Руководство для сельских пастырей
1879. Т. 2. № 18–35

В журнале «Прав. Обозр.» за 1878 г. в окт. кн. напечатана статья под заглавием «По поводу жалоб на духовенство» И. Архипова. Мы считаем не лишним познакомить наших читателей с содержанием этой статьи, потому что она касается всего нашего духовенства – пастырей церкви. Может быть, статья эта, по своему содержанию, не понравится некоторым духовным пастырям; в ней заключаются в свою очередь жалобы и притом серьёзные жалобы на пастырскую деятельность нашего духовенства. Она может не понравиться одним потому, что частию содержит в себе и правду, а другим потому, что отзывается неправдивостью и резкостью. Но мы имеем в виду сколько напомнить о правде, столько и ещё более заградить уста неправым. Мы изложим сущность жалоб, содержащихся в названной статье г. Архипова и выскажем свои посильные суждения по этому поводу, в ожидании более серьёзного и компетентного ответа.

Автор начинает статью свою указанием мотива для написания её. В 3-м «Церковного Вестника» за 1877 год прот. И. Я-м помещена была заметка под заглавием: «Нечто из современной религиозной жизни протестантских общин в С.-Петербурге». По поводу этой заметки некто Ф. Т. обратился в редакцию названного Вестника с письмом, озаглавленным словами: «Жалобы на духовенство» и помещённым в № 5 того же Вестника за тот же год. В письме этом он, относясь с Полным сочувствием к заботам, прилагаемым в протестантстве к облегчению духовных недугов каждого, ищущего духовной помощи и опоры, сетует на то, что у нас ничего подобного нет. Против таких сетований возвысил голос составитель помянутой заметки в своём «Ответе на жалобы», занявшем место вслед за письмом Ф. Т. Но ответ этот сам И. Я. находит недостаточным, говоря: «лучше всего мог бы дать ответ кто-нибудь из приходских священников столицы» (№ 5 Ц. Вест.).

«Уже к концу минувшего года, говорит г. Архипов, появился в «Правосл. Обозрении» разбор книги «Круг поучений» прот. Белоцветова, написанный П. Лебедевым, под названием «Современное русское проповедничество», в котором последний указывает нашему духовенству, сверх «требо» и «обрядо-исправлений», на другую деятельность – проповедническую. Там же помещена статья Н. Лескова «Дикие фантазии», направленная уже против порицающих духовенство за его невнимание к духовным нуждам мирян. Затем преосвященный Амвросий, новый викарий московской епархии, в речи, произнесённой им 13 янв. в Святейшем Синоде, единственным средством к рассеянию в душах детей церкви православной их сомнений и колебаний, вредящих твёрдости и силе веры их, предлагает тоже проповедь. Но на жалобы, какие видим в письме Ф. Т., равно как и на отзыв на них прот. И. Я. ответа полного со стороны духовенства ни столичного, ни вне столичного до сих пор ещё не появлялось. Вызываемые великою важностью предмета с одной – и самим молчанием тех, от кого тщетно ожидался желаемый ответ, с другой стороны, мы, в ожидании все-таки ответа более твёрдого, берём смелость подать скромный голос из глуши далеко вне столичной и из среды вовсе не духовной».

В начале изложения самого содержания своей статьи, автор говорит, что «первый и великий Учитель наш – сам Спаситель... Непосредственными продолжателями Его учения были Его первые последователи и ближайшие ученики – Апостолы. Таким образом дело священников не служить только, но и учить. Первое мы видим везде, а последнее? В. письме Ф. Т. читаем: «бесед и лекций у нас нет в С.-Петербурге, по крайней мере для образованного класса жителей; хорошая проповедь иногда изредка раздаётся». Если в столице голос, призывающий ко спасению, так недостаточно слышен, то в местах отдалённых, в глуши уездной, станичной и сельской раздаётся ещё реже, а есть и такие уголки, где вовсе не слышен он. От чего это? Скажут, может быть, что ведь не все же священники так образованы, чтоб в состоянии были писать беседы. Это правда. Но для таких у нас есть готовые беседы, кроме Златоуста и других древних святителей, – митрополита Филарета, архиепископа Иннокентия, протоиереев Путятина и Белоцветова и ещё кое-кого из отечественных проповедников. Стоит только подготовиться предварительным чтением дома, чтоб потом внятно, ясно, по возможности выразительно прочитать в церкви и так. образом за неимением своего предложить в назидание хоть чужое».

Итак, по мнению г. Архинова, «голос, призывающий ко спасению», в столице слышен недостаточно, в городах и сёлах раздаётся ещё реже, а в некоторых уголках его и вовсе не слыхать. Причина этого печального явления, по предположению г. Архипова, могла бы заключаться разве в недостатке образованных пастырей, могущих писать беседы; но эта причина легко устраняется, благодаря готовым проповедническим произведениям древних и новых наших отечественных известных проповедников. Так. образом факт становится ещё более грустным, потому что не имеет для себя достаточной причины, кроме разве лености и нерадения пастырей церкви.

Это обвинение, пожалуй, может быть признано и справедливым, но только в некоторой мере, и отнюдь не в той его резкой категорической форме, в какой оно высказано у г. Архипова. Ещё можно, пожалуй, сказать, что проповедь у нас нередко считается как бы делом второстепенным, – не составляет существенной части богослужения, – что проповедь вообще у нас в недостаточном развитии, особенно сравнительно с лютеранскою церковью, и что в ней чувствуется большая нужда, хотя и с этими словами, как увидим ниже, нельзя вполне согласиться. Но сказать, что голос, призывающий ко спасению, вообще весьма редко, а в некоторых (каких-то) местах и вовсе у нас не раздаётся, – едва ли справедливо. Впрочем, мы даже не совсем и понимаем, что хочет сказать этими словами наш обвинитель. Он сам категорически утверждает, что служение (богослужение), лежащее на обязанности пастырей, совершается у нас везде. Но неужели богослужение совершено не есть голос, призывающий ко спасению? Если так, то какой же его смысл, какая цель и значение? По благовесту церковного колокола, идя в церковь, всякий верующий член её, если хоть сколько-нибудь движется в нём мысль, конечно, сознает, куда и зачем он идёт, – он идёт молиться, служить Богу для спасения своей души. Таким образом, признавая повсюдное совершение богослужения, нельзя утверждать и того, что «голос, призывающий ко спасению», раздаётся у нас весьма редко или даже и вовсе не раздаётся. Но г. Архипов голос, призывающий ко спасению, по всей вероятности, понимает в более тесном смысле, – он, вероятно, разумеет под ним проповедь, так как почти все его обвинения вращаются около этого пункта. Но и в таком случае мы все-таки затрудняемся согласиться, чтобы в настоящее время нашлись у нас такие пастыри, которые бы в течение целого года не сказали ни одного слова, ни одного поучения своим прихожанам. Нам кажется, что как бы ни был ленив, стар, неспособен священник, всё же хоть в праздник, хотя по книжке, да скажет что-нибудь. Так на самом деле вообще и делается. Быть может, обвинителю известен один-другой приход, где проповедь совсем забыта. Но если бы и действительно нашлись такого рода пастыри, которые совсем оставили церковную проповедь, как не относящуюся к их обязанности, то это уже нужно отнести к исключительным и единственным случаям, достойным сожаления. Такого рода явления, без сомнения, грустны и нежелательны, но они всегда могут повторяться, и из-за них едва ли справедливо обвинять других в лености и нерадении.

Но ещё более нас удивляет суждение г. Архипова о причине, по которой бы «голос, призывающий ко спасению», мог редко слышаться, а в некоторых местах и вовсе не раздаваться. Это суждение нам кажется поверхностным, даже наивным, далеко не обнимающим всей совокупности условий достойного служения пастыря церкви. «Неуменье писать беседы», – вот единственная причина, по которой не мог бы раздаваться голос, призывающий ко спасению. Эту-то причину легко устранить, (над этим не задумался и г. Архипов), но что сделать с другими, более глубокими и действительными причинами?... Уменье, знание дела не есть ещё необходимая причина самого дела...

Продолжая излагать обвинительный акт на духовенство, г. Архипов указывает на более сильные и веские основания для жалоб на духовных пастырей. Он находит, что преобладающее число пастырей церкви суть люди, получившие, если не академическое, то по крайней мере семинарское образование. «Но почему же и из них, спрашивает он, за исключением едва заметным, одни очень редко говорят беседы и при том только частию свои, частию же чужие по книжечке, а другие не произносят никаких»? Автор предполагает причину и для этого явления, хотя только по отношению к некоторым священникам городским. «Иногда, говорит он, это происходит от того, что некоторым из священнослужителей в городах произнесение бесед кажется трудом вовсе излишним, в том мнении, что те, кого бы стали учить они, учились же ведь закону Божию, и, значит, сами знают, как благоустроить свою жизнь согласно с волею Божиею, что пришлось нам слышать в одной церкви из уст проповедника, высокий сан имеющего». Но причину эту обвинитель находит неудовлетворительною. Вот как он доказывает её несостоятельность. «Упомянутая отговорка может, конечно, иметь в виду только слушателей, принадлежащих к среде людей образованных. Но и тут уместна ли она? Разве образованием устраняется потребность в духовном наставлении? Конечно, нет: с одной стороны никакое преподавание закона Божия в учебных заведениях, где обыкновенно учатся ему, не может во всей глубине исчерпать слово Божие и сделать проповедь ненужною, а с другой – как бы ни был просвещён слушатель, житейские заботы и светские развлечения, отвлекая его внимание и помышление от небесного и вечного и обращая их только к земному и временному, поселяют в нём беспечность в отношении к тому, что ведёт ко спасению, а такое расположение делает тем более не лишним слушание поучений, что последние приводят на память то, что хоть и предполагается уже известным, однакож забыто и потому остаётся бесплодным для души. И первые великие учители, исполняя заповедь Спасителя, не только учили, но и прилагали особые заботы к тому, чтобы наученные уже ими не забывали то, чему научены». Далее автор в подтверждение своих мыслей ссылается на апостолов Петра и Павла и наконец замечает: «таковы истинные сеятели слова жизни. О подобных учителях советует Апостол, по смерти их, вспоминать и, приводя на память наставления их, брать в подражание веру их (1Кор.8:7). Посмотрим вокруг себя и спросим у других: где у нас подобные учители, где подражатели столь высоких примеров заботливости наставников о спасении наставляемых ими? Не видим и не знаем».

С этими суждениями обвинителя, конечно, нельзя не согласиться в некоторой мере. Поговорка «учёного учить – только портить», содержащая в себе сущность отговорки некоторых пастырей, неговорящих проповедей, не может иметь места. Однакож, вывод то, сделанный г. Архиповым из всего предыдущего, кажется уж очень резким. «Посмотрим, говорит он, и спросим у других: где у нас подобные учители, где подражатели столь высоких примеров заботливости наставников о спасении наставляемых ими? Не видим и не знаем». На это скажем, что, быть может, г. Архипов не хочет видеть и знать их. А если бы захотел, то наверное нашёл бы пастырей усердных, ревностных, честно свою службу правящих. Представлять здесь фактические доказательства считаем излишним, так как и обвинитель не даёт их.

Обвинивши духовных пастырей за то, что большая часть их, не смотря на полученное достаточное образование, игнорирует свою обязанность проповедовать слово Божие, – учить и наставлять своих пасомых в вере, – обвинитель наш жалуется дальше на полное невежество, «темноту и слепоту» большинства населения нашего отечества. «Большинство населения нашего отечества составляют такие неделимые, которые сами называют себя людьми темными, слепыми, то есть полными неучами. Но от кого же научиться им, если безмолвствуют те, чья прямая обязанность есть учить?.. Сколько есть таких темных уголков, где нет учителей никаких: ни духовных, ни школьных. Если существуют уже и не перестают вновь открываться по сёлам и хуторам училища, то как много остаётся мест, где нет их, и как незначительно ещё в простом народе число грамотных сравнительно с числом вовсе безграмотных».

Святую правду изрекли вы, г. Архипов, давно, впрочем, многими ясно сознаваемую и открыто заявляемую. Грамотность, при всех неусыпных заботах и усиленных мерах нашего правительства, все ещё подвигается как-то туго и, действительно, много и много ещё найдётся людей безграмотных. Но что же, неужели виновниками и этого неотрадного у нас явления вы хотите признать наших духовных пастырей? Неужто в круг пастырских обязанностей вы хотите включить обязательное обучение крестьянских детей и содержание училищ на средства духовенства? Вы сами немного ниже говорите, что непосильного и вообще почему-либо невозможного нельзя и требовать; а вот теперь, кажется, требуете непосильного. Но, с другой стороны, если взять во внимание то время, когда началось у нас особенно усиленное распространение грамотности, а затем меру действительно распространившейся в нашем народе грамотности, то и за это следует благодарить Бога и людей, позаботившихся о столь важном и великом деле. Для настоящего временя, сообразно с началом распространения у нас грамотности, хорошо и то, что сделано. Желание, чтобы в настоящее время всякий приход у нас состоял из одних только грамотеев, не несправедливо может быть названо мечтательным. Нужно помнить, что народ наш, издавна привыкший жить в темноте, пробавляться чисто только физическим трудом и детей своих видеть постоянными помощниками в своей трудовой жизни, неохотно, по крайней мере на первых порах, отозвался к делу грамотности; нужно было много забот и хлопот, энергии и настойчивости привлечь его к этому делу, пробудить в нём сознание несомненной важности образования; и в этом случае, без сомнения, большую услугу оказали наши духовные пастыри, за что и спасибо им, А что действительно народ наш не сочувственно отнёсся к грамотности, увидев, что дети его отвлекаются от домашних и полевых работ, доказательства этого и теперь можно находить. Нам недавно приходилось встречаться с некоторыми священниками, которые откровенно сознавались, что никаким способом не могут убедить прихожан своих, чтобы они присылали детей в школу. «Приходят, говорили мне, – но далеко не все, сколько бы следовало». Таким образом нужно с осторожностью произносить приговоры и обвинения: обвинять, порицать легко, но каково переносить обвинения и порицания тем, кто их не заслуживает? Не мало найдётся священников, которые, быть может, поглубже, чем г. Архипов, сокрушаются и сожалеют о темноте и невежестве народа, – но что же может сделать один самолично священник? Здесь обвинителю следовало бы также припомнить и то, что при начале усиленного у нас распространения грамотности, – когда поднят был вопрос о том, кому вверить это дело, кто должен наиболее заботиться о распространении грамотности, – многие светские люди заговорили громко, что духовные пастыри и не способны, и мало подготовлены для этого, а теперь, чрез несколько времени, священники виноваты, что в народе невежество, темнота!...

Наконец обвинитель наш доходит до самой сути дела. При отсутствии грамотности и устных наставлений, нравственное состояние народа очень неотрадно. «При отсутствии всякого наставления, распространению пороков нет удержу. Кто не знает, как распространено в простонародье пьянство, которым многие даже тщеславятся и, не будучи ещё пьяны, притворяются пьяными? Так вид пьяного нравится им. Что располагает их к этому? Пример. А кто останавливает? Никто. Ещё более обыкновенны в мужской половине всех возрастов и особенно в нетрезвом виде дикая брань поматерно и омерзительное сквернословие, которым оглашают и поля, и площади, и улицы, и жилища, не стыдясь ни мущин, ни женщин, ни детей. Кто вразумляет их, что это бессмысленно, безнравственно и бесчинно? Кажется, никто. И против безрассудочной привычки прибегать часто без всякой нужды к божбе и клятвам кто возвышает голос? Тоже никто. Спросим также: как проводятся у нас праздники, и принимаются ли у нас действительные меры как против торжищ, собирающихся в эти дни во время самого совершения богослужения во храме, так ещё более против разного рода бесчинств, с которыми проводятся дни воскресные и вообще праздничные? Что сказать в ответ на это? Всякий знает. Присовокупим к этому укоренившиеся повсюду ложь, обман и стремление к наживе без разбора средств. И науку, и закон, и совесть, – сказал кто-то, – прибрала безнравственность в свои руки, наклоняя их в ту сторону, где больше выгоды для кармана!!.»

Что указанные пороки действительно в широких размерах распространились в нашем обществе, – это, конечно, никто не станет оспаривать. И пьянство, и сквернословие, и нехристианское препровождение церковных праздников, – легкомысленная божба и клятва, а также – ложь, обман и стремление к наживе без разбора средств и т. д. – все эти черные пятна, обезображивающие чистый образ человеческой природы, весьма нередко можно встретить и в простом, и непростом народе. Некоторые же из означенных пороков преимущественно составляют болезнь нашего века. Но во всяком случае, утверждать так смело – категорически, что безнравственные проявления человеческой жизни не встречают себе решительно никакого противодействия, что от пьянства и сквернословия никто не останавливает, против других пороков никто не возвышает голос, едва ли справедливо. Следует помнить, что в руках пастыря единственное средство, которым он свободно может пользоваться для ведения душ человеческих ко спасению – это слово, чего желает именно и обвинитель, как увидим ниже. Но слово пастыря не есть слово магическое, действующее необходимо, – на одних оно плодотворно действует, а на других может и не действовать. Припомните притчу о сеятеле, припомните, какую почву, по учению самого великого Сеятеля, может встречать божественное семя. Если божественное слово, исходившее из уст чрезвычайных посланников, облечённых силою свыше, могло встречать иногда каменистую или тернистую почву, то тем более такую почву может встречать слово Божие, исходящее из уст современных нам служителей церкви. Первые благовестники христианской веры и насадители христианской нравственности, после наставлений и увещаний, прибегали и к суровым мерам, напр. отлучению от церкви, и эта мера была сильна тогда. Наши пастыри могут ли прибегать к подобным мерам? – Не только отлучить от церкви, но и сказать подчас резкое, обличающее слово – бывает опасно... А ведь постоянно ограничиваться и довольствоваться только словом любви, растворенным, пожалуй, слезами и вздохами, едва ли можно: порок необходимо огорчает искренно-нравственного и вполне преданного своему делу пастыря, и эта горечь его так или иначе выражается во вне. Да если бы, впрочем, пастыри и прибегали к упомянутой мере, то в настоящее время она едва ли бы была так же действительна, как прежде. Тогда – в первые времена церкви Христовой – жажда спасения, возбуждённая продолжительной духовной засухой, была сильна; новый свет, воссиявший в мире, светил ярко, и порок при нём обрисовывался резко, – порок становился ненавистным, а виновник порока достойным глубочайшего сожаления и скорби. В наше время прежде сильный религиозный дух ослабел, – место его заменил другой дух – мирской. При оскудении древнего религиозно-благочестивого духа и преобладании духа мирского, отлучение, напр., от святого причащения может, пожалуй, и вовсе оттолкнуть от церкви людей, совратившихся с пути истинного... При теперешних условиях существования общества, в некоторых случаях пастырю приходится почти безнадёжно бороться с разными пороками. Пороки иногда в приход пастыря заносятся отвне и, подобно заразе, развиваются в прихожанах. Такая нравственная эпидемия большею частию заносится у нас из разных дальних чужих стран, куда народ наш большими массами отправляется на заработки и где не существует для него никакого нравственного контроля. Опыт показывает, что многие из странствующих по чужим странам для работы, возвращаясь на родину, оказываются заражёнными разными пороками, каких прежде за ними не замечалось. На это жалуются часто сами члены того семейства, к которому принадлежат эти работники. Прежде трезвый, честный муж, поживши на стороне год или даже менее, является и пьяницей, и неверным мужем, и беспечным отцом. Молодые ребята, возвращаясь с заработков, приносят с собою усиленную привычку и к сквернословию, и страсть к картёжной игре, и ложь, и обман, и все те пороки, на которые так горько жалуется г. Архипов. Болезнь незаметно начинает прилипать и к здоровым. Побывшие на работе в чужой стороне, в глазах домоседов, представляются людьми более сведущими, опытными, бывалыми и потому авторитетными. Такой взгляд на бывалых развратников облегчает распространение нравственной заразы. Вы требуете, чтобы врач духовный принял меры к пресечению болезни. Врач употребил возможные с его стороны меры. Но проходит зима, – те же или, по крайней мере, некоторые из прежних, а некоторые из новых опять оставляют кров родительский, где хоть в некоторой мере веяло на них духом религии и нравственности, и отправляются на работу – в дальнюю сторону, где им чувствуется легко и свободно, как будто не лежит на них никаких нравственных обязательств. Тут, под влиянием дурных примеров, молодость совсем забывает обязанности христианина, – приучается к новым каким-либо уродливым проступкам и, по истечении некоторого времени, несёт это приобретение в свои родимые края. Как тут пресечь потоки зла, если так велики его притоки! – Но ты, пастырь церкви, страж духовный, мости плотины и не давай дальше развиваться водам зла, чтобы хоть некоторые не погибли! Разлив пороков не покой тебе несёт, не усыпление в твоей деятельности, – он требует, напротив, наибольшей бдительности, силы и энергии с твоей стороны. Трудись, при помощи Божией, и надейся, что труды твои не будут совершенно бесплодны! Если даже не удалось во многих искоренить многих пороков, то по крайней мере, при бодрственном служении, можно задержать дальнейшее развитие зла, – и это уж будет великий подвиг.

Указав на распространившиеся в нашем обществе пороки, автор дальше рассуждает, что самое наилучшее средство к рассеянию мрака неведения и пробуждению от нравственного усыпления – слово Божие. «И кому быть просветителем и пробудителем, как не священнику, которому, как служителю Божию и молитвеннику, всего ближе, всего свойственнее к тем, за кого воссылает молитвы он, обратиться с словом истины, с словом спасительного учения, совета и назидания... «Продолжая далее развивать свои мысли об этом предмете, г. Архипов останавливается на нерасположении и равнодушии к православной проповеди и ко всему, что называется религией и нравственностью», замечаемых некоторыми пастырями в лицах, принадлежащих к светскому, так называемому образованному обществу. На это нерасположение и равнодушие к религии и нравственности указывает прот. А. С-в в статье, помещённой им в № 16 Ц. Вести, за 1878 г., где он замечает, что слабость религиозного образования людей светских приносит горькие плоды. Обвинитель этого не отрицает, а только жалуется, что в «возможное восполнение неоспоримо важной для всякого духовной стороны образования у нас не слышится из уст проповедников ничего достаточно сильного для того, чтобы возбудить внимание тех, в ком замечается нерