоследствии, будучи пастырем, он сказал похвальное слово страданию мучеников Иувентина и Максима. Это событие, по-видимому, хорошо было известно Иоанну, происходило, так сказать, на его глазах. Один из биографов Иоанна пишет: «Читая его восторженное похвальное слово, произнесенное впоследствии над гробом святых исповедников веры Христовой, доблестных воинов Иувентина и Максима, нельзя не выносить того впечатления, что он сам когда то участвовал в погребении этих мучеников и сам со множеством других христиан проливал над их обезглавленными трупами горячие слезы».¹⁰⁷ Так еще с отроческих лет в Иоанне укреплялась любовь к вере христианской и мало-помалу вырабатывался в нем ревностный служитель Церкви, жертвовавший собою для блага ее.

Под руководством Ливания, Иоанн делал такие блестящие успехи в красноречии, что даже превзошел своего учителя. Философ дивился блестящему ораторскому таланту Иоанна и ему страшно хотелось склонить своего ученика на сторону язычества. Всеми силами поддерживая все падавшее и падавшее язычество, Ливаний между тем уже приближался к смерти, а преемника себе не оставил. Его сердце болело о том, и когда при последних минутах спросили у него друзья, кого желал бы он преемником себе по школе, он простонал: «Иоанна! если бы не похитили его у нас христиане».¹⁰⁸

Так блестящие таланты Иоанна уже рано обращали на себя внимание. Кроме ораторского искусства он изучал философию у Андрагафия, также знаменитого, не менее чем Ливаний, Антиохийского философа. И вместе с красотою слова, у него вырабатывалась проникновенность, глубина мысли, проникавшая в тайники людского сердца. Впоследствии, его слово не только чаровало слух, но и умягчало окаменелые сердца, глухие к добру и правде.

Закончив образование, Иоанн выступил на поле общественной деятельности. Пред ним открывалось блестящее будущее – чины, почести. Иоанн некоторое время вращался в светском кругу, посещал театры, и цирки, и места увеселений, но его неиспорченная натура скоро почувствовала пустоту всех этих удовольствий. К тому же и советы одного из друзей его, Василия, заставили его бросить светскую жизнь.

Иоанна потянуло в уединение, в монастырь, но просьбы матери отклонили его намерение и он остался в ее доме. Вместе со своим другом он углубился в изучение Св. Писания под руководством знаменитых в то время христианских наставников. Епископ Антиохийский Мелетий обратил внимание на даровитого юношу Иоанна и приблизил его к себе. Тогда же Иоанн принял и св. крещение от рук Мелетия, имея от роду 22 года. Такое позднее крещение было в то время обычным. На него смотрели тогда, именно, как на таинство возрождения к чуждой греховности, и, приняв его, христиане стряхивали с себя всю грязь прежней греховной жизни.

Вслед за крещением, Мелетий посвятил Иоанна на должность чтеца церковного. Это время для Антиохийской христианской общины было сравнительно спокойным. Но затишье продолжалось не долго. Со вступлением на царство Валента начались сильные гонения на Церковь от ариан. В это время умерла мать Иоанна, а еп. Мелетий сослан. Иоанн, оставшись одиноким, решил оставить грешный мир, и вместе с Василием, и другими друзьями, водворился в пустыне. Но и там он не имел полного душевного спокойствия. Один из его сподвижников, Феодор, увлекшись любовью к девице Ермионе, ради нее оставил подвижническую жизнь. Иоанну много пришлось потрудиться, уговорить друга вернуться в уединение. Сохранилось и до наших дней его «увещание к Феодору падшему». Это первое его христиански-назидательное творение, первый шаг миссии внутри церкви Христовой, в котором с величайшею силою обнаружился великий пастырский талант Иоанна.

В молитве и писании душеспасительных сочинений, которыми руководились многие сподвижники Иоанна, проходило все время его жизни в пустыне. Но слава об его подвигах и таланте неслась далеко. Она была настолько велика, что епископы христианских общин единогласно решили посвятить Иоанна, а вместе и друга его Василия, в епископский сан для большей пользы их Церкви. Иоанн смутился и, считая себя недостойным этого высокого сана, удалился подальше в пустыню, посодействовав всячески возведению в епископский сан вместо себя своего друга Василия. Там, в уединении, он написал 6 книг «о священстве». В них он изобразил всю ответственность пастырского служения.

После 4 летних суровых подвигов, Иоанн вернулся назад в Антиохию, побуждаемый к тому слабостью своего здоровья. Еп. Мелетий, вернувшийся из ссылки, тогда же посвятил его в сан диакона (в 380 г.).

Иоанн вернулся в мир и в сане диакона стал готовиться к трудностям служения пастырского. Служа исключительно благу ближних, он всегда становился посредником между притеснителями и притесняемыми, заботился о всех нищих и обездоленных, стараясь по возможности облегчать жизнь труждающихся и обремененных, призываемых самим Христом к успокоению.¹⁰⁹ Обязанности диакона не связаны были с проповедничеством, да на это не хватало и времени и Иоанн ограничивался лишь писанием сочинений в те минуты отдыха от трудов, какие выпадали ему на долю. Прошло таким образом 5 лет. Еп. Мелетия на кафедре Антиохийской сменил пресвитер Флавиан, бывший наставник Иоанна. Новый епископ, зная ревностного в служении диакона Иоанна, рукоположил его в сан пресвитера (в 386 г.).

Пред Иоанном открыто было широкое поле труда. Но к труду он был уже хорошо подготовлен. Антиохийская церковь требовала деятелей неутомимых, сильных духом и словом. В городе было 200.000 жителей, из них половина только были христиане, остальные язычники и евреи, ненавидевшие одинаково христиан. Язычники на борьбу с христианскою религией употребляли все силы учености; в своих школах они всячески старались развратить учащееся юношество. Торговля и промышленность были почти всецело в руках евреев. Христианам неизбежно приходилось иметь дела то с теми, то с другими. Различные деловые, торговые и промышленные интересы и предприятия, будучи совместными для христиан, язычников и евреев, вносили разлад в христианскую среду и жизнь в городе была более языческой, чем христианской. Смесь религиозных убеждений в городе, нетвердость в вере самих христиан, выдвинули из христианской среды учителей, которые, не понимая духа и силы христианства, старались переделывать его по указаниям собственного разума, по примеру языческих философов. Появились партии, одна другой враждебные, возникли ереси. С упадком истинной религии падала и нравственность. Народ Антиохийский более любил театры, цирки, увеселения, чем церкви. О христианской любви к ближним не было и помину. Антиохия была городом богатым, но наряду с кричащею роскошью в ней ютилась и бедность самая жалкая, неуверенная в завтрашнем дне. Эти крайности людского быта не мирились между собою. Богачи притесняли бедных, эксплуатировали их, а те несчастные, не уверенные в том, что завтрашний день не принесет им голодной смерти, при удобном случае, мстили своим мучителям. На площадях Антиохии часто случались поэтому мятежи и всевозможные кровавые сцены. Нужен был смелый, самоотверженный проповедник, который обличил бы пороки, умиротворил бы вражду, ободрил слабых, утешил несчастных, и боролся бы смело со злом, царство которого в Антиохии было весьма сильно. Иоанн с честью выполнил ту ответственную задачу, какая возлагалась на него событиями.

Сам родом из Антиохии, он знал прекрасно жизнь родного города. И он вступил на кафедру церковную с красноречивою проповедью, призывая ко Христу забытому, униженному в недостойных имени христианина людях. Смелое, обличительное, захватывающее до глубины души слово, созвало к кафедре Иоанна толпы народа. Антиохийцы ценили красноречие, они помнили Ливания, знали, что Иоанн учился у него; но слово Иоанна было несравненно выше речей Ливания. Оно не было изысканно красиво, но одинаково понятно и изнеженному образованному богачу, и неученому простецу и каждого из них трогало за сердце. Когда сильный словом проповедник обличал пороки, немилосердие и алчность богачей, мятежность нищих, тщеславие, хищничества и суеверия, пустоту и нескромность женщин, то слушатели, повинные в тех или других грехах, невольно краснели, но не озлоблялись на сурового проповедника, видя, что он говорит слишком очевидную истину, они содрогались пред низостью своих поступков и каялись.

Кроме того, слушатели Иоанна изумлялись тому, что он говорил им не писанным, не книжным словом. Он не читал своих речей по книге или бумаге, что делают схоластики и к чему Антиохийский народ привык; его слово свободно лилось из души, переливаясь в души слушателей. Он говорил и слушатели жадно ловили его слова и простые, понятные речи переходили, повторяясь, из уст в уста. Их записывали, заучивали наизусть. Когда говорил Иоанн, масса людей оставляли свои обычные занятия для того, чтобы его послушать. Купцы, ремесленники, адвокаты, строители, бросали торговлю, ремесла, заседания суда, постройку и шли слушать Иоанна, считая это особенным для себя счастьем. И под влиянием речей Иоанна одни рыдали о своих грехах, другие искренно восторгались его словом. Восторженные слушатели усвояли проповеднику много прекрасных названий. Наконец ему было усвоено название Златоуста, под каким именем он и доныне прославляется. Есть предание, что это название усвоено было Иоанну женщиною. Раз, когда его речь с современных тем перешла в богословствование, одна слушательница восторженно воскликнула: «Учитель духовный Иоанн, золотые твои уста!»

На третьем году проповеднической деятельности (в 388 г.) Златоуст перенес большое огорчение. Император Феодосий Великий, устраивая придворное празднество, пожелал расходы на него покрыть сбором с богатых городов. Антиохия враждебно отнеслась к этому. Мятежный дух все еще царил в городе, по смешанности населения, причем одна народность старалась ввести в беду другую, хотя и сама иногда не избегала той же беды. Так вышло и теперь. Вспыхнул мятеж. Толпа ворвалась в преторию, требуя отмены налога. Там стояли царские статуи. Один из мальчиков, бежавших за толпой, бросил в них камень и это послужило поводом ко взрыву народных страстей. Статуи были обезображены и брошены в реку Оронт. С уничтожением статуй мятеж утих. Народ упал духом, сознавая, какое тяжкое преступление он совершил. Гнев царя, разрушение Антиохии, все так понятно было для каждого и извинения поступку не могло быть. Иоанн с ужасом наблюдал совершавшиеся события и его горе было так велико, что дотоле красноречивые уста его невольно сомкнулись. Целую неделю он молчал. Наконец, выйдя к народу, он разразился слезами, оплакивая несчастье народа, как свое собственное.

«Время слез теперь, а не речи, – говорил он среди всеобщих рыданий, – рыданий, а не слов, молитвы; а не проповеди. Содеянное так велико, рана столь неисцелима, язва так глубока, что она выше всякого врачества и требует высшей помощи. Дайте мне оплакать настоящее бедствие. Семь дней молчал я, как друзья Иова; дайте мне теперь открыть уста и оплакать это общее бедствие. Кто пожелал зла нам, возлюбленные? Кто позавидовал нам? Откуда такая перемена? Ничего не было славнее нашего города; теперь ничего не стало жалче его. Народ стал тихий и кроткий, всегда покорный делам правителей, теперь вдруг рассвирепел, так что произвел такие буйства, о которых и говорить непристойно. Плачу и рыдаю теперь, – не от важности угрожающего наказания, а о крайнем безумстве сделанного».¹¹⁰

Искреннее раскаяние народа побудило Иоанна переменить свою скорбную речь на слово утешения. Между тем еп. Флавиан отправился в Константинополь просить о помиловании. Путь был далекий (до 1.200 верст). Тоску ожидания народного и томительных догадок о будущей участи, в отсутствие епископа, Иоанн старался рассеять своими беседами. До нас дошли 22 его беседы «о статуях» к Антиохийскому народу, беседы дивные по силе слова и теплоте чувства.¹¹¹ Как ангел утешитель, Иоанн отирал слезы народа, рассеивал тяжелые думы о будущей участи. Народ искренно каялся в грехе мятежа и благодарил Бога за ниспосланное утешение в лице Иоанна. А он не покидал паствы ни на минуту, когда требовалась его помощь. Тем временем еп. Флавиан умолял царя преложить гнев на милость. Ему помогали мольбами пред царскими сановниками и отшельники, давно уже отрекшиеся от мира, жившие в Антиохийских пустынях. После долгих ходатайств помилование было даровано. Златоуст в это время не оставлял Антиохии. Он как заботливая мать перевоспитывал строптивого ребенка – народ Антиохийский. Вот когда самым наглядным образом сказалось единение пастыря с пасомыми. Иоанн слился душою с народом. Его отзывчивое сердце трогало даже язычников. И они толпами приходили послушать трогательных его поучений. Все места народных увеселений были закрыты, зато храм никогда не запирался и могучее слово Златоустого проповедника звучала в нем то скорбью, то радостью утешения, перерождая души и сердца слушателей. Действия могучего слова его были так велики, что многие язычники пожелали принять св. крещение. «Таким образом, говорит один из биографов Златоуста, странное событие, во всем ужасе обнаружившее дикость человеческой природы, когда она поддается страстям, вместе с тем по неисповедимым путям промысла Божия послужило поводом к торжеству христианства и царство Божие на земле пополнилось многими членами, дотоле пребывавшими во тьме языческого заблуждения».¹¹²

Болезни душевные и труды, понесенные Иоанном во времена пережитых Антиохией бедствий, ослабили его здоровье, но оправившись после болезни, он еще ревностнее принялся за свои пастырские обязанности. Он обладал изумительною способностью отзываться на все явления жизни общественной. Ни что не ускользало от его взгляда; всякое событие, радостное и печальное, одинаково близко было его душе. Его беседы, по поводу тех или других событий, были полны жизни. Происходили-ли буйства язычников и евреев, возникал ли раздор в среде христиан, поднимались ли больные и неразрешимые для многих вопросы об отношении родителей к детям, богатых к бедным и т. п., на все Иоанн отвечал и отвечал так, что не было того человека, который не мог бы его понять. Пастырь и паства были тесно связаны между собою узами любви николиже, по слову Писания, ослабевающей. Пастырь знал свою паству в мельчайших подробностях; паства понимала его малейшее движение, тон его голоса.

Тесная связь Иоанна с народом, особенно чувствовалось тогда, когда он занемогал или отправлялся по делам в отлучку. Весь город был в печали, когда хотя на один день умолкало могучее слово его. Тягостное чувство тоски овладевало и Златоустом, когда он, хотя на краткое время, расставался с народом. Случилось раз ему отлучиться на день из города по делам и вот какие впечатления навеяла на его душу отлучка:

«Я отсутствовал только в течение одного дня, говорил он, и мне казалось, что уже в течение целого года я пробыл вдали от вас, – насколько я печалился и скучал! По скорби, испытанной вами, вы можете судить и о моей. Когда малого ребенка отрывают от груди матери, или уносят его, он вертится и оглядывается, ища ее; так когда я был оторван из среды вас, как от груди материнской, все мои мысли устремляли меня к этому священному собранию».¹¹³

В другой раз он заболел. Несколько дней ему не пришлось беседовать с народом. «Сегодня, говорил он по выздоровлении, вновь находясь среди вас, я испытываю такое же чувство, как если бы возвратился из долгого путешествия. Когда два друга не могут видеться между собою, что пользы, если они даже живут в одном и том же городе? Не покидая своего дома, я был также отчуждаем, как если бы великое расстояние разделяло меня от вас, потому что я не мог беседовать с вами… При моих страданиях более всего удручало меня то, что я не мог принимать участия в этом возлюбленном состоянии, и теперь, когда я выздоровел, своему здоровью я предпочитаю удовольствие свободно пользоваться вашею любовью».¹¹⁴

Скучавшая без своего проповедника, Антиохийская паства вызывала даже его из отлучки, если он чуть замедлил: так, возвратившись из недалекого путешествия в горы, предпринятого для поправления слабого здоровья, он говорил:

«Неужели правда, что вы помнили обо мне в мое отсутствие? Что до меня, то я не мог забыть о вас ни на мгновение. Плененные телесной красотой, повсюду, где только ни ходят, носят в своей мысли любимый образ; так и мы, плененные красотою ваших душ, повсюду носили ваш образ в сердце своем… Сидя или стоя, в покое или движении, в доме или вне его, везде и всегда мы были преследуемы этими мыслями; даже самые сны наши заняты были вашею любовью, и во время ночи, как и в течение дня мы питались сладостью этих воспоминаний, повторяя слова Соломона: «Аз сплю, а сердце бдит»…¹¹⁵ Я уступил вашим настояниям, предпочел скорее возвратиться, не выздоровев, чем, ожидая своего выздоровления, испытывать вашу любовь…».¹¹⁶

Но приветствуя всякое доброе проявление души у Антиохийцев, Иоанн неумолимо относился к порокам и легкомыслию паствы. При всей ее любви к своему пастырю, при всей готовности исполнять все его советы, паства была достаточно легкомысленна и нередко меняла церковь на театр.

«Неужели напрасно тружусь я, восклицал Златоуст, объясняя народу евангелие от Иоанна: Неужели сею я на камне или среди терновника?»¹¹⁷

Строго осуждал он неблагоповедение в церкви. «Можно ли сказать, негодовал он в другой раз, объясняя 1-е послание Ап. Павла к Коринфянам: Церковь сделалась театром. Сюда приходят женщины, одетые с большим неприличием и бесстыдством, чем те, что блудодействуют там. За собой они привлекают сюда и бесстыдников. Если кто хочет соблазнить женщину, ни какое место, мне думается, не кажется ему удобнее церкви; и если кому нужно продать или купить, церковь ему кажется удобнее, чем площадь. Здесь сплетничают, здесь выслушивают сплетни более, чем где-нибудь, и если вы желаете знать новости, то здесь вы узнаете их более, чем у судилища, или в приемной врачей…

Терпимо ли это? Можем ли мы снести это? Каждодневно я утомляюсь и терзаюсь из-за того, чтобы вы вынесли отсюда полезное назидание, а вы уходите с большим вредом, чем с пользой».¹¹⁸

Когда шумно рукоплескали его беседам, он укоризненно замечал: «Я не желаю ни ваших рукоплесканий, ни этого шума. Все мое желание, чтобы вы, в безмолвии выслушав то, что я говорю вам, применяли это наставление к жизни. Вот похвалы, которых я желал-бы… Вы ведь не в театре, не пред актерами, здесь школа духовная, и вы должны доказывать свое послушание вашими делами…».¹¹⁹

Но слово укоризны, у него быстро сменялось ласкою.

«Чувствую что я употребил слишком жестокие укоры говорил он. Простите меня. Так бывает со всякой болящей душой. Но это я говорю не от враждебного сердца, а от беспокойства за вас любящей души».¹²⁰

Милосердный от природы, он главным образом научал паству милосердию и состраданию. Свои объяснения Св. Писания, он сопровождал всегда призывом к милосердию: «Может быть, кто-нибудь скажет, говорил он, каждый день ты говоришь нам о милосердии и человеколюбии. Я и не перестану говорить о сем».¹²¹ Требуя щедрой подачи милостыни, он винил подающих в том, что нищие иногда притворялись, оказываясь недобросовестными. «Если он просит, умоляет, говорил о нищем Иоанн, жалобно вопиет, плачет, рыдает, скитается целый день и не находит необходимой пищи, то может быть, и вымыслил такую хитрость, которая не столько ему, сколько тебе служит бесчестием и обвинением. Он достоин сострадания, что дошел до такой крайности; а мы достойны тысячи казней, что принуждаем бедных прибегать к обману».¹²²

И все это говорил Златоуст из любви к людям, искренно желая им добра. «Я ношу вас в сердце своем, взывал он к ним, вы занимаете все мои помыслы. Велик народ, но велика и любовь моя к нему, и вам не тесно будет в душе моей. У меня нет другой жизни, кроме вас и попечения о вашем спасении».¹²³

Такова была связь великого проповедника и доброго пастыря Иоанна Златоуста с Антиохийским народом. 12 лет он служил его благу и так сжился с ним, что не допускал и мысли о том, что когда-нибудь ему придется оставить Антиохию. Но дела складывались иначе. Слава его пастырских трудов неслась далеко за пределы Антиохии. Его знали в Константинополе, столице империи, и лишь только там умер архиепископ Нектарий, ему преемником назначили Иоанна. Ни за что не хотел Иоанн покидать родного города, родного по духу народа. И добровольно он никогда не согласился бы на это, но тогда употребили хитрость. Под видом поклонения св. местам, его увезли в Константинополь и 26 февраля 398 года он рукоположен был в сан архиепископа.

II

Новый сан и новая паства требовали от Иоанна не малых трудов. Но ему, умудренному опытом, не страшны были никакие тягости и свой пастырский путь он продолжал со славою. Дело, процветавшее в Антиохии расцвело и в Константинополе. Но, разумеется, здесь почва для него была еще более неудобной. Прежде всего, церковь Константинопольская гораздо сильнее, чем другие христианские общины Востока, обуревалась различными ересями. Проповедники ересей не только находили себе здесь доступ к Императорскому двору, но и в самой Императорской семье имели себе единомышленников. И, таким образом, еще сравнительно незадолго до Иоанна Златоуста, при Св. Григории Богослове 14 церквей столицы были в руках ариан, самых сильных из всех еретиков тогдашнего времени. Святитель Григорий нашел лишь одну домовую церковь в руках православных и, поселившись при ней, приложил много усилий к восстановлению Православия. Но изнемогая под тяжестью трудов, он скоро оставил кафедру. Его преемник св. Нектарий не обладал силою воли и оставил церковь Константинопольскую неустроенною.

Упадок религиозности и страшную распущенность нравов нашел святитель Иоанн в новой пастве своей. Антиохия была обширна и богата, но Константинополь гораздо превосходил ее во всем. Безумство роскоши и вопли нищеты здесь были сильнее. Ложь и ненависть были в полном ходу, начиная с придворного круга, где люди соперничали, стараясь отбить друг от друга милости, унизить один другого, даже погубить, не останавливаясь ни перед чем и действуя чем угодно – обманом, клеветою и др. т. п… В народе не было ничего святого, ни уважения к закону, ни любви к церкви, ни жалости к ближним.

И что всего печальнее: некому было внушать нравственные начала народу. Пастыри забыли совершенно о своем долге; они соперничали с паствою в роскоши и во всяких неправдах. И священнические места сделались предметом наживы. К ним стремились люди, совершенно к пастырству неспособные. Таким горьким словом говорит об этом св. Григорий Богослов: «брось из рук, говорит он, кто большую секиру, кто рукоять плуга, кто мехи, кто дрова, – и всякий иди сюда; все толпитесь около Божественной трапезы, и теснясь и тесня других. Если ты силен, гони другого, не смотря на то, что он совершен, много трудился на престоле, и добрый священник царя».¹²⁴

И добившись пастырского звания, такие люди стремились к безумной роскоши. «Вся забота у них, пишет о духовенстве Блаж. Иероним, об одеждах, чтобы благоухали, чтобы нога была гладко обтянута мягкою кожею, волосы завиты щипцами, на пальцах блестят перстни… Они приобретали такой утонченный гастрономический вкус, что тотчас узнавали, в каком море ловлена была рыба, или в какой местности водилась подававшаяся на стол птица… Ныне увидишь очень многих набивающих шкафы платьями, каждый день меняющих туники. Окрашен в пурпур пергамент, блестит в буквах золото, переплет обделан драгоценными камнями».¹²⁵

Случалось, что монахи оставляли кельи и поступали на военную службу.

Церкви пустели. Народ наполнял площади, смотрел конские бега, театральные представления, бой зверей в цирке и там предавался восторгам, оглашая воздух шумными рукоплесканиями.

Первым делом Златоуста, по прибытии его на кафедру, была проповедь слова Божия. Наслышанный ранее о его таланте, народ переполнил храм и слово великого проповедника привело его в неописуемый восторг. Храм огласился шумом рукоплесканий. Златоуст с болью в душе наблюдал эту сцену, видя, как глубоко перепорчен народ, незнакомый совершенно с чувством благопристойности. И он стал горячо убеждать народ оставить эту безумную привычку: «Слушайте меня спокойно, я умоляю вас об этом… Когда даже языческие философы вели рассуждения пред своими учениками, то последние слушали их, не прерывая рукоплесканиями. Проповедовали и апостолы, и мы нигде не читаем, чтобы их прерывали шумными рукоплесканиями. Иисус Христос беседовал с народом на горе, и когда он говорил, не раздавалось никаких кликов. Нет ничего пристойнее для Церкви, как тишина и скромность. Шум и клики пристойны театру, баням, общественной площади, светским церемониям. Изложение наших догматов требует спокойствия, сосредоточенности, этой тихой пристани для защиты от бурь. Подумайте об этом, я вас прошу, я вас умоляю».¹²⁶ Больших трудов стоило Иоанну возвратить порядок.

Свою проповедь Иоанн подтверждал собственным примером, показывая пред лицом распущенной паствы пример строгости к самому себе. Прежде всего он изгнал роскошь из своего дома. Сам носил одежду приличную, но простую, к той же простоте склонил и свою свиту. Пища его была до крайности проста. Все большие доходы свои он употребил на дела благотворительности. Двери его дома закрыты были для приглашавших его на пир, но широко открыты для всех, обремененных нуждой, убитых горем. «Безумная роскошь, говорил он, непристойна христианам. Для чего, скажи мне, ты носишь шелковые одежды, ездишь на златосбруйных конях и украшенных лошаках (ослах)? Лошак украшается снизу; золото лежит и на покрывале его; бессловесные лошаки носят драгоценности, имея золотую узду; бессловесные лошаки украшаются, а бедный, томимый голодом, стоит при дверях твоих, и Христос мучится голодом! О, крайнее безумие! Какое оправдание, какое прощение получишь ты! Христос стоит пред дверьми твоими в виде бедного, а ты не трогаешься».¹²⁷

Являя собою пример доброй жизни. Иоанн потребовал того же и от всех пастырей, ему подведомых. Здесь он увидел один недобрый обычай сожительства духовных лиц с девицами. Женских монастырей тогда было очень мало и духовенство брало к себе на воспитание девочек, организовывая потом небольшие общины. Вначале это был добрый обычай, но при общем растлении нравов, он не свободен был от грязи и вселенские соборы запретили его. Но тем не менее, он существовал. Поводом к соблазну было еще и то обстоятельство, что духовенство того времени предпочитало безбрачие, якобы наиболее удобное для пастырских трудов. Все это служило лишь отговоркой, скрывавшею за собою нравственную грязь. Златоуст видел, как выродился добрый вначале обычай призрения духовенством девочек-сирот и энергично восстал против него. Обратившись сначала с двумя большими беседами «к жившим вместе с девственницами», в которых разъяснил непристойность их поведения,¹²⁸ вслед затем он запретил этот обычай. Искоренив, хотя и с большими усилиями, это зло, Иоанн затем очистил женские монастыри от лиц, вносивших туда только соблазн и привлек туда искренно искавших спасения. Искоренив и там зло, святитель Иоанн побудил к деятельности общину диаконис, служительниц Церкви. На задушевный призыв Златоуста к служению Церкви и ближним, откликнулись благочестивые души из среды женщин и, вступив в общину диаконис, прославились своими самоотверженными подвигами. Из среды их особенно выделялась Олимпиада, благочестивая вдова, посвятившая Церкви и жизнь свою и все большое состояние свое, из-за которого она имела спор с самим Императором. И много других благочестивых жен помогали Златоусту в благотворительности.

Много, много усилий пришлось употребить святителю Иоанну на очищение духовной среды. Она глубоко погрязла в пороках и причастна была к таким делам, какие ни в каком случае не могли быть даже подозреваемы в этой среде. Достаточно сказать, что Никомидийский епископ Геронтий занимался магией и всевозможными чародействами. Обозревая свою паству, святитель Иоанн отрешил от места этого недостойного пастыря. Так Иоанн действовал в деле оздоровления духовной среды не одними только увещаниями, но и строгими мерами. Его ревностное служение добру возбудило ненависть к нему в развращенной духовной среде, но он на собственных врагов не обращал внимания, борясь только с врагами общими Церковными, с врагами истины.

Немало огорчений доставляли Златоусту еретики. Хотя они и не пользовались такими широкими льготами, как ранее, но соблазн от них все-таки был велик для верующих. Они часто совершали большие процессии по улицам столицы, с громким пением своих гимнов, стараясь придать этому побольше эффекта и соблазняя верующих, нетвердых в своем исповедании. Как средство борьбы с такими соблазнами, Иоанн устроил точно такие же процессии православных. Еретики озлобились и начали устраивать схватки с православными при встрече с ними. В одной из таких схваток, одному придворному пробили голову камнем и этот печальный случай положил конец процессиям по улицам: они были запрещены правительством.

Но с прекращением процессий, Иоанн стал устраивать чаще богослужебные собрания, преимущественно всенощные бдения по примеру христиан первых веков. Он говорил по этому поводу. «Ночь создана не для того, чтобы всю ее проводить во сне и покое: доказательством этого служат ремесленники, торговцы и купцы. Церковь Божия встает в полночь. Вставай и ты и созерцай хор звезд, это глубокое безмолвие, эту безграничную тишину. Преклонись пред Провидением твоего Господа. Во время ночи душа более чиста, более легка, она с меньшими усилиями поднимается выше; самая тьма и это величавое безмолвие располагают ее к созерцательности… Что было целью Спасителя, когда Он проводил ночи на горе, как не то, чтобы дать нам пример для подражания? Ночью изливают благоухания растения, и душа твоя более воспринимает небесную росу. Что днем сожжено солнцем, то освежается и оживает ночью».¹²⁹ Мало-помалу народ полюбил эти собрания. Стараясь сделать посещение Богослужения доступным для всех свободных и занятых, крепких телом и слабых, ревностных и ленивых и в особенности желая приучить к молитве сих последних, свят. Иоанн несколько сократил чин Литургии. С тех пор, составленная им Литургия и доныне совершается, служа украшением религиозного культа и лучшим достоянием православного мира.

Забота о немощной духом пастве не была однако исключительной в деле пастырского служения св. Иоанна Златоуста. Он не ограничивался внутренней миссией. Болея душой о людях, не знавших веры в истинного Бога, он посылает к ним проповедников-миссионеров, которые понесли слово благовестия не только к жившим внутри Византийской империи язычникам, но и к диким кочевникам, сынам пустыни, никогда почти не сходившим с коней и наводившим ужас на Восток и Запад. Одни из этих кочевников, готы, просвещенные светом Христова учения, жили в самом Константинополе, имели даже свою церковь во имя Апостола языков, Павла, и святитель Иоанн часто посещал Богослужение, совершавшееся на их языке.

В своих трудах Златоуст был неутомим и мало-помалу паства исправлялась, но все-таки время от времени пороки пробивались наружу. Народ иногда возвращался к прежней беспутной жизни. Однажды над городом стряслось бедствие. В среду страстной недели пронесся ураган, разрушивший много зданий и погубивший немало народа. Народ в испуге бросился в храм и горячо молился о прекращении гнева Божия. Ураган утих. Но лишь только засияло солнце, как многочисленные толпы повалили на площадь смотреть зрелища. Так было в великую пятницу и субботу. Огорченный Златоуст в первый день Св. Пасхи взошел на кафедру не со словом радости о Христе воскресшем, а с грозным словом обличения: «Можно ли это снести? Можно ли стерпеть?… В пяток, когда Господь для спасения вселенной, был распят, когда приносилась столь великая жертва, когда отверзся рай, разрушилась клятва, истреблялся грех, прекращалась долговременная вражда, когда Бог примирился с человеком и все преобразовалось; в тот день, когда надлежало поститься, исповедоваться и воссылать благодарственные моления к Тому, Который сделал толикие благодеяния миру; – в это время вы, оставив церковь и забыв важность поста, отдались в плен дьяволу и пустились на иное зрелище… Как же после этого мы будем в состоянии преклонить Бога на милость? Как можем примирить Его с нами, разгневанного? За три дня перед этим шел проливной дождь, увлекая все, побивая зрелые колосья: у нас тогда были моления, весь город стекался к местам Апостольским. И ты, не удерживаясь страхом испытанного, по прошествии одного дня, кричишь и неистовствуешь… Я предупреждаю и объявляю громким голосом; если кто после этого увещания и наставления пойдет на нечестивые и гибельные зрелища, того я не впущу внутрь этой ограды (церкви); не сделаю его причастником Таинств, не допущу до свящ. Троицы. Как пастухи отделяют больных овец от здоровых, чтобы и на этих не распространилась болезнь, так точно поступил и я. Ибо мы получили власть вязать и решить».¹³⁰

Народ поражен был, как громом, и площади опустели. Ежедневно в храме теснились народные массы, но оскорбленный пастырь не говорил ни слова к ним. Наконец, спустя семь дней, он вышел на кафедру. На этот раз речь его была кротка. Он видел раскаяние народа. «Сильно тронул я вас, за театр и ристалища, говорил он. Я весьма рад и веселюсь, по слову Апостола: кто же радует меня, как не тот, кто от меня в печали? Вижу, что плод принесла печаль сия… Если одна беседа так тронула вас, повергла в такую печаль, что вы теряетесь в духе и волнуетесь: две, три беседы совсем исцелят вашу болезнь».¹³¹

Падение и искреннее покаяние паствы постепенно убеждали свят. Иоанна в том, что семя его проповеди приносит благие плоды. И он еще более усилил свой труд, пробуждая уснувшие сердца на службу Богу. Он часто взывал к милосердию и состраданию, стараясь пробудить в сердцах слушателей чувство любви. В образе неимущих, Златоуст видел Самого Христа и в его беседах мы находим трогательный призыв паствы к благотворению: «Христос у дверей ваших, восклицал святитель. Отворите ему, вы обязаны отдать Ему вашу лучшую комнату, а Он просит у вас только небольшого угла! Поместите Его, где хотите, – в задних комнатах с вашими слугами, в сараях, конюшнях, с вашими ослами и лошадьми, – но только примите Его».¹³² Такие задушевные призывы не могли не трогать людских сердец.

Любовь и мир были основой учения Златоуста. Он не мог выносить никаких ссор и нестроений и не только водворял мир среди паствы своей, но и являлся примирителем враждующих народов. Когда Готы угрожали Константинополю разорением, Иоанн самолично являлся в лагерь их полководца Гайны, и склонил его к миру. Это было великой заслугою Златоуста не пред паствой только, но и пред государством.

Однако, не смотря на великие труды и заслуги Иоанна, над головою его сбирались тучи. Его самоотверженная преданность истине, его ревностное служение долгу, вызвали во многих лютую ненависть к нему. У свят. Иоанна было много врагов и среди духовенства, пороки которого он обличал, и среди придворных. Самым главным недоброжелателем выступил епископ Александрийский Феофил, человек порочный и кроме того, с завистью смотревший на константинопольскую кафедру. Успехи пастырского служения Иоанна поднимали в душе его могучую злобу и он радовался искренно всякому недовольству против Златоуста со стороны тех, кому обличительное слово его не нравилось. А такие люди были. В числе врагов Иоанна была сама императрица Евдокия, женщина сварливая, любившая безумную роскошь и пустую развратную жизнь. Ей не нравились те правдивые обличения роскоши и пустоты, какие произносил Иоанн с проповеднической кафедры и втайне сердце ее кипело адскою злобою против него. Этим и воспользовался Феофил.

Иоанн принял под свое покровительство четырех монахов братьев, прозванных за свой высокий рост «долгими». За обличения Феофила в его порочной жизни «долгие братья» подверглись от него преследованию и даже обвинены в Оригеновой ереси. Прибыв в Константинополь, они искали там защиты и, доказывая несправедливость к ним Феофила, разоблачили пред духовною и светскою властью его грязную жизнь. Феофилу грозил суд Церкви и он был уже приготовлен. Иоанн, по своему миролюбивому характеру и опасению возможности нового раскола, отказался участвовать на этом суде. Тем временем Феофил, нисколько не оценив милосердия Иоанна, изобрел план обвинения самого Златоуста в ереси Оригена и восстановил против него св. Епифания, епископа острова Кипра. Старец Епифаний поверил сначала обвинению и, прибыв в Константинополь, не захотел иметь общения с Иоанном, как с еретиком, но, увидев какою злобою пылает царица против Златоуста, требуя изгнания его из столицы, не желая никаких расследований и грозя, в случае если ее желание не исполнится, отпереть даже капища и восстановить поклонение идолам, Епифаний понял в чем дело. Он поспешно собрался в обратный путь, и, не доехав до своей кафедры, скончался.

В то время во дворце царицы шли совещания, как бы погубить Иоанна. Недавно царица была уличена им в новом беззаконии. Она (как ветхозаветная Иезавель царица) отняла у одной бедной вдовы виноградник, понравившийся ей. Вдова обратилась к свят. Иоанну, ища защиты и он, подражая в ревности пророку Илии, явился к царице обличать ее в злом деле, но был грубо выгнан из дворца. Тогда он запретил царице вход в храм и народу сказал слово о прор. Илии и царице Иезавели, и неправедном хищении. Беседа эта произвела громадное впечатление на народ, понявший, что под древней царицей разумеется императрица Евдокия.

Пылая гневом, царица вызвала письмом Феофила для низложения Иоанна. Феофил с торжеством отправился в Константинополь. Его сопровождала целая флотилия разных восточных редкостей для подарков влиятельным лицам. Он вступил в город не как подсудимый, а как судья; и беззаконный суд над Иоанном, под председательством того же подсудимого Феофила, был собран быстро в предместье Халкидона, при селении Дубе. Иоанн был осужден на изгнание, по решению нечестивого суда и приговор утвержден император. Аркадием, всецело подчинявшимся воле своей жены.

Еще с прибытием в Константинополь Феофила, паства тревожно настроилась. Чуткие сердца людей, всею душою преданных пастырю, чуяли недоброе. Народ волновался. Иоанн видел смятение своей паствы, вызванное любовью к нему и его сердце томила забота утишить народный ропот, который без сомнения принес бы немало бед. Он отдал себя всецело Промыслу Божию, повторяя постоянно – «Слава Богу за все!» и своим спокойствием он хотел вызвать то же и у других. Глубоко поучительна его речь к народу перед ссылкой. В ней он спокойно говорил о ничтожности всех могущих быть с ним бед и убеждал паству быть мужественной. Он говорил: «Много волн и сильна буря; но мы не боимся потопления, потому что стоим на камне. Пусть бушует море, – разрушить камень оно не может. Пусть поднимаются волны, – разрушить корабль Иисусов они не в силах. Чего, скажи мне, бояться нам? Смерти ли? Но мне, еже жити Христос и еже умрети, приобретение есть.¹³³ Ссылки ли, скажи мне? Но Господня земля и исполнение ее.¹³⁴ Отнятия ли имущества? Но ничтоже внесохом в мир сей, яве, яко ниже изнести, что можем.¹³⁵ И все страшное в мире для меня презренно, а благоприятное смешно. Я не боюсь бедности, не желаю богатства; не страшусь смерти, не желаю жить, разве для вашего преуспеяния. Поэтому я и нынешнее вспоминаю, и убеждаю вашу любовь сохранять мужество».¹³⁶

Но еще трогательнее были его слова о своем духовном единении с паствою, поставленные нами в начале нашей статьи как чудный комментарий к словам И. Христа о качествах доброго Пастыря. В них мы видим полное торжество взаимной любви. Народ, плача, слушал прощальные речи Иоанна, но не покидал церкви, желая его защитить. Однако, как ни сторожила паства своего пастыря, она все же не могла уберечь его. Сам Иоанн, не желая возбуждать из-за себя смятения, тайно ночью вышел из храма. Стража посадила его на корабль, который поплыл к Никомидии.

Трудно вообразить себе отчаяние народа, узнавшего, что их любимый пастырь взят стражею. Феофил бежал из города, боясь народного гнева. Не обошлось без мятежа. Но Сам Бог на этот раз покровительствовал плачущему народу. Началось сильное землетрясение. Царица пришла в ужас, видя гнев Божий за изгнание праведника и, умолив царя воротить его, сама послала к Иоанну письмо, прося прощения и умоляя возвратиться.

А народ уже сторожил его у моря. Была ночь. Небольшой пролив Босфора весь сиял огнями, отражавшимися в воде с бесчисленных лодок, покрывших всю поверхность пролива. Лишь только приблизился корабль, громкие, радостные крики приветствия огласили пролив; казалось, кричали даже бесчисленные факелы, усеявшие пролив; этим крикам вторили толпы народа на берегу; и мощный гул восторга несся далеко по волнам пролива, будя в отдаленных степях громкое эхо. Златоуст вышел на берег. Крики радости сменились пением священных гимнов и море огня заволновалось по направлению к храму. Туда влек народ Златоустого проповедника, жаждая слышать от него поучение, и возвращенный изгнанник утешил их своею беседою.

В своих последующих речах к народу, Златоуст восхвалял преданность своей паствы, дивился ее мужеству.

«Блажен я через вас, восклицал он. И прежде я знал, каким владею богатством, но теперь пришел в удивление. Я был вдали от вас и город переселился; ради одного человека море стало городом; жены, мужья, дети незрелого возраста, женщины с детьми на руках своих, осмелились идти на море, презрели волны; раб не побоялся своего господина, и женщина забыла о своей естественной слабости. Площадь стала Церковью; все было в движении ради нас. Кого вы не научили? И царица присоединилась к вашему сонму… Буду ли я жить, или умру, я за все спокоен… Никто не имеет таких детей, – никто – такого стада, никто – такой цветущей нивы».¹³⁷

Так добрый пастырь ублажал своих овец, поистине оказавшихся достойными такой похвалы.

Враги Иоанна как будто присмирели. Но это было временное затишье перед бурей. Царица, честолюбивая до крайности, поставила на площади колонну с мраморным своим бюстом, как раз против храма. Не смотря на покаянные дни Великого поста, по этому поводу устроено было народное гулянье; музыка и песни гремели беспрестанно, заглушая богослужение в храме. Близость храма нисколько не устыдила разгульной царицы и ее приближенных. Напрасно Златоуст посылал требование прекратить разгул. Видя бесполезность увещаний, Златоуст произнес грозное, обличительное слово, начинавшееся словами: «Опять беснуется Иродиада, опять мятется, опять рукоплещет и пляшет, опять главы Иоанновой ищет». Взбешенная царица опять потребовала ссылки Иоанна и отправила гонцов к Феофилу. Снова собран был суд. Но еще прежде того, в день Вел. Субботы, воины по наущению Феофила, напали на храм, в то время, когда Златоуст готовился крестить до 3000 оглашенных и вывели оттуда его, а в храме произвели дикие бесчинства, осквернили алтарь и избили беззащитных, безоружных людей. Кровь пролилась в храме. Это было 16 апреля 404 года, а 20 июня Иоанна отправили в ссылку.

Народ и теперь, и даже еще с большим огорчением, следил за событиями. Он не отходил от архиепископского дома, но той минуты, когда его любимый пастырь покидал город, не был свидетелем. Этой минуты прощания с народом боялся Златоуст, чтобы не возгорелся опять мятеж. Тихо простившись с духовенством, он сел в корабль, отплывший в Армению. Там в гор. Кукузе ему отведено было место.

В безнадежном отчаянии народ бросался то на берег, то к владычнему дому, то в храм, но с ужасом все скоро убедились, что на этот раз неправда восторжествовала. Начались опять бедствия; но уже теперь не землетрясение, а страшный пожар, происшедший от неизвестной причины, истреблял город. Спустя три месяца в страшных мучениях умерла царица. Но злоба врагов нисколько на смирилась случившимися несчастиями. Когда Иоанна вели в ссылку, враги его дали строгий наказ конвою: обращаться с ним как можно жесточе, чтобы он умер скорее, т. к. смерть его могла, по их мнению, развязать им руки. Они не предполагали, что слава его переживет их и покроет их имена позором. Они боялись его живого, но, к огорчению своему, замечали, что дальность расстояния не мешает св. Иоанну быть в союзе с паствою посредством многочисленных назидательных писем. Место ссылки показалось им слишком близким и они отправили его в самую глубь страны, чтобы и следов его не знал никто. Этим они быть может ускорили его смерть. Слабый телом, измученный жестоким обращением стражи, свят. Иоанн на дороге в г. Команах предал душу свою Богу 14 сентября 407 года. Это было спустя три слишком года после ссылки из Константинополя. В своем изгнании Златоуст был истинным мучеником, но, препобеждая слабость телесную бодростью духа, он забывал о всех своих лишениях, беспрестанно повторяя: «Слава Богу за все!».

С этим словом на устах он и оставил мир, в котором скорби, преобладая над радостями, венчали его тяжелый пастырский труд. Сильный духом, Златоуст стоял выше житейских невзгод, отдавая лучшие свои силы пастве, мир которой был для него гораздо дороже его собственного. Всегда и за все он благословлял имя Господне. «Изгоняемый – я благословлял, говорил он, и возвращаясь благословляю».¹³⁸ Верный такому принципу, он всецело служил Церкви, безбоязненно обличал зло, бичевал пороки. Для него ничего не было выше служения правде Божией и во имя этой правды он терпеливо переносил беды. Словом, в жизни своей, Златоуст явил, как нельзя более ясно, пример доброго пастырства, ревностного, самоотверженного: он был по слову Апостола, «образцом в слове, в житии, в любви, в духе, в вере и чистоте».¹³⁹ В нем Евангельская идея пастырства олицетворялась.

А его слово служит вечным назиданием для христианского мира. И при жизни Златоуста, тогдашнее ораторское искусство бледнело пред могучим его талантом. И поныне он стоит выше всякой оценки. Сияя чистотой Евангельской правды, его творения одинаково полезны и теперь, как тогда, в те далекие времена. Недаром наши предки дорожили каждым словом Златоуста, как драгоценным сокровищем, и, поучаясь его мудрыми наставлениями, списывали их в переводе на славянский язык в особые сборники, когда книгопечатание у нас на Руси не было еще известно. Этим сборникам наши предки давали оригинальные названия, как то: «Златоструй», «Измарагд», «Маргарит», стараясь выразить тем высоту учения Златоуста и любовь свою к его слову. С введением книгопечатания, эти сборники заняли у нас одно из первых мест среди печатных книг, выдержав очень много изданий. Сборников Златоустовых творений и теперь есть в продаже.¹⁴⁰ Они издавна были и теперь служат настольными книгами в христианских семьях. Даже у раскольников Златоустово слово в почете. И хотя они, по своей привязанности к мертвой букве и темноте, употребляют его за средство в своих противоцерковных религиозных прениях, не понимая его истинного духа, тем не менее, они все же полны благоговения к златым словам Вселенского Учителя. Такова слава его могучего слова. Лучшим свидетельством всеобщей славы Златоуста служит тот факт, что творения его переданы на языки всех христианских народов. Они, эти дивные творения, как и Евангелие Христово, возвещены всему миру.

15 столетий кануло в вечность и из тьмы веков светлый образ Златоуста глядит на нас кротко, умоляя не забыть его заветов, не забыть о нем, о его подвигах и подражать им по мере сил, по слову Апостола: «Будьте подражатели мне, как я Христу.¹⁴¹ Молю вас, братия, будьте как я, потому что и я как вы».¹⁴²

Пусть же 15-вековый юбилей славы Златоуста, этого Великого Пастыря, Оратора и Мученика пробудит в каждой душе христианской «скорбящей же и озлобленной, милости Божией и помощи требующей»¹⁴³ веру непоколебимую, надежду на Промысл, любовь к правде и мужество в терпеливом перенесении скорбей за нее! Пусть светлый облик Златоустов восстановится ясно в думах наших и его мощное слово возбудит наши сердца к добру и истине и укажет нам путь к Свету.

Диакон Г. Н. Корсун

Случайная, но выразительная аналогия. Больной, бездомный, измученный наследственным алкоголизмом, хотя и талантливый, английский поэт Томсон¹⁴⁵ зовет к свободной жизни: «покуда ты на земле, исчерпай всю свободную жизнь. Пользуйся быстро преходящим настоящим… Хоть ночь темна, но и она сияет яркими звездами и месяцем. Люби всей силой любви; ненавидь всей яростью ненависти. Будь беспощаден в схватке с врагом и быстр, чтобы обнять друга. Истинный закон – это твои желания. И в минуты смерти ты должен чувствовать, что был самим собой всю жизнь»… И этот же поэт, зовущий к жизни, к любви, к борьбе, является певцом отчаяния, заканчивая жизнь в белой горячке. Он говорит: «во всей вселенной нет следа добра или зла, благословения или проклятия. Всюду я нахожу верховную необходимость, а затем бесконечную тайну, бездонную, мрачную, не освещенную даже ни одной мимолетной искрой. О, братья по печальной жизни. Утешьтесь: она так коротка». Также печально и исповедание его веры. «Омерзителен только грех, который человек насильно притягивает к себе, а не тот грех, который сам влечет к себе человека». И вот, можно сказать, заключительный гимн этого исповедания: «нет божества, нет врага с божественным именем, который сотворил и мучит нас… Мой ум ослабел, мое сердце остыло, надежда и вера давно умерли»… И это отчаяние – всеотрицание и самоотрицание поэта нераздельно с призывом к жизни, к наслаждениям! А вот отрывочный бред женщины, которая тоже отдавалась в молодости свободе наслаждений и под конец утратила духовное равновесие: «я вам клянусь, доктор, я вся изменилась… Я более не я».¹⁴⁶

Это тоже самоотрицание – утрата своего личного я. Нет этого «я» ни для «певца отчаяния» ни для ненормального субъекта. Вместе они своею печальною жизнью проповедовали свободу наслаждения и вместе-же поплатились больной апатией, закончили полным презрением к своему личному «я»!

Когда мы делаем сопоставление указанных обрывков мыслей «певца отчаяния» и сумасшедшей, то нам почему-то невольно вырисовывается тот путь больного самоотрицания, по которому готовы повести своих последователей проповедники новых начал религиозной, точнее безрелигиозной, жизни. Это – путь и полной разнузданности и тоскливого недовольства своей жизнью, своей настроенностью – тоскливого настолько, что не остается сил узнать себя в себе-же.

И если все, известные истории церкви, ереси, расколы, секты были своеобразным выражением религиозной веры, то теперь история религиозной жизни должна вписывать на свои страницы печальные моменты борьбы со всякой верой, со всеми проблесками религиозного сознания. Вот почему ходячий термин «лжеучение», которым на пространстве почти двух тысячелетий отмечались все отклонения в религиозной жизни от апостольского христианства, должен для более полного выражения существа новейших веяний в религиозной жизни быть заменен неновым термином: «вероотрицание».

Да, и в области религиозной жизни заметны начатки религиозного анархизма. Больное человечество хотят лечить посредством ненависти к высочайшему авторитету. И это всеотрицание в области религии породило современный кризис в религиозной и нравственной жизни, за который, несомненно, так болеют современные продолжатели апостольского делания. Недюжинные умы, смутившие своим всеотрицанием тысячи верующих сердец, а иногда даже вытравившие из них живое религиозное чувство, зовут к себе – к авторитету, якобы, научной мысли. Даже более сдержанные, по-видимому, противники религиозности – и те, «оторвавшись от церковного корабля»,¹⁴⁷ как-бы потеряли под собою почву. Не замечая того, что главное в православии – животворящий дух учения Христа, они обратили свою пяту на это православие. Они готовы нести нескончаемые счеты с церковным «гнетом», который видят в обрядах церкви, в церковной дисциплине. Они прислушиваются на досуге к тому, что говорят об исповеди, об отношениях к пастырям, о чине погребения с разрешительной молитвой – и во всем находят что-то «устарелое», «отсталое». «А ведь все это, заявляют они с усмешечкой, когда-то имело большой смысл»,¹⁴⁸ хотя им и не следовало-бы забывать, что свобода в отношении к церковной дисциплине, к обрядам очень легко сменяется произволом, при котором за отрицанием значения внешней религиозности часто следовало в истории и полное отрицание самой религии…

И какой длинный список проповедников анархии в религиозной жизни. И трудно сказать, кто из новейших лжеучителей должен быть первым вписан в историю новейших лжеучений.

Еще не так давно безмолвным приговором разнузданной мысли завидная пальма первенства вручена была, кажется, Ренану. Он дерзновенно коснулся священного евангельского свитка. Он предложил такое картинное жизнеописание Христа, сделал попытку развенчать Божественного Посланника в Его существенной стороне личного свойства – в Божестве. Стараясь казаться беспристрастным и отмечая, ради этой цели, возвышенные моменты в учении Христа, он, всё же предательски, как бы с иудиным лобзанием, набрасывает тень на Его личность. Он видит Его, небесного Посланника, среди «непрестанных празднеств», среди «торжеств», в сельской тиши устраиваемых услужливыми учениками. Он отмечает принятие Им «титула сына Давыдова», «в законности которого уверили Христа Его последователи, сделав это, «вероятно», «не без невинного обмана». Он был и «чудотворцем поневоле». И хотя в некоторые моменты «Христос» был, по Ренану, истинно Сыном Божиим, разумеется, в несобственном смысле, хотя слово Его и было молнией в темной ночи, для усвоения которого потребовалось 1800 лет, однако Он стал, по заявлению бесцеремонного жизнеписателя земной жизни Господа, «одобрять, по-видимому, отсечение телесных членов», говоря короче, стал проповедовать скопчество. Он был, далее, будто бы «вне природы»: «семья, дружба, отчизна не имели уже для него никакого значения» – «все это исчезло в идее Царства Божия». «Его впечатлительный и пытливый темперамент ежеминутно увлекал Его за пределы человеческой природы». «Его дело» постепенно становилось «делом веры и увлечения»… «Повелительный, суровый, Он не терпит никакого «возражения». «Его кротость с течением времени, кажется, покинула Его…». «Даже ученики не понимали Его и испытывали какой-то страх». И это, нужно добавить за Ренана, неуравновешенное настроение «доводило Его даже до поступков крайних». Вот почему Он не обошел «рокового закона, осуждающего идею на понижение, как только она осуществляется у людей». И наконец, если евангелия говорят о воскресении Господа, то мы обязаны этому только страстному чувству экзальтированной женщины (Марии Магдалины), которая дала нам воскресшего Бога!… Каким то холодом веет от этих реплик, которые долго можно было бы выписывать из книги Ренана «Жизнь Иисуса»…

Как далек этот Иисус от того, непосредственно начертывающегося в верующем сердце образа Его, Который как бы непроизвольно отлагается в простом сознании. Покажите Ренановский облик Иисуса непредубежденной цельной вере и скажите, что этот облик рисован по евангелию, и она возопиет: нет, нет – это не евангельский Господь!

И однако Ренан, – этот новейший лжеучитель, начавший новое, художественно-историческое, направление и построение евангельской истории, не может идти с врученною ему пальмою первенства среди современных лжеучителей, отрицающих Бога во Христе. Его «Жизнь Иисуса», – в частностях сходная, иногда, с «Жизнью Иисуса» Штрауса, хотя и дышащая, сравнительно с последнею, пытающеюся отвергнуть живого личного Бога и показать мифический характер содержимого в евангелиях, большей теплотой, искренностью и изобличающая муки авторского сомнения – не может поражать уже тем громом, который раздался в 1835 году – во время появления произведения Штрауса, изъяснившего цельный образ Христа по началам мифологии.¹⁴⁹ И это потому, что современные книгоиздатели преподнесли читателям такие произведения мнимо научной мысли, пред которыми бледнеют даже и произведения Ренана, заставившего говорить так много о себе, быть может, потому, что его «Жизнь Иисуса» предупредила несколько появление этих произведений. Недавно один видный представитель западной философской мысли Паульсен сказал об известной книге Геккеля «Мировая загадка», делающей ужасные утверждения о науке и христианстве и пользующейся, в видах принижения канонического достоинства наших евангелий, еврейским пасквилем 13-го века: «я читал эту книгу, сгорая от стыда о состоянии общего и философского образования среди нашего народа. Что такая книга стала возможною, что она могла быть написана, напечатана, покупаема, читаема, могла возбуждать удивление и даже доверие – все это ужасно». Это-же, несомненно, можно сказать его словами и о всех произведениях новейших противников христианства и религии вообще. Сколько в них непроверенного не подвергнутого критике материала! Сколько смешных отрицаний того, чего они не могут чувствовать и осязать! И как будто об этих борцах с религией когда-то сказал проникновенно поэт Гёте:

Что осязать нельзя, то далеко для вас;

Что в руки взять нельзя, того для вас и нет;

С чем не согласны вы, то ложь одна и бред;

Что вы не взвесили, за вздор считать должны;¹⁵⁰

Что не чеканили, в том, будто, нет цены!…

И однако все это пишется, печатается, покупается, читается!

И с какою предупредительностью, с каким, подчас, умелым тактическим приемом насаждаются плевелы на ниву людских сердец современными лжеучителями – этими новыми «книжниками»-софистами, думающими убить вместе с вероисповедными формулами и неуничтожимое существо религиозной веры. Этот прием характеризуется постепенностью в нападках на религию и определяется двумя моментами – подготовлением к борьбе с религией вообще и с христианством в особенности и стремительным натиском.

Здесь мы полагаем исходный пункт более частных указаний на современных лжецов «научной» мысли, на этих новых лжеучителей в религиозной области. При этом, не касаясь мелких деталей произведений новейших лжеучителей, мы даем общий обзор антирелигиозной пропаганды, которая, в силу тесной связи социального вопроса с областью религиозного ведения, не может иногда быть отделяема и от этого, уже наскучившего, вопроса.

Если теперь решительные противники религии отрицают всякое значение ее, то к такому вероотрицанию они подходят с осторожностью. Зная, как дорога человеку религиозная вера, они сначала свидетельствуют ей свое почтение. «Будущность веры в Бога, рассуждает один из них (Антон Панков)¹⁵¹ сведется на нет, но самую религию мы должны уважать, как культурно-историческую силу»… «Духовенство, опасающееся потери своего влияния, старается внушить, что религия и социализм не совместимы, но цель социал-демократической партии не в проповеди новой религии, или неверия, но в содействии экономическому преобразованию общества». Вот образец тонкой борьбы с религиозной настроенностью. Вера в Бога «условна» и в то же время заслуживает «уважения»… Напрасно духовенство боится за потерю своего влияния, потому что социал-демократия не проповедует «неверия» и в то же время «экономическое преобразование общества», которого так настойчиво домогаются, должно подчинить личность обществу и уничтожить запросы ее духовной природы… В этом случае, развязно замечает другой противник религии (Каутский),¹⁵² дело обойдется «без помощи чистых духов, которую обещают из потустороннего мира». Какая тонкая софистика, при выкладках которой бесцеремонно потребовалось разбить все наиболее известные системы нравственной философии с знаменитым Каутским во главе. Даже и ему не посчастливилось!… Переходя в практическую область борьбы с религией и вырабатывая для нее программы, эти лжеучители то сдержанно рекомендуют отделить религию от государства, то объявляют войну религии во имя государства будущего. Так вот, например, формула Эрфуртской программы, выработанной Либкнехтом и популяризованной Вандервельде в его этюдах о социализме и религии:¹⁵³ «Полная свобода богослужения, но уничтожение всяких пособий со стороны государства; свобода преподавания, но прекращение всяких денежных вспоможений церковным школам, всяких явных и тайных преимуществ для них; свобода союзов, но ограничение имущественных прав только тем, что необходимо религиозному союзу для осуществления своих задач. Но если Вандервельде рекомендует такой прием борьбы с религией и церковью, признавая «живучесть проблем, лежащих в основе всякой религии», то другой ее противник Штампфер¹⁵⁴ заявляет: «поскольку религия является фактором общественной, политической и экономической жизни, социализм вынужден с ней считаться. Религия спускается с неба – свойственной ей области на землю, чтобы предписывать ей свои законы, социализм же, чтобы убедиться, имеет ли она на это право, должен покинуть свойственную ему область – землю, подняться на небо и критически исследовать его. По дороге они резко друг с другом сталкиваются». И в общем все эти новые враги религии сводят в будущем значение ее к нулю. И для любителей арифметических тонкостей этот нуль доказывается путем статистики. Да и для религиозной жизни пришло время статистики. По крайней мере, недавно в Лондоне был сделан опыт приложения статистики к изучению такого сложного явления, как религиозная жизнь. Этот опыт произведен здесь газетой «Daily Neus». При этом мерилом развития религиозного чувства был избран внешний признак – посещение церквей. Для добывания статистических данных из области религиозной жизни был навербован целый штат счетчиков с надсмотрщиками и инспекторами, которые становились у церквей разных наименований и записывали всех, входящих в церковь.¹⁵⁵ Результаты этих статистических данных теперь опубликованы с картами и диаграммами отдельным очень объемистым томом. Результаты подсчета небезынтересны. Исследование продолжалось целый год с ноября 1902 года по ноябрь 1903 года. И в Лондоне число воскресных посещений церкви было определено в 1.003.361, при чем здесь включены и лица, посещающие воскресную службу 2 раза в день. Особым приемом установлено, что такие лица составляют 39%, так что число посещающих богослужение падает до 832,051, а население Лондона – 4.536.541; но отсюда нужно вычесть население таких учреждений, которые по обязанности должны присутствовать на богослужении, напр. приюты, тюрьмы и т. д., что составляет 66.237. Затем исследователи вычитают из всего количества населения ту часть его, которая не может посещать богослужения или по юности (дети), или по слишком большой старости, по болезни или большой обремененности занятиями, и тогда окажется, что население, которое могло бы посещать богослужение в Лондоне, падает до 2.235.152, между тем посещает всего 832.051, 58% населения вовсе не посещают церкви.

Подобные же исчисления исследователи делают и для пригородного Лондона, где подсчет производился в 1338 местах богослужений и где оказывается процент не посещающих 53. Во всем же Лондоне, население которого исчисляется в 6.240.336, посещают богослужение 1 из 5, если принять во внимание только население, которое при желании может посещать, т. е. опять исключить население, слишком старое и слишком молодое.

У нас, замечает по этому поводу проф. Озеров, в больших городах отношение, вероятно, еще хуже… По данным той же статистики, наибольшее отчуждение от церкви наблюдается именно в среде трудящихся.

Судя по приведенным статистическим данным, можно заключить, что «со временем и еще уменьшится количество посещающих храмы»…

Некоторые, как, например, профессор Озеров, сожалеют, по-видимому, об этом явлении и, быть может, не без основания рекомендуют духовенству входить в экономические нужды трудящегося класса. А более решительные противники религии приветствуют в этом явлении будущее завоевание и полное поражение ее.

Но что-же, однако, следует из всего сказанного? О чем говорит статистика в области религиозной жизни? Прежде всего, разумеется, о том, что эти данные никогда не могут точно учесть сокровенных религиозных запросов души. Христос Своею благодатью часто незримо посещает душу. Он к ней подходит изнутри… Подавленная житейскими стесняющими обстоятельствами, вовлеченная, как в тенета, в мирскую суету, душа человека часто и среди этих обстоятельств и удовольствий мира томится и изнывает и, как некогда блаженный Августин, внезапно может броситься в объятия Спасителя своего, сказав себе, как блудный и, по-видимому, безнадежно потерявшийся сын, который, заглядывая в сокровенная своя, исповедует: «встану и пойду к отцу моему». Ведь в жизни очень часто сознают и сердцем постигают истину, которую богословы и философы так долго иногда доказывают,¹⁵⁶ а именно, что «религия есть освобождение от мира» и что «это освобождение может совершиться только чрез зависимость от Того, служение Которому дает совершенную свободу»…

Так, отсутствие внешнего доказательства религиозной жизни еще не есть предвестие ее крушения. Дух дышит, идеже хощет..

Правда, бесспорно то, что религиозный индифферентизм захватывает все большее и большее число людей. Быть может, будут моменты и еще большего охлаждения религиозной веры… Но решительный натиск волны безрелигиозной жизни еще и в этом случае может встретить и не менее решительный отпор. И все это потому, что закон жизни духа не подчиняется никакой статистике… Достаточно одного бескорыстного проповедника религиозной истины, и он соберет около себя тысячи последователей. Несомненно, и наши святители и пастыри имеют не малые религиозные дружины.

Но все-же, если повнимательнее просмотреть длинную серию книг, книжек и брошюр, выброшенных на книжный рынок в целях борьбы с христианством и религиозностью вообще, то мы увидим целый суд бесчисленных Пилатов над Христом – суд современной науки. Даже детям и юношам, во имя той же науки, заявляется, что всякая религия, не исключая и христианства, живет на счет обмана. Вот, например, небезынтересная в этом отношении книжка проф. А. Доделя «Моисей и Дарвин», напечатанная восьмым немецким изданием и с последнего переведенная на русский язык и, как нам известно, быстро разошедшаяся и у нас.

Желающий отрешиться хотя на минуту от докучливых, обыденных тревог, быть может, захочет освежиться и отдохнуть на этой книжке, содержание которой связано со священным именем Бытописателя. Но он ошибется, потому что и здесь тот же самый социальный вопрос, заканчивающийся хорошо знакомым заключением: «пора выбросить веру в чудеса за борт!» Молодые граждане должны действовать согласно с природой человека, а вера и чудеса учат о нарушении законов природы, о беспорядке, о чем ни одна естественно-историческая дисциплина ничего не знает»… При этом данный вывод автор старается обосновать quasi научными, но в существе дела давно избитыми и достаточно опровергнутыми ученой критикой, данными. И вот эти данные: «история творения – миф, расходящийся с данными естественных наук». «Диавол в истории грехопадения – вымысел, внесенный в сознание иудейского народа много столетий спустя после Моисея»…

«Из безнадежного воззрения, что мы все срослись с первородным грехом и стремимся к погибели, возникла идея спасения и освобождения посредством сверхъестественной Божественной помощи». «Христианство, в понимании правоверной Церкви, незаконное дитя мозаизма, мистическое разрешение загадки о грехопадении и первородном грехе»… Обесценив ветхозаветную религию и христианство, профессор Додель становится развязнее и развязнее… «С христианством началось презрительное отношение к природе»… Апостол Павел отрицал полезность науки; тоже делал Иисус Христос, хотя и мягче, чем Его «усердный» апостол… «Христианство разлило тьму и невежество». Вот «новые» истины, которые направо и налево, одним взмахом пера, насаждает Додель. Понятно при этом, что Бог, как Высочайшее Существо, троичное в лицах, отходит у Доделя на задний план. «Кто ищет истину, только тот ищет Бога», – вот к чему сводятся все замечания Доделя о Моисее и Дарвине в связи с возникновением христианства. У него определенное личное Существо – Бог подменено отвлеченным понятием истины. И он авторитетно пожимает руку всем, кто ставит себя только в соотношение с природой и людьми, но не с Богом. Сделав несколько ненужных саркастических замечаний с тоном самоуверенного, но не серьезного профессора по поводу знакомых ему учебников Закона Божия, Додель делает общие выводы, что в школе не должно быть места преподаванию какой-нибудь религии… К таким же выводам, хотя иногда и из других оснований, приходят и некоторые русские публицисты, как, например, Петрищев в книжке «Церковь и Школа»… Читаешь эти выкладки и невольно удивляешься той бесцеремонности, с которою перетряхиваются старые воззрения на Библию и преподносятся современному читателю. А эти выкладки действительно не новы. Еще ранее Доделя целая фаланга ученых останавливалась над библейской историей миротворения и грехопадения прародителей. Таковы, например, Шиллер, Бретшнейдер, Болен, Буттман, Вешгейдер, де-Ветте, Гозениус, Тух, Эйхгорн, Бауер, Велльхаузен, Будде, Сменд, Кайзер, Штаде и др. Но Додель, выставляя для большой публики свои соображения и упоминая некоторых писателей и ораторов вроде Ингерзоля,¹⁵⁷ Фюррера¹⁵⁸ и т. п. и не озаботился указать на своих почтенных, хотя иногда и очень крайних, предшественников по науке, которые давали тождественное с ним решение по вопросам подлинности Библии. А между тем это указание особенно важно, так как упомянутые нами исследователи, будучи сами крайних воззрений, наилучшим образом взаимно изобличают себя. А ведь, входя во святая святых – в область религии, он, казалось бы, должен был подвести все итоги научных изысканий в этой области, а не преподносить читателю безапелляционные решения, которые затрагивают все стороны социальной жизни.

И нужно заметить, профессор Додель не одинок в своих нападках на религию. Также собирая обрывки, якобы новейших научных изысканий, бесцеремонно относится к Библии, например один англичанин Сендерленд.¹⁵⁹ Он пользуется именами немецких ученых Штаде, Дилльмана, Киттеля, Велльхгаузена, Куэнена, и заставляет, вместе с другими, смотреть на Библию, не исключая и четвероевангелия, как на произведение, содержащее в себе немало и хорошего, но во всяком случае включающее и нечистые примеси, лишающие Библию ее богодухновенности, хотя, нужно сказать, у нас в русской библейско-богословской науке уже достаточно показан невысокий научный авторитет тех авторов, на которых ссылается Сендерленд в своих, кажется, охотно читаемых современниками, выкладках. Если Додель и Сендерленд противники библейской веры, да и всяких верований, то вместе с ними появляются и подобные же противники нравственности. Мы не говорим, например, о посмертном труде Бакунина «Бог и государство», который заключает в себе слишком много оскорбительного для христианского чувства, ревниво оберегающего свои верования от ложного и часто несправедливого прикосновения к нему. Но вот, например, «Новое учение о нравственности» Менгера – недавний перевод с немецкого.

Признавая нравственность и совесть результатом приспособления к данному соотношению социальных сил, Менгер находит, что только людская глупость убедила человека в юности, будто нравственные понятия являются неподвижной точкой в человеческой жизни, что как нравственность, так и совесть по существу своему «прозаические» явления. При таком взгляде на нравственность естественно не может быть речи и о христианской, евангельской нравственности. «Уже теперь можно предвидеть тот момент, когда христианская Церковь в свою очередь утратит почти все свое влияние и ее колоссальный организм потеряет для практической нравственности всякое значение». В том же смысле трактует Оскар Уайльд, ссылающийся в своей книге «Душа человека при социализме»¹⁶⁰ на Христа и в то же время поругающий Его признанием непокорности добродетелью. Вот наиболее выразительные обрывки нового учения о нравственности, которые иногда обосновываются на легковесных справках из истории. Вот, поистине, «князи людстии собрашася вкупе на Господа и на Христа своего». Вот вторичное пропятие Христа. Здесь нам невольно припоминается яркая картина неверия, нарисованная когда-то с особой выразительностью выдающимся русским проповедником.¹⁶¹ «Вот зрелище, которое открывается в наше время; пред глазами нашими Иисус Христос снова предан и снова предстоит на суде, на суде настоящего современного мира. И он, этот мир, судит Христа по своим новым идеям и началам… Здесь, чтобы судить Христа, соединяется все, что есть высокого и блестящего в современном мире: просвещение, цивилизация, политика, все новые идеи времени; сюда обращены взоры всего образованного мира, чтобы по суду образованнейших его представителей определить отношение современного человечества ко Христу: как Его разуметь и что с Ним делать. Является новый изменник Христу, новый предатель. Кто? Это опять ученик Христов; это человеческий разум, Христом просвещенный. Просвещенному разуму, в его современном развитии, слишком тяжело стало иго веры; он чувствует себя как бы приниженным, связанным; он жаждет свободы мысли, свободы испытаний и убеждений; верующие представляются разуму жертвами неиспытанной веры, непроверенных чувств, даже рабами нравственного деспотизма. Здесь дело отзывается уже не тридцатью сребренниками… Мысли нового предателя идут гораздо дальше, шире, глубже, чем древнего. И предательство ужаснее! Открывается новый, великий синедрион. Это собор высших наук, в их современном направлении, наук, утверждающихся на свободном исследовании предметов веры и знаний. Это судилище исследует, поверяет во имя самобытного просвещения… Страшно это судилище: оно не признает никакого другого авторитета в вопросах духа, кроме самого духа. Все за разум и свободу человека, будто бы стесняемые христианством. И стоит Христос, униженный, лишенный всего сверхъестественного значения и всех искупительных прав над человечеством… Он низводится в ряд людей… Страшно за истину Христову, страшно за человеческий разум, страшно за человечество. Особенно страшен приговор ученого суда тем, что наиболее сильно действует на молодые умы»…

И это «новое» учение, которое мы намеренно характеризовали по наиболее дешевым и по наиболее распространенным трудам новых лжеучителей, находит действительно не мало своих сторонников. Об этом, по крайней мере, красноречиво говорит жажда читающей публики новых произведений по вопросам религии и нравственности – жажда, превращающая книжные магазины в какие-то муравейники, в которых покупатели наперебой просят «новенького» по старым вопросам. Не нужно, при этом, преувеличивать значения современных проповедей; не нужно, однако, успокаиваться и на том предположении, что они питают лишь поверхностную мысль. «Новые» взгляды еще не проникли в глубь русского самосознания; но несомненно также и то, что они имеют уже немало своих сторонников, которые еще так недавно стояли в рядах членов Церкви. Церковь, как мать, «объявшая весь земной мир», подвергается теперь, выражаясь словами блаженного Августина, такой напасти со стороны различных и многочисленных заблуждений, что ее собственные выкидыши дерзают поднять против нее оружие.¹⁶²

Понятно, поэтому, что «ей нужна помощь истинных сынов, в числе коих и ты». Эти заключительные слова, тоже принадлежащие блаженному Августину, – особенно благовременный призыв. Это призыв общий для всех, призыв, налагающий, однако, на пастырей особые задачи, определяемые духом времени, и заставляющий включать в число миссионерских задач и борьбу с новейшим вероотрицанием, которое сушит верующие сердца, смущает религиозное чувство и косвенно помогает сектантам с мистическим и рационалистическим элементом тем, что, если оно и не уничтожает религий вообще, то нивелирует однако все религиозные верования, отрицая или сводя на нет значение вероисповедных особенностей и внешних форм богослужения. Вот почему благовременно сказать:

Теперь – иль никогда! Сознанье умирает.

Стыд гаснет, совесть спит. Ни проблеска кругом…

И если и всегда пастырь должен быть народным учителем, то теперь, когда как бы умирает в обществе христианское сознание, когда совесть утрачивает чуткость к вопросам веры, ему нужна особая осведомленность в области новых веяний, которые ощутительны для всех нас – и пасомых и пастырей. Если прежде общество согласным хором готово было петь гимны религиозной вере, то теперь слышим не мало обидной иронии по адресу всяких верований. Если прежде было много людей, успокаивающихся среди житейских невзгод в сознании живого религиозного чувства, то теперь большинство, полагая, что оно смотрит в корень вещей, сомневается в первоосновах религии. Конечно, в глубинах человеческого духа и в эпохи общего распада неутомимо действует живое религиозное чувство.¹⁶³ За этого «человека», воскликнул некогда блаж. Августин: «Господи, Ты сотворил нас по образу Твоему, и наше сердце не успокоится, пока не обретет мира в Тебе»… И никакой материальный успех, никакие социальные победы не уничтожат «человека»… Пусть социализм признает в истории человечества господство одного только экономического начала. Пусть в угоду этому началу и общество увлекается вопросом земного благополучия… Однако в сердце каждой отдельной личности стучатся и проторгаются неуничтожимые запросы – запросы духа, запросы религии. Религия – в данном случае мы разумеем христианство, – не покрывало и убор, как думают о ней, но это потребность сердца. «Евангелие, – как справедливо замечает Гарнак – стоит выше всех социальных и психологических контрастов: в душе каждого оно отыскивает себе такой уголок, который не затрагивают никакие нестроения¹⁶⁴… В этих бесспорных положениях кроются основания, которые дают возможность не опасаться за будущее христианской религии, за целость и несокрушимость ее основ, которые так пытаются, иногда, подорвать, в бессильной борьбе с сокровенным «человеком»… Современные нападки на Христа, даже самая ненависть ко всему, что так или иначе привязано к Его имени – все это показывает, как могуч Его образ, как властно господствует Он над умами и сердцами людей, как небезразличен Он тем, которые поют христианству погребальные гимны… Но все же мало утешения в том, что человечеству приходится бороться за то, что близко, дорого его духовной природе, и по временам утрачивать под собою почву.

Правда, и в наше время, как и всегда, общественному сознанию ясно приносятся, как будто, две дороги:

Одна к идеалу, другая к могиле…

Но первая дорога сбитая, потому что идеал нравственной личности подменен золотым кумиром – идеей общего материального благополучия. Вторая – неизбежная, но, при отсутствии веры в вечность, мрачная дорога… А ее то, кажется, только и хотят оставить своим поклонникам борцы за внешнее довольство человечества. Сомнение в области веры, поселяемое в общественном сознании, требующем материального довольства, которому, как думают, бессильна помочь религиозная вера с ее догматикою и чудесами – вот печальный, но осязательный результат односторонней работы в области современной религиозной жизни. И ценность этого результата, по-видимому, достаточно взвешена: одних он печалит, других радует. На почве сомнения в вопросах веры должно состояться победное шествие всеотрицающего разума и торжество естественного права человека над нравственным законом – утешаются противники религии. С зарождением его разбивается вся вера сердца, вытравливается тот аромат, который мешает жизни портиться, – справедливо печалится христианская ревность по Боге…

Но колесница разума настойчиво толкается в среду… Религиозные верования, чудеса открыто провозглашаются заблуждением или сознательным обманом давно минувшего…

Ужели пастырю и пасомым безмолвствовать, когда Христос так поругаем?!

Нет. Выражаясь словами одного немецкого мыслителя,¹⁶⁵ «если бы возгоревшийся спор был домашним, то со стороны церкви было бы неразумным вести борьбу с новейшим вероотрицанием». Но такое воззрение мыслимо только для ограниченного понимания. «В настоящее время поднялась такая буря, которая угрожает уничтожением всякой религии, начинается всемирный потоп, который, при благоприятных для него обстоятельствах, может смыть всю христианскую культурную работу девятнадцати веков. Материалистическое мировоззрение объявило отчаянную войну христианству; нам угрожает ужаснейшая революция – восстание духа мира сего против духа Божия»…

Вот почему для всех, кто держится христианства и стоит на стороне духа против материи, необходимо крепко сплотиться, взяться за оружие, воздвигнуть преграду пред бушующим потоком, собрать все свои силы для решительной борьбы с ним, дабы спящих пробудить, слабых и колеблющихся подкрепить Прежде всего, это должно быть новою миссионерскою задачею призванных представителей христианства пастырей, заветному делу которых – церкви и ее учреждениям угрожает уничтожение. Если эти бесстрашные мужи, как воодушевленные вожди, станут во главе армии, которая соберется вокруг них из всех сословий и состояний, то опасность будет устранена, какой бы угрожающий характер она ни носила. В особенности же необходимо важно защитить и охранить святыню веры, и благочестивые нравы народа.

И если бы руки всех дружно взялись за работу, то можно бы бурному течению стремительного книжного потока с его вероотрицанием противопоставить прочную преграду. При этом, несомненно, будет разрушен не один разбойничий притон эгоизма и у многих ослепленных откроются глаза.

Воспитав в собственном сознании безапелляционное доверие к доводам рассудка, враги религии в широковещательной дешевой литературе колеблют все ее основания, подставляя очки, в которые не видно истины. И всякому охранителю и носителю Христовой веры необходимо раскрыть и осветить всю фальшь новейших лжеучений. Было время, когда достаточно было призыва к живой вере. Теперь же необходимо настойчивое напоминание и о разумных основаниях ее. А для этого конечно нужно уметь дать ответ всякому вопрошающему об учении, нужно знать то, что волнует общество, что преподносится ему людьми пера и науки, нужен ответ наступлением с равным оружием на натиск врага.

Иди вперед, преступного свидетель,

Коснеющих во мраке обличай,

Раздень кумир, одетый в добродетель,

И наглое бесстыдство развенчай.

Иди вперед, – своей заветной цели,

Как истине божественной, служи.

Д. В.

Соединение с театром задач благотворительных и просветительных. Суждение о театре Гоголя. Святые из лицедеев. Св. Златоуст и блаж. Августин о театре. Значение эстетического наслаждения при нравственной деятельности и в искусстве. Нравственное влияние театра. Суждение о сем о. Кронштадтского. Отношение совести к театру. Театральная терминология. Театр отвлекает людей от св. храма. Драма Горького «На дне». Проникновение театра в народ. Современное увлечение развлечениями. Вывод.

Подобны суть отрочищем сидящим на торжищах и приглашающим друг друга и глаголющим: пискахом вам, и не плясасте: рыдахом вам, и не плакасте (Лк.7:32).

Если бы говорили у нас о театре, только как о благородном развлечении, как о лучшем других увеселительном средстве, тогда с церковно-христианской точки зрения пришлось бы высказать немного: пришлось бы только пожелать разборчивости и осторожности в выборе пьес, да в выборе времени для представлений. Но театр выставляется, как прямое просветительное средство. В Полтаве на здании театра, выстроенном с весьма значительной помощью из средств Попечительства о народной трезвости, красуется сделанная славянской вязью такая надпись: «Просветительные здания имени Η. В. Гоголя». Рядом высятся у нас одновременно устроенные два больших здания: библиотека общественная и театр, и однако вышеуказанная надпись помещена на здании театра, а не на здании библиотеки. Радетели этого нового способа просвещения всячески стараются распространить театральные зрелища среди простого народ, как лучший плод нашей культуры. На них весьма надеются, как на средство для борьбы с народными пороками и в частности с пьянством. При этом с театральными зрелищами часто связывают дела благотворения: на благотворительных спектаклях посредством даваемого ими наслаждения извлекаются у посетителей пожертвования в пользу больных, бесприютных, голодающих. Спектакли устраиваются теперь по вечерам накануне воскресных и праздничных дней. Сочетавая такие несоединимые по природе вещи, как театральное наслаждение всякого качества и просвещение, как театральное наслаждение и христианская милостыня, многие из усердных радетелей театра и зрелищ при этом искренно считают себя христианами строго верующими и верными. Воистину: «все мне позволительно, но не все полезно» (1Кор.6:12).

Подобным радетелям театра можно бы предложить для размышления то соображение, которое выдвинуто было благочестивым нашим писателем Η. В. Гоголем, хотя и с иными, чем у него, выводами. Именно. Каждое из полезных земных занятий в жизни частной и общественной имеет своего представителя в сонме святых: есть между святыми земледельцы, всякие ремесленники, купцы, воины, судьи, ученые, живописцы, поэты, слуги, господа, священнослужители; но есть ли между ними представители светского театра? Н. В. Гоголь, правда, присоединил к числу театралов святителя Димитрия Ростовского (см. «Выбран. места из переписки», пис. XIV), но справедливо ли это? Между этим святителем и нашими театралами столько общего, сколько общего между чисто религиозною драмой и современною светскою пьесой, т. е. ничего общего – кроме внешней литературной формы. Правда, христианская церковь знает в сонме святых и действительных лицедеев, каковы например св. мученик Ардалион (память 14 апреля), св. мученик Порфирий (пам. 15 сентября) и др. Но эти лица потому и святыми стали, что они оставили свое лицедейство, исповедали Христа и явились мучениками. Не представляет ли собою, напротив, христианская древность самых ярких образцов борьбы с театром: вспомним св. Иоанна Златоустого и его огненное «Слово против зрелищ», – вспомним личные впечатления от театра блаж. Августина. Иоанн Златоуст со всей силой своего могучего слова вооружается против крайней распущенности нравов, порождаемой театром. Блаж. же Августин в своей речи имеет в виду даже более серьезную постановку театра. Вот как он сам говорит об этом: «меня увлекли театральные зрелища, полные картинами из моей бедственной жизни и горючими материалами, разжигавшими пламень страстей моих. Театр сделался любимым местом моих удовольствий, а обольщение мнимою потребностью души и сердца. Что это значит, что человек любит сочувствовать представляемым в театре печальным и трагическим событиям, тогда как сам не желал бы терпеть их? И при всем том зритель выражает свое участие в этой скорби, и самая скорбь доставляет ему удовольствие. Не жалкое ли это сумасбродство? Конечно, всего более трогается чужими скорбями тот, кто сам испытывал подобные скорби; и тогда как собственные бедствия обыкновенно называются страданием, сочувствие к чужим бедствиям называется состраданием. Но скажите пожалуйста, какое же может быть сострадание по отношению к бедствиям вымышленным – сценическим? Зритель нисколько не вызывается здесь на помощь» (Исповедь, кн. III, гл. 2). Вероятно многие скажут: как это похоже на нынешний театр! Здесь уже затрагивается самый принцип театра.

В основе театрального искусства несомненно лежит эстетическое наслаждение, доставляемое им не только зрителю, но и самому актеру. И в явлениях жизни нравственной есть также свой эстетический элемент, переживание которого доставляет человеку наслаждение. Эстетический элемент в нравственной деятельности является важнейшим двигателем добра до тех пор, пока в душе человека он бывает сопутствием дела, а не целью и самым делом, ибо он весьма облегчает нравственный труд человека. Когда же наше сознание, при нравственной деятельности, останавливается на эстетическом наслаждении, как на цели, тогда красота добра принимается за самое добро, и это самое является показателем уже нашего эгоистического настроения. Это бывает в таких, например, случаях, когда помогают бедным исключительно ради того, чтобы видеть удовольствие благодетельствуемого человека, или чтобы себя самого почувствовать благодетелем другого человека. Иногда при этом своими благодеяниями даже грубо попирают воззрения и самые нужды благодетельствуемых людей, навязывая им именно то, что хочется самому благодетелю. В этих случаях ближний и его несчастье, как это тонко подметил Ницше, являются средством для благодетельствующего человека, чтобы ему подняться на высоту своего прекрасного самочувствия. Конечно, это не есть христианская любовь. Так же точно можно услаждаться теми ораторскими речами, художественными произведениями и сценическими представлениями, в которых изображаются высокая любовь, самоотвержение и всякие добродетели, ибо красота всего высокого чувствуется нами непосредственно. Но чувствуя эту красоту, приходя в состояние эстетического от нее волнения и умиления, можно вообразить, и часто люди воображают себе, что это испытываемое ими чувство и есть любовь, что любовью они полны. А между тем в действительности они испытывают только наслаждение от мысленного созерцания прекрасных и нравящихся им предметов, оставаясь при свойственном им эгоизме, грубости и пороках. Такими данными объясняется у древнего римского императора Нерона возможность в душе волнений от прекрасного в искусстве, при проявлениях у него в тоже самое время всякой жестокости. Так наш царь Иоанн Васильевич Грозный умилялся церковными службами и тотчас после того производил жестокую расправу с подозреваемыми в крамоле лицами. Так и в нынешнее время некоторые чувствительные личности могут плакать от жалости при представлениях в театре и при чтении романов, и в тоже время они бывают способны всячески тиранить дома свою собственную прислугу. Людям легче упиваться любовью в отвлечении, в теории, в воображении, чем проявлять ее в действительности. А между тем переживаемые ими волнения от теоретического созерцания любви принимаются ими за существование в их сердце действительной любви. Так происходит в человеческой душе подмена, при которой эстетические переживания принимаются за добродетель, собственное эгоистическое чувство почитается за любовь к ближним. Так в душе происходят ложь и зло. (Ср. очень хорошую статью «О служении ближним и святом эгоизме» в «Страннике» 1905 г. №№ 1 и 2). Однако такая мнимая добродетель тем приятнее для грешного человека, что она есть одно удовольствие и не требует труда и подвига. Не здесь ли нужно искать объяснения того факта, что театр и сценическое искусство столь многими интеллигентными людьми почитается возбудителем добра и потому усердно ими насаждается в народе? Такие же нравственно-эстетические волнения увлекали и талантливую натуру блаж. Августина, пока он оставался язычником. Скажут иные, что Златоуст и Августин говорят о языческом театре, а у нас театр христианский. Один известный своим либерализмом и высокоумием священнослужитель нашего времени почитает современный нам театр даже «орудием Царства Божия на земле» (см. разбор в журнале «Вера и Церковь» 1903 г. № 7). Но можно бы опять спросить: что в нынешнем театре есть действительно христианского? Если театр нынешний есть такое нравственно-просветительное средство, то можно-ли нам сказать, что усердные посетители театра и актеры суть обычно люди с повышенным нравственным сознанием? Кого театр просветил, кого нравственно улучшил? Не бывает ли чаще наоборот? Не та же ли в нем языческая борьба страстей всякого рода, в ярком изображении ее помощью всех изящных искусств? К нынешним зрелищам, известным под именем «оперетки» и «балета», уже всецело можно применить обличительное «Слово» Златоустого. Не к идеальным последствиям ведет посещение того театра, который мы знаем вчера, сегодня и завтра, т. е. мирской театр, который есть совершеннейший слуга миру, а не Богу. Вот как высказывается о сем благодатный Кронштадтский пастырь: «что вносят театры в сердца человеческие? Дух этого века, – дух праздности, празднословия, пустословия, смехотворства, хитрости и лукавства, дух гордости, чванства и никому нимало доброй нравственности не дают. Сочинители пьес и актеры передают народу то, что имеют в себе сами, свой дух, ни больше, ни меньше. А думают ли актеры о нравственности народной? Имеют ли они в намерении исправить народные нравы? Нет и нет» («Моя жизнь во Христе». Часть 2, стр. 213). Наше церковное сознание и поныне не мирится с присутствием священника в театре. Вспоминается нам на сей счет такое повествование. Завели в светском обществе разговор об относительных достоинствах современного театра, и одна из дам, защитниц театра, выразила сожаление, о том, что русские священники лишены этого высокого наслаждения, облагораживающего и просветительного. Тогда собеседник спросил эту даму: если бы вы были на смертном одре, то, скажите, которого священника вы пригласили бы к себе: того ли, который пред вашим зовом в высоком настроении из театра возвратился, или же совсем не посещающего театра пастыря? Дама задумалась, а затем ответила: «я бы пригласила того священника, который не был в театре».

Театр, по выражению Гоголя, «не безделица». Это верно. В древнем Риме все интересы черни были объединены в этих двух словах: panem et circenses, т. е. хлеба и зрелищ. В нынешнем театре находят для себя выражения все изящные искусства в самом высоком их современном состоянии. И театральная идея ныне глубоко проникла в сознание нашего образованного общества: это весьма отражается даже на его языке. Теперь часто можно встретить в употреблении такие заимствованные из театрального обихода слова и выражения: «сцена жизни», «театр войны», «общественный деятель сыграл свою роль», «роль директора в учебном заведении», «роль Закона Божия в ряду других учебных предметов», «роль священника в приходе», «антракт между утреней и обедней» и т. д. Вероятно вместе со словами достаточно углубились в сознание и обозначаемые ими понятия. И это свойственно греховному человеку. По справедливому замечанию одного духовного писателя, «наша душа так может привыкнуть маскироваться и играть роль, что даже наедине с собою она таит свои дурные наклонности, а выставляет напоказ пред сознанием только то, что имеет в себе самого лучшего» (свящ. С. Булатов); отсюда возможность полного самообмана. Как ни возвышена, затем, идея искусства сама по себе, однако без относительного влияния на человека со стороны искусства не бывает, и оно невозможно. В решении этого вопроса прав не идеалист Белинский, а реалист Толстой. Произведения искусства влияют на человека всегда соответственно своему нравственному содержанию. Преобладающий дух времени сообщает свой характер громадному большинству произведений искусства. И влияние этих произведений всегда легко и удобно воспринимается человеком. Призыв к подвигу нравственного обновления всегда смущает и устраивает земного человека, а призыв к созерцанию красоты, к наслаждению всегда утешает и приемлется им. Потому-то если рядом поставить храм молитвы и затем храм зрелищ, то первый может пустеть, а второй будет наполняться, как на это теперь уже и жалуются священники. Жалуются на это не одни православные священники. На съезде лютеранского духовенства, происходившем 21 июня 1905 года в хваленой Финляндии – в Выборге, признано, как факт, заметное уменьшение посетителей богослужения в лютеранских храмах и вообще отдаление народа от церкви. Причину этого пасторы видят между прочим в «деятельности обществ трезвости, которые укоренили в народе привычку к светским развлечением» (Церков. Вестн. 1905 № 31). И такое проявление упадка религиозного настроения объясняется теми же условиями духовной жизни, чем объясняется быстрый переход древнего Израиля от алтаря Иеговы к алтарям Тельца, Ваала и Астарты, непосредственно после поразительнейших благодетельных и карательных знамений, как это было, например, у горы Синая (Исх.32:8) или при прор. Илии (3Цар.19:10). По удачному выражению поэта,

«Господень ангел тих и ясен:

Его живит смиренья луч;

Но гордый демон так прекрасен,

Так лучезарен и могуч»!…

(А. Майков).

* * *

Широкий путь всегда более привлекает земных людей, чем узкий (Мф.7:13, 14). И на сценах современных театров не идут поучающие и умиротворяющие зрелища, а идут те, которые бьют более по нервам, каковы неблагоприятные в отношении веры и церкви модные произведения Толстого, Горького и им подобных писателей.

Возьмем для примера из последних одно самое модное произведение Горького «На дне». Что представляет собою эта пьеса? В ней показано общество несчастных пропойц и преступников, бесчинно проводящих свое время в ночлежке. Это люди, у которых, по их собственному выражению, «все полиняло, и остался один голый человек» Содержатель ночлежки Костылев – жестокий корыстолюбец; держит себя якобы церковным человеком и не к месту поминает лампадку пред иконой, пускается в рассуждение о подвижниках. В качестве людей более положительных здесь выведены две личности: один татарин крючник, а другой проходимец сектант (Лука). Последний резонерствует. На вопрос ночлежников «есть ли Бог», – он так отвечает: «коли веришь есть; не веришь, нет». В этом же духе он утешает умирающую женщину, и она умиляется. И таким-то литературно-сценическим произведением ныне увлекаются… Мыслями много произведения усердно поучается современное общество и посредством чтения, и посредством созерцания в театре. Объявления об этой пьесе, ее издания и представления, особенно в год ее появления, положительно намозолили глаз и слух. И вот театр подобного духа теперь всевозможными искусственными средствами вторгается в народную среду села и деревни. В газетах с восторгом оповещают об организации по селам театральных кружков среди крестьян. На служителя же церкви крайне тяжелые думы наводит то просвещение, средством и проводником которого является современный, якобы христианский, театр. Известный о. Иоанн Кронштадтский при одном собрании пастырей высказался о сем так: «удивительная болезнь явилась нынче, – это страсть к развлечениям. Никогда не было такой потребности в развлечениях, как нынче! Это прямой показатель того, что людям нечем стало жить, что они разучились жить серьезною жизнью, трудом на пользу нуждающегося и внутреннею духовною жизнью. И начали скучать. И меняют глубину и содержание духовной жизни на развлечения. Какое безумие! Точно дети, лишенные разума. Вот куда должно пастырям направить свои силы: они должны внести в жизнь утраченное ею содержание, возвратить людям смысл жизни, конечно – сами себя к тому подготовивши… Пастыри должны от этих развлечений охранить и наш народ. Он не знает еще развлечений: народ знает частный здоровый труд, и он знает праздник, – день молитвы и отдыха. А ему вместо отдыха предлагают развлечение, часто нескромное, вредное. И сколько же у людей должно быть самообольщения, чтобы свои испорченные вкусы прививать народу, по своим взглядам переделывать жизнь» (Церков. Вед. 1904 г. № 39).

Не расширять, а сокращать нужно театральное дело.

Прот. И. Ольшевский

(Окончание следует).

X

Капиталистический строй со всеми бедствиями, которые он с собой несет, есть законное и неизбежное порождение органических свойств человеческой души с ее вечной наклонностью к эгоизму, к превозвышению себя за счет других. «Мир во зле лежит», – сказал Господь Иисус Христос и действительно мир, т. е. жизнь человечества во всей совокупности своих многообразных форм и учреждений есть паутина, которую выткал из себя, объектировал во вне паук-человек.

Хотим-ли мы сказать этим, что бедствия, порождаемые капитализмом, – это неравенство, эта безумная роскошь рядом с ужасающей нищетой – вечны? Значит ли все сказанное, что злая человеческая душа, погрязшая в эгоизме не может создать ничего лучшего, чем то, что мы видим?

Разумеется, ставить вопрос о прогрессе человечества на эту почву не следует. Мы не имеем права предрешать судеб человеческого рода и гадать о том, что будет, тем более, что вопрос о социальных бедствиях человечества отнюдь не в такой тесной связи находятся с фактом первородного греха. Некоторые противники прогресса пользуются в качестве аргумента фактом первородного греха. Они говорят:

– Может ли человечество надеяться на блаженство на земле, если человеческая душа искажена первородным грехом, если естественное наследие человечества здесь, в поднебесной суть бедствия, болезни и смерть.

Это неправильная аргументация. Нельзя ставить в счет серьезному социализму бредней Фурье и Беллами. Только фантазеры и близорукие тупицы могут говорить, что все бедствия человечества устраняются уничтожением социального неравенства и что, в тот день, когда будет уничтожена собственность, на земле водворится абсолютное блаженство. Серьезный социализм ни на какие чудеса в этом роде не претендует. Он не абсолютное счастье водворять на земле собирается, а ограничивает свои стремления значительным улучшением судеб человечества. Этого улучшения социализм думает достигнуть путем замены собственнического строя жизни общественным.

И вопрос о порочности человеческой души здесь не причем. Ибо социализм апеллирует не к возвышенным и идеальным сторонам человеческой души, а к самым животным и низменным. Он говорит человеку, что он должен, если хочет продлить наслаждение благами жизни, поставить свой эгоизм в известные формы и границы.

Представьте себе человека, который, будучи предан алкоголю и видя в его потреблении высшее наслаждение жизни, начинает поглощать алкоголь в непомерных количествах. И вот его здоровье расстраивается, он зовет врача и тот говорит ему:

– Слушайте, вы поступаете неразумно. Вы слишком много пьете. Если вы будьте так продолжать, то умрете не далее, как через год. Но я вас научу, как пить безопасно. Пейте вот столько-то и столько-то, давайте себе отдых тогда-то и тогда-то, и вы благополучно проблагоденствуете до 75 лет.

И алкоголик следует этому совету, и пьянствует благополучно и без ущерба для своего здоровья многие годы.

На подобную именно роль и претендует социализм. Он не к идеальной душе человечества апеллирует, а к его желудку и спинному хребту. Он говорит, что для того, чтобы большинство могло бы наслаждаться жизнью так же как теперь наслаждается меньшинство, нужно изменить формы социальные, отменить институт личной собственности.

Таким образом вопрос об естественной испорченности человеческой природы здесь не причем. Социализм этой стороны не только не касается, но и апеллирует именно к худшим, греховным сторонам человеческой души.

XI

Итак, мы признаем за социализмом, так сказать, принципиальное право на существование, мы готовы признать, что собственнический строй не есть последнее слово разума человечества и что, пожалуй, материальные условия человеческой жизни улучшатся, если вместо лично-собственнического будет водворен строго-общественный строй, где каждый будет работать не для себя, а для всех, и где все будут заботиться о каждом и отдавать этому «каждому» все блага и приобретения цивилизации.

Но если мы признаем такой общественный идеал возможным, то мы должны выбирать такие пути достижения его, идя по которым мы действительно приближались-бы к нашему идеалу, а не отдалялись-бы от него. Что, если мы рассмотрим социализм с этой точки зрения, окажется ли он истинным учителем истинного общественного строя. Изложение подробной истории современного социализма не входит в наши задачи, но поистине можно сказать, что на социализме буквально сбывается русское народное изречение: «чем дальше в лес, тем больше дров».

Пятьдесят лет тому назад самые отчаянные из социалистов-пессимистов отсрочивали наступление социалистического царства не более, как на два-три поколения. Большинство было настроено очень розово и воображало, что насадить социализм ничего не стоит, только-бы благоприятные обстоятельства были на лицо.

Но эти надежды разлетелись дымом. Теперь символом веры социализма является доктрина немецкого еврея Маркса, который отсрочивает торжество социализма «ad calendas graecas» помещая его в самом конце долгой исторической эволюции.

Переменить взгляды заставила социалистов жизнь. В то время когда эти реформаторы мечтали о скорой и легкой победе, капиталистический строй не успел еще показать всех тех ресурсов, которые он имеет в своем распоряжении.

Так, например, социализм исповедовал, как правило, положение, что суть капиталистического строя заключается в концентрации богатств. Согласно этой теории, богатства мира должны были сосредоточиваться во все более и более немногих руках и на этом обстоятельстве социализм строил свои расчеты. Он рассчитывал, что настанет день, когда пролетаризированному «человечеству» не будет никакого труда отобрать капитал у двух десятков миллиардеров, в руках которых он к тому времени сосредоточится, а самих этих миллиардеров повесить или посадить на пенсию.

Но ничего подобного не случилось, ибо, как оказалось, капитализм, для своего существования и развития не нуждается в концентрации богатств в смысле собственности. Ему совершенно достаточно концентрировать богатства как орудия производства.

Поясним примером: на известном районе имеется, скажем, 1000 участков земли по 50 десятин каждый. Для того, чтобы вести хозяйство на этой земле капиталистическим путем, надо, чтобы эта земля имела не 1000 хозяев, а только десять. То есть надо, чтобы вся земля перешла к десяти лицам, которые образуют 10 имений по 5000 десятин каждое, где хозяйство будет вестись капиталистически и доходность достигнет высшего предела.

Социализм учил, что, для того чтобы эта концентрация земли, т. е. ее сосредоточение в руках десяти лиц, состоялась, нужно, чтобы 990 человек лишились своих участков в пользу остальных десяти, а сами обратились-бы в лишенных всякого имущества батраков.

Но, как показывает действительность, обезземеление и лишение имущества вообще вовсе не необходимы для основания капиталистического хозяйства. Совершенно достаточно, если 1000 собственников откажутся каждый от права вести свое хозяйство отдельно и соединят свои имущества вместе. Это мы и видим в паевых или акционерных обществах и товариществах. Система, на которой построены общества этого рода, такова, что бывший мелкий собственник предприниматель превращается не в батрака и пролетария, а в рантьера. Он ставится не во враждебное к капиталистическому предприятию отношение, а совершенно напротив является одним из совладельцев этого предприятия и самым непосредственным образом заинтересован в его процветании.

XII

Во Франции, например, как показывают исследования экономистов, грандиозный капитал страны составлен из очень небольших частиц. Французский рабочий – «копитель» по преимуществу; копит и откладывает он алчно и неутомимо, а лишь только собрал сто-двести франков, то немедленно-же приобретает на эти деньги акции в каком-нибудь торговом предприятии, которое выдает крупные дивиденды и кажется ему надежным. Франция давится своим денежным богатством. Это богатство не только поддерживает в цветущем состоянии торговлю и промышленность Франции, но идет в виде займов и в другие страны, в том числе в Россию. Представьте-же себе, что огромная часть этого огромного капитала находится в руках французских рабочих разных названий; они, эти рабочие, являются стало быть отчасти хозяевами и капиталистами разных предприятий торгово-промышленного характера и заимодавцами-ростовщиками по отношению к другим народам и государствам.

Социализм страшно оборвался на этом пункте. Социализм думал, что превращение мелкого собственника в пролетария есть так сказать заключительный пункт капиталистической эволюции и что для рабочего в капиталистическом строе есть только одно весьма плохое положение – человека неимущего, живущего трудом и получающего за этот труд только то, что необходимо для пропитания.

Но эти теоретические расчеты оказались ошибочными. Рабочие не всегда получают только то, что нужно для пропитания; заработная плата сплошь и рядом превышает жизненный minimum; эти остатки, образуя капитал, дают возможность пролетариям принимать участие в капиталистических предприятиях.

А как только пролетарий накопил какую-нибудь безделицу и принял участие в капиталистическом предприятии, то он перестает быть пролетарием, т. е. человеком, только работающим для капитала и ничем от него не пользующимся; капиталистический строй делается для него не противником, а союзником, и он работает не для его разрушения, а для укрепления.

Таким образом расчеты социализма рушатся, капитализм не только не ослабевает физически, не только не становится, при концентрации богатств, враждебной народному большинству силой, но совершенно напротив, он глубоко запускает свои корни в самую народную душу, распространяет всюду свое влияние, и всех, и богатых, и бедных, делает поклонниками своего бога мамона. Копительство стало духовным подвигом современности. Прежде говорили:

Он исцелил стольких-то больных, он воскресил стольких-то мертвых.

А теперь говорят:

– Он накопил столько-то.

Копительство – это современная святость, эта высшая добродетель капиталистического века.

XIII

Для того чтобы еще лучше выяснить, как тщетны расчеты социализма и как сильно влияет капитализм на общества и народы, подчиняя себе не только их мускулы, но и их желания и чувства, их души, укажем еще на один эпизод в истории борьбы труда с капиталом.

Социализм проповедовал, что для борьбы с эксплуатацией капитала необходимо единение, что, если все рабочие данной специальности объединятся в союзы и организуются, то эти союзы могут диктовать свою волю капиталистам, и принуждать их исполнять разные справедливые (т. е. не разорительные для предприятия, а лишь убыточные для самого патрона) требования рабочих.

И вот началось это образование рабочих союзов. Всего лучше они привились в Англии, ибо британцы – необычайно самостоятельный, энергичный и умеющий настоять на своем народ. В некоторых отраслях промышленности имеются чрезвычайно могущественные союзы. Эти союзы или «тред-юнионы», как их называют в Англии, успели пустить корни на английской земле, пользуются громадным влиянием, имеют колоссальные капиталы и вообще располагают всеми данными для ведения упорной и ожесточенной борьбы с патронами.

Но что-же мы видим?

Боятся-ли этих тред-юнионов капиталисты? Устраняются-ли они от ведения с ними дел? Бойкотируют-ли они этих объединенных и вследствие этого опасных для капитала рабочих?

Ничуть не бывало. Капиталисты Англии не только относятся к тред-юнионам дружелюбно, но и предпочитают рабочих, объединенных в союзы, рабочим не объединенным. Происходит-же это от того, что рабочие тред-юнионисты гораздо трудолюбивее и сговорчивее, чем рабочие не объединенные. Правда, у тред-юнионов есть капиталы, при помощи которых они могли бы выдерживать и очень долгие забастовки, но к забастовкам эти рабочие прибегают только в самых крайних случаях. Капиталисты и без того, в виду привилегированности положения тред-юнионистов, платят им хорошо, а, если и случается столкновение интересов с патроном, то тред-юнионисты стараются его уладить мирными средствами, не прибегая к дорогостоящим забастовкам, которые влекут за собой трату накопленных капиталов.

И еще более характерно, что, чем сильнее, влиятельнее и богаче тред-юнион, тем он более замкнут, и посторонним рабочим доступ в него очень затруднен. Почему это так? Да очень просто, почему. Ведь чем богаче и сильнее рабочий союз, тем больше с ним считаются патроны, тем выгоднее условия, предлагаемые патронами членам этого тред-юниона. Положение этих тред-юнионистов, стало быть, привилегированное и продолжительность и размеры этих привилегий всецело зависят, – само собой разумеется, – от числа участников в них. Чем меньше членов союза, тем более выгод получит каждый из них.

И вот тред-юнионисты без церемонии гонят от себя «товарищей по борьбе», таких-же пролетариев, как они сами, социалисты осыпали и осыпают английских тред-юнионистов за это их поведение язвительнейшими ругательствами, обзывают их буржуями пр., но… «Васька слушает, да ест». Жизнь сильнее теорий.

История тред-юнионов особенно поучительна потому, что показывает бессилие теории перед практикой, перед жизнью. Рабочие союзы возникали как орудие борьбы с капиталом, но силой вещей превратились в одну из могущественнейших опор этого капитала, в союзников этого капитала в его борьбе с дезорганизованным, враждебным строю пролетариатом.

Эта история как нельзя лучше подтверждает наше заявление о том, что влияние капитала на жизнь народов всесторонне, всеохватывающе и глубоко. Капитализм – это столь могущественная сила, что она всех, кто ему нужен, делает своими добровольными и даже самоотверженными служителями. Воспитанное в духе капиталистического строя человечество сходится у одного и того же «алтаря». Обладатель копейки также благоговейно покланяется своей копейке, как обладатель миллиона – своему миллиону.

Спрашивается, что сделал и что делает для сокрушения этого нового молоха социализм?

XIV

Мы позволяем себе высказать ту на первый взгляд парадоксальную мысль, что ничто так не содействовало росту капитализма, как заявляющий себя его заклятым врагом социализм.

Поставим вопрос так, как он есть. Пусть так, пусть диагнозис поставлен социализмом правильно, пусть социальное неравенство есть источник многих зол человечества и собственнический строй для блага человечества должен быть отменен.

Но что нужно для того, чтобы цель эта была достигнута, чтобы человечество получило новый мир, если и несовершенный, то лучший, чем наш?

Отсылаем читателей к нашей первой статье. Там мы говорили о том, что «капитализм» и «пролетаризм» суть не свойства двух классов, а свойства общечеловеческие, что в каждом из нас сидят, нераздельно и неслиянно, и капиталист, и пролетарий, и что весьма трудно различить, где кончается пролетаризм и начинается капитализм. Опасность стать пролетарием потому грозит каждому из нас, что нет такого человека, который не хотел бы быть капиталистом. Все мы стремимся к земным благам, свободе, наживе и т. п., все мы доброй волей идем участвовать в той веселенькой игре, где большинство довольствуется черным хлебом, а меньшинство прохлаждает себя ананасами, причем и ананасы-то эти считаются благом только потому, что они недоступны для «всякого». Мы добровольно принимаем риск очутиться на черном хлебе, ибо всякий из нас надеется завоевать ананасы.

Доброе дерево приносит и плоды добрые, а худое – худые. Созданный людьми капиталистический строй оттого несет с собою столько зла, что создававшие его люди вдохновлялись не возвышенными стремлениями, а низменным эгоизмом, алчностью, жаждой животных благ ets.

Представьте себе, что социализм прав, что нужно устранить этот греховный «капиталистический строй», создать новый. Ясно, что для этого нужно устранить главную причину капитализма, т. е. алчную и эгоистическую человеческую душу. Нужно переделать эту душу, заставить ее вдохновиться другими идеалами, направить ее к иным, более возвышенным целям.

Мы не считаем это пересоздание человеческой души невозможным, тем более, что речь здесь идет не о настоящей идеализации души, на которую не способна испорченная первородным грехом наша природа, а только о введении человеческого эгоизма в некоторые границы, о направлении его к другим целям.

Мы указывали уже, что себялюбие, эгоизм превратились у человека в инстинкт и что этот инстинкт есть главный двигатель экономического прогресса человечества.

Допустим, что в такой же инстинкт превратится со временем и самоотвержение, умение вдохновляться пользой других, как теперь люди вдохновляются собственной пользой и выгодой. Ведь и теперь встречаются среди человечества экземпляры, правда очень редкие, которые, будучи совершенно равнодушными к собственному благополучию, самоотверженно работают только для идеи, для ближних. Говорим не о тех утонченных мерзавцах, которые этой якобы самоотверженной деятельностью служат своим дурным страстям – злобе, гордости, себялюбию – а о людях действительно самоотверженных. А если есть и теперь такие люди, то почему же не допустить, что со временем и все человечество заменит себялюбие самоотвержением и положит это душевное качество в основу хозяйственной энергии и хозяйственного прогресса?

XV

Охотно допускаем, что это может случиться, но что совершенно очевидно, так это то, что не социализму суждено выполнить это дело.

Социализм это прежде всего учение межклассовой борьбы. Социализм несет за собой разделение, вражду, злобу и ненависть. Быть сознательным социалистом – значит уметь презирать и ненавидеть. Социализм может быть назван современным и усовершенствованным Талмудом. Род человеческий делится на своих и чужих, на избранных «иудеев» и гоев. Нравственность и любовь обязательна только по отношению к своим. Чужие – это враги, стоящие как-бы вне закона. Этих чужих русский социалист готов убивать, грабить и всячески утеснять, а немецкий социалист, если не грабит и не убивает телесно, то убивает злобной, неистребимой, головной ненавистью. Социалист – это человек ненависти, он ненавидит все и вся, все учреждения и идеи той жизни, в которой он живет.

Ненависть портит душу. Самоотвержение – это такая рыба, которая водится только в кристально чистой воде, а там, где вода мутная, замучена злобой и ненавистью, эта рыба жить не может.

Скажут, что вредное действие социальной ненависти нейтрализуется тем самоотвержением, которое социалисты обязаны, в силу своего катехизиса, практиковать по отношению к «своим», но с этим согласиться можно только отчасти. Немного самосознания и знания человеческой души нужно для того, чтобы установить тот факт, что ненависть всегда и во всех случаях производит на душу действие отравы. Наши интеллигенты долго кричали о «святой ненависти», но поглядите, что это за забытое Богом поколение? Злые и слабые, кровопийцы и в то же время жалкие до слез! Нет, ненависть дает нравственно-хилые и больные поколения.

Что же касается собственно социализма, то его ненависть потому особенно вредна для человеческой души, что ее, этой ненависти логическая мотивировка крайне вульгарна и животна. Пролетария обязывают ненавидеть капиталиста потому, что этот капиталист заставляет его на себя работать, сам сладко ест и пьет, а его, пролетария, заставляет голодать. Причина ненависти – чисто материальная, относящаяся к животной стороне жизни.

– Вот этот человек пьет из тебя кровь. Он гнусный эгоист. Плати ему тем же. Ненавидь его!

Социалисты-вожаки оправдывают себя, говоря, что ненависть их приверженцев должна быть направлена не на отдельных представителей «строя», а на самый строй. Но это слишком отвлеченно для тех народных масс из которых выходят социалисты. Социализм был, есть и будет учением ненависти, и это – смертный приговор этой на вид могущественной доктрине. Социализм слаб в смысле собственных принципов. Он не ослабляет своего противника, а усиливает. Он утверждает материализацию идеалов человечества и ведет это человечество на поклонение золотому тельцу.

XVI

Как видят читатели, мы подходим к социализму не с той стороны, которая излюблена западноевропейскими критиками. Обыкновенно критики социализма оказываются заядлыми панегиристами капитализма. Почитайте таких анти-социалистов, как англичанин Мэллок или Эгмонт Хэк, тоже англичанин. Это – восторженные певцы так называемой экономической свободы, и «личного принципа». То что эта «свобода» плодит произвол, угнетение и нищету – для этих певцов капитализма не интересно. Идеал чистой наживы для них высший идеал. Борьба социализма с капитализмом есть для них борьба Ормузда с Ариманом, причем Ормузд – это, конечно, капитал, а Ариман – социализм.

Некоторые наши консервативные деятели, борясь против социалистической пропаганды, находили нужным заимствовать аргументацию у этих западноевропейских анти-социалистов. Покойный В. А. Грингмут лет 10–12 тому назад издавал с усердием, достойным лучшего применения, пресловутого Мэллока.

Но эти антисоциалистические доктрины никогда не имели сильного влияния на нашу русскую молодежь, и эта обстоятельство – я откровенно высказываю свою мысль – рекомендует нашу зараженную социализмом молодежь не с худой, а с хорошей стороны. Ибо как ни пошл и ни мерзостен по своим нравственным свойствам и последствиям социализм, он все же выше возведения в идеал капиталистической действительности с ее культом медного гроша. Ибо не дело христианина возводить в идеал тот «мир», который «в зле лежит».

Причисляя себя к социалистам, юноша так или иначе подогревает в себе любовь к бедным, к униженным и оскорбленным братьям, он мечтает о «новом мире», в котором львы и агнцы будут возлежать рядом. Это все-таки лучше, чем откровенное поклонение мамону.

Правда, социализм, как показано выше, есть не что иное, как укрепление и возвышение алтаря мамона, но юные и неопытные не понимают этого. Они хоть субъективно чисты, чего нельзя сказать о Мэллоках и Хэках.

Для того чтобы разоблачить нравственную и социалистическую несостоятельность социализма, нужно прежде всего перерасти капитализм и ясно понять все его слабые стороны. Только тогда станет ясно, что борьба капитализма и социализма есть борьба двух зол.

И говоря так, автор этих строк не хвалится, не бахвалится, ибо не от своего ума он судит социальную действительность народов, а руководствуясь христианско-церковной мудростью. Не наши слабые доводы, а эта христианско-церковная мудрость изобличает тщету социалистического идеала.

Стоя на этой твердо-христианской или церковной точке зрения, мы ясно видим и зло, обуревающее человечество, и причины этого зла, и единственно возможный путь спасения.

Быстрое развитие капитализма – видим мы – сопутствуется у человечества непомерным-же, быстрым развитием страсти стяжания, и это отзывается решительно на всем. Для человека-скотины не существует религии Христа с ее высокими идеалами, ни искусства, ни поэзии. Религия для человека стала предлогом для самообожествления. Скотина, вознесенная на пьедестал – вот к чему сводится «сверхчеловек Ницше» приведший в такой восторг всех маленьких богов в сюртуках, пиджаках и смокингах; что касается искусства, поэзии и литературы, имевших столь важное значение для религиозного человечества, то они превратились в грубое развлечение толпы, отдыхающей от трудов, сопряженных с наживой. Искусство стало пошлым развлечением. Шекспиров нет, они умерли, остались только Викторы Протопоповы.

Где спасение от этого декаданса? Единственный исход – это правильная настроенность христианской души. Человек должен быть выше своих страстей; он не должен простирать привязанность к земным благам дальше известного предела. Высшим его идеалом, желанием и стремлением должен быть Бог, небесное отечество.

Такой человек не проходит свою жизнь на земле даром. Он не увеличивает того зла, которое тяготеет на преступном и алчном человечестве, а уменьшает его. Он влияет на своих ближних, будит в них христианские чувства и создает христианское влияние.

Конечно, эта сила личного христианского воздействия и влияния не всемогуща. Но христианство, церковь улучшает, облагораживают жизнь, облегчает условия тяжкой действительности, создаваемой борьбой преступных страстей и интересов. И это высший предел, чего мы можем достигнуть.

Итак, «да не сотворим себе кумира» ни из чего, что здесь на земле. Ни в социализме, ни в капитализме искать надлежит истину, а в учении Господа Иисуса Христа, в точном исполнении Его Евангелия. Только этим путем и можно уменьшить несчастья и горести мира и облегчить жизнь человечества.

П. Ухтубужсний

Перстосложение для крестного знамения постоянно было и доселе остается главным пунктом разногласия между старообрядцами и православною Церковью. Ни одно из распоряжений церковной власти не вызвало такого ожесточенного противодействия, при первоначальном возникновении раскола-старообрядчества, как распоряжение об употреблении православными для изображения на себе крестного знамения – троеперстного сложения руки… Просмотрите сочинения старообрядческих учителей – «великого» Аввакума протопопа, «попа» Лазаря, Никиты, инока Аврамия, диакона Феодора и др. и вы удивитесь той ненависти, с какой они относились к православному «троеперстию», стараясь в нем найти соединение всех ересей… Прошло 250 лет с того времени и мы вправе были ждать от старообрядцев, по крайней мере от «начетчиков» старообрядцев, что они в конце концов отнесутся к нашему обряду – молитвенного сложения руки – троеперстию с таким же беспристрастием, с каким мы, православные, научаемые нашею православною Церковью, относимся к уважаемому и почитаемому ими обряду – двоеперстия; ждали мы, что передовые вожди старообрядчества, от которых некоторые считают себя людьми не только уже «образованными», но и «учеными» путем беспристрастного изучения вопроса о перстосложении не только сами убедятся, но и массу народную, темную и доверчивую ко всякому печатному слову, убедят, что в нашем обычае – троеперстии нет никаких ересей… Но наши ожидания остаются пока тщетными и, Бог знает, по каким побуждениям старообрядческие «вожди» и «начетчики» не идут по пути беспристрастного исследования истины, а и доселе в означенном вопросе, как и в других, стараются еще более затмить ее, посеять вражду и ненависть к православной Церкви и ее обрядам, особенно к троеперстию. Факт на лицо…

Как опорочить православную Церковь, как больше показать за ней еретичеств?… Это конечная цель изысканий старообрядческих начетчиков…

«Троеперстие, говорят они, это римская ересь, которую едва-ли и простить возможно… Так пишут в ваших же книгах, так назвала ваше троеперстие великомученица Варвара, о чем читаем в житии вашего святого Димитрия Ростовского»… «Известно, продолжают они, что Димитрий Ростовский велий был хулитель нашего двоеперстия и ярый защитник троеперстия, да и сам молился «щепотью»… И вот, читаем в житии его: «Трудящуся св. Димитрию в спасительном послушании, быша сицевыя во сне видения, в скором времени едино по другом случившиеся, из которых последнее напечатано в Минеях-Четиих, месяца Ноемвриа в 10 день, при конце жития св. мученика Ореста. Первое, в лето 1685 месяца Августа в 10 день, в понедельник: «услышав я (глаголет сей святитель о себе самом) благовест к заутрени, но по обыкновенному моему ленивству разоспавшись,¹⁶⁷ не поспел к началу, но проспал даже до чтения Псалтыря; в сие время видел следующее видение: казалось, будто поручена была мне в смотрение некоторая пещера, в коей святые почивали мощи; осматривая со свещею святых гробы, увидел там же якобы почивающую св. великомученицу Варвару. Приступив к ее гробу, узрел ее лежащую боком, и гроб ее являющий некоторую гнилость; желая оную очистить, вынул мощи из раки, и на другом положил месте; очистив, приступил к мощам ее, и взял оные руками для вложения в раку, но вдруг узрел в живых Варвару святую. Вещающему мне к ней: св. дево Варвара, благодетельница моя! умоли Бога о гресех моих, ответствовала святая, будто бы имея некое сумнение: не ведаю, рекла, умолю-ли; ибо молишься по-римски». («Житие св. Димитрия, митр. Ростовского чудотворца». Москва. Синод. типография. 1896 г., стр. 16–18).

Остановившись на этом месте, старообрядческие начетчики и делают вывод, что «вот, мол, троеперстие, которым молился Димитрий Ростовский, римская ересь, в чем завинила-де – его св. великомученица Варвара, да и сомневалась-де – святая, может ли она умолить Бога за Димитрия Ростовского, как содержащего, якобы, римскую ересь».

Но есть-ли хоть одно слово во всем этом сказании, что троеперстие есть римская ересь и что, именно, за троеперстие, как ересь, обличала св. великомученица Варвара св. Димитрия?! Только крайняя недобросовестность и злоба к православной Церкви раскольничьих начетчиков – способны выдумать небывалое обвинение, приписав оное св. Варваре…

Дальнейшие слова из жития, которые мы и приводим, а они обычно опускаются начетчиками, вполне подтверждают оказанное сейчас нами:

«Думаю, читаем далее в житии, что сие мне сказано для того, что я весьма ленив к молитве, и уподоблялся в сем случае римлянам, у коих весьма краткое молитвословие, так как и у меня краткая и редкая молитва». (См. Житие стр. 18). Толкований не требуется; понятно само собою, про что идет речь.

«Но этого мало, продолжают раскольнические начетчики, о нечестивом троеперстии и о том, какому наказанию подлежат употребляющие оное, пророчески предрек св. Мефодий Патарский, мученик III века: в своем «Откровении», в слове 63, он говорит, что «в последнее время людие будут молиться троицею, сиречь тремя перстами без воплощения Сына Божия, и за то осуждены будут в муку вечную, ибо де нас спасе Христос божеством и человечеством».¹⁶⁸ Последнее свидетельство начетчиками приводится из книги: «В. Истрин. Откровение Мефодия Патарского и Апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской литературах. Исследование и текст. Москва. 1897 г.».

На простой народ последнее свидетельство производит сильное впечатление… Может случиться, что миссионер доселе и не видал этой книги, а на беседе в несколько минут, трудно просмотреть довольно объемистую книгу, отсюда и обличить ложь и коварный обман начетчика. Небесполезны поэтому для миссионерствующей братии следующие данные из названной книги.

В исследовании Истрина на стр. 5 читаем: «В изданном проф. Тихонравовым списке ложных и отреченных книг, употреблявшихся в древней Руси, под № 62 читаем: «Слово Мефодия епископа Патарилеского от начатка и до кончины, в нем же писан Мунт сын Ноев и три лета земли горети, что Запечатани цари Александром царем Македонским, Гог и Магог». Это и есть памятник более известный под именем «Откровение Мефодия Патарского». Обыкновенно это «Откровение» заносится в разряд апокрифов, но само по себе «Слово Мефодия Патарского» не есть апокриф. Следовательно, «Откровение», из которого приводят раскольнические начетчики свидетельство о троеперстии, не что иное, как апокриф; но «Слово Мефодия» – есть; есть его подлинные творения, – а в последних как раз и нет ни одного слова о перстосложении вообще, в частности такого ложного сказания о троеперстии.

На стр. 9-й читаем: «Рассматриваемый памятник в рукописях приписывается обыкновенно Мефодию, епископу Патарскому. Известны два Мефодия – один епископ Патарский III – IV в., а другой, бывший после патриархом Константинопольским IX в. – Но давно уже указано, что ни тому, ни другому памятник принадлежать не может: с одной стороны, один тот факт, что сохранились списки VIII в. латинского перевода, говорит против признания автором Мефодия, жившего в IX в.; с другой – те исторические данные, которые встречаются в «Откровении», указывают на более позднее время, чем III–IV в. в. – Кутшмидт (Cutshmid) указал как на годы составления памятника 676–678, – это-же время принимают за ним и другие».

Таким образом ясно, что ни св. мученик Мефодий Патарский, ни Мефодий Константинопольский – не могли быть авторами этого произведения.

На стр. 14 читаем: «В виду того, что наше «Откровение» не принадлежит ни одному Мефодию, правильнее было бы назвать его «Откровением Псевдо-Мефодия», но имя Мефодия настолько уже обыкновенно в данном случае, что для обихода можно его оставить. Наш памятник в греческих списках носит название λόγος, ἀπόσειξις, πρόφθεγμα, – в славянских «слово», «истое указание»; в латинских liber. Я употребляю всюду уже известный термин «Откровение», чтобы отличить нам памятник из настоящих слов Мефодия».

Несомненно, раскольничьи начетчики, имея под руками эту книгу, знают все эти места, знают, что В. Истрин обстоятельно доказывал, что «Откровение» не принадлежит св. Мефодию мученику и тем не менее приводят свидетельство это на беседах, рассчитывая произвести известное впечатление на народ, особенно – если у миссионера не было в руках этой книги.

На стр. 242 читаем: «С XVII века мы замечаем сильное пользование откровением Мефодия, как в целом виде, так и в частях. Его часто переписывают, дополняют, сокращают, делают из него выписки, подвергают толкованиям; Мефодием пользуются, как авторитетом для своих целей, приписывая ему даже то, что раньше не связывалось с его именем». На стр. 244: «Но XVII в. был в другом еще отношении наиболее благоприятным для распространения откровения. Раскольническое движение было самой обширной средой, где откровение пользовалось особенной популярностью. В этом отношении с XVII в. связывается и XVIII. Большинство списков откровения относится к этому времени и большинство встречается именно в раскольнических сборниках. Выдержками или целиком оно помещается наряду с такими произведениями, как послание Аввакума… Читателям раскольникам пришлась по вкусу новая интерполированная редакция, чем и объясняется ее большое распространение».

На стр. 247: «Большинство списков интерполированной редакции попадается в раскольнических сборниках. За это говорит тот факт, что имя Мефодия приобрело у раскольников такой авторитет, что им стали они пользоваться в своей полемике с православием… Такие ссылки мы находим наприм. в рукоп. Публ. Библ. Ф. I. 489, где на листу 55 читается: «в книзе Святаго священномученика Мефодия епископа Патарского в слове 63 между прочим напечатано (приводятся слова о троеперстии, нами дословно выписанные)».

Ясно, таким образом, что сказание о троеперстии позднейшая вставка даже в псевдо-Мефодиево Откровение, – вставка, сделанная никем иным, как старообрядцами; вставка, появившаяся в рукописях только с конца XVII в. и особенно XVIII века. В древнейших списках псевдо-Мефодиева Откровения такой вставки нет, в чем мы убеждаемся и в тексте трех древнейших списков «Откровения», помещенных Истриным в конце книги. Ни в первом, ни во втором, ни в третьем (интерполированном) списках, – древнейших, нет слов, приводимых раскольниками. И все-таки, зная все это, они пользуются. Такова их добросовестность! В предисловии «Полного Собрания творений Мефодия Патарского» сказано: «Приписанные же ему (Св. Мефодию) некоторыми издателями Откровения о последних временах и Хроника, по общему убеждению ученых и по внутренним признакам, не могут принадлежать Мефодию III века… Встречающееся в древних славянских рукописях под именем Св. Мефодия Патарского Слово о царствии язык последних времен напрасно носит имя этого святителя и есть не что иное, как перевод из летописи греческого писателя Константина Манасии (XII в.). Оно издано в памятник. Отреченной Рус. Литературы И. Тихонравовым, т. II, 1863 г; стр. 212 и далее» (См. Поли. Собр. твор. Мефодия Патар. Евгр. Ловягина; СПБ. 1877 г; стр. XXII).

И преосвященный Филарет Черниговский в «Историческом учении об Отцах Церкви» писал: «Нет никакого сомнения в том, что Откровение Св. Мефодия Патарского о последних временах… не принадлежит Св. Мефодию III века. Здесь говорится о Византии и о Завоевании Сарацин» (§ 76 стр. 152; т. I, по изд. 1882 г.).

Приведенных свидетельств довольно, чтобы показать, что «Слово» не принадлежит Св. Мефодию, что и в древних списках псевдо-Мефодиева «Откровения» нет приводимых раскольниками слов о троеперстии и что только в раскольнических Списках встречается подобная вставка, но она произведение и вымысел самих раскольников. Мы сказали, что могли, желая прийти на помощь нашей миссии.

Самарский Епарх. миссионер. иерей Димитрий Александров

В епархиях волжско-камского края с инородческим населением в числе православных чад Христовой Церкви не мало инородцев, еще слабо утвержденных в христианстве, живущих по верованиям и обычаям своих дедов и прадедов, легко поддающихся магометанской и революционной пропаганде. В настоящее время, с дарованием населению разных свобод, на этих инородцев, «младенцев по вере», со всех сторон надвигается страшная гроза. Крещеные татары, чуваши, вотяки, черемисы и др., населяющие губернии: Казанскую, Симбирскую, Самарскую, Саратовскую, Уфимскую, Оренбургскую и Вятскую, подвергаются полному нашествию со стороны татар-мусульман и нынешних «народных освободителей» революционеров.

Благодаря сильной и настойчивой пропаганде ислама, многие крещеные инородцы отпали в магометанство, из поклонников св. Креста Христова сделались поклонниками полумесяца Магомета, из верных сынов православной Церкви обратились в ее врагов и гонителей.

По газетным известиям, пропаганда ислама местами поглощает целые православные семейства, целые селения, сотни и тысячи христиан обращает в последователей лжепророка Магомета. По сведениям казанской противомусульманской и противоязыческой миссии, с 1 января по 1 июля 1906 г. подано до десяти тысяч прошений от крещеных татар, пожелавших возвратиться к исламу. В Вятской епархии отступническое движение охватило до 20 селений. В Уфимской и Самарской епархиях крещеные инородцы сотнями отпадают в магометанство.

Последователи Магомета не пренебрегают никакими средствами для совращения слабоверных инородцев в ислам, иногда даже прибегают к обману, лжи, угрозам, даже насилию. Отпавшие от православия в магометанство инородцы служат в руках магометан лучшими пропагандистами ислама среди своих, оставшихся в христианстве единомышленников. Последние терпят от них всевозможные притеснения, оскорбления, унижения, насмешки, издевательства, даже биения. Возмутительно то, что они позволяют смеяться и глумиться над самыми священными, дорогими чувствами христианина, над святынями веры Христовой.

Вот что пишет нам один из миссионерствующих среди отступников иереев: «В настоящее время Б. находится в плачевном положении во всех отношениях, а главное страдает от отпавших чуваш. Последние не могут выносить колокольного звона, оскорбляют его всякими непристойными словами. Как только услышат звон колокола, открыто почти каждому православному говорят: «вон ваш сторож Кильдяна и Бальдяна зовет намаз делат», а Кильдян и Бальдян были самые отъявленные разбойники. Недавно один из отпавших, Μ. С., когда звонил к заутрени, в присутствии многих православных, никого не стесняясь, начал ругать: колокольный звон, богослужение, служителя церкви самыми оскорбительными словами»…

Таковы действия и плоды магометанской пропаганды среди крещеных инородцев.

Теперь обратимся к «народным освободителям»-революционерам и рассмотрим, как они распространяют свое ученье среди инородцев. Начиная с 1905 года, революционеры начали проникать в самые глухие села и деревни, и своими обольстительными речами и обещанием всевозможных земных благ, многих инородцев восстановили против законных властей и мирных обывателей обратили в нарушителей покоя и тишины.

За последнее время даже среди самих инородческих деятелей образовался особый новый элемент, – это молодые учителя-инородцы, которые, будучи увлечены «освободительным движением» направили свою деятельность в революционном духе. Посредством издания и распространения газет и брошюр социалистического и революционного содержания, на инородческом языке, они разрушают религиозные убеждения крещенных инородцев, устои религиозно-нравственной жизни их, вызывают в них недовольство жизнью, подрывают авторитет служителей Христовой Церкви.

С 1906 года в г. Казани начала выходить на чувашском языке газета «Хыпар». Чувашские священники приветствовали появление этой газеты, вполне надеясь, что она будет служить делу христианского просвещения чуваш, но надежда их не оправдалась. Первоначальное направление газеты не по душе было молодым чувашским просветителям из числа «сознательных». В половине 1906 года они захватили эту газету в свои руки и сделали ее органом противоцерковных и противоправительственных идей. С этого времени газета, по отзывам весьма многих чувашских священников, сделалась самою вредною для чуваш как в политическом, так и в религиозно-нравственном отношении. «Содержание этой газеты, пишет один чувашский священник, свидетельствует, что молодая чувашская интеллигенция порицает все, что чуваши недавно полюбили и приняли за истинную основу жизни, и старается разрушить то, что создалось для чуваш на протяжении последних 30 лет. Вместо того, чтобы спокойно и разумно заниматься своим делом и подготовлять чуваш правильно вступить на путь прогресса, – они стали проповедовать о негодности тех основ и способов, коими за последние 30 лет было возбуждено в чувашах стремление к культурной жизни по началам евангельского учения… Газета «Хыпар» занимается нападками на церковные школы и вообще на церковные учреждения. Обсуждения же принципиальных вопросов, вопросов общекультурных, затрагивающих вечные общечеловеческие интересы, в ней не найдете. Впрочем, оно так и должно быть, потому что эта газета заправляется юношами. В юноше может быть много горячности, задора, резкого недовольства, несдержанного возмущения даже мелочью, но от него трудно ждать спокойного обсуждения и зрелого решения высших вечных запросов человеческого духа. В «Хыпаре» печатаются разжигательные статьи только против христианского духовенства, против же духовенства мусульманского газета не говорит ни слова, что 1) очень несправедливо и во 2) сильно способствует татаризации чуваш, живущих в соседстве с мусульманами. Читая «Хыпар» чуваши постепенно утрачивают доверие к наставникам христианской религии и уклоняются в магометанство. Необразованная масса простых чуваш, как и простой русский народ, находится в периоде религиозного миросозерцания, поэтому разочарование их в добросовестности христианского духовенства естественно побуждает их искать истину веры у соседних татар и мусульман, всегда готовых удовлетворить религиозные нужды и запросы инородцев всякими неправдами».

О вредном влиянии газеты «Хыпар» на церковно-общественную жизнь в чувашских приходах было признано даже целым съездом духовенства Казанской епархии. (См. Изв. по Каз. еп. 1906 г. № 47).

Молодые образованные чуваши не ведают, что творят. Орудие (родной язык), служившее могущественным средством христианского просвещения иноверцев и сближения их с великим русским народом, в руках их обратилось в средство борьбы с этим просвещением. Этим орудием они начали нападать на все святое, дорогое для каждого христианина-патриота, ослаблять в инородцах чувство преданности к вере Христовой, навязывать им вредное учение – учение социал-революционеров и тем вызывать в них враждебные чувства к русскому правительству и русскому народу. Для успешного распространения своего учения они образовали из себя «особый кружок», преследующий «развитие политического самосознания чуваш» и стремящийся «соорганизоваться в общечувашский союз с определенной национальной программой».

Плоды деятельности названного кружка молодых чуваш не замедлили обнаружиться среди чуваш некоторых местностей. Так, напр., в одном чувашском селе Б. у. чуваши составили «наказ» во вторую Государственную Думу в революционном духе, в другом селе чуваши принимали участие в погроме барского имения, изорвали «воззвание местного губернатора к крестьянскому населению» и пр.

Трудное и тяжелое время наступило для христианской миссии среди инородцев. Деятелям этой миссии – инородческим священникам – приходится вести борьбу и с магометанством, и с революционерами. Теперь от инородческих священников-миссионеров требуется самая усиленная пастырско-миссионерская деятельность. Для борьбы с неверием, вольномыслием, революционным движением и магометанством, всем инородческим священникам-миссионерам необходимо объединиться, организовать из себя союз или кружок, во всем действовать в строго православно-русском духе, в духе живого братского единения, устраивать пастырско-миссионерские собрания по округам, уездам и епархиям для совместного, братского обсуждения пастырских, миссионерских, школьных нужд и вопросов.

Нам думается, что пастырско-миссионерские собрания, при живом, искреннем и серьезном отношении к ним самих о. о. миссионеров, должны оживить миссионерское и школьное дело среди инородцев, объединить разрозненные силы, укрепить чувства взаимного уважения, братской любви и доверия друг к другу, столь необходимые для успешного пастырского служения в настоящее смутное время, разрешить недоуменные вопросы, указать средства к процветанию миссионерского дела и плодотворной деятельности каждого священника, выяснить, какие меры принимать на пользу развития инородцев и сближения их с тем русским населением, которое могло-бы оказывать благотворное влияние на это развитие и вместе с тем охранять их от вредных влияний, распространяемых брошюрами и газетами на их языках, и от местных агитаторов.

Пастырско-миссионерские собрания инородческих священников-миссионеров могут быть устраиваемы по селам под руководством опытных священников, конечно, с разрешения и благословения местного архипастыря. Собрания эти не должны быть обременительны для священников и не очень продолжительны; на эти собрания желательно приглашать учителей инородческих церковных школ, а также мирян, могущих содействовать святому миссионерскому делу. Пастырско-миссионерские собрания должны носить частный, чисто семейный характер и на них обсуждаются и решаются одни пастырско-миссионерские и школьные нужды и вопросы.

На этих собраниях инородческие священники-миссионеры совместно обсуждают о том, как поставить миссионерское дело в приходах инородческих, как нужно вести борьбу с пропагандой ислама и революционеров, какие меры принимать для того, чтобы возбуждать в инородцах ревность к православной вере и удерживать их от отпадения в магометанство, каким образом и на каких условиях открывать в инородческих приходах братство ревнителей православия, общество трезвости, как вести миссионерские беседы и чтения с инородцами, какие книги и брошюры перевести на инородческие языки, как их распространять, каким образом поднять авторитет священника, как вести учебно-воспитательное дело, особенно преподавание закона Божия в инородческих школах и пр. На этих собраниях о. о. миссионеры сообщают друг другу о том, в каком положении находится миссионерское дело в приходах их какие меры принимаются ими, какие препятствия встречают и каких результатов достигают. На пастырско-миссионерских собраниях священники могут обменяться мыслями по литературе, касающейся вопросов инородческой миссии и инородческого образования, сами могут делать письменные доклады по этим вопросам; могут читать и обсуждать более интересные и полезные печатные произведения по указанным вопросам, а также могут ознакомиться с противомусульманской и противореволюционной литературой, с деятельностью патриотических обществ и союзов и пр.

Правильно организованная пастырско-миссионерская деятельность в инородческих приходах, особенно зараженных магометанством, в настоящее время совершенно необходима. А также необходимо возбудить в священниках-миссионерах ревность к спасению заблудших чад Христовой Церкви, необходимо одушевить их к доброму действованию, чтобы они могли исполнить желание Пастыре-Начальника Иисуса Христа: «ины овцы имам, яже не суть от двора сего; и тыя Ми подобает привести, и глас Мой услышит, и будет едино стадо и един пастырь» (Ин.10:16).

Вот в этом деле пастырско-миссионерские собрания были бы весьма полезны. Они могли-бы соединить пастырей-миссионеров в один братский союз, могли бы воодушевить их, вызвать в них дух христианской любви к удаляющимся от Святой Церкви, указать правильные способы к успешной миссионерской деятельности и пр.

Свящ. А. Иванов

До настоящего времени немного приходилось встречать в литературе сообщений и суждений о Московском сектантстве. Центральная сила раскола привлекла здесь все миссионерские заботы и на борьбу с ним тратилась вся энергия. Существования сектантства никто не отрицал, но ему мало уделялось внимания.

До свободы вероисповеданий Московское сектантство жило слишком скрыто и не заявляло о себе открытой пропагандой; потайной же, трактирной проповеди трудно было противостоять вообще, а для лиц облеченных священным саном (какими были миссионеры), – в особенности. Только сотни православных проповедников и катехизаторов могли бы помочь беде…

Узаконение религиозной пропаганды пришло со множеством других бед, нисколько не меньших, чем чистое сектантство: социализм, нигилистическая пропаганда и революция грозили церковным разгромом и худшим, чем языческое, гонением на веру. Против этой бури и было направлено оружие призванных к защите христианской истины.

Дни успокоения открывают теперь все раны, которыми наградило нашу церковную жизнь прожитое трехлетие. Определилась и сектантская беда. И теперь, когда вопрос о борьбе переходит в дело, мы почитаем своим долгом принести святому начинанию хоть несколько и нашего маленького участия.

Общее состояние сектантства в Москве в настоящее время представляет слишком много неутешительного для христианской Церкви. Несколько тысяч отпадших в различные вероучения, рационалистические и мистические, нигилистические и изуверские со дней «свободы вер», стали добровольными борцами против Православия. Враждебные друг другу в своих частных отношениях, все виды иноверия объединены одной общей задачей: «борьба против Церкви». Застаньте спор каких угодно разномыслящих представителей сектантства и объявите чем-нибудь свою принадлежность к Православию, вы уже потеряли из виду распределение собеседников по лагерям и чувствуете пред собой одного сплоченного неприятеля, вооруженного самым разнообразным оружием, отточенным только для Церкви.

Так бывает всюду среди сектантов, куда только попадет православный, независимо от того, каков он в силе своей религиозности и умственного развития. Если это будет не совсем способный «дать ответ» требующим отчета в своем уповании, его закидают сотнями самых разнообразных вопросов, обвинений, уловок, иронической критики, и в результате – смиренный христианин уходит как оплеванный, с тяжелым осадком на душе от невозможности противопоставить серьезный отпор неожиданным обвинениям, непонятным и двусмысленным, и мнимо добродушному осмеиванию самого священнейшего для его веры. Хорошо, если после такого случая православный удалится от зла и не будет подвергать себя опасности совращения… Но, в большинстве, непонятное стремление влечет к совопросничеству и в конце концов пребывающий без руководств «искусных» в вере (1Кор.11:19), в лучшем случае извращает часть своего христианского мировоззрения, в худшем – попадает в одну из сект и вместо опоры и украшения Православия делается отъявленным врагом Церкви Христовой. Такова же в результате встреча с сектантами христианина и совсем простого. Без особенных нападок, но ласково, предупредительно, «с потчеванием «чайком» сообщается «темному» человеку о «темноте» его веры и ясности веры и спасения «по Евангелию»…

Этот старый прием совращения в сектантство гибелен для православных людей в последнее время, особенно в Москве. Оторванное от церковного уклада жизни население большего города не располагает теми простыми, но вместе и сильными средствами, какими богата деревня: сравнительная близость к приходу священника, в большинстве осведомленного во всем, что делается в каждой хате, знающего иногда всех прихожан своих по именам, с одной стороны, церковный уклад жизни, с другой, не дают такого простора сектантской пропаганде среди селян, какой имеет место в большом городе. Здесь жильцы меняются чуть не помесячно, духовенство, обеспеченное в большинстве домовыми доходами и уроками по учебным заведениям, не особенно охотно ходит по приходу, а если и выполняет это, то в редких, исключительных случаях священник старается проникнуть в религиозную жизнь своих временных прихожан.

Итак, здесь почти нет связи представителей Церкви со своей паствой. И этой ненормальностью враг пользуется как нельзя лучше.

Все, что только можно использовать для борьбы с Церковью, не пропускается сектантами, а средств у них для того – несчетное количество.

Прежде всего, сколько есть сектантов, столько и ярых проповедников, готовых всем жертвовать для своего торжества. До свободы вероисповеданий люди, близкие к сектантству, считали в Москве более 10.000 «отпадших». Представьте же себе, что ежедневно тысячи пропагандистов открыто и усердно теперь несут дело проповеди своих учений!…

Но проповедь еще не так страшна, ибо новоизмышленное учение не столь содержательно, чтобы могло затмить свет истины. Беда в том, что уста сектантов не так легко раскрываются для изложения своего учения, как следовало бы думать. Значительно непринужденнее у них разборка ненавистного для них православия – в этом горе. Защитников истины почти нет. Мы только сами себя бичуем, а это еще более подбодряет разрушителей Церкви.

Как же работают сектанты в своем деле?

Мы сказали, что средств у них несчетное количество и каждая секта разнообразит их с каждым днем все более и более, но главнейшими являются следующие: «трактирное совращение», общие собрания, частные беседы и печатные произведения.

Местами постоянных сборищ в Москве являются трактиры, в особенности так называемые «трактиры без права продажи крепких напитков». Народ здесь в большинстве деловой: приказчики, каретчики, разносчики, извозчики, рабочие и т. п.; все на досуге за чаем склонны к любой теме беседы, а к религиозной и политической – в особенности. Есть, правда, излюбленные трактиры, где почти всегда идет беспрерывная полемика и пропаганда; кто желает видеть сектантов каких угодно видов, пусть зайдет сюда в так называемые «дворянские комнаты» и здесь почти всегда застанет их. Но и всякий трактир не пренебрегается непрошенными проповедниками. Сюда то и стремятся тысячи проповедников, желающих открыть слушателям глаза на «вековое заблуждение» т. е. православие, и привести всех к своей новооткрытой истине. Услужливые книгоноши, тоже почти исключительно сектанты, предлагают дешево библейские книги, в свою очередь подтверждают правильность суждений захожего «христианского человека», быстро подыскивают тексты, мнимо отвергнутые православием и якобы обличающие его, авторизуют все своим «многолетним знакомством с Евангелием» и личной добродетелью, доказывают, что «попы и не нюхали Евангелия, а называются священниками» и т. д. Когда «оратор» клеймит епископов и попов, случайный мужичек из деревни принимается защищать их и в конце концов не выдерживает полемики; его и выставляют как живое доказательство «негодности православия».

Заинтересовавши слушателей своей осведомленностью в вопросах веры и хлесткостью в критической оценке православия, сектанты любезно предлагают им свое знакомство, полную готовность говорить всегда о вере из сострадания к заблуждению, представляют своих единомышленников и приглашают или «к себе на квартиру», или в другой трактир для более удобной интимной беседы, или в общее, разрешенное правительством, место собраний.

А там уж, кроме живой проповеди, пускается в ход несчетное количество брошюрок, журналов, газет, как русского издания, так и заграничного.

Совокупность всех таких средств в руках сектантов, конечно, дает им большие надежды на будущее; часто с их уст срывается хвастливая мечта, что скоро де не будет уже выгодного попам и правительству православия, уничтожено будет «идолопоклонство» и воцарится евангелическая (пашковская) или евангельская (толстовская) правда.

Из сектантских толков в Москве сильнее всех пашковство. Объясняется это тем обстоятельством, что к «17 апреля» эта секта была самой многочисленной, имела лучших образованных представителей и располагала большими средствами, чем другие. «Свобода», нежданно полученная иноверием, прежде всего и лучше всего была использована пашковцами. Они открыли дома религиозных собраний, дали хороших проповедников и обильную литературу. Это подкупило всех, штундистов, баптистов, молокан и др., мало чем рознящихся друг от друга, и они молчаливо примкнули к «общине московских евангелических христиан».

Как и всюду, средствами пропаганды этого религиозного общества явились: а) проповеди в общих местах и всюду, где представится возможность и б) издание журналов.

О местах собраний сектантов объявлялось в газетах и уличных афишах…

Почти немедленно после 17 апреля 1905 года было «на законном основании» открыто место собраний на Разгуляе, в Токмановом пер., д. № 3, кв. № 5. В сентябре и октябре того же года мы посещали общие сектантские собрания по воскресеньям и четвергам – в эти дни допускались и православные. Уже тогда это довольно обширное помещение, состоящее из вместительного зала, второй меньшей комнаты и прихожей, было слишком тесным. Приходившие поздно не заставали места. Народ являлся все новый и новый. Естественно, что скоро потребовалось открытие новых мест для собраний и они были устроены.

В настоящее время, кроме помянутого собрания на Разгуляе, устроены еще два: 1) на Лубянской пл., д. Страх. О-ва «Россия», зал О-ва Торговых служащих, вход с Μ. Лубянки, 4-ое парадное и 2) на Страстном бульваре, д. кн. Волконского. Эти два последних места более обширны, чем первое, и вмещают по 500–1,000 чел. слушателей. Общие собрания устраиваются не менее двух раз в неделю по воскресеньям и четвергам, и случающимся праздникам. Цель их завлечение православных. Каждый раз здесь просят новичков, чтобы они приводили своих знакомых.

Не смотря на то, что объявления гласят о чтениях Слова Божия в местах собраний, однако «строке» писания уделяется здесь меньше всего времени… Два часа пребывания в собраниях проходят, во 1-х, в общем пении «любимых стихов», во 2-х, в импровизированных молитвах, в которых молящийся просит о просветлении русского народа и пришедших в собрание светом истины, освобождающим от тьмы, которой порабощены все «невозрожденные», т. е. православные, и в 3-х, в произношении несколько речей или проповедей

Проповеди однообразны и лишь выдающиеся проповедники говорят хоть немного новое. Делается, главным образом, призыв к вере, чтобы каждый заглянул в свою душу, постиг свою греховность и обратился ко Христу. Все «невозрожденные» представляются страшными грешниками, исполненными лжи, обмана, нравственного безразличия и единственно надеющимися на свое «Православное Христианство». Еще в более сгущенных красках рисуется безмерная греховность всего «непросвещенного» русского народа, который блуждает в религиозной тьме, невежестве, не слышит «Евангельского Слова» и не знает, кто бы мог научить его. Представляется картина более тяжелая, чем в изображении апостолом Павлом язычников в посл. к Римлянам: красок здесь не жалеют. Смиренная душа захожего православного слушателя, по своей русской доверчивости, добродушию и природному смиренномудрию, проникается призывом и с нетерпением ждет, чем утешит проповедник в тяжелом состоянии греховности. И «сердечный оратор» раскрывает Новый Завет, вычитывает несколько мест, указывающих, что «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников» (1Тим.1:15), что «Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» (Лк.19:10), ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян.4:12) и задает вопрос: «где же спасение, что мы его не видим?» Ответ дается в таком смысле: не знаем и не имеем спасения потому, что нам (т. е. в православии) предлагают все, кроме Евангелия, (иногда перечисляются молебны, панихиды, ладан, свечи, колокола, облачение и др. все в ироническом тоне); между тем в этом забытом людьми Новом Завете и лежит ясное указание на спасение. С радостным лицом и умиленной улыбкой сообщается, что мы спасаемся, «получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе», (Рим.3:24) «…благодатию вы спасены, восклицает оратор, чрез веру и сие не от вас Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф.2:8, 9). Слово Божие даже отвергает возможность спасения собственными заслугами и решительно объявляет, что мы не иначе спасаемся, как кровию Христа, «в котором мы имеем искупление кровию Его, прощение грехов, по богатству благодати Его» (Еф.1:7). «Посему тем более ныне, будучи оправданы кровию Его, спасаемся Им от гнева» (Рим.5:9). «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды: ранами Его вы исцелились» (1Пет.2:24). «Ему, возлюбившему нас, читается из Откровения, и омывшему нас от грехов наших кровию Своею, и соделавшему нас царями и священниками Богу и Отцу Своему, слава и держава во веки веков, аминь» (Откр.1:5, 6); «ибо Ты был заклан, и кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка и народа и племени» (Откр.5:9). Не разрушает ли все это напрасную суетную веру людей, которые думают, что они приносят что-либо доброе своими стараниями, которые надеются наслаждаться раем за свои дела, за свои слезы, раскаяние, честность, милостыню, добрые качества, молебны, панихиды, обильное возжигание свечей, поклонение иконам и т. п. Сколько угодно считайте себя «православными» и «христианами», без меры надейтесь на святых и их заступничество, на молитвы священников, все равно, если Господь «не отверз ум» вам к разумению Писаний, как некогда вразумлены были Клеопа и Лука, и вы не поймете, что вы уже спасены, ибо «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо» (1Пет.2:24), – не спасетесь от гнева… Поймите: все грехи людей сняты были с них и возложены Спасителем на Себя: «Он изъязвлен был за грехи наши и мучен был за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас» (Ис.53:5, 6).

Понятно к чему клонится усердное уверение, что Христос «грехи наши Сам вознес телом Своим на древо» – к тому, что без Церкви, ее облагодатствующих средств, иерархии и вообще православия доступно спасение. Его можно получить «даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе». Часовая проповедь подкрепляется примером ап. Павла, которого ораторы представляют до обращения страшным грешником, извергом во всех отношениях, а также и собственным примером: (это всегда) «я, мол, господа, тоже блуждал во тьме, доколе был православным гнил в пороках, пока Господь не призвал и не сказал, что я спасен» и т. д. Православные поражаются такой проповедью, их подкупают ссылки на писание, видимая искренность оратора, страдающего за душевные недуги других, порабощенных греху, восхищает пример «возрождения оратора» и «спасаемых», они прислушиваются к молитвам, в недоумении кладут на себя крестное знамение и решаются обратиться к проповедникам со множеством вызванных проповедью недоумений. Ласковость, предупредительность сектантов очаровывает их еще более и они, отуманенные православные, подвергают себя «вразумлению» на частных беседах. Для этого устраиваются, так наз., собрания «для юношей», по понедельникам, а также по особому назначению проповедника.

Частная беседа тщательно разбирает все православие: иконы, храмы, крещение младенцев, иерархию, жизнь православных, относимую на счет православия, священнодействия, связь с государством. Не милуют здесь и лютеран, в особенности западных, и штундистов и всех русских рационалистов, считая их хотя близкими к принципам веры, но тоже язычествующими по настроению. В результате попавший в «надежные руки» не только умирает для христианства, но и делается усердным проповедником своей новой всеспасающей веры.

Если частная беседа почему-либо недоступна и неудобна, ее с большим успехом заменяют множество брошюр и периодические издания.

Брошюры предлагаются в каждом месте религиозных собраний: они разложены на особом столе и всякий может получить, что угодно. Стоит здесь и тарелка с такой приблизительно надписью: «просим взять, если кто интересуется. За книжечки положите сколько кто может, а если кто не имеет денег, может взять даром». На иных брошюрах написано «даровая». Название брошюр, конечно, самое невинное: «Мытарь и фарисей», «Встреча со старушкой», «Благая весть», «Сегодня – или никогда», «Истинная радость», «Беседа двух друзей о возрождении» и т. п. Эти «невинные» книжечки содержат учение пашковцев и получают их православные несравненно проще, чем брошюры об учении Церкви и ее спасительных средствах.

Журналы сектантами издаются ежемесячно: «Христианин» (2-й год издания. Петербург, Чернышев пер., д. № 12, кв. 33, ред. изд. Прокалов) и «Радостная весть» (издаваемый в Баку Патваканом Тараянц). К «Христианину» дается обыкновенно «бесплатное приложение – Братский листок», представляющий отчет о деятельности всего сектантства: проповеди, письма «братьев» об их деятельности во всей России, успехах, возникавших недоумениях, нуждах «общин», пожертвованиях и т. п. Содержание самых журналов представляет изложение в различных формах учения рационалистов с косвенной критикой положений православия. Изложение в большинстве носит беллетристический характер, иллюстрируется сравнениями из жизни, диалогами и действительными примерами. Даются также руководства к составлению проповедей и пользованию текстом Писания.

Скажем еще несколько слов и о самых проповедниках пашковства. В Москве, насколько нам известно, лучшим оратором является Николай Павлович Зиновьев. Весьма видный по внешности, почтенный по летам, с внушительным лицом, проницательным взором, владеет новыми языками, знаком с древними, выдающийся оратор с прекрасной дикцией, приятным грудным голосом и ораторскими манерами, – он потрясает всегда аудиторию. Женщины рыдают до истерики от импровизированных речей и молитв этого «служаки Христова» (его выражение). В частных беседах с малосознательными православными он действует легким призывом взять свое спасение, давно предлагаемое Богом, восхищает пророчеством скорого «обращения», рисует радостную картину «возрождения». Беседа с осведомленными в делах веры ведется двумя способами: а) если «основательность» совопросника грозит подорвать в глазах присутствующих православных правдивость суждений и уверений знаменитого «евангелиста», г. Зиновьев «заговаривает», тянет речь часами, уснащая ее обширными примерами, которые-де и не могут быть изложены в нескольких словах, утомляет всех, а защитника православия доводит своими манерами до головокружения. Словом, практикуется то, чем блещут диспуты иезуитов с образованными протестантами: из иезуитов каждый имеет свою специальность – историческую, философскую, текстульную, каноническую и т. д. И вот, если для диспута подвернется протестант, весьма сильный в области, почти неизвестной иезуиту, последний, завладевши речью, уже не даст открыть рот протестанту, чтобы не погубить диспута. Эта манера усвоена и г. Зиновьевым; б) другой способ беседы – глаз – на глаз. Вместо тягучих речей принимается «сострадательный тон», делается призыв к обращению. «Мне жалко вас, обыкновенно говорится здесь, обратитесь: вы человек умный, образованный, знакомы с библией, но дьявол потемняет ваши чувства и вы не можете постигнуть своего спасения. Я послан Господом для вашего вразумления и т. д.»… И если православный не даст точно такого же отпора, безапелляционные уверения продолжаются без конца.

Остальные представители общины «евангельских христиан» не блещут особыми достоинствами; отличаются они разве только большой ревностью и изрядным нахальством. Зачастую пред огромнейшим собранием они часто несут такую околесицу, что и слушать досадно. Некоторые почти неграмотны, читая «еле бредут». Можно с уверенностью сказать, что подобное десятиминутное словоизвержение в христианской Церкви вывело бы из храма всех присутствующих или по меньшей мере вызвало бы много негодования… А здесь слушают несчастные, потом поют, молятся, а в конце собрания окружают проповедника, благодарят; православные знакомятся, остаются продолжать беседу, обещают привести родственников и знакомых.

Московская община, кроме своих ораторов, почему-то любит демонстрировать иностранцев или почти не говорящих на русском языке или «работающих» с переводчиком. Вообще же здесь преобладает чужеземный, во всяком случае чужеродный, не русский элемент.

Нечего говорить об успешности всех видов сектантской проповеди; каждый день присоединяются все новые и новые члены и даже десятки. Такому успеху способствует еще и то, что многие предприниматели московские приняли пашковство и, конечно, рабочими к себе принимают только единомышленников. Почти во всех кондитерских, конфектных фабриках и пекарнях есть рабочие-сектанты. Они несут дела своей проповеди товарищам, в большинстве только документально православным, и «просветительная деятельность» их многоплодна для успехов секты.

Сектанты организуют кружки юношей-проповедников, в которые попадают молодые люди всех профессий. Для их идейных занятий устраиваются особые курсы, как например месячные библейские курсы бр. пастора В. Л. Жака (в июне настоящего года). Сюда попадают не только приказчики, но и учителя, солдаты и т. д. Нам досконально известно, что в земских школах совместно с законоучителями «работают» и «братья». Недавно даже в «Братском листке» прочитали мы такое объявление: «Нас посетили Братья меннониты Гильдебрант из Харькова и Нейфельд из Гальбштадта, Тавр. губ. Они уполномочены своим обществом ходатайствовать о разрешении открыть в Гальбштадте реальное училище, в котором бы все преподаватели были верующие люди. Это новое дело в правящих сферах может встретить затруднения, но мы желаем братьям от души успеха и помощи Божией».

Мы не считаем эту цель сектантства чем-нибудь недостижимым. «Братья-меннониты» могут добиться официального открытия сектантского реального училища… Да что говорить о стремлении пашковства в школу: они и официально не скрывают своего стремления. В «Братском листке» (прил. к «Христианину» № 9, за сентябрь) бр. Лопухин сообщает письмом из Зарайска, Рязанской губ., о проповеди московских евангелических миссионеров, помянутого Николая Павловича Зиновьева, фабриканта Фед. Сав. Савельева и Вас. Ив. Долгополова. Они предположили устроить публичное собрание со своим московским хором «и с этою целью просили (у Зарайского) городского головы здание приходского училища, как самое подходящее для большего стечения народа». К сожалению (sic!) городской голова по поводу этой просьбы снесся с духовными лицами, и ответ получился отрицательный…

Сектанты сплочены, воодушевлены, жаждут проповеди своей веры среди юношества, проповедуют и достигают своей цели, а наши отцы иереи не видят слез отцов разлагающейся родины и вместо того, чтобы хоть поддержать Христа в детской душе, готовы всеми средствами изгнать Его: вслед за жидовствующими газетами их уста твердят об изгнании Закона Божия из школ… Говорим, конечно, о либеральных… Дайте сектантам, не говорю латинянам, народное воспитание, они покажут, что значит сила их убеждений и ревность. А мы молчим и не обращаем внимания на то, что гибнут тысячи, часто лучшие из верных…

Если первое место среди иноверия в Москве должно признать за пашковщиной, то второе – по силе и энергии распространения бесспорно займет толстовство.

Встречаясь иногда с искренними, глубоко убежденными пашковцами, хоть и страдаешь душей за их заблуждения, но все же утешаешь себя словами апостола: «Как бы ни проповедовали Христа, притворно, или искренно, я и тому радуюсь, и буду радоваться» (Флп.1:18)… Но встреча с толстовцами всех видов приносит одну сплошную скорбь. Мутное мировоззрение людей, часто даже не понимающих, к чему они стремятся, что знают, что проповедуют, извращенных в своей логике и понятиях, доходящих до крайней степени озлобления – прямо приводит к заключению, что их нужно лечить в психиатрических больницах, а не уверять в ошибочности убеждений. Поставили люди непонятный критерий личного разума, с одной стороны, с другой – покорили рабски свой рассудок своему «учителю», который и сам не может прийти ни к чему определенному, и несут дикую проповедь мнимого христианства. То они утверждают, что их учение Христово, то добродушно заявляют, что для них все равно, сказал ли что-либо полезное людям Христос, или кто другой, было бы только приемлемо это разумом, как несомненное благо для человечества. То ссылаются они на Св. Писание, то отвергают его. Если сам Лев Николаевич Толстой не может определенно изложить своего мировоззрения, не смотря на свою гениальность, то об этих несчастных и говорить нечего.

Тем не менее они упорно держатся своих заблуждений и всеми силами стараются об их распространении. Смотря по надобности, изворотливые поклонники «разумного сознания» признают, что угодно, в особенности в тяжелую минуту публичного собеседования. В особенности скорым метаморфозам подвергается у них личное бытие Бога, свободная воля человека, сущность и природа души, загробная жизнь в смысле индивидуального бытия и т. д. Тут противоположные суждения исходят из одних и тех же уст и в один вечер.

Впрочем, такая игривость толстовских поклонников случается лишь при встрече с людьми, осведомленными в вопросах веры и иноверия. При «обыкновенном» же слушателе растерянность при допросе об уповании избегается; ее заменяют изложения «бессмысленности» православия, показавшего исторически свою якобы негодность. С особой злобой и картинностью обнажается здесь символика христианского богослужения. Об искажении Слова Божия мы и говорить не станем: это всегда тут и всюду.

Толстовцы, нам думается, живут лишь проповедью своего учения «любви». Средства пропаганды обычные: личная проповедь и распространение взглядов посредством печати. Трактиры, как и для пашковцев – главная арена их проповеди. Полный нигилизм учения освобождает их от устройства собраний с подобием религиозного культа: они всюду, где только есть какие-нибудь собрания, независимо от их назначения – здесь они и сеют свои идеи. И на политическом митинге, и на собеседованиях с раскольниками, среди пашковских собраний, на фабрике, словом, всюду, где есть люди… Пропаганда – положительного и отрицательного характера. Положительные суждения их не обильны, они исчерпываются проповедью любви ко всем людям, как братьям, ибо все мы дети одного Отца Небесного, или, что тоже – призывом к устроению «Царства Божия» на земле. Где возможно, разбирается зло государственного устроения, препятствующего водворению толстовского «царства Божия». Удивительна изворотливость толстовских главарей при противоречиях проповедуемых ими любви и разрушения: недавно приезжал из Англии Чертков, приглашал в трактир толстовцев и вообще религиозных пропагандистов, и разрешал «недоумения». Коснулся он вопроса, связанного с заповедью о непротивлении… Явно «вредное» существование полиции и войск должно вызвать принципиальное отречение от этого института, но нельзя и «противиться злу». Мудрый учитель дал такое разрешение коллизии: войска и полициантов нужно любить, как братьев, но, жалея их, как заблуждающихся, необходимо отказать им в денежной поддержке и нуждой привести их к сознанию своего заблуждения… Разбор этой «любви», полагаем, излишен…

Главная сила пропаганды толстовства в печатном слове. С целью пропаганды издаются: а) сочинения Л. Н. Толстого, в) прокламации для раздачи на собраниях и с) газеты. Последним уделяется главное внимание. Их продают газетчики, в киосках, в книжных лавках, но преимущественное распространение их среди рабочих. Тысячи экземпляров доставляются на фабрики, а там уже они не пропадут. Вполне естественно, что внимание, остывшее к социализму, привлекается здесь толстовством. Что составляет содержание толстовских газет, может сказать всякий, знакомый с «Молодой волей», «Новой Пашней» и «Мужицкой правдой», закрытыми администрацией.

Николай Варжанский

(Продолжение будет).

Вопрос о праздновании седьмого дня в последние годы стал предметом весьма оживленной полемики не только между православными христианами, но и между самими сектантами – пггундо-баптистами, с одной стороны, и адвентистами – с другой. Адвентисты требуют восстановления прав древней субботы и перенесения на нее празднования и освобождения от работ. В доказательство законности такого требования они приводят целый ряд оснований, заимствуемых ими из свидетельств свящ. Писания не только Ветхого Завета, но и Нового.

Прежде всего адвентисты утверждают, что первая суббота была установлена еще в раю, что это был седьмой день, что день этот был освящен Богом и заповедан Адаму и его потомкам для соблюдения. Еще тогда, говорят они, Господь Бог «благословил седьмой день и освятил его; ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал» (Быт.2:2–3).¹⁶⁹ Этими словами, утверждают адвентисты, дана была заповедь об освящении седьмого дня. Бог, продолжают они, почивший в день седьмой, подал людям этот пример еще в самом начале мира, когда не было ни народа еврейского, ни других народов, а были лишь прародители наши Адам и Ева в их невинном райском состоянии. Но пример и образец, данный Богом, всегда обязателен для людей; люди всегда обязаны подражать своему Творцу. И наши прародители, утверждают защитники субботы, в седьмой день уединялись в особое святое место и в почтительном благоговении праздновали память о творении.¹⁷⁰ Как установленный Богом брак, так и суббота оставлены для нас Отцом всего человеческого рода, утверждают адвентисты, как частица Его чистого, святого рая.¹⁷¹

От первого человека освящение седьмого дня, т. е. субботы перешло к народам, происшедшим от него, и празднование его продолжалось и при патриархах. Субботники находят возможным даже утверждать, что часть праведности патриархов состояла в соблюдении субботы. Авраам, продолжают адвентисты, получил повеление о праздновании субботы райской, так как о нем сказано в Слове Божием: «Авраам послушался гласа Моего и соблюдал, что Мною заповедано было соблюдать: повеления Мои, уставы Мои, законы Мои» (Быт.26:5). Следовательно, заключают они, он не мог оставаться в безызвестности касательно седьмого дня, как субботы. Заповедь о соблюдении субботы Авраам передал далее своему потомству, ибо в Св. Писании о нем говорится: «Я избрал его для того, чтобы он заповедал сынам своим и дому своему после себя соблюдать путь Господень,¹⁷² творя правду и добро (Быт.18:19). Нельзя думать, говорят адвентисты, что суббота установлена Богом лишь при Синае. Этому противоречив выражение четвертой заповеди, данной на Синае: «помни день субботний», где слово «помни» показывает, что, празднование субботы существовало и раньше, и теперь о ней лишь напоминается и внушается исполнять ее. Кн. Исход (Исх.16:23–30) свидетельствует также, что евреи еще несколько раньше Синайского законодательства праздновали субботу и проводили этот день в покое. Наконец, из кн. Бытия (Быт.8:10–12; 22:27) ясно видно, по мнению адвентистов, что еще при Ное и Иакове употреблялся счет семидневными неделями, а это служит доказательством, что уже и тогда праздновали субботу.

Но самым главным и наиболее ясным доказательством святости субботнего дня и необходимости посвящения его Богу является четвертая заповедь. На горе Синае, говорят адвентисты, Господь Бог снова напоминает о субботе и требование о соблюдении ее облекает в форму непреложного закона или заповеди. «Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай и делай (в них) всякие дела свои; а день седьмой суббота Господу, Богу твоему; не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмой почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исх.20:8–11). Обращая внимание на самый способ дарования этой заповеди, адвентисты говорят, что Господь дал человечеству Свой закон не посредством божественного вдохновения, как другие места Св. Писания, но явился в пламенеющем огне и землетрясении и начертал его на камне Своим перстом.¹⁷³ Поэтому Св. Писание, по мнению адвентистов, различает два закона. Один закон оно называет законом Божиим, а другой Моисеевым. «И не дам впредь выступить ноге Израильтянина из земли, которую Я дал отцам их, если только они будут стараться поступать согласно со всем тем, что Я повелел им, и со всем законом, который заповедал им раб Мой Моисей» (4Цар.21:8).¹⁷⁴ Законом Божиим называется тот закон, который дан Самим Господом сынам Израилевым, когда Бог говорил им собственно Своим голосом. Этот именно закон Господь Своим перстом и написал на двух каменных скрижалях и назвал их десятословием. Больше десяти слов, и заповедей, Господь не говорил. Эти заповеди, или две каменные скрижали, по повелению Господа, были положены на хранение в ковчег (Исх.20:1, 18–21, 24:12, 31:18, 32:16, 34:1, 18; Втор.4:11–13, 5:4, 5, 22, 9:9, 10, 10:1–5). Когда же израильтяне стали нарушать закон Божий, то Моисей от себя дал им законы, в которых указывал, какая казнь полагается за нарушение заповедей Господних и как им очистить себя от греха или преступления против заповедей. Все свои постановления Моисей после записал в особую книгу, которую и назвал «Второзаконием», т. е. вторым законом. Эта книга по повелению Моисея положена была не в самый Ковчег Завета, а только одесную Его (Втор.31:24–26). Поэтому Закон Божий или десятословие, утверждают адвентисты, имеет абсолютное значение для всех времен и народов, во-первых, потому что Сам Бог повелел его исполнять без прибавления или убавления во все дни жизни человека на земле (Втор.4:2, 10, 13); во-вторых, потому что Сам Христос не только принял закон Бога, но и учил, что ни одна йота или ни одна черта не прейдет из этого закона и хотящий войти в жизнь вечную прежде должен соблюсти десять заповедей (Мф.5:17–18, 19:17). Также и ап. Иоанн пишет: «ибо это есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его; и заповеди Его не тяжки» (1Ин.5:3).¹⁷⁵ Закон Моисея наоборот, говорят адвентисты, имел временный характер и имел значение только для народа Израильского. Теперь, в христианстве, закон Моисеев нам не нужен, во-первых, потому что им никто не оправдался пред заповедями Божиими и никто при его помощи не достиг совершенства. Напротив, израильтяне, не будучи в силах исполнить постановления Моисеева закона, навлекли на себя проклятие этого закона (Гал. 3 гл.); во-вторых, мы, христиане, говорят адвентисты, уже не под законом, а под благодатию Христовой (Рим.6:14), и Христос не только искупил нас от клятвы Моисеева закона (Гал.3:13), но и освободил нас Своею смертью от самого закона (Рим.7:6). Заповедь о субботе, как находящаяся в законе Божием и начертанная на каменных скрижалях Самим Богом, поэтому, утверждают адвентисты, имеет характер закона вечного и непреложного. Она не только должна быть соблюдаема во все время существования человека на земле, но, согласно пророчеству Исаии, «когда проклятие будет уничтожено и земля обновится, спасенные народы вечно будут праздновать, во славу своего Искупителя, субботу, день Его покоя и на новой земле» (Ис.66:22–23).¹⁷⁶

Переходя, далее, к доказательствам из Священного Писания Нового Завета в пользу необходимости соблюдения субботы, как дня покоя и празднования, адвентисты приводят слова евангелиста Луки: «и пришел в Назарет, где был воспитан и вошел по обыкновению Своему в день субботний в синагогу и встал читать… И пришел в Капернаум, город Галилейский, и учил их в дни субботние» (Лк.4:16, 31). Итак, заключают отсюда адвентисты, у Христа было обычаем, где бы он ни был, входить в синагогу в субботу и там проповедовать благовествование народу. Христос всегда сохранял Закон Божий во всей его полноте и как учением Своим, так и жизнью показывал, как свято он чтил его. И дабы воспрепятствовать кому-либо верить или учить, что Он пришел отменить закон, Христос сказал: «не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»¹⁷⁷ (Мф.5:17). Итак, продолжают адвентисты, Христос пришел не для того, чтобы переменить Закон Божий, но чтобы исполнить или сохранить его. Прожив Свою жизнь на земле, Он оставил нам пример «чтобы и мы шли по следам Его» (1Пет.2:21). Чтобы показать нам, насколько постоянным Он считал Закон во всей его полноте, Христос сказал: «ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все» (Мф.5:18). Тех, которые бы вздумали изменить какую-нибудь часть закона, Христос предостерегает, говоря: «кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в царствии небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в царствии небесном» (Мф.5:19). Поэтому, говорят адвентисты, тот, кто думает, что, если он будет соблюдать только часть заповедей, то Господь не сделает его ответственным за не сохранение субботы, пусть обратит внимание на слова ап. Иакова: «кто соблюдет весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем» (Иак.2:10).¹⁷⁸

На какую высоту ставил, говорят адвентисты, Господь Иисус Христос субботу, как заботился о святости соблюдения ее, видно далее из того, что Он заповедал Своим последователям молиться в течение целых сорока лет о том только, чтобы бегство их из Иерусалима, предстоявшее им пред разрушением этого города, не случилось в субботу. «Молитесь, сказал Спаситель, чтобы не случилось бегство ваше зимою или в субботу» (Мф.24:20). Итак, «целых сорок лет, восклицают адвентисты, после Вознесения Господа нашего Иисуса Христа на небо, Его последователи должны были молиться, чтобы им не пришлось своим бегством из Иерусалима в субботу нарушить святость этого дня».¹⁷⁹

Обращая внимание на слова евангелиста Матфея: «по прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб» (Мф.28:1), адвентисты указывают, что и жены-мироносицы, ученицы Христовы, праздновали не воскресный день, а субботний. В пятницу, говорят адвентисты, они приготовили пряности и миро, «в субботу остались в покое по заповеди» (Лк.23:56), а в воскресение, или в первый день недели, утром пришли окончить погребальные обряды над Господом (Лк.24:1). Итак, рассуждают адвентисты, из трех упомянутых дней недели жены-мироносицы праздновали и «оставались в покое по заповеди» только в субботу, а не в пятницу или в воскресение. Почему? – Да потому именно, что заповедь требовала: «шесть дней работай и делай (в них) всякие дела твои: а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему».¹⁸⁰

В кн. Деяний св. Апостолов, говорят адвентисты, мы постоянно встречаем указания на то, что ап. Павел участвовал в молитвенных собраниях иудеев; а эти последние всегда собирались в седьмой день или субботу. Так, в Деян.17:2 мы читаем: «Павел, по своему обыкновению, вошел к ним и три субботы говорил с ними из Писаний». Здесь мы видим, заключают адвентисты, что проповедовать Слово Божие в день субботний, а не воскресный было обычаем или привычкою ап. Павла. Когда, продолжают далее адвентисты, ап. Павел и Варнава пришли в город Антиохию, то и здесь они проповедовали в синагоге в день субботний (Деян.13:14). И замечательно, говорят они, что в конце проповеди язычники обратились к ап. Павлу с просьбою проповедовать о тех же предметах в следующий субботний день (ст. 42). Для ап. Павла, по мнению адвентистов, это могло бы послужить самым удобным случаем сообщить обращенным из язычников, что празднование субботы отменено, если бы это действительно произошло. Из того же, что об этом им не было сказано ничего и что богослужение повторилось не раньше следующей субботы, ясно видно, что суббота еще не была заменена воскресеньем.¹⁸¹ Точно также ап. Павел участвовал в молитвенном собрании в день субботний и в Филиппах (Деян.16:18) и там проповедовал. Наконец, адвентисты обращают внимание на то, что ап. Павел жил в Коринфе в течение целого года и шести месяцев. Доставляя себе пропитание деланием палаток в течение недели, ап. Павел, говорят адвентисты, по субботам отправлялся в синагогу и там проповедовал о Иисусе Христе. «И по одинаковости ремесла остался у них и работал, ибо ремеслом их было делание палаток. Во всякую же субботу он говорил в синагоге и убеждал иудеев и эллинов. И он остался там год и шесть месяцев, поучая их Слову Божию» (Деян.18:34, 11). Переводя все случаи, где говорится о посещении ап. Павлом еврейской синагоги и проповеди в ней по субботам, на цифры, адвентисты утверждают, что всего ап. Павел отпраздновал 83 субботы.¹⁸² Между тем кн. Деяний Апостольских, говорят они, была написана спустя тридцать восемь лет после Воскресения Иисуса Христа. Следовательно, еще в это время днем празднования и покоя был не первый день недели, а суббота.

Задаваясь вопросом, когда произошла замена празднования субботы воскресением, адвентисты утверждают, что во всяком случае ни во времена Иисуса Христа, ни Его апостолов. Везде, говорят они, где не встречается ссылка на субботний день в Новом Завете, день седьмой означает субботу, а не воскресение. Христос восстал из гроба в воскресение и на этом основании, говорят адвентисты, весьма многие хранят этот день вместо субботы. Но почему, спрашивают они, евангелист Марк, писавший об этом событии через десять лет, назвал день воскресения Спасителя просто первым днем недели и не назвал его субботним днем? (Мк.16:9). Еванг. Матфей говорит, что Христос восстал «в первый день недели» и первый день недели начался в конце субботнего дня (Мф.28:1). Здесь субботний день кончился, когда первый день начался. Итак, заключают адвентисты, еванг. Матфей также не знал ни о какой перемене в субботнем дне, когда писал свое евангелие шесть лет спустя после Воскресения Христова. Евангелист Лука написал свое евангелие через двадцать восемь лет после Вознесения Иисуса Христа на небо. В своем повествовании о воскресении он говорит, что мироносицы «в субботу остались в покое по заповеди» и на следующий день, который был «первым днем недели они пришли ко гробу» (Лк.23:56, 24:1). Итак, говорят адвентисты, двадцать восемь лет спустя он называет воскресенье просто первым днем недели, совершенно не считая его священным днем. Наконец, еван. Иоанн, по уверению адвентистов, написал свое евангелие спустя шестьдесят три года после Воскресения Господа и везде называет воскресение тоже первым днем недели (Ин.20:1). Очевидно, утверждают адвентисты, ап. Иоанн считал первый день недели или день воскресный обыкновенным рабочим днем и не называет его праздником.¹⁸³ Уничтожение субботы и замена ее днем воскресным, по учению адвентистов, совершилось лишь только «по истечении 483 лет после Рожд. Христ. властью римского папы».¹⁸⁴ В лице папства, читаем мы в адвентистском журнале «Маслина», римско-католическая Церковь заменила субботу четвертой заповеди первым днем недели. Как видно из ее откровенно говорящих книг и катехизисов, это было сделано ею преднамеренно, чего не сказано относительно ее других изменений Слова Божия. Если сравнить ее катехизис с Библией, то окажется, что одна из заповедей совсем удалена, а из десятой сделано две. Четвертая заповедь, повелевающая «помнить день субботний» поставлена здесь по счету третьей, причем, хотя в некоторых католических катехизисах и сказано, что следует соблюдать субботу, но в других – вместо слов «день субботний» поставлено слово «праздник». Доктор Скотт (Scott), известный истолкователь Св. Писания, говорит: «празднование первого дня недели вместо седьмого, как видно, произошло постепенно и незаметно, скорее благодаря примеру, нежели по приказанию. Такому изменению субботы, говорят адвентисты, можно поверить. Постепенно и незаметно соблюдение первого дня недели, составлявшего к тому же языческий праздник – день солнца – становилось в Церкви обычаем, пока, наконец, в 321 году по Рож. Хр. император Константин Великий был первый, издавший закон, повелевающий праздновать воскресение».

Христиане, соблюдающие субботу, убеждены, что воскресенье действительно начертание зверя (Апок.13:16–17) и что настанет день – и он уже при дверях, – когда весь мир узнает, что воскресенье есть установление человеческое, а именно папское, и что день покоя, заповеданный Богом, – суббота. Эта истина должна быть объявлена, говорят адвентисты, по всей земле (Откр.14:6–12).

Таковы главнейшие положения адвентистов, приводимые ими в качестве доказательств необходимости возвращения к празднованию дня субботнего.

Переходя к разбору адвентистского учения о субботе, мы прежде всего должны сказать, что утверждение их о даровании Богом заповеди Адаму и Еве соблюдать субботу в раю ни на чем решительно не основано. Слова Писания в Быт.2:3 решительно не содержат повеления о праздновании первыми людьми седьмого дня недели. Здесь говорится только о том, что Бог благословил и освятил седьмой день, потому что в этот день почил от всех дел Своих, которые творил и созидал. О людях, очевидно, здесь нет речи, нет и никакой заповеди людям. Да и мог ли Адам праздновать седьмой день, когда он был первым днем в его жизни, так как Адам только накануне был сотворен? Кто почил от дел творения и созидания: люди или Бог? Св. Писание ясно говорит, что Бог, так как первые люди не только ничего не творили и не созидали, а и сами были сотворены (Быт.1:26). А если Адам совсем еще не трудился и, следовательно, не знал и труда, то мог ли он оценить и освятить день покоя? Отделение или освящение какого-нибудь предмета происходит вследствие смешанного состояния святого с несвятым, чистого с нечистым, доброго со злым. Но ничего подобного в раю и быть не могло, так как Слово Божие говорит: «и посмотрел Бог на все, что Он создал и увидел, что все было хорошо» (Быт.1:31). Не зная, что зло и что добро (Быт.3:5), Адам не мог отличить день от ночи, добро от зла, так как в нем и для него все было добро. Отсюда ясно, что седьмой день был отделен и освящен впоследствии. Не находя ни малейшего доказательства тому, чтобы Адам и Ева когда-либо слышали о праздновании субботы, мы смело можем утверждать, что соблюдение субботы в раю есть одно только предположение, не имеющее за собою достаточных оснований в Слове Божием.

Точно также нет никакого упоминания в Библии о соблюдении субботы и нашими праотцами, и патриархами от Адама до Моисея на протяжении целых 2500 лет. Нигде в Св. Писании не видно, чтобы до Моисея Бог обличал и грозил людям наказаниями за нарушение субботнего покоя – очевидно потому, что самой заповеди о праздновании субботы в этот огромный период жизни человечества не существовало. Единственно, где упоминается слово неделя, это – Быт.29:27–28 – книги Бытия,¹⁸⁵ и то оказывается, что эта неделя имеет семь лет. Довольно длинная неделя!

Субботники или адвентисты утверждают, что Авраам получил повеление о праздновании райской субботы и передал заповедь о ней и своему потомству. В истории этого патриарха мы находим много различных повелений,¹⁸⁶ полученных им от Господа, но о соблюдении седьмого дня, как субботы, мы не встречаем ни малейшего следа. Точно также, когда Авраам отправлял Агарь и Измаила из своего дома, он им не передал никакого повеления о соблюдении субботы, хотя они и были частью его дома. Не сказал он ни слова о соблюдении седьмого дня и тогда, когда он, отделив своим шести сыновьям часть своего имущества, отпускал их от Исаака (Быт.25:1–16). Отсюда следует, что Авраам не получал повеления соблюдать субботу, ибо в противном случае он строго заповедал бы праздновать ее и своим потомкам (Быт.18:19).

Причина молчания о субботе Библии на протяжении 2500 лет становится совершенно понятною, если мы обратим внимание на следующие места Священного Писания. «И скажи ты сынам Израилевым так: субботы мои соблюдайте; ибо это знамение между мною и вами в роды ваши, дабы вы знали, что Я Господь, освящающий вас» (Исх.31:13–17).

«И помни, что (ты) был рабом в земле египетской, но Господь, Бог твой, вывел тебя оттуда рукою крепкою и мышцею высокою, потому и повелел тебе Господь, Бог твой, соблюдать день субботний» (Втор.5:15).

«И вывел их из земли египетской и привел их в пустыню, и дал им заповеди Мои и объявил им Мои установления, исполняя которые, человек жив был бы через них; дал им также субботы мои, чтобы они были знамением между Мною и ими, чтобы знали, что Я Господь, освящающий их» (Иез.20:10–12, 20).

«И снисшел Ты на гору Синай и говорил с ними с неба и дал им суды справедливые, законы верные, уставы и заповеди добрые и указал им святую Твою субботу и заповеди, и уставы, и закон преподал им чрез раба Твоего Моисея» (Неем.9:3–14).

Отсюда становится совершенно ясным, что суббота в раю не могла соблюдаться ни в седьмой день, ни позднее, а установлена она была только по прошествии 2500 лет. Где? в пустыне Син, на горе Синае. Для кого? Для народа израильского. С какою целью? Как знамение завета между Богом и народом израильским, как воспоминание избавления от египетского рабства. Была ли она дана всем людям? Нет, ибо написано: «Он возвестил слово Свое Иакову (т. е. потомству его, которое вступило в Египет), уставы Свои и суды Свои Израилю (т. е. народу, который Он вывел могучею рукою из рабства). Не сделал Он того ни какому другому народу (т. е. неверующему или такому, который не происходил от семени Иакова), и судов Его они не знают (заповедей и субботы)» (Пс.147:8–9). Когда язычники приступили к Неемии, желая принять участие в построении храма, он сказал им: «мы, рабы Его, станем строить, а вам нет части и права и памяти в Иерусалиме» (Неем.2:20). Если бы язычники имели субботу, имел ли бы право Неемия это сказать? Язычники могли бы ему отвечать, что они имеют субботу, как знамение завета так, как и вы. Но здесь Неемия уверенно говорит: «вам нет части и права». Что язычникам не даны ни закон, ни суббота, весьма ясно и из послания ап. Павла к Римлянам, где он говорит: «ибо когда язычники, не имущие закона, по природе законное делают»… (Рим.2:14); и далее, тот же апостол свидетельствует, что «израильтянам принадлежат усыновление и слава, и заветы (следовательно и знамение завета – суббота), и законоположение (часть которого – суббота), и богослужение (обрядовый закон), и обетование» (Рим.9:4; Втор.7:6–13). На основании всего этого совершенно ясно, что суббота (бывшая знамением завета между Богом и Израилем и присоединенная впоследствии к заповедям) исключительно дана была только Израилю (Исх.31:16, 17), но не всему человечеству.

На какой-же срок была заповедана суббота? Ап. Павел в послании к Галатам говорит, что закон «дан после по причине преступлений, до времени пришествия семени (следовательно, не дальше, а только «до времени пришествия семени»), к которому относится обетование» (Гал.3:19). «Конец закона – Христос», говорит тот же апостол в послании к Римлянам (Рим.10:4). И так – вот тот срок, на который дан был закон: пока придет семя, которое есть Христос. Закон был для нас лишь детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою. По пришествии же веры, мы уже не под руководством детоводителя (закона) (Гал.3:24, 25). Первый или ветхий завет отменен, исполнилось пророчество Иеремии, в котором говорится: «вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской… Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренности их и на сердцах их напишу его, и буду их Богом, а они будут Моим народом» (Иер.31:31–33; Евр.8:8–10). Здесь говорится о заключении нового завета; указано и время, когда старый завет отменится. Возникает вопрос: какой завет должен быть заменен новым? Пророк Иеремия отвечает: «который Я заключил с отцами их, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской». В чем заключался этот завет, указывает нам пророк Моисей. «Господь Бог наш, повествует он, поставил с нами завет на Хориве; не с отцами нашими поставил Господь завет сей, но с нами, которые здесь сегодня все живы… Я стоял между Господом и между вами в то время… Он сказал: Я Господь Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства… Слова сии изрек Господь ко всему собранию вашему на горе из среды огня, облака и мрака (и бури) громогласно, и более не говорил, и написал их на двух каменных скрижалях, и дал их мне» (Втор.5:2–22). Вот этот-то завет и должен уступить место новому. Суббота – часть этого завета, даже больше того – знамение завета. Но если главное основание – завет прекращает свое существование, распадается, то уничтожается и знамение его.

Защитники субботы утверждают, что отмена касается только обрядового или священнического закона. Но насколько основателен этот аргумент, видно из того, во-первых, что священнический закон был написан не на двух каменных скрижалях, а в книге (Втор.28:58, 61). А так как завет, о котором говорится, что он отменится и вместо него дан будет новый, был написан на двух каменных скрижалях, то ясно, что этот завет властью «Сына Человеческого» отменен, следовательно, отменена и суббота. Во-вторых, Сам Иисус Христос сказал, что «Сын Человеческий есть господин и субботы». (Мф.12:8). Сказал ли бы это Господь, если бы Он не был господином ее? Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, который подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление (Гал.4:4–5) Исполнивши весь закон, он получил власть над законом и, так как суббота – часть закона, то он имел власть и над нею.

Итак, мы убедились, что суббота дана была только Израилю, как воспоминание освобождения его от рабства египетского и как знамение завета между Богом и Израилем и что завет этот действителен только до пришествия Христа.

Н. Белогорский

(Окончание следует).

После «свобод» 17 апреля и 17 октября 1905 г. раскол окончательно зарвался. Руководители его теперь подняли уже открытое гонение на православную Церковь и возымели даже дерзость просить нашу гражданскую власть поддержать это гонение и помочь ему. Вот доставленная нам копия любопытного в этом отношении документа. Наши православные московские единоверцы просят у власти защиты от раскольников-федосеевцев московского Преображенского кладбища.

«Его высокопревосходительству господину московскому генерал-губернатору

Прихожан Никольской единоверческой, при Преображенском богаделенном доме, церкви.

Докладная записка

Комитет Преображенского богаделенного дома ходатайствует пред вашим высокопревосходительством о выселении причта Никольской единоверческой, при этом доме, церкви из занимаемого им с 1854 г. дома. В основание своего ходатайства комитет полагает следующие соображения:

1) Будто бы занятие означенного дома причтом относится к ряду репрессивных мероприятий правительства по отношению к старообрядчеству, имевших место в прежние времена;

2) Преображенский богаделенный дом есть учреждение старообрядческое, не имеющее никакой надобности в единоверческом причте;

3) Занимаемый причтом дом в 1882–1883 гг. зачислен в собственность Преображенского богаделенного дома.

Эти соображения с определенною ясностью указаны в двух записках комитета, поданных вашему превосходительству от 25 июля 1906 г. и 9 сентября 1906 г. Иных оснований комитет едва-ли и может представить. Ни одно из указанных соображений, ни их совокупность не содержат в себе фактических оснований к выселению нашего приходского причта из занимаемого им дома.

В факте занятия нашим причтом дома, принадлежащего Преображенской богадельне, комитет усматривает одно из репрессивных мероприятий правительства, мы же, единоверцы, усматриваем в этом самом факте только наше неотъемлемое право к имуществу Преображенского богаделенного дома. Мы убеждены, что открытие единоверческого прихода при Преображенском богаделенном доме не является репрессивным мероприятием правительства и не содержит в себе каких-либо отчуждений имуществ, принадлежащих этому богаделенному дому.

Для уяснения сего дела, необходимо предварительно разрешить следующий вопрос: могли ли Федосееевцы, прихожане Преображенского богаделенного дома, принявшие в 1854 г. единоверие, обратить безпоповские часовни в храмы, т. е. на мужском отделении Преображенского кладбища в 1854 г. по воле прихожан мог ли быть открыт единоверческий приход?

Вопрос этот разрешается положительно следующим простым и неопровержимым соображением.

Преображенское кладбище было основано Федосеевцами, имеющими свои особые догмы и особые уставы. Никакое правительство не могло и не может даже в будущем принять на себя задачу охранять религиозные интересы Федосеевской общины на Преображенском кладбище. Эта охрана естественно принадлежит всецело самим членам этой общины, числящимся прихожанами Преображенской богадельни и никаким другим лицам, общинам и учреждениям принадлежать не может. Что исповедуют эти члены, – это их дело; какие религиозные уставы они могут принимать и отвергать – это их неотъемлемое право; никакое правительство в это вмешиваться не может и не должно.

На этом основании Федосеевская община во всякое время может превратиться во всякую другую, законом допускаемую религиозную общину. Напр. 1 марта 1907 г. московская Федосеевская община состояла из 3000 правоспособных членов. На общем собрании, простым большинством голосов, община может принять решение соединиться с православием или единоверием, принять австрийское священство, присоединиться к любой старообрядческой общине и даже к общине нехристианского вероисповедания. Никто этого права Федосеевской общины оспаривать не может. Меньшинство, не согласное с большинством, может указать только на свое право оставить за ним какую-либо часть общего имущества и движимого, и недвижимого.

В настоящее время, именно, подобное явление наблюдается среди московских Федосеевцев. Огромная часть их домогается принятия брака и допущения женатых лиц к общественной молитве. Эта реформа по основным уставам федосеевства, подтвержденным всероссийским собором в 1883 г., является действительною ересью и, с точки зрения федосеевских уставов и преданий, равносильна нарушению самых оснований федосеевщины. В практическом отношении реформа эта грозит изгнанием из Преображенского кладбища всех действительных федосеевцев и никакого юридического основания для предотвращения этой реформы представить невозможно.

Точно такое же, с юридической стороны, явление имело место и в 1854 г., при открытии на Преображенском кладбище единоверческого прихода. Тогда значительная часть прихожан кладбища, московских Федосеевцев, решила принять единоверие и две мужские федосеевские молельни обратить в единоверческие храмы. Пусть это обращение Федосеевцев к единоверию произошло под воздействием правительства, положившего целью уничтожить на Преображенском кладбище самые признаки федосеевщины. Но сами присоединившиеся к единоверию нисколько не роптали на это присоединение; церкви их трудами и жертвами благоукрашались и приходская жизнь процветала. Чрез некоторое время после 1854 г. стали возможны обратные переходы из единоверия в федосеевство. Однако, подобных переходов было не особенно много, да и многие из изменивших единоверию впоследствии снова возвратились к нему. Во всяком случае, на единоверческом приходе нисколько не отразились эти измены ему и из представителей московских Федосеевцев в настоящее время почти нет ни одной семьи, которая раньше была бы единоверческою. Более ярко наблюдается явление иное: единоверцы, из бывших Федосеевцев, почти постоянно уклоняются в православие, тяготясь преимущественным образом дальностью расстояния единоверческих храмов от города; к единоверию же, в частности – к нашему Никольскому приходу, постоянно присоединяются старообрядцы, в том числе и Федосеевцы: за последние 25 лет таких присоединений к нашему приходу было около 400.

Все сейчас указанные факты свидетельствуют о том, что как открытие единоверческого прихода при Преображенском богаделенном доме, так и его последующий рост являются делом добровольным со стороны старообрядцев, что сами Федосеевцы добровольно присоединяются к единоверию.

Федосеевцы несомненно имеют полное право придавать своей общине любой религиозный характер, т. е. свою общину превратить в любую другую общину.

В 1854 г. Федосеевцы приняли единоверие, и единоверческий приход до сих пор постоянно пополняется новыми присоединяющимися из федосеевства и обслуживает религиозные нужды тех Федосеевцев, которые по своим понятиям дошли до убеждения о необходимости священства и единства с церковью православною.

Правоспособность Федосеевской общины превратиться в общину иного религиозного характера свидетельствует о правоспособности тех же Федосеевцев присоединиться к единоверию.

Из этого права, с неоспоримою очевидностью, вытекает и право единоверцев, бывших Федосеевцев, на владение частью имущества Преображенского богаделенного дома.

В 1854 г. единоверцы, бывшие Федосеевцы, образовали Никольский приход численностью в 341 человек; к 1856 г. приход этот возрос до 429 человек и затем увеличивался через новые присоединения. Почти все эти единоверцы ранее были Федосеевцами, прихожанами Преображенского кладбища и многие из них являются прямыми потомками создателей кладбища. Две часовни они обратили в единоверческие храмы. Это обращение часовен в храмы не было хищением, репрессией, захватом, или только отчуждением не принадлежащего им имущества. Свою общинную собственность, несомненно им принадлежащую, они обратили в предмет для удовлетворения своих вновь возникших религиозных нужд.

Единоверцы обратили в храмы только две часовни, потому что двух храмов для них было вполне достаточно. В этом деле они руководились исключительно своими потребностями, а не фактическим правом. По праву они могли бы обратить в единоверческие храмы значительно большее количество безпоповских моленных, могли бы предоставить оставшимся в федосеевстве только одну или две моленных, вместо 8. Не о захвате единоверцами не принадлежащего им имущества в данном случае можно говорить, а о том, что они взяли себе весьма малое, предоставив федосеевцам весьма многое. В 1854 г. соотношение единоверческого прихода и федосеевской общины было таково, что по численному составу приход превышал численность федосеевцев и поэтому имел полное право воспользоваться значительно большим сравнительно с тем, чем он воспользовался.

Почти одновременно с обращением часовен в храмы, единоверческий приходский причт был помещен в ныне занимаемом им доме, по распоряжению министра внутренних дел. При этом само единоверческое общество могло бы отвести для причта и другое здание, любую из палат на мужском или женском отделении кладбища. Оно этого не сделало просто по чувству скромности, по нежеланию воспользоваться полным объемом своих прав.

Из вышеизложенного с несомненною ясностью вытекает то, что отвод дома под квартиры причта, ни в каком случае и ни с какой стороны, не может быть рассматриваем, как временная репрессивная, по отношению к Преображенскому кладбищу, мера. Наоборот даже, в этом обнаруживается то, что единоверцы воспользовались только половиною дома, когда могли бы занять для причта и целую палату внутри ограды богадельни.

Права единоверцев и федосеевцев переплетаются таким образом, что если федосеевцы могут рассматривать единоверческие храмы и занимаемый причтом дом, как отнятое у них имущество, то с таким же точно правом на недвижимое имущество, находящееся ныне в пользовании федосеевцев, единоверцы могут смотреть, как на оставленную, недополученную из общественно-приходского имущества свою часть.

Указание на то, что Преображенский богаделенный дом является учреждением старообрядческим, нисколько не противоречит праву единоверцев к имуществу этого дома.

В числе единоверческих прихожан до сих пор находятся потомки устроителей кладбища. Таковых нет среди нынешних федосеевцев. Почти весь наличный современный состав прихожан федосеевцев Преображенского кладбища, по праву своего рождения, не имеет никакого отношения к строителям кладбища и его благоукрасителям за первую половину XIX-го столетия. Большинство из них примкнуло к федосеевщине значительно позже 1854 г. и выдвинулось на общественную деятельность в сравнительно недавнее время.

До 1854 г. Преображенское кладбище принадлежало исключительно одним федосеевцам, хотя и никаким актом оно не было признано собственностью федосеевской общины. С 1854 г. оно является нераздельною собственностью и федосеевцев и единоверцев, удовлетворяя религиозные нужды и тех и других. Женское отделение его удовлетворяет нужды федосеевцев, а единоверческие храмы, или мужское отделение, удовлетворяет нужды тех же федосеевцев, сознавших необходимость священства. Исключить эти последние, единоверческие, потребности из жизни решительно нельзя. Почти постоянные присоединения федосеевцев к единоверию свидетельствуют о том, что указанные нужды в единоверческом храме присущи самой федосеевской общине.

Мы, единоверцы, во многих отношениях чувствуем себя не меньшими старообрядцами, чем и сами федосеевцы. Никаких прав мы у федосеевцев не оспариваем, но указываем и на свои права, вытекающие из нашей прежней принадлежности к федосеевщине, к старообрядчеству, на кровную связь многих из нас с устроителями кладбища, на то, что многие из нас имеют более глубокую связь с самой историей кладбища, чем самые выдающиеся современные представители московского федосеевского общества.

Неразрывно переплетены мы, единоверцы, с федосеевцами и в церковно-имущественных отношениях. Бывают случаи, когда федосеевцы своих родственников, принявших единоверие, погребают по-единоверчески, с отпеванием в нашем храме, и делают взносы в наш храм. Бывают и обратные случаи, когда единоверцы погребают своих родственников федосеевцев по-федосеевски, с отпеванием в федосеевской моленной и делают взносы федосеевцам, на Преображенское кладбище. Бывают случаи, когда на поминовение одного и того же лица одновременно делаются взносы и в храм единоверческий, и в федосеевскую общину.

Благодаря этим обстоятельствам, невозможно каким-либо удовлетворительным образом разрешить вопрос: из чьих именно взносов составлены церковно-общественные капиталы единоверческие и федосеевские. Несомненно, что в числе единоверческих капиталов имеются взносы федосеевские и что в числе капиталов Преображенского кладбища имеются жертвы единоверческие.

Занимаемый причтом единоверческого прихода дом принадлежит Преображенскому богаделенному дому.

Мы, единоверцы, нисколько не оспариваем этого, но и не видим в этом факте каких-либо причин для выселения нашего причта из занимаемого им дома. Мы не оспариваем права Преображенской богадельни на владение означенным домом, а указываем на то, что занятие причтом этого дома вытекает из наших приходских отношений к имуществу Преображенского богаделенного дома.

Выдвинутый комитетом вопрос о выселении нашего приходского причта из занимаемого им дома легко может превратиться в вопрос о разделе всего имущества Преображенского богаделенного дома между единоверцами и федосеевцами.

До 1854 г. Преображенский богаделенный дом имел одного собственника – федосеевскую общину. С 1854 г. он имеет уже двух собственников – федосеевскую общину и единоверческий приход. В 1854 г. единоверческий приход, как выше было объяснено, обратил на удовлетворение своих религиозных нужд только то из общественного имущества, что ему было необходимо, а вовсе не исчерпывая своих прав к этому имуществу. В настоящее время комитет Преображенского богаделенного дома ставит нас в необходимость поднять вопрос о разделе всего общественного имущества.

Раздел этот должен состояться на принципе численного соотношения единоверческого прихода и федосеевской общины в момент образования прихода, т. е. в 1854 г.

Вопрос этот чрезвычайно сложен, но нельзя сказать, что он неразрешим и что разрешение его в каком-либо отношении будет полезно федосеевской общине; уже теперь, без судебного процесса, легко предвидеть, что федосеевцам придется уступить в пользу единоверцев одну или две моленных на женском отделении и добрую половину того капитала, какой принадлежал Преображенскому богаделенному дому в 1854 году. Право единоверцев учинить этот раздел неотъемлемо и неоспоримо и вполне согласовано с началом свободы вероисповедания и мы чувствуем себя вынужденными выступить в качестве защитников этих прав.

Сознавая необходимость устранить этот недружелюбный вопрос и раз навсегда установить мирные и добрососедские отношения единоверческого прихода и федосеевской общины, мы находим возможным достигнуть взаимного соглашения, при посредстве внесения в устав Преображенского богаделенного дома следующих основных пунктов:

1) По обоюдному, единоверческого прихода и Федосеевской общины, согласию, утвержденному или судебным порядком, или же Верховною Властью, признать, что Преображенский богаделенный дом составляет одно нераздельное имущество единоверческого прихода и Федосеевской общины.

2) В фактическом пользовании единоверческого прихода и Федосеевской общины остаются те части общего имущества, какие находятся в их владении в настоящее время, т. е. в пользовании прихода мужское отделение, а в пользовании общины – женское отделение.

3) Собственно кладбище (могилы) и занимаемый причтом дом находятся в общем нераздельном пользовании: единоверческий причт пользуется прежними квартирами, прихожане единоверческого прихода погребаются на Преображенском кладбище беспрекословно со стороны Комитета. Комитет ведает кладбищем и часть выручаемой с кладбища суммы расходует на ремонт общего дома.

4) Единоверческий приход управляется независимо от Федосеевской общины и община Федосеевская управляется независимо от единоверческого прихода. Приходу и общине принадлежат собственные капиталы – движимое имущество и недвижимое вне Преображенского богаделенного дома.

5) Общее управление недвижимою собственностью Преображенского богаделенного дома должно быть сосредоточено в Комитете сего дома, состоящем из равного числа представителей единоверческого прихода и Федосеевской общины. Представители или члены Комитета от прихода избираются на общем приходском собрании; точно также избираются и члены от федосеевской общины. Председатель, из числа избранных членов, назначается правительством, с тем условием, чтобы товарищ его принадлежал другой религиозной общине.

Предполагаемый порядок управления Преображенским богаделенным домом представляется нам вполне естественным, справедливым и безобидным для федосеевцев, если только они не мечтают о возвращении им, несомненно по праву принадлежащего единоверцам, мужского отделения кладбища.

В виду всего вышеизложенного, покорнейше просим ваше высокопревосходительство возбудить пред Министерством Внутренних Дел вопрос об изменении устава Преображенского богаделенного дома и порядка управления оным в вышеуказанном нами смысле».

Чем и как разрешится это дело, предсказать теперь трудно: «дние лукави суть». Но документ, повторяем, очень любопытный. Он является характерным показателем культурного уровня главарей нашего раскола: теперь-де «свобода совести», плевать нам на какие-то юридические и нравственные права, в шею «еретиков»… Раскольничья необузданность «Комитета Преображенского богаделенного дома» заставляет невольно вспомнить слова первого расколоучителя протопопа Аввакума – из письма его к царю Феодору: «а что, государь, дал бы ты мне власть на них, никониан нечестивых (т. е. православных), всех бы перепластал, что Илья пророк; сперва бы Никона собаку рассек на четверо, а потом и никониан»…

Нужно надеяться, что наша «предержащая власть», помимо уже оснований юридического и нравственного свойства, приведенных в обстоятельной «докладной записке», во имя культуры защитит единоверцев и умерит порывы в своем роде аввакумовско-ильиной ревности на Московском Преображенском кладбище, чтобы не создать по этому делу прецедента для других несправедливых и обидных для православной церкви претензий со стороны темных недорослей «свободы» из бесчисленных расколо-сектантских толков. Свобода – великое благо, бесценное сокровище. Пусть же не оскверняет ее спущенная с привязи темная наглость зарвавшегося невежества. Раз «бисер брошен» уже на улицу, – нужно по крайней мере позаботиться о том, чтобы, по слову Спасителя (Мф.7:6), не «попрали его ногами своими» способные на то существа…

Н. Гринякин

В настоящее время, или – вернее сказать – в наше безвременье – книжный рынок буквально завален брошюрочной литературой по социальным вопросам. В частности-же, по вопросам, концентрирующимся вокруг страшного призрака грядущих дней, именуемого социалистическим обществом.

На все есть мода. В настоящее время пришла мода на «социализм». И мы уверены, что 50% (если не больше) из теперешних поклонников социализма суть социалисты только из моды, бессознательные.

Ведь если серьезно вдуматься в то грядущее, которое, по учению марксистов, с исторической необходимостью должно сбыться с будущим человечеством, т. е. в социалистическое общество… если отбросить ореол моды и серьезно продумать тот «золотой век», который сулят миру социалисты, то на поверку выйдет, что 50% из поклонников социализма будут открещиваться от этого фантома разгоряченной фантазии и наивной, необоснованной веры мыслителей-утопистов и их многочисленных последователей.

Предлагаемая брошюра г. Кунцевича идет навстречу именно этой серьезной и беспристрастной оценке социалистического учения, в той его последней и самой совершенной форме, которая известна под именем марксизма (по имени немецкого экономиста-философа, еврея Карла Маркса.)

Распадается эта брошюра на две главы. В I-й излагается в сжатом, но обстоятельном и популярном очерке самое учение марксизма. Во 2-й мы находим критику этого модного теперь учения.

В чем сущность социализма?

Она лежит в обобществлении средств и продуктов производства и в полном уничтожении не только частной собственности, хотя бы на ботинки или запонки, положим, но и в совершенном вытравлении из духовного обихода грядущего человечества даже самого понятия и инстинкта частной собственности.

А когда же наступит это золотое царство «равенства, братства и свободы», когда люди штыки перекуют на серпы, когда не будет ни богатых, ни бедных и т. д.?

На этот вопрос социалисты отвечают туманными и общими фразами.

Выяснив перед мировой аудиторией своей закон эксплуатации богатыми бедных, капиталистами пролетариев (так наз. закон «прибавочной стоимости», Mehrwert’а) учители социализма продолжают так:

«Современный крупный капитал возник благодаря уничтожению тех форм мелкого владения (ремесла, мелкой торговли, крестьянского владения), в которых труд и частная собственность действительно неразрывно связаны, в которых производитель является собственником своих средств производства и произведений своего труда. Эта, по существу своему истинная форма частной собственности, страдала однако большим недостатком, именно, раздроблением средств производства, а потому и незначительной производительностью; вследствие этого она должна была погибнуть и уступить громадной силе крупного сельскохозяйственного и промышленного капитала. Но при беспрерывном скоплении средств производства в крупных предприятиях, крупный капиталист побивает многих других.

Вместе с беспрерывным уменьшением числа очень крупных капиталистов, увеличивается также и масса нищеты, угнетения, рабства, нравственного упадка, эксплуатации; но, с другой стороны, увеличивается также и противодействие постепенно возрастающего рабочего класса, вышколенного объединенного и организованного, благодаря развитию внутри самого же частного капитала общественной формы труда.

Таким образом, капитализм как бы сам себе роет могилу. Но «пробьет последний час частной капиталистической собственности. Экспроприаторы будут экспроприированы» (Кунцевич, стр. 4–5).

Такова историческая концепция социализма.

Прежде всего, мы должны, вслед за автором брошюры, указать на одно весьма важное логическое противоречие, скрывающееся в социалистической доктрине и обесценивающее ее с моральной стороны.

Дело в том, что социалисты последней формации (марксисты) весь исторический процесс сводят к последовательной, строго закономерной смене форм и способов производства и обмена. В этом отношении прекрасной формулой социалистического мировоззрения является известное немецкое изречение: «Der Mensen ist, was er isst», т. e. человек есть то, что он ест. И действительно, марксисты чисто экономическим, грубо односторонним фактором хотят объяснить все – и религию, и право, и нравственность, и общественное, и государственное устройство общества.

Но в этом-то центральном пункте марксизма мы и наталкиваемся на одно глубочайшее логическое противоречие его доктрины, совершенно обесценивающее это учение с моральной стороны.

В самом деле, если предыдущие эпохи человеческой истории всецело управлялись (и теперь управляются) только каким-то бездушным законом – смены форм и способов обмена и производства, то – спрашивается – как же мы можем осудить морально этот бездушный, неотвратимый закон? Ведь от наших воплей и протестов не изменится ход истории ни на йоту. А если так, то и эксплуатации капиталистами пролетариата не существует, потому что эксплуатация есть понятие чисто моральное в данном случае. А если нет эксплуатации и угнетения богатыми бедных, то, значит, не может быть и борьбы классов; а если нет борьбы классов – откуда же может родиться грядущая социальная революция, этот «судный день», этот «страшный суд» пролетариата над своими угнетателями и тиранами.

Словом, выбросив из своей системы понятия морально-должного и морально-недопустимого, предоставив все игре исторических, бездушных законов, социалисты оказываются повисшими в воздухе – без всякой опоры и оправдания для своего образа мыслей и действий.

Теперь обратимся к вопросу о «прибавочной стоимости».

Г. Кунцевич возражает социалистам по этому вопросу, прежде всего, указанием на тот риск, которому подвергает капиталист свои богатства, вкладывая их в какое-нибудь промышленное предприятие. С этой идеей риска тесно связана идея траты времени, в течение которого капитал предпринимателя лежит ещё пока мертвым, не давая ему прямых барышей. Поясним эти два возражения примером.

Положим, вы, желая открыть фабрику бумажных изделий, прежде чем еще эксплуатировать самый этот продукт производства, – с прибылью, затрачиваете наличный капитал на устройство фабрики, приобретение машин, покупку земли под предприятие и т. д. Рабочие, созидающие здание, строящие машины и т. д. сразу же, авансом, так сказать, получают от капиталиста вознаграждение за свой труд, тогда как последнему приходится еще только ждать у моря погоды – когда-то откроется производство, чтобы выручить ему свои расходы по оборудовании фабрики. А между тем, время идет и капитал, затраченный предпринимателем на свое дело, еще пока мертвым лежит в стенах и машинах фабрики, не давая ему никакой прибыли.

А если еще дело его лопнет, как говорят, тогда все его затраты, в том числе и уплата рабочим, идут в чистый убыток.

Теперь остановимся на психологическом возражении социалистам, которое делает им г. Кунцевич.

Социалисты хотят всеобщего равенства. Что это значит? То, что – по их учению – все люди должны жить в одинаковых условиях материальной жизни. Но позвольте, говорит г. Кунцевич, положим какой-нибудь Иванов и Петров относятся друг к другу в смысле богатства умственных и физических своих сил, как ⅕. Как же вы уравняете их в смысле работоспособности, а, следовательно, по вашим понятиям, и в удобствах их материальной жизни?

Очевидно, здравого ответа не дождаться нам от поборников социализма на этот вопрос.

Далее, социалисты много кричат о свободе личности. Но раз в деле материальной ли, или духовной (в области наук, искусств, техники, политики и т. д.) культуры – при социалистическом устройстве – вся инициатива перейдет от личности к обществу, к «коллегии», где же тогда мы будем свободны?

Поистине, если – паче чаяния – когда-нибудь суждено будет сбыться социалистическим утопиям, человечество очутится в новом и ужасном рабстве, в совершенном, беспрекословном рабстве личности у общества. Недаром об этом пророчил Герберт Спенсер, прямо называя социалистический строй «грядущим рабством».

Еще Герцен называл будущего социалистического человека «паюсной икрой», разумея под этим как бы ком раздавленных, обездушенных живых человеческих личностей под прессом, под тяжестью нового тирана – общества.

Мы уж не говорим о том, что при социалистическом строе даже a priori можно утверждать, что промышленность потерпит большой упадок именно вследствие отсутствия личной инициативы и отсутствия конкуренции в этой сфере деятельности.

Вообще, игнорируя совершенно творческую силу человеческой личности в истории, ставя вообще человека, как такового, ни во что перед новым, грубым фетишем, именуемым «Обществом», учение социализма, в глубине души отталкивало всегда и теперь отталкивает от себя даже лиц, весьма близких и некогда преданных ему.

Вспомним Герцена, Достоевского и десятки тысяч ушедших в мистику интеллигентов…

В заключение скажем спасибо Кунцевичу за его полезную для оздоровления общества брошюру о социализме. Пора выйти из моды и относиться к этому соблазнительному, но опасному и неосновательному учению сознательно и критически.

К. С.

Милостивый Государь, г. Редактор!

В июльской кн. издаваемого вами журнала «Звонарь» перепечатана из раскольнического «Слова Правды» корреспонденция: «Миссионер (костромской) в ресторане». Костромской еп. миссионер – только я один и я низким считал для себя отвечать на гнусную раскольническую клевету. К сожалению, я прочитал эту клевету и в вашем журнале; и теперь прошу вас дать место в своем журнале следующему моему письму.

От заглавия «корреспонденция», до подписи под ней – сплошная клевета и ложь. Под корреспонденцией подписался «Православный». Но этот «Православный», в качестве доноса на меня, прислал № «Сл. Пр.» костромскому преосв. Тихону с собственноручной подписью под статьей красным карандашом: Водягин. Водягин же этот – отступник от православной церкви, он перешел в раскол и в данном случае, он учинил подлог, которым, б. м., вы и в подписи введены в заблуждение. Но – о Водягине. Он служил псаломщиком в единоверческой церкви, макарьевского у., костр. г.; готовился в единоверческие священники, и я принимал в нем самое живое участие; он находил в моем доме приют, посильное гостеприимство, разные указания, руководство, и даже нужные ему книги; но не по подготовке, а по другому случаю оказавшись недостойным священства, он со злобою на пр. церковь и ее служителей уклонился в австрийский раскол. Через полтора года после этого, именно на пасхе в сем году, он приехал со мной беседовать, в качестве оппонента, в названной им в корреспонденции дер. Стрельникове… Беседы, вопреки его уверению, состоялись. Клевета же его, будто я был пьян на беседе, и жалка, и смешна. Перед беседой я был у костромского преосв. Тихона и не один, а вместе с прот. В. Спасским, с которым затем и отправился на беседу в дер. Стрельниково, где были и другие православные священники. Наконец, сам Водягин, с первых же слов беседы начавший сквернословить и говорить мне дерзости и оскорбления, не мог тогда сказать мне, что якобы я был пьян. По причине своих дерзостей Водягин должен был удалиться с беседы; и я продолжал беседовать с австрийским «священником» села Куникова К. Москвиным и костромским безпоповцем Μ. Фроловым. На второй день беседу вел с Водягиным, при моем участии, преподаватель костр. семинарии С. Н. Романовский. Третью беседу с Водягиным, на третий день, вел я, при участии г. Романовского. Стало быть, не только не «не состоялась» одна беседа, а напротив состоялось их даже три. Один интеллигентный православный слушатель последней беседы, советовал Водягину, вследствие его «самопобивания», спрятаться от стыда под стол. И вот Водягин со злобного похмелья строчит на меня гнуснейший пасквиль. Он пишет, что будто бы ему «сообщили» очевидцы «факт» (?), якобы меня пьяного ресторанные лакеи, кажется, не существующей в Костроме «Северной гостиницы», выгнали вон да еще на основании священного писания: «измите злого от вас самех». Бесстыдный и глупый вымысел! Ложь и клевета!

Повторяю, что я не стал бы отвечать на грязный раскольнический пасквиль, не стал бы оправдывать свою жизнь и говорить о себе пред миром, если бы я не был к тому вынужден вами, г. редактор. В Вятке из обратившихся из раскола моих родственников образовался целый единоверческий приход, но почин был мой («Бр. Сл.» 1889 г., т. 1, стр. 753). Я состою на службе не в первой епархии, но не получил ни одного замечания по службе. Между тем я не был и уповаю впредь не быть ни человекоугодником, ни доносчиком на свою братию – духовенство. Последние четыре года, состоя на должности епархиального миссионера, я, кроме бесед с раскольниками и сектантами, ежегодно помещаю более десяти статей в «Еп. Ведомостях» и специальных миссионерских журналах. Свой посильный литературный труд я начал девятнадцать лет тому назад (см. «Вятск. Еп. Вед.» 1888 г. № 19, а далее «Бр. Сл.», «Мисс. Об.», «Пр. Пут.», «Мисс. Сб.», Полоцк. и Костр. «Еп Вед.»). Отдельных оттисков моих статей из журналов и самостоятельно изданных мною брошюр и листков бесплатно роздано мной народу до тридцати тысяч, при чем приходилось отказывать себе и своему семейству иногда в самом необходимом.

И вот каково же мне, г. редактор, когда вы из раскольнической помойной ямы своими просвещенными руками черпаете грязь и обдаете меня этою грязью… С какою целью вы поместили в своем журнале, претендующем на широкое распространение среди духовенства, скверный раскольнический пасквиль на меня? Сообщить миру и духовенству, что я совсем негоден, как миссионер? Сообщить о том же костромскому епархиальному начальству? Но ведь я состою не только под непосредственным наблюдением епархиального преосвященного, но и Совета Братства, во главе с преосвященным же викарием костромской епархии. И если бы я не соответствовал своему назначению, то и без того был бы уволен от занимаемой мною должности. Нет, цель ваша, думается, не та. Какое вам дело до меня лично. Не правда-ли? Вероятно, вы раскольнической клеветой на меня думали службу принести Богу, в смысле литературного просветительного служения церкви и обществу…

Так по поводу такого литературного служения могу напомнить вам лишь слова пророка:

– «И пронеслась по народам слава твоя ради красоты твоей, потому что она была вполне совершенна при том великолепном наряде, который Я возложил на тебя, говорит Господь Бог. Но ты понадеялась на красоту твою, и пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему. И взяла из одежд твоих и сделала себе разноцветные высоты и блудодействовала на них, как никогда не случится и не будет… И после всех злодеяний твоих, – горе, горе тебе! говорит Господь Бог, – ты построила себе блудилища и наделала себе возвышений на всякой площади; при начале всякой дороги устроила себе возвышения, позорила красоту твою и раскидывала ноги твои для всякого мимоходящего»… (Иез.16:14–16, 23–25).

Священник Е. Зубарев

С самых первых дней вступления своего в управление Курской епархией преосвящ. Питирим показал, что для него забота об обращении заблудших чад – раскольников и сектантов в лоно св. Православной Церкви и об укреплении в вере и благочестии колеблющихся чад Церкви Христовой есть главная цель его святительской деятельности. Так, напр., когда некоторые лица, прикосновенные к «пресловутой» постройке курского епархиального женского училища, пытались однажды затянуть только что прибывшего на кафедру преосвященного в это запутанное дело, владыка ответил им приблизительно следующее: «Я поставлен не училищные здания строить, а устроять Церкви Божии». И преосвящ. Питирим обратил свое первое внимание на епархиальную миссию.

Прежде всего он потребовал от епархиального миссионера, священника Вл. Шевалеевского доклад о состоянии миссии в епархии. Доклад был доставлен 13-го октября 1904 года. Из доклада о. миссионера видно было, что в Курской епархии не менее 20 тысяч раскольников и до 40 известных миссионеру пунктов, зараженных сектантством. Между тем, «миссионерское дело в Курской епархии, скажем словами о. Шевалеевского, есть дело новое и имеет много существенных недостатков, которые исходят из одного общего неустройства – из отсутствия в сложном деле борьбы с расколо-сектантством какой-бы то ни было, хотя-бы самой первичной организации». Владыка сдает доклад о. миссионера на немедленное рассмотрение епархиального братства преподобного Феодосия Печерского, очевидно, имея в виду привлечь к миссионерской работе и епархиальное братство (к слову сказать, до сего времени для миссии ничего не делавшее) и поставить его миссионерским центром.

Тем временем оставляет должность миссионера о. Владимир Шевалеевский. В Курской епархии, таким образом, не оказалось ни миссионерского центра, ни миссионера – единственного на всю епархию. В целях упорядочения миссионерского дела, владыка решил разъединить соединенные в одном лице должности: противораскольнического и противосектантского миссионеров. На должность, противораскольнического миссионера назначается известный своею опытностью епархиальный миссионер в Херсонской епархии свящ. Иоанн Рябухин, изъявивший свое желание перейти на службу в Курскую епархию. Однако тут встретилось затруднение. В Курской епархии указом Св. Синода, от 18 сентября 1899 г., учреждена должность противосектантского миссионера, с назначением 1500 р. в жалованье, – 450 р. на разъезды и 50 р. на приобретение книг. Отдельной же должности противораскольнического миссионера, с определенным по оной содержанием, в Курской епархии вовсе не было. Нужно было изыскать средства на вознаграждение о. миссионеру за его труды. Благодарение Богу: не без добрых душ на свете. На помощь владыке в этом случае пришли некоторые монастыри, выразив своему архипастырю желание ежегодно взносить известную сумму на жалованье противораскольническому миссионеру; всего составилось 1500 р. В феврале 1906 года Владыка замещает и другую вакансию миссионера (противосектантского) священником о. Василием Ильиным, бывшим Полоцким окружным миссионером.

Теперь не доставало только центрального миссионерского учреждения, которое объединяло бы миссионерское дело и давало бы ему руководство. 7-го мая 1906 года, с благословения его преосвященства и при непосредственном участии владыки, состоялось общее собрание членов братства преп. Феодосия для обсуждения предложенного советом проекта желательных изменений в характере и деятельности братства. Общее собрание постановило, чтобы выделено было из братства в самостоятельное учреждение «Попечительство» о нуждающихся воспитанниках семинарии. Его преосвященство утвердил это постановление собрания и особою резолюцией на журнале совета братства предложил, чтобы «начало раздельного существования Курского миссионерско-просветительного братства и Феодосиевского попечительства о бедных воспитанниках Курской семинария было приурочено к 1 января 1907 года».

Братство преподобного Феодосия Печерского преобразовано в специально-миссионерское учреждение. В совет преобразованного братства его преосвященством привлечены новые по миссии деятели из Курского передового духовенства, два епархиальные миссионера, преподаватели духовной семинарии, смотритель духовного училища. Кроме того, в состав миссионерского братства вошли все единоверческие причты и многие ревнители православия и миссии, обращенные из раскола начетчики. Во главе братства стали – преосвященный Питирим, как попечитель братства, и второй викарий Курской епархии, епископ Рыльский Иоасаф, как председатель совета миссионерско-просветительского братства. Деятельность преобразованного братства начала проявляться весьма заметно. Вот что читаем о деятельности Курского миссионерского братства в отчете о. противораскольнического миссионера. «Заседания совета стали происходить не менее двух раз в месяц и каждый раз под председательством епископа Питирима, иногда и епископа Иоасафа, в покоях его преосвященства. На заседания совета братства с правом совещательного голоса допускаются ревнители православия и новообращенные из раскола старообрядцы. На заседаниях этих выдвигаются и решаются различные вопросы миссионерско-просветительного характера. Так, например, осуществлены следующие мероприятия: 1) Учреждена братская библиотека со специальными миссионерскими отделами – противораскольническим и протпвосектантским. Причем, местом для библиотеки, по распоряжению его преосвященства, отведен обширный зал с двумя отдельными помещениями в епархиальном доме, самый же зал предназначен для читальни приходящим. 2) Учреждено несколько отделов библиотеки по уездам епархии. 3) Открыты также по главным центрам расколо-сектантства миссионерские кружки ревнителей православия, руководителями которых являются приходские священники. 4) Открыты в г. Курске и разных местах епархии духовно-нравственного и специально миссионерского характера чтения, по воскресеньям.

Были проектированы к осуществлению советом братства и другие относящиеся к миссии мероприятия, как напр., меры к предупреждению приобретения православными прихожанами в православные храмы св. икон лубочной живописи суздальских маляров, – усовершенствование и приближение к более точной уставности церковной службы в православных храмах и живой пастырской проповеди в приходах с сектантским элементом населения и т. п. Но меры эти находятся пока еще в зачаточном состоянии и своего осуществления ожидают в будущем.

Нельзя не упомянуть и о следующих двух фактах, красноречиво свидетельствующих о миссионерской заботливости преосвященного Питирима – привлекать заблудших чад в лоно св. Православной Церкви.

I. В 1906 году по предложению его преосвященства состоялись два миссионерско-единоверческих съезда в Курской епархии: первый в г. Курске 15–16 мая в покоях и под председательством его преосвященства, епископа Питирима, а второй – в г. Рыльске под председательством епископа Рыльского Иоасафа. Оба съезда происходили с участием церковных старост и представителей мирян от приходов. При чем на первом съезде были представители-единоверцы от некоторых других епархий и даже беглопоповцы. Обсуждались и решались вопросы специально-миссионерского, церковно-просветительного и церковно-хозяйственного характера, вызванные теми или иными церковными нуждами и назревшими миссионерскими вопросами.

II. Преосвященный Питирим за три года пребывания в Курске совершил несколько архиерейских богослужений по единоверческому чину и при участии единоверческого духовенства. На богослужениях присутствовали молящиеся от всех единоверческих приходов и даже старообрядцы, нарочито приезжавшие для сего из своих селений в город Курск. После богослужений владыка обыкновенно приглашал единоверцев и старообрядцев в свои покои, где вел с ними задушевные архипастырские беседы миссионерского характера. Иногда такие беседы затягивались очень долго и тогда насыщенным духовной пищей, утомленным физически собеседникам, владыка предлагал чай или скромную трапезу. За столом владыка сам прислуживал гостям, будучи ласков и в одинаковой мере внимателен ко всем. Подобными отношениями владыка так располагал своих «старообрядных» собеседников, что они умилялись до глубины души и как-бы не верили, что в такое охладевшее и очерствевшее в формализме время старообрядцы встречают сердечный привет от православного архиерея.

По заявлению о. противораскольнического миссионера, вышеупомянутые единоверческие съезды, архиерейские служения по обрядам единоверия, архипастырские беседы и чисто отеческие отношения епископа Питирима к единоверцам и старообрядцам произвели на тех и других самые благотворные действия. Многие единоверцы до того времени обособлялись от православных пастырей и чуждались самого православия, теперь же стали смотреть на православных как на своих ближних единомышленников по вере и духу. Равным образом из посещавших архиерейские единоверческие богослужения и беседы старообрядцев некоторые оставили раскольничий фанатизм и сблизились с православием; были даже и такие, которые изъявили желание присоединиться к православной церкви. За 1906 год в разное время при торжественных архиерейских служениях лично его преосвященством было присоединено до 10 душ и, кроме того, епархиальным миссионером присоединено свыше 10 душ в Сретенско-Флоровской церкви г. Курска. В 1907 году 22 февраля его преосвященством также присоединено к православию до 12 душ раскольников.

Наконец, в миссионерской деятельности преосвященного Питирима особенного внимания заслуживает одна черта: владыка не только заботится об обращении заблудших в лоно св. Православной Церкви, но и новообращенных не оставляет своею отеческою любовью и попечительностью. Вот один из многих примеров такого рода. В селе Нижних-Деревеньках, Льговского уезда, после нескольких бесед о. миссионера Рябухина присоединилось к православию на правах единоверия несколько семейств, всего до 60 душ. Новообращенные чада Церкви Христовой – единоверцы испытывали крайнюю нужду в храме Божием и в отправлении богослужений. Доложили владыке. Владыка без долгих рассуждений выносит о. миссионеру 100 р. собственных денег и дает свое архипастырское благословение на постройку единоверческой церкви. Милостивым вниманием епископа упавшие духом единоверцы несказанно утешены и приободрены, потекли пожертвования на построение храма и единоверцы без промедления приступили к закладке нового храма во имя Святителя Чудотворца Николая. Постройка храма в настоящее время уже близится к концу. Владыка входит в Св. Синод с особым ходатайством об открытии единоверческого прихода при новосозидаемой церкви в селе Нижних-Деревеньках. Ходатайство владыки уважено. Приход открыт и причту назначено в помощь казенное жалованье.

Такова в общих чертах миссионерская деятельность преосвященного епископа Питирима в Курской епархии.

Ревнитель православия

В августе месяце с. г. происходил в Н. Новгороде VIII «всероссийский старообрядческий съезд». Съезд этот, в противоположность таким же съездам 1905–6 годов, открылся и закончился ныне как-то необычайно скромно, тихо, спокойно: ни в одной из «прогрессивных» газет нам не довелось ныне встретить о старообрядческом съезде ни одного дутого дифирамба, ни одного хвалебного гимна, – хотя большинство участников этого съезда были все те же, что и в прошлые годы, лица, которые усиливаются, за одно с утратившими всякую религию «товарищами» нашего времени, проводить в жизнь старообрядческого общества «свободные» идеи и мечтания свихнувшихся в разуме людей. Такое невнимание к «полезной» деятельности нынешнего съезда со стороны «свободной» и «независимой» печати, как слышно, сильно огорчило его руководителей, и это огорчение тем сильнее и больнее чувствуется для них потому именно, что предметами обсуждения на сказанном съезде служили ныне чрезвычайно важные вопросы, заслуживающие общего внимания. Таков, напр., вопрос о возбужденном старообрядцами ходатайстве относительно признания «всероссийских старообрядческих съездов» официальным «церковно-общественным учреждением», задача которого будет, по ходатайству, состоять не в одном обслуживании внутренних церковно-религиозных нужд старообрядцев, но и в отправлении для них приходско-организаторских и частью даже судебных функций.

Затея эта последователей австрийского священства, по-видимому, близка уже к осуществлению. Проект «положения» о всероссийских съездах, как центральном «церковно-общественном учреждении», составлен был австрийцами еще в прошлом, 1906-м, году на VII «всероссийском съезде» и вскоре после того представлен был для утверждения в Министерство Внутренних Дел. В настоящем году, пред созывом VIII «всероссийского старообрядческого съезда», сказанный проект, по словам старообрядческой газеты «Слово Правды» (№ 64), возвращен был из Министерства старообрядцам для некоторых исправлений и дополнений. Все указанные Министерством недостатки проекта, возбуждавшие недоумение, по словам той же газеты, охотно были исправлены VIII-м старообрядческим съездом, – так что 26 сентября текущего года, особая старообрядческая депутация, уже вновь представила для утверждения оный проект, в исправленном виде, председателю совета министров П. А. Столыпину («Сл. Правды», № 79).

Итак, мы находимся накануне того, что наша бедная Россия, со всех сторон терзаемая врагами православной церкви и Царского Самодержавия, обогатится еще новым, доселе небывалым в России официальным раскольническим «церковно-общественным» учреждением. Задачи и цели этого «учреждения», по представленному на утверждение проекту, очень широки и разнообразны. Один из главных организаторов раскольнических «всероссийских съездов» – Арсений Швецов, на происходившем в нынешнем году VIII-м съезде заявил, что одною из главных и неотложных задач сказанного раскольнического «церковно-общественного» учреждения поставляется «благо, процветание и укрепление старообрядчества» («Сл. Правды», № 64), а поповщинская газета, желая полнее осведомить читателей с задачами и целями старообрядческих съездов, напечатала полностью I-й § «Положения», который гласит следующее: «Всероссийские съезды старообрядцев имеют следующие цели: а) содействовать выяснению и удовлетворению духовных и общественных нужд старообрядчества; б) давать общее руководство деятельности старообрядческих приходов; в) рассматривать и обсуждать вопросы, относящиеся к обучению старообрядческого юношества и воспитанию его на началах религии и нравственности; г) содействовать подъему просвещения и развитию самосознания и правосознания в старообрядчестве; д) поддерживать и поощрять просветительные стремления и различные культурные начинания в старообрядчестве; е) содействовать распространению полезных знаний и сведений в широких массах старообрядчества; ж) содействовать учреждению и подлежащей постановке старообрядческих учебных заведений; з) содействовать преподаванию закона Божия во всякого рода учебных заведениях для учащихся старообрядцев, преподавателями старообрядческого исповедания; и) содействовать подъему и постановке на должную высоту древнего церковного пения; i) содействовать основанию и развитию учреждений, имеющих целью материальное обеспечение и призрение неимущих старообрядцев на случай старости, болезни, увечья, безработицы и потери способности к труду; к) содействовать всякому полезному начинанию и деятельности, клонящейся к правовому упрочению, внутреннему благоустройству и материальному обеспечению старообрядческих приходов; л) содействовать общественному и духовному объединению всех согласий старообрядчества; м) входить с ходатайствами и предложениями к соборам старообрядческих епископов (?!!) по духовному управлению и церковно-общественным вопросам; н) входить в сношения с правительством, с различными учреждениями и частными лицами по делам старообрядчества и общественным вопросам; о) содействовать созданию в общинах примирительных судов, во главе с иерархическими (?!) лицами или советами общин, как было установлено во времена первых веков христианства (1Кор.6:1–8), предотвращая таким путем тяжбы между одноверными христианами, отвлекая их от суда в общих судебных установлениях». «Из одного этого § видно, какие чрезвычайно важные, очень сложные и огромные задачи берут на себя всероссийские съезды старообрядцев», – говорит, со своей стороны, старообрядческая газета по поводу сейчас приведенного ею I-го § «Положения» о съездах (см. № 65)

Нельзя, конечно, не согласиться с заключением старообрядческой газеты относительно «важности», «сложности» и «огромности», задач будущего раскольнического «церковно-общественного» учреждения. Эту «важность» «сложность и «огромность» мы усматриваем здесь собственно в принципиальной стороне дела. Мы имеем под руками два проекта «Положений о Всероссийских старообрядческих съездах», напечатанные австрийцами в «Трудах VII всероссийского съезда» и, если всмотреться с надлежащим вниманием, во внутреннее их содержание, то нельзя будет не заметить, что с утверждением которого-либо из этих проектов, положен будет первый камень для образования в Русском Монархическом государстве государства другого, государства раскольнического, республиканского, на широких демократических началах, – по подобию того, как старообрядцы австрийского толка уже успели образовать в самой сердцевине русской православной церкви свою особенную, самостоятельную «свободную» раскольническую «церковь». По смыслу обоих названных проектов «Положения» предоставляется полная автономия, полная бесконтрольность со стороны подлежащих властей всем вообще действиям и занятиям старообрядческих съездов, – и эта автономия, эта бесконтрольность распространяется не на одно лишь внутреннее отправление или устроение церковно-религиозной старообрядческой жизни, но и на устройство бытовой и гражданской или общественной жизни старообрядческого общества; между тем, ни в одном из проектов «Положения» не упоминается о том, чтобы устроение старообрядческими съездами бытовой и общественной жизни старообрядческих общин и приходов подлежало какому-либо наблюдению со стороны подлежащих властей; не упоминается также и о том, чтобы руководители старообрядческих съездов обязаны были давать кому-либо из властей должный отчет о содержании «протоколов», и о правильности и корректности занятий и постановлений съездов. Все юридическое отношение старообрядческих съездов к правительственным установлениям определяется, согласно проектам «Положения», только лишь правом старообрядцев «рассматривать и обсуждать на своих съездах все изданные и издаваемые правительством законы о старообрядцах и о старообрядческих общинах», а по рассмотрении, буде эти законы окажутся, со старообрядческой точки зрения, непригодными, – те же старообрядческие съезды должны или имеют право «вырабатывать проекты новых законов и вносить таковые на утверждение правительства, или на утверждение Государственной Думы» (см. «Труды VII всероссийск. стар. съезда», стр. 62). Впрочем, помимо сейчас сказанного отношения к правительственным установлениям, старообрядческие съезды будут, по временам, снисходительно сообщать правительству о некоторых совершающихся в старообрядчестве событиях, хотя надо заметить, «сообщения» эти будут даваться, по словам председателя VIII старообрядческого съезда, только лишь в том случае, когда это найдено будет со стороны съездов «полезным для старообрядчества», «в настоящее время, говорил председатель съезда – г. Сироткин, хотя старообрядчество не находится, как прежде, в зависимости от департамента общих дел Мин. Вн. Дел, тем не менее для пользы старообрядчества¹⁸⁷ необходимо иметь сношение с министерством и по временам давать ему сведения о совершающихся в старообрядчестве событиях, чтобы правительство имело о них истинное представление» (см. «Слово Правды», 64). Здесь не место, разумеется, касаться вопроса, насколько возможно будет иметь действительно «истинное представление» о совершающихся в старообрядчестве событиях на основании сообщаемых самими старообрядцами «сведений»: в этом отношении, как полагаем, двух мнений не может быть;¹⁸⁸ мы желаем лишь сообщить нашим читателям, что в настоящее время «Положение» ο всероссийских старообрядческих съездах хотя еще и не получило правительственной санкции, тем не менее проектированную в этом «Положении» программу деятельности старообрядцы начинают уже приводить в исполнение. Так, наприм., старообрядческая газета «Слово Правды», сообщая своим читателям о приеме 26 сентября г. премьер-министром П. А. Столыпиным старообрядческой депутации, состоявшей из 11 лиц, говорит: «депутация поднесла премьер-министру древний образ-складень и выразила ему благодарность за его труды в проведении в жизнь закона 17 октября 1905 года о порядке устройства старообрядческих общин. Закон этот в измененном виде VIII Всероссийским съездом старообрядцев был депутацией представлен П. А. Столыпину вместе с «Положением» о Всероссийских съездах старообрядцев. В разговоре с П. А. Столыпиным старообрядческая депутация ознакомила его с современным положением в России старообрядчества» («Сл. Пр.» № 79). Так как в проекте «Положения» о съездах, как уже мы сказали, нисколько не упоминается о правильной отчетности пред законною властью о действиях и постановлениях этих съездов, то, можно думать, что именно в форму таких или подобных таким «разговоров», о каких сейчас сообщила старообрядческая газета, и выльется вся отчетность пред властью проектированного нового официального «церковно-общественного» старообрядческого учреждения, наиболее же основательные отчеты будут прочитываться старообрядцами только лишь на заседаниях «всероссийских съездов», причем, публичность или непубличность этих «заседаний» определяется, согласно «Положению», самим съездом, а все вообще «протоколы, бумаги и разные документы должны храниться в Совете Съезда» (24 § I-го проекта), к которым, разумеется, не может, «никако же прикоснутися рука неверных»…

Итак, повторяем, «важность» и «огромное» значение «всероссийских старообрядческих съездов», имеющих быть преобразованными в официальное «церковно-общественное» раскольническое учреждение, заключается для народной жизни именно в принципиальной стороне дела – в полной автономности, в полной бесконтрольности со стороны законной власти всех вообще действий, занятий и постановлений старообрядческих съездов. Ведь без особенного напряжения мысли не трудно понять, что создание или учреждение в России на сказанных началах официального «церковно-общественного» раскольнического учреждения» являет собою уже не развитие тех свобод, которые дарованы манифестом 17 октября, но служит фактическим показателем того, – что, если в первое время дарования свобод, Господь не попустил учредить в России великую «Виттевскую» республику, то ныне, как бы в замен ее, учреждается маленькая раскольническая «республика». Раскольнические «общины», – это маленькие раскольнические «штаты». А с преобразованием в центральное «церковно-общественное» учреждение «всероссийских старообрядческих съездов» с их «советом», как постоянно действующим «судебно-административным» учреждением, сказанные «общины», во всей своей совокупности, будут представлять собою уже нечто в роде «соединенных штатов» раскольнической «республики». Таков именно смысл заключается в предпринятых австрийцами хлопотах о преобразовании своих «всероссийских съездов» в официальное «церковно-общественное» учреждение, это и выражено было г. Сироткиным на VI старообрядческом съезде в приветствии Иоанну Картушину: «страна наша страдает от невежества – говорил он… Мы, старообрядцы, усыплены своим наружным благочестием, отстали даже от новых стран, как Америка»… (см. «труды VI всер. стар. съезда», стр. 5).

Стремление австрийцев устроить свою церковно-общественную и религиозную жизнь «по-американски» или «на американский образец» сказалось и в организации «союза начетчиков» и в тех «дополнениях» и «пояснениях», какие сделаны были австрийцами на VIII съезде, по предложению министерства, в проектированном «Положении о Всероссийских съездах». Позволим себе остановить внимание наших читателей хотя на некоторых из сказанных «дополнений» и «пояснений».

1) В I-м § «Положения», под литерою о, содержится такой пункт: «старообрядческие съезды имеют целью содействовать созданию в общинах примирительных судов, во главе с иерархическими (?!!) лицами или советами общин, как было установлено во времена первых веков христианства (1Кор.6:1–8), предотвращая таким путем тяжбы между одноверными христианами, отвлекая их от суда в общих судебных установлениях».

По поводу этого пункта министерство пришло, само собой разумеется, в некоторое недоумение, почему собственно и предложило австрийцам высказаться о проектированных ими «судах» несколько «полнее». Предложение это, по словам старообрядческой газеты «Сл. Правды» (№ 65), старообрядческим съездом было «принято»; но какое именно «пояснение» или «дополнение» к сказанному пункту сделано было на съезде, – об этом старообрядческая газета совершенно умолчала; она сделала лишь поэтому поводу внушительную нотацию министерству, что оно «мало имеет понятия о братских судах, существовавших в церковных общинах первых веков христианства». Молчание старообрядческой газеты о содержании сделанного «пояснения» или «дополнения» к «сумнительному» пункту лишает нас возможности определить с точностью «творческий полет» старообрядческой мысли; приходится сделать вероятную догадку.

Рассматриваемый пункт «Положения», как видим, обоснован на словах св. ап. Павла (1Кор.6:1–8). Св. Златоуст, объясняя эти слова, говорит: «апостол доказывает, почему христианам не уместно судиться у язычников. Не срамно ли, говорит, для примирения с другом избирать посредником врага? Не стыдно ли и не срамно ли, что язычник садится судить христианина»? Имея в виду, что учение св. Златоуста и для австрийцев служит непререкаемым авторитетом, мы полагаем, что VIII всероссийский старообрядческий съезд, в пояснение мотивов и оснований для проектируемых австрийцами своих собственных судов, предоставил министерству, надо думать, такое дополнение: «нам, старообрядцам, как истинным последователям древнего благочестия, срамно и неприлично судиться у никонианских судей, нисколько в нашем понятии не отличающихся от судей языческих; поэтому мы и желаем учредить в своих приходах и общинах свои собственные «примирительные суды», согласно наставлению о сем св. ап. Павла»…

2) На одном из заседаний VIII съезда, по словам старообрядческой газеты, «председатель г. Сироткин сообщил, что проект «Положения» о съездах возбуждает в министерстве вопрос: можно ли за нашими (т. е. за австрийскими) съездами признать значение «всероссийских» и можно ли усвоять нам название «старообрядцев, приемлющих священство Белокриницкой иерархии, и – так как известный Колонтаев доносит министерству, что наши съезды не «всероссийские», а собираются будто бы (?) небольшой группой лиц, и что мы, по понятию Колонтаева, должны именоваться «приемлющими окружное послание» (см. «Сл. Пр », № 65).

Обсудив это сообщение, старообрядческий съезд постановил ходатайствовать, чтобы в «Положении» о «всероссийских старообрядческих съездах», последние назывались «съездами старообрядцев, приемлющих священство Белокриницкой иерархии», и что бы название «всероссийских» было при них удержано, как это и требуется представленным на утверждение проектом «Положения» о съездах.

По поводу этого постановления нельзя не заметить, что оно не только не блещет «творческим полетом» мысли, но даже и не соответствует истине. Организаторы и руководители старообрядческих съездов, пока они будут именовать свое согласие только лишь «приемлющими священство Белокрицкой иерархии, не имеют ни малейшего основания присвоять своим съездам название «Всероссийских». Не говоря уже о безпоповцах, в настоящее время существует два согласия и поповцев, одинаково «приемлющих священство Белокриницкой иерархии»: одно (согласие) под главенством московского Иова, а другое – под главенством Иоанна Картушина. Которому же, спрашивается, из этих двух старообрядческих согласий, «приемлющих священство «Белокриницкой иерархии», будут принадлежать «всероссийские съезды», если только члены этих съездов будут обозначаться, согласно «Положению», только лишь «приемлющими священство Белокриницкой иерархии»?

Не правь, конечно, и Колонтаев, рекомендуя австрийцам обозначать свое согласие «приемлющими окружное послание», чтобы они имели право присвоять своим съездам название «всероссийских». Окружное Послание, как справедливо сказал на VIII-м съезде Иннокентий Усов, «епископами» организаторов и устроителей старообрядческих съездов, окончательно «уничтожено» в 1906-м году; следовательно, со времени этого «уничтожения», они стали совершенно такими же противоокружниками, каким числится и сам Колонтаев, последователь Иова. Для того, чтобы старообрядческие съезды «приемлющих священство Белокриницкой иерархии» имели основание называться «всероссийскими», – для этого необходимо организаторам и устроителям съездов сообщить своему согласию наиболее точное и определенное название. Какое же, спрашивается, они могут дать своему согласию точное и определенное (так сказать, специальное) название, чтобы это название вполне ясно отличало их от «приемлющих священство Белокриницкой иерархии», последователей московского Иова? Вопрос этот уже довольно ясно предрешен в поповщинской литературе. После того, как окружнические «епископы» «уничтожили» в 1906-м году окружное послание, они стали называть не согласных с ними старообрядцев, «приемлющих священство Белокриницкой иерархии», иовитами, по имени главного их «архипастыря», следовательно, и «уничтожители» окружного послания, «приемлющие священство Белокриницкой иерархии», должны уже ныне именоваться по имени же главного своего «архипастыря» Иоанна Картушина, под председательством которого состоялось «уничтожение» окружного послания, и именоваться «картушинцами» или «картушинского согласия». Такое название своего согласия, т. е. «картушинским», не только точно и определенно отличит организаторов и устроителей старообрядческих съездов от «приемлющих священство Белокриницкой иерархии» иовитов, но и даст им право называть свои съезды «всероссийскими», – так как на съездах этих, если не бывают, то, разумеется, могут бывать «приемлющие священство Белокриницкой иерархии» «картушинцы» – со всей России. Помимо этого, специальное наименование существующих ныне в расколе старообрядчества двух толков, приемлющих одно и тоже «священство Белокриницкой иерархии»: одного иовитским, а другого – картушинским. вполне будет согласно и с историческою истиною, согласно даже и учению Большего Катехизиса, в котором на вопрос: «почему познавати еретики?» – дается, между прочим, такой ответ: «имена их от их учителей новых» (л. 21).

Итак, повторяем, организаторы и устроители старообрядческих съездов не будут иметь никакого основания называть свои съезды «всероссийскими», доколе не сообщат своему согласию точное и определенное название «картушинцев» или «картушинского», а потому они совершенно незаконно хлопочут об удержании в «Положении» о съездах сказанного наименования.

3) На том же заседании председатель съезда сообщил, что «в министерство идут требования от Синода, чтобы нашей (т. е. австрийской) иерархии не было усвояемо именование законной иерархии».

По поводу этого сообщения, «Слово Правды» (№ 65) пишет: «относительно притязаний (?!) синода было заявлено на съезде, что они незаконны (??!). Старообрядцы при самых тяжелых условиях своего существования в России не могли отречься от своей иерархии и в настоящее время они будут свое священство и иерархию признавать за законное, священство и иерархию и называть настоящим их именем. Тут не могут воздействовать на старообрядцев никакие угрозы и насилия. Пусть синод сам, как хочет, признает старообрядцев и их иерархию, но заставлять государство, в состав которого входят лица разных исповеданий, в том числе и старообрядцы, разделять убеждения синода было бы несправедливостью и насилием».

Признаемся, когда мы читали эти строки раскольнической газеты, выражающие, очевидно, мысли и понятия всего состава членов VIII старообрядческого съезда, не знали чему более удивляться, – невежеству ли этого раскольнического ареопага, или же отсутствию у его членов чувства всякой добропорядочности. Говорится, что если государство, в лице своего православного правительства, не будет признавать австрийскую «иерархию» законною, согласно мнению о сем Св. Синода, то это будто бы будет со стороны правительства «несправедливостью» и «насилием». Но ужели австрийские «мыслители» не в состоянии понять того, что рассуждать таким образом они имели бы основание только лишь в двух случаях, именно: 1) когда русское правительство объявило бы себя исповедующим австрийскую «религию» и 2) когда оно объявило бы себя правительством безрелигиозным. До тех же пор, пока русское правительство ни того, ни другого не объявило, а содержит и исповедует одинаковую со Св. Синодом православную веру, сказанное выше рассуждение поповцев представляет собою крайнее умопомрачение. Для каждого благоразумного человека ясно, что в наименовании православною властью австрийской «иерархии» собственным ее именем, т. е. ложною, «незаконною», не содержится никакой «несправедливости», никакого «насилия». Напротив, «несправедливость» и «насилие» выразились бы тут тогда, если бы русское правительство, почитая себя правительством православным, в то же время, под влиянием назойливых и неотвязчивых раскольнических просьб и ходатайств, решилось бы, вопреки своей совести и убеждения, называть незаконную австрийскую иерархию «законною».

И ужели у предводителей картушинского согласия не достает здравого смысла понять, что от признания или наименования светским правительством явно незаконной австрийской «иерархии» законною, «чванец благодати» этой мнимой иерархии отнюдь не восполнится истинною законностью: она и после того останется, как в своем существе, так и в народном о ней понимании «кукольной комедией» или, по словам Большего Катехизиса, забавным поповщинским «игралищем» (л. 22 об.); и это потому собственно, что, как всякому известно, австрийская «иерархия» учреждена не Иисусом Христом нашим Спасителем, а устроена ловкими поповщинскими дельцами, при помощи и содействии жидов и различных еретиков, с целью наживы и опустошения старообрядческих карманов…

Закон 17 октября 1905 года предоставляет поповщинским «духовным лицам» право пользоваться в своей среде соответствующим старообрядческим наименованием. На основании этого закона старообрядцы различных толков, как и старообрядцы картушинского согласия, вполне свободно могут называть на своих «собраниях» или на своих «всероссийских съездах» своих «духовных лиц» не «епископами» только, но хотя бы даже «ангелами» и «архангелами», «херувимами» или «серафимами», – и никто им в усвоении своим «духовным» лицам таких титулов не воспрепятствует и не пожелает воспрепятствовать. Оказывается, что всей этой широкой «свободы совести» для австрийцев картушинского толка мало. Они, как видим, требуют еще, чтобы и православное правительство именовало в своих официальных бумагах ложных поповщинских «епископов» епископами законными, – хотя, по существу дела и по своей совести, оно не может почитать их таковыми. А это показывает, что означенное поповщинское «притязание» учиняет над «свободою совести» правительства великую «несправедливость» и явное «насилие», глубоко возмущая и оскорбляя сим религиозное чувство всего вообще истинно-православного русского населения. Показывает также и то, что старообрядцы, особенно картушинского согласия, добиваясь всяческими способами и средствами в смутное время нашей безбожной революции свободы вероисповедания, «свободы совести», добивались этой «свободы» только лишь для себя, для своего раскольнического общества; потому что, как видим, теперь, когда желаемая «свобода» дарована не одним старообрядцам картушинского толка, а всему вообще русскому народу, то картушинцы никак уже и не желают поделиться этой «свободой» с православным русским населением, не исключая даже и правительственной православной власти, требуя от последней признания ложной австрийской «иерархии» законною или действительною, что, разумеется, не может не быть противным православной христианской совести, как «насилие» и «несправедливость».

Будут ли признаны или утверждены правительством устраиваемые старообрядцами картушинского толка «всероссийские съезды» официальным «церковно-общественным» старообрядческим учреждением, – это покажет недалекое будущее. Но теперь, когда «Положение» об этих съездах, в исправленном виде, старообрядческая депутация уже вручила, как сказано выше, г. премьер-министру, для утверждения, среди самого картушинского толка замечается довольно сильное охлаждение и нерасположение, как к организаторам и руководителям этих съездов, так и к самой идее преобразования съездов в официальный раскольнический «парламент». Это охлаждение и нерасположение уже довольно широко распространилось в сказанном старообрядческом согласии, главным образом, на почве политических воззрений. Дело в следующем: в одном из проектов «Положения» первоначально был параграф, в котором говорилось, что всероссийские старообрядческие съезды «имеют право обсуждать на своих собраниях вопросы правовые, политико-экономические и общегосударственные», причем обсуждение этих вопросов проектировалось производить не с особого разрешения, а только лишь по желанию большинства представителей старообрядческих общин или приходов (см. «Труды VII всероссийск. стар. съезда», стр. 62). Параграф этот, как говорят, не вошел в содержание представленного ныне на утверждение проекта «Положения» о съездах. Тем не менее некоторые из числа членов и руководителей «всероссийских старообрядческих съездов» уже имели случай сделать, так сказать, практический опыт обсуждения вопросов политического характера, устроив для сего нарочитое «Частное Собрание». Собрание это происходило в Н. Новгороде, в августе 1905 года, вслед за окончанием занятий VI всероссийского старообрядческого съезда. Вот на этом-то «Частном Собрании» членов VI всероссийского старообрядческого съезда и обнаружилось, что политические убеждения некоторых выдающихся членов и руководителей старообрядческих съездов таковы, что от них с ужасом и омерзением отвратилось большинство последователей Белокриницкой «иерархии» картушинского согласия.

«Протоколы» означенного «частного собрания» напечатаны были в №№ 6 и 7-м журнала «Старообрядец» за 1906-й год. Отсюда мы и заимствуем сведения о политических убеждениях некоторых наиболее видных членов и руководителей старообрядческих «всероссийских съездов». Председательствовал на «Частном Собрании» один из авторов представленного ныне старообрядческой депутацией г. премьер-министру проекта «Положения» о старообрядческих съездах. На одном из заседаний «председатель» поставил для обсуждения вопрос следующего содержания: «Существующий государственный строй (Самодержавие) соответствует ли интересам и благосостоянию русского народа?» В «дебатах» по этому вопросу некоторые из членов VI всероссийского старообрядческого съезда выражали, между прочим, такие мысли: «Я должен заявить категорически, – сказал один из них, – что существующий государственный строй не соответствует интересам и благосостоянию народа. Этот строй ничего народу, особенно крестьянству и вообще бедному трудящемуся люду, не приносит, кроме вреда». Другой из участников «Собрания» возразил: «Существующий государственный строй приносит не один вред, но и пользу». Третий вскипел: «С этим я не согласен. Я уверен, что существующий государственный строй приносит русскому народу абсолютно один вред, куда ни посмотреть. Для чего учрежден институт земских начальников, как не для того, чтобы угнетать народ, вмешиваться в его духовную и хозяйственную жизнь, препятствовать его самодеятельности, проявлению инициативы и здорового народного смысла. Народ задыхается под бременем косвенных налогов; а в тоже время дворяне, графы, князья, придворная челядь, вообще высший правящий класс, утопают в роскоши, проживают громадные деньги, бесцеремонно и бесконтрольно расхищают казну и народный труд, и взамен этого на последние гроши народа преподносят ему казенную отраву, устроив повсеместно правильную сеть кабаков… Я считаю неоспоримым право русского народа – потребовать общественного переустройства теперь, когда он достаточно вырос в умственно-интеллектуальном отношении.¹⁸⁹ А между тем, самодержавное правительство не идет на встречу требованиям своего народа, угнетает его, попирает свободу слова, печати, личности и совести, и хочет держать народ во тьме, нужде и рабстве. Лошади и собаки лучше воспитываются, имеют лучшее питаются, лучшее жилище и уход, чем наш горемычный крестьянин и рабочий народ.¹⁹⁰ Поэтому существующий государственный строй, создающий такие условия жизни,¹⁹¹ не только не соответствует интересам и благосостоянию народа, но прямо мерзок, гадок и отвратителен».¹⁹²

Возмущенный столь «вдохновенною» речью древлеправославного «орателя», один из присутствовавших на «собрании» членов сделал попытку сказать несколько слов в защиту «существующего строя» и «варварского» самодержавного правительства, как обыкновенно называли последнее на этом «собрании» древлеправославные «оратели».¹⁹³ В своей речи он указал, между прочим, на то, что правительство совсем не желает держать народ во тьме и невежестве, что оно и само строит школы, а также и земствам и частным лицам оказывает содействие в деле устройства учебных заведений, низших, средних и высших, что, наконец, и освобождение крестьян и вся эпоха великих реформ 60-х годов прошлого столетия созданы не бомбами, не стачками, не забастовками, вообще не революцией, а доброй волей и трудами того же порицаемого «орателями» правительства. В частности, и по отношению к старообрядцам, продолжал далее защитник существующего строя, «кто, как не то же правительство, издало драгоценный для старообрядцев указ 17 апреля; кто, как не оно же, устроило то, что ныне свободно распространяются тысячами нецензурные книги; кто, как не то же правительство, дозволило, наконец, и старообрядческим начетчикам публично обличать на беседах неправоту (?!!) представителей казенной церкви? Все это дано самодержавными русскими Государями».

Возражать на эту «защиту» существующего строя и самодержавного «варварского» правительства стал уже сам председатель «Частного Собрания». Сначала он указал на то, что в России существует только лишь 9-ть университетов, тогда как в Америке насчитывается 629 высших учебных заведений, а затем, обращаясь к членам «Собрания», со свойственною всем «сознательным» злобою продолжал: «Разве вы не знаете, что самодержавная клика сознательно держит народ во тьме и невежестве,¹⁹⁴ которые служат главной опорой варварского деспотического режима, что оно сознательно задерживает рост страны и держит в тисках развитие интеллигентной мысли… Эту неблагодарную задачу, как это ни странно, исполняет министерство народного просвещения, которое, по справедливости, должно назвать «министерством народного затемнения», и состоящий при нем т. н. «учебный комитет». Если бы, проснувшись завтра, мы узнали, что, по какому-то чуду, эти два учреждения, как и большинство¹⁹⁵ остальных нынешних министерств, исчезнули с лица земли, то, право, кроме пользы, русский народ ничего от этого не получил бы.¹⁹⁶ Фамусовские традиции с девизом: «ученье – вот чума!» нигде, кажется, не свили себе прочного гнезда, как в этих ультра-бюрократических гнездах, рассадниках тьмы¹⁹⁷… Оппонент старался уверить нас, что освобождение крестьян и эпоха великих реформ явились не вследствие бомб, стачек и революции, а даны по доброй воле самодержавного правительства. Но этого не скажет тот, кто хоть немного знает историю. Освобождение крестьян явилось следствием разгромления нашего в Севастопольскую кампанию; оно было произведено не по доброй воле, а в силу необходимости и экономических причин… Сказал оппонент и об указе 17 апреля, которым самодержавие признало некоторые религиозные права за старообрядцами. Но разве можно ставить в заслугу правительству то, если после целых веков попрания (?) неотъемлемого права человека – веровать по совести,¹⁹⁸ оно, наконец, признало это право с большими оговорками, подобно грабителю, который возвращает ограбленному его имущество? Не благодарить, а порицать нужно правительство за указ 17 апреля, ибо оно 250 лет нас (?) гнало, жгло, мучило, и преследовало за то, что, по его же собственному признанию, оказалось вовсе не преступно¹⁹⁹… Говорят, что ранее правительство не знало наших нужд, а мы о них не говорили. Но если оно 250 лет не знало и не хотело знать наших нужд, значит оно не соответствует своему назначению (?). Оно, очевидно, не знает, что не народ для правительства, а правительство для народа, который в 1612 году, по свободному избранию, доверил ему свою судьбу²⁰⁰… Наше правительство, вместо знания и удовлетворения народных нужд, культивирует лишь жестокость и эгоизм, сохраняя, вопреки народной воле²⁰¹ и сознанию, смертную казнь и чуть не молясь на казацкие пули, нагайки и пулеметы, сея шовинизм и раздувая, в своих интересах, чувство национализма в самой узкой и грубой форме²⁰²… Правительство еще недавно заявляло, что никогда старообрядцы не получат желаемого; а ведь просили даже меньше того, что дано указом 17 апреля. Это показывает, что указ 17 апреля дан старообрядцам не по доброй воле правительства, а насильно вырван у него в трудные для него времена;²⁰³ этот указ дало нам народное движение… То же, конечно, нужно сказать и об устройстве на Рогожском кладбище и в других местах колоколен. Правительство жестоко покарало бы за это «беззаконие», но не в силах этого сделать, и по необходимости смотрит на это сквозь пальцы. Это видно из того, что два года назад Штюрмер, ближайший сподвижник министра Плеве, самоуверенно заявлял, что никогда «австрийский поп» не будет служить в алтарях Рогожского кладбища, что «скорее Волга потечет вверх, чем правительство допустит это…». Оппонент поставил, наконец, в заслугу самодержавию и то, что оно допускает свободное распространение нецензурных книг и изданий, наприм., старообрядческих, и что у него на глазах старообрядческие начетчики открыто обличают государственную церковь и ее наемных (?) представителей. Но, ведь при всем желании правительство и не может (!) ничего с этим поделать. Жизнь переросла узкие рамки закона,²⁰⁴ в которые ее насильно втискивали; она бьет ключом и властно отвоевывает свои права; никакая сила в мире не может остановить хода жизни».²⁰⁵

После этих, в сокращении переданных нами «дебатов», поставленный раскольническим «председателем» вопрос относительно «соответствия существующего государственного строя интересам и благосостоянию народа», «частное собрание членов VI всероссийского старообрядческого съезда» признало «исчерпанным»²⁰⁶ и, как сообщает «Старообрядец», «подавляющим большинством решило его отрицательно» (см. «Старообрядец», № 6, 1906 г., стр. 705–714).

Такому революционному «решению» вопроса о существующем государственном строе «старообрядцами» предшествовало довольно продолжительное чтение председательского «доклада» напечатанного в «приложениях» к протоколам «частного собрания». Вот наиболее важные строки этого «доклада».

«Вся политика нашего самодержавного правительства, – писал, между прочим, председатель в своем «докладе», – стремилась к тому, чтобы упразднить духовную связь и солидарность в народе, восстановляя, когда это нужно, класс против класса, направляя племя на племя, религию на религию²⁰⁷… Нисколько не удивительно поэтому, что за внешними поражениями и внутри возник страшный пожар… В виде храмины рассыпанной предстала Россия на страшный суд истории. Ясно, как Божий день, что наше правительство не может пользоваться доверием и претендовать на любовь народа, как правительство обособившееся, чуждое и ненавистное своим подданным… Нужно же, наконец, трезво взглянуть на вещи и понять, что победа русского правительства в Манчжурии означала бы поражение русских граждан у себя дома, торжество кучки насильников торжество политики тьмы и угнетения личности, веры и совести».²⁰⁸

Старый Друг

(Продолжение следует).

В Стерлитамакском уезде старанием и настоянием бывшего Уфимского архипастыря преосвященного Антония, ныне архиепископа Волынского, были учреждены должности двух противораскольничьих миссионеров. Миссионеры эти несколько лет успешно вели борьбу с местными и выписными расколоучителями, отражали всевозможные нападки на Св. церковь со стороны озлобленных врагов православия. По первому зову они являлись во все места уезда, где только угрожала православию раскольничья пропаганда. Устраивали они собеседования и не было примера, чтобы раскольники могли похвалиться победой на этих диспутах. В конце концов раскольничьи вожди стали уклоняться под разными предлогами от публичных собеседований с православными миссионерами. Так победоносно повели дело обличения раскола наши усердные стражи, ревностные защитники православия о. о. миссионеры А. Кандарицкий и Миронов. Раскольники, боясь посрамления, не решались вступать с ними в прения о вере и после даже известных манифестов 17 апреля и 17 октября.

Но, вот, на радость раскольникам и совершенно неожиданно для православных священников, в уезде появились «духовные предатели». По своему понявшие манифесты о свободе совести, некие о.о. благочинные, из кадетствующих протоиереев, по модному сочувствию всем освободительным кувырканиям, надумали похоронить противораскольничью миссию в уезде. По настоянию таких благочинных-предателей, должность противораскольничьих миссионеров в уезде в текущем году закрыта. Рясоносными «освободителями» без браунингов сняты с постов верные часовые церкви православной. Теперь каждый священник должен защищаться от врагов Церкви «с голыми руками». Ведь не у многих же есть необходимые познания и выдержка для выступления против раскольничьих начетчиков-казуистов.

Наши миссионеры упразднены как «бремя тяжкое» для церковного бюджета (всего то по 3 рубля с церкви в их пользу взималось). Но не бюджет тут был причиной, а вернее недоброжелательство или зависть к популярным о.о. миссионерам. Ведь не стесняются же взыскивать с церквей по 95% на разные, раздутые руководителями епархиальных съездов, нужды и для церквей, платящих в год 200–300руб., не зная на что, совсем уже не страшно уплатить каких-то 3 рубля на местную, неотложную, даже народом сознаваемую нужду, на борьбу с расколом. И ни один церковный староста на этот последний налог в пользу миссии никогда и не жаловался. Теперь «бремя тяжкое» с церквей снято и возложено на выносливые рамена приходских пастырей. Поживем-увидим, «удобоносимо» ли будет это бремя даже для самих «передовых» о.о. протоиереев, не знакомых, как видно из № 12 местных Епархиальных Ведомостей, даже и с Кирилловой книгой.

Хорошо еще, что в уезде не все заплясали по дудке о.о. освободительных протоиереев. Нашелся один «отсталый» благочинный, достойнейший о. Никитский, который вполне сознал всю несуразность упразднения противораскольничьей миссии в уезде. В донесении своем епархиальному начальству о. Никитский, по нравственному долгу и считаясь с воззрениями большинства духовенства своего округа, настойчиво ходатайствовал о восстановлении упраздненной миссии. При этом он напомнил епархиальной власти, что «забота об улучшении миссионерского дела должна быть первою у православных пастырей и народа в виду того, что закон о свободе совести послужил как бы сигналом к свободе ожесточенного нападения на церковь ее врагов и недоброжелателей». И что же? Консистория, в ответ на горячий и убедительный рапорт о. благочинного о необходимости немедленного восстановления миссии в уезде, предписала рассмотреть этот вопрос «не стесняясь временем»?!! Не стесняясь временем?… Ужели же ждать, когда пожар разгорится? Ведь труднее будет тушить его тогда, в особенности, если пожарные-то разбредутся. Что, если «упраздненные» о.о. миссионеры не захотят дожидаться преднамеренно оттягиваемого решения вопроса и уйдут в другие епархии? Ведь не везде же такое недоуменное управление, как у нас? Многие епархии даже ищут опытных миссионеров и наших, несомненно, примут с распростертыми объятиями. Не придется ли тогда нам, священникам Уфимской епархии, многим на старости лет, приняться за изучение расколо-сектантства. Ведь не заманим же мы к себе миссионеров со стороны на мизерное содержание, а отражать нападения раскольничьих апологетов рано или поздно придется. Не посрамятся ли тогда многие из нас при первой же стычке с раскольниками? Поэтому, пока не поздно, необходимо всем священникам Стерлитамакского уезда, запасаться знаниями, так как на благоприятное разрешение вопроса о восстановлении миссии в уезде надеяться не приходится. Ведь затронуто самолюбие о.о. протоиереев и прочих верхов…

Спасибо, что один из «упраздненных» о.о. миссионеров, деятельный отец Кандарицкий, в последнее время надумал поделиться своею большою опытностью в борьбе с расколом. Недавно он издал книгу «Опыт систематического пособия при полемике со старообрядцами». Внимательно прочитав эту книгу, всякий, даже совсем незнакомый со слабыми сторонами расколо-сектантства, может уже считать себя несколько прозревшим по этому вопросу и не таким уже беспомощным в борьбе с лжеучителями, какими несомненно чувствуют себя большинство не самообольщенных фарисейской гордостью пастырей. «Книга Кандарицкого может заменить собой целый круг дорогих, редких, необходимых при изучении расколо-сектантства книг», как об ней отозвался специалист в этих вопросах почтенный о. ключарь Уфимского Кафедрального собора протоиерей Еварестов. В ней, кроме того, даны указания практических приемов для бесед со старообрядцами по всевозможным вопросам. Книга написана живо и читается с большим интересом.²⁰⁹

Не миссионер

С 28-го июля по 2-е августа с. г. в г. Самаре, с разрешения и благословения его преосвященства, преосвященнейшего Константина, епископа Самарского и Ставропольского, под председательством о. епархиального наблюдателя протоиерея Иоанна Майеранова, происходил съезд о. о. уездных наблюдателей церковных школ Самарской епархии, на котором обсуждались следующие вопросы: 1) материальное обеспечение церковно-приходских школ и школ грамоты, 2) состояние учебно-воспитательного дела в церковных школах, 3) второклассные церковно-приходские школы и 4) уездные наблюдатели и материальное обеспечение их.

Особенно долго и всесторонне обсуждался вопрос о материальном обеспечении церковно-приходских школ и школ грамоты. При обсуждении этого вопроса обнаружились большие нужды церковных школ Самарской епархии, устранение коих представляется весьма затруднительным, особенно в настоящее время.

Бузулукский уездный наблюдатель церковных школ о. Тимашев в своем докладе о школьных нуждах пишет: «Из 203 одноклассных школ Бузулукского уезда только 26 имеют вторых учителей, а между тем из остальных 177 школ более 80 нуждаются в таковых, потому что имеют от 57 до 123 учащихся, или в общем 62 ученика на одного учителя; вдобавок, вся эта громада разделяется на три отделения. Мыслимы ли правильные занятия, воспитание или даже надзор при таком несоразмерном отношении? Сколь велико подобное неудобство очевидно для всякого мало-мальски знакомого с делом. Между тем имеется еще большее неудобство, которое будет очевидно для каждого. Это – недостаток учебников. До 1905 года было еще терпимо, т. к. всякая недостача и всякая оплошность исправлялась на местные школьные средства. С этого же времени нужда во всем начинает сильно обостряться, потому что поступление местных средств вдруг падает до минимума. Уже в 1905–1906 уч. году зарегистрировано (в докладах отделению) несколько школ, сильно нуждающихся в учебниках и учебных пособиях. Истекший же 1906–1907 уч. год довел прямо-таки до нищеты большинство школ уезда… Но этим не исчерпываются все нужды наших школ. Еще в худшем положении находится обеспечение школ письменными принадлежностями. По причине иссякновения средств в уездном отделении, в настоящем (1906–1907) учебном году ни в одну школу не было послано ни досок, ни грифелей, ни пера, ни листа бумаги; школьных средств в большинстве школ не оказалось; родители учащихся сами питались от казны да от частной благотворительности, следовательно, просить от них нечего было и думать. Как извертывались о. о. заведующие и учащие, известно одному Богу. Сколько надо было потратить сил и труда, чтобы при таких невозможных условиях удержать школы на должной высоте».

Не в лучшем состоянии находилось материальное обеспечение церковных школ и других уездов Самарской губ. До 1905 г. церковные школы в Самарской епархии умножались и средства на содержание их увеличивались, а с 1905 г. число школ стало уменьшаться за недостатком средств. Главная причина – современное политическое положение России.

Не смотря на все неблагоприятные условия, учебно-воспитательное дело в церковных школах Самар. епархии, в общем, было поставлено удовлетворительно, хотя и замечались в этом важном деле те или другие недостатки. Из предметов учебного курса, по отзывам уездных наблюдателей, особенно слабо поставлено церковное пение.

По вопросу о школьной дисциплине съезд высказался, что церковная школа должна вызвать, возбудить в детях живое движение молитвенного чувства, а не только приучать хорошо стоять на молитве. Для этого нужно о. о. заведующим приходить в школы к утренней молитве, чтобы пред молитвой обратиться к детям с пастырским словом и попытаться зажечь в них искру молитвенного чувства, обратить их умы и сердца к Богу, настроить их для молитвы, разумеется, принося и в самих себе это настроение, ибо только в этом случае найдутся живые и действующие слова. Далее должны воспитывать в детях живую религиозность в духе православной церкви, а не одну привычку посещения храма и празднование праздников. Из области христианской нравственности должно воспитывать в детях добрые расположения сердца: жалость к другим при несчастье, радость при счастье, желание и готовность помочь другому даже с ограничением себя, миролюбие, чувство снисхождения, честность и пр.

Чтобы выполнить эти высокие задачи действительного религиозно-нравственного воспитания, нужно самим учащим иметь постоянное высокое душевное настроение, нужно много работать над собой… И съезд уезд. наблюдателей ничего другого не находит полезным предпринять для достижения церковными школами этих высоких целей, как только каждому в своем уезде при ревизии школ настойчиво и с убеждением говорить о них о. о. заведующим и учащим и предлагать им много и серьезно об этом думать, проникнуться сознанием высоты и необходимости для церковной школы этих задач и целей.

При обсуждении вопроса о второклассных школах выяснилось, что положение в них учебно-воспитательного дела далеко не одинаково: есть школы вполне удовлетворительные, отвечающие предъявляемым к ним требованиям и весьма успешно исполняющие свое назначение как в учебном, так и в воспитательном отношении, и наоборот, есть школы, стоящие далеко ниже желательного уровня.

Принимая во внимание громадный избыток кандидатов на учительские места, невозможность удовлетворить требования большинства и тяжелое положение оставшихся без места, съезд признал возможным сократить число второклассных школ в Самарской епархии. На съезде было высказано о желательности расширения предельного возраста для поступающих во второклассные школы: именно, вместо 13-летнего возраста, принимались-бы 12-летние, на том основании, что, оканчивая 10 и 11 л. начальную школу, приходится 2–3 года ждать права на поступление во втор. школу, а в это время многое из усвоенного в начальной школе забывается и шансы на поступление во втор. школу уменьшаются.

По вопросу об уездных наблюдателях съезд просил о. епархиального наблюдателя вместе с Самарским уездн. наблюдателем выработать подробную инструкцию для уездных наблюдателей, где выяснить права уездных наблюдателей и отношения их к уездным отделениям.

2-го августа все уездные наблюдатели, во главе с епархиальным наблюдателем, были у преосвященного Константина, епископа Самарского и Ставропольского, который принял их весьма милостиво и долго беседовал с ними о школьных нуждах.

Покорнейше прошу вас – постарайтесь напечатать статью про раскольничьих лжепопов. Я сам раскольник австрийского толка и пишу про своих: очень уж надоели мне наши попы своими выходками.

Сколько я натерпелся от одного попа С-ва! Он украл колеса, его судили в 1888 году, и посадили в острог на полгода. Ну, думал я, теперь, слава Богу, избавились от вора, пришлют другого. Но нет – не тут-то было: его опять к нам прислали. Я и говорю своим: можно-ли острожника допустить до службы, а мне отвечают наши старики: он мученик. Хорош мученик! А православные говорят нам: «что вы души свои уверили вору, колеса украл, а души ваши вовсе обворует». Дело кончилось тем, что перевели этого попа на Волгу, в Хрящевку, Самарской губернии, Ставропольского уезда.

Я этому был очень рад. Но радость моя была напрасна: из огня да в полымя попали мы. Прислали к нам попа К-ва. Этот поп – добрая душа: водку пить любит дозела, а баб увидит, так сейчас за ними гнать; одну бабу во ржи по лету было удушил, хорошо, что случились люди. Такой гнусный насильник, что просто беда: пришла к нему одна солдатка на исповедь, а он ее в конюшню завел грехи испытывать, а другой бабе окна перебил; и она ему тоже окна перебила, да ворота вымазала. Я и говорю своим, что за попы наши? А мне старики отвечают: – это мученики! Свое твердят и не хотят понять, что таких мучеников свет не видал.

Покорнейше прошу вас, г. редактор, напечатать это, чтобы знал о наших попах наш архиерей Порфирий Самарский.

Крестьянин австрийского толка Михаил Левонтьев Шурыкин села Светлого Озера, Ставропольского уезда, Самарской губернии, Высельской волости.

Пронесся слух в печати о новом порядке назначения членов причта на места. В проекте, изготовленном по этому поводу комиссией, работающей при Св. Синоде, предположено перейти к некогда практиковавшемуся способу свободного избрания самой общиной себе пастыря. Когда мысль при обсуждении данного вопроса переносится к временам апостольским и первым векам христианства, то как-то отрадно становится на душе, – да, думаешь, если бы в самом деле воскресить к жизни те времена с их общностью интересов, единством души и сердца, с высокою религиозною настроенностью.

Разве нужно было-б тогда рассуждать о целесообразности или нецелесообразности выбора себе общиной пастыря. Но когда мысль удаляется от первых веков все далее и далее, когда она приближается к позднейшим векам исторической жизни русской церкви, в которые практиковался означенный способ, то чувствуется, что исчезает мало-помалу отрада души и заменяется какой-то тревогой, боязнью за судьбу одного из лучших проявлений нормального течения жизни христианского общества. Такая перемена в душевном состоянии вызывается с одной стороны сознанием того, как далеко ушла жизнь нынешнего христианского общества от жизни первых веков, а с другой – знакомством с фактами, как нельзя лучше выясняющими суть дела. Что касается первого, то об этом конечно и говорить нечего, современная христианская жизнь действительно далеко ушла от своего прототипа. Нет уже того, что было у древних христиан, – нет единства души и единства сердца, нет значит и единства христианского сознания по всем важнейшим вопросам внутренней жизни общины. А нет этого, не может быть и тех естественных, прямо вытекающих из такого порядка вещей следствий, какими вообще характеризуется нормальность жизни христианской общины. А на нет и суда нет.

Правда, их можно воскресить к жизни искусственно, или, проще говоря, навязать современной христианской общине, но достигнет-ли это цели? Кажется, что нет, тем более, что за нами уже есть многолетний опыт, прекрасно удостоверяющий ту мысль, что норма жизни создается не совне, а естественным своим внутренним процессом развития. Ведь в не столь отдаленные времена русской христианской общине было предоставлено право свободного выбора себе священника и тем не менее к норме она не приблизилась, а даже наоборот, этим своим правом вызывала справедливые негодования со стороны лучших представителей церкви. Дело кончилось постепенным отнятием этого права. Вся суть, значит, тут не в том, имеет ли христианская община то или иное принадлежащее ей право, а в том, составляет-ли это право в данный момент акт самоопределяющейся воли ее, акт благочестивого христианского сознания. Если бы это последнее было так, то не пойти на встречу запросу внутренней жизни христианской общины было бы безусловно невозможно, так как тогда бы жизнь сама опередила благие намерения благорасположенных людей. Но мы видим, что жизнь не предупреждает нас, она не указывает нам сейчас образца той естественной формы, в которую бы выливалось требование духа христианской общины. Мы, значит, сами стараемся намеренно опередить жизнь, хотим подсказать то, чего ей не хватает. Хорошо если послушается, но больше есть оснований предполагать, что она не послушается. А в таком случае ожидать красивой формы, в которую бы вылилось принадлежащее общине право свободного избрания себе пастыря, положительно нельзя, она вновь наверно окажется настолько безобразною, что заставит многих и многих благорасположенных к церкви людей глубоко задумываться.

Вручение христианской общине отнятого у нее права свободного выбора себе пастыря внутренней жизни общины не обновит, так как этого слишком мало для означенной цели, а нежелательные печальные явления в жизни церкви наверно создаст. За примерами далеко нечего ходить. Если среди интеллигентной христианской общины возможны сейчас случаи ходатайства перед высшею церковною властью за лиц, заведомо неблагонадежных, то что сказать о глухой деревне, где требования от пастыря настолько своеобразны, а иногда и прямо дики, что право страшно становится за судьбу церкви православной? Правда, церковная власть оставляет за собой право подобные ходатайства удовлетворять и не удовлетворять, но ведь в каждом отдельном случае она не может быть точно осведомлена. Все это, впрочем, может быть и мелочи, которые и легко можно будет избежать, но вся суть то не в этом. Процветет-ли современная христианская община от врученного ей этого права? Обновится-ли она, станет-ли она на прямой истинный евангельский путь?

Положительно можно было бы ответить на этот вопрос только лишь в том случае, если бы он – вопрос о свободном выборе пастыря – вызывался внутренним благочестивым сознанием самой общины, видящей в этом своем праве возможность добиться, путем удачного выбора себе руководителя, желательного подъема религиозного духа ее. Община в таком случае сама бы пересортировала кандидатов священства по степени большей или меньшей пригодности их для роли руководителя духовной жизнью ее. Тогда и печальных последствий нельзя было бы ожидать, тогда бы вот и поспешить ей на встречу, тем более, что иных отношений между нею и правящею церковью, кроме как основанных на взаимном доверии, не могло бы и быть. А пока ничего подобного нет, то и поставленный вопрос несколько несвоевременный, искусственно вздутый некоторыми светскими любителями церковного дела, любящими на досуге потолковать о церковном обновлении. Это не голос церкви, не вопль болеющей души, из-за ненормального течения жизни современной христианской общины, это голос единиц, задавшихся целью поискать на всякий случай, не найдется-ли какого-либо подходящего средства для обновления церковно-приходской жизни. Благо, что похоже отыскалось, ну и хватились за него. Нечего, конечно, и говорить о возможности тут, при таком порядке вещей, указанного выше взаимного доверия, а без него положительно немыслимо свободное пользование означенным правом. Стоит-ли в таком случае спешить с ним?…

Свящ. Петр Линчевский

Томское городское духовенство, собравшись 24 октября под председательством высокопреосвященнейшего архиепископа Макария, почти в полном своем составе вынесло такую резолюцию:

1907 г., октября 24 дня, Томское городское духовенство, памятуя свою обязанность быть стражем вверенного ему дома Божия, имело в общем своем собрании суждение об упадке в обществе, семье и школе веры и нравственности христианских.

При рассмотрении и обсуждении современных религиозно-нравственных течений в обществе, духовенство пришло к тому убеждению, что упадок веры и нравственности особенно стал заметен за последние 2–3 года, т. е. за время, так называемого, освободительного движения. Освободительное движение разделило русское общество, не только в вопросах политики, но и в вопросах веры и нравственности на две, хотя и неравные, половины.

Первая половина общества, отделившись во время революционно-освободительного движения от чисто русского православного населения, сорганизовалась в несколько политических партий, известных в настоящее время под общим названием прогрессивных. Партии эти, совмещающие в себе элемент населения русский, иноверный и инородческий, поставили своею целью стремиться к преобразованию всего строя общественной и государственной жизни, положив в основу этого преобразования отрицающее христианство социалистическое учение; вопросам же веры и нравственности христианских в программах этих партий или совершенно не дается места, или же уделяется очень мало внимания, в виде иногда временной уступки в тактических целях партий. Партии эти хотят создать Государство без религии, общество без веры, школу без Бога. На знамени этих партий нет св. Креста Христова.

Другие партии, более умеренные, хотя в своих программах и не исключают вопросов веры и нравственности, но опять-таки в тактических целях – привлечь в свою партию инородцев и иноверцев, – готовы сделать большие уступки не в интересах св. Церкви. Они говорят о том, что св. Церкви должно быть отведено в России только «подобающее» место; но не решаются сказать и настаивать на том, что место это должно быть «первенствующее».

Члены этих партий в делах веры и нравственности «тепло-прохладны», о каковых в Слове Божием говорится: «как ты ни горяч и ни холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Апок.3:16).

На знамени этих партий хотя и виднеется Св. Крест, но в густом тумане их политических воззрений и убеждений.

Другую половину общества, наиболее многочисленную, составляют те православные русские люди, которые во время неожиданно разразившейся революционной бури на Руси, были приведены в смятение, но не преклонили своих колен пред современным Ваалом. Это тот русский народ, который не вошел ни в какие партии, а остался тем, чем он был и до «освободительного движения», т. е. остался непоколебимо верен Св. Православной Церкви. После внезапного смятения этот народ стал собираться и объединяться под вековым русским знаменем, над которым светлее солнца блестит Св. Крест Христов и на котором написано твердо и определенно «за веру, Царя и отечество».

Это не партия, а то целое, от которого отделились партии. Это тот русский народ, который в настоящее время является на Руси хранителем заветов Христовых, хранителем и ревнителем веры и нравственности христианских. Этот русский народ не менее других жаждет реформ и улучшения быта общественного и государственного; но жаждет в духе Евангелия Христова. Для этого народа прежде всего вера, а потом уже политика, по слову Господню: «ищите прежде Царства Божия и правды Ею и прочее все приложится вам» (Мф.6:38).

Русское православное духовенство, по самому званию своему, как служитель Креста Христова, не могло и не может быть вне общения с этим православным народом. У духовенства и этого народа одна душа, одни интересы духовные. Народ православный скорбит об упадке в семье, школе и обществе веры и нравственности; скорбит и духовенство, видя почти на каждом шагу оскорбление святейшего религиозного чувства со стороны тех, которые проповедуют о свободе совести. Народ православный сознает нужду и необходимость бороться с неверием и безнравственностью; сознает это и духовенство.

Духовное единение православного духовенства с этим православным народом было всегда. Но в настоящее время, когда враг веры и церкви особенно ожесточенно нападает на Св. Церковь, требуется более осязательное единение духовенства с народом. И Томское городское духовенство, во главе со своим архипастырем, признает благовременным, в интересах Св. Церкви, единодушно с православным населением г. Томска, объединившимся под знаменем «за веру, Царя и отечество», выступить на защиту прав Св. Церкви, часто попираемых и оскорбляемых, на борьбу с неверием и безнравственностью. Так бывало и в древние тяжелые времена на Руси, когда русские православные люди объединялись под знаменем Православия в «братства» для борьбы с врагами Св. Церкви.

В православном русском народе, объединившимся под знаменем «за веру, Царя и отечество», хочет видеть Себе «надежную» опору и Государь Император, в деле «мирного обновления нашей Святой и Великой России и усовершенствования быта ее народа».

В знак видимого и действительного единения с народом, Томское духовенство постановляет: принять активное участие в предстоящем торжестве освящения хоругви и знамени Русского Народного Общества «за веру, Царя и отечество»²¹⁰ и выразить телеграммою Государю Императору верноподданнические чувства.

Настоящее постановление должно храниться в делах благоч. архива, а копию препроводить в Правление Р. Н. Общ. «за веру, Царя и отечество».

На постановлении этом высокопреосвященнейшим архиепископом Макарием наложена резолюция: «Помоги Бог устами и сердцем исповедовать пред всеми то, во что веруем сердцем: православие веры, истину Царского Самодержавия и нераздельность земли русской, искони принадлежавшей русским и всегда пребыть имеющей русской, Богу содействующу».

На этом же собрании было заслушано постановление Киевского духовенства относительно развращающего влияния на общество части современной печати. Постановлено: послать митрополиту Киевскому телеграмму, в которой выразить радость Томского духовенства по поводу того, что духовенство матери российских городов – Киева проявило пастырскую ревность в деле защиты общества от растлевающего влияния печати, и просит митрополита присоединить к голосу Киевского духовенства и голос Томского духовенства.

Таковы результаты пастырского собрания Томского духовенства, собравшегося после революционной смуты в первый раз.

Пастырские собрания в Томске, получившие по инициативе архиепископа Макария свое начало задолго до смуты, должны были временно остановиться. Нашлись люди, которые, пользуясь днями смуты, внесли в пастырские собрания и вообще в среду духовенства совершенно чуждые духовенству дух и направление. И собрания прекратились.

Кто же был виновником разрушения пастырских собраний?

Прежде всего не само Томское духовенство, а, так называемый, «навозный элемент».²¹¹ Этот элемент начал просвещать духовенство путем подпольной (уже вполне «навозной») литературы. Среди духовенства распространялись пасквильные (гектограф.) листки, в которых духовенство призывалось на епархиальный съезд для избрания на Томскую кафедру «выборного епископа»; при чем намечались и кандидаты, готовые будто бы склонить свои буйные головы под архиерейскую шапку и быть первыми епископами от революции. Затем стал издаваться, с позволения сказать, духовный журнал (на гектографе) не менее пасквильный – «Робкие голоса». Журнал был полон лжи, клеветы и адской злобы по отношению к епархии администрации. В нем иногда сообщались такие резолюции архиепископа, которые составляли канцелярскую тайну. Говорили, что журнал издавался при каком-то казенном учреждении. Но извозчичий язык журнала заставляет в этом сомневаться.

Другим обстоятельством, оказавшим влияние на дух и направление духовенства в дни смуты, была полная политическая неподготовленность духовенства. Нам припоминается такой случай из дней смуты.

Один молодой сельский священник, подвергнутый ответственности за революционную пропаганду в своем приходе, приехал в Томск и со слезами на глазах рассказывал: «я человек неопытный; по политическим вопросам по сие время не имею своего credo; но началась смута, ко мне обращаются с запросами, а я не знаю, что сказать и к кому обратиться за советом. Наконец сомнения мои разрешились. Получив наш официальный орган – «Епарх. Вед.», я нашел в нем объяснение, что я должен делать. Но лишь я начал выполнять этот рецепт, как меня подвергают ответственности. Ведь я руководствовался офиц. нашим органом»!

Что же этот священник нашел в Томских Епарх. Ведомостях? В № 2 (за 1906 г.), после напечатания протокола общего собрания одного прих. попечительства, признавшего необходимым, «чтобы Царская власть была неограниченною», при чем высказано опасение, что, при ограничении Царской власти, простой русский народ может столкнуться с течением общественной мысли другого направления и т. д., редакция помещает заметку, в которой с насмешкой отзывается о постановлении: «не вызывает ли у вас, читатель, – говорит редакция, – этот страх представления о тех «унутренних врагах народа, которых даже солдаты выкинули из своей пресловутой словесности и признали за друзей»²¹² (курсив наш). Далее: «попечительство не ратует за свободу, равенство и братство, о которых так горячо писано в Новом Завете! Бедное попечительство»! и т. д. В № 3 Епарх. Вед. (за тот же год) перепечатаны выдержки из статей «Русск. Слова» и «Богос. Вестн.», в которых между прочим говорится: «На крестьянский съезд следует смотреть как на съезд будущего, как на своего рода пророчество. Мы думаем, что и наше духовенство сделало бы большую ошибку, если бы не прислушалось к тому, что говорилось и о нем на этом съезде… «Попы» были всегда против народной воли… «попы» стоят поперек дороги к самым заветным идеалам, к идеалам свободы и равенства… Придет время, может быть и скоро, когда народ поймет наконец свободу, полюбит ее и объявит за смертных врагов своих всех тех, кто был и будет не за нее… Крестьяне могут отказаться от прежних священников, ставленников «начальства», и найти себе новых, по своему вкусу, хотя бы из народных учителей… На эти речи наше духовенство, особенно сельское, должно обратить серьезное внимание… И пусть духовенство не рассчитывает на помощь иерархии, а тем более светской власти… По нашему мнению, единственный выход для нашего духовенства это – приобщиться к интересам крестьян и выступить, насколько то допускает и требует пастырский долг, на защиту их политической и особенно социальной свободы» (Курсив наш)

Читатель спросит, а кто же состоял редактором официального органа, так неприкровенно подталкивавшего духовенство на революцию. Как это ни странно, а – редактором Томск. еп. Вед. в то время состоял никто другой, как ректор семинарии прот. И. Панормов, ныне ректор Тамбовской семинарии.

Находясь в дни смуты в недоумении и получив такие, далеко не двусмысленные, указания в офиц. органе относительно пастырской деятельности, вышеуказанный священник и «приобщился» к интересам крестьян, выступив совместно с одним «освободительным» чиновником на защиту политической и социальной свободы своих прихожан. В результате – ответственность! Но, благодаря тому, что начальник губернии, барон Нолькен, человек взыскательный и в подобных делах опытный, священник этот от ответственности освобожден с предупреждением, чтобы не увлекался всяким ветром учения, даже исходящим со страниц «Епарх. Вед-й».

Не так легко сошло это увлечение другому юному священнику. Ему пришлось переменить место служения, и из благодатного Алтая переселиться в суровый Нарым.

Но, слава Богу, прошел девятый вал смуты… И Томское духовенство на последнем пастырском собрании снова проявило себя таким, каким оно было, есть и быть должно.

Да и «Епарх. Вед.» уже не дают духовенству советов приобщаться к политическим и социальным свободам, и не подчеркивают того факта, что даже солдаты признали «унутренних» врагов за друзей.

Томский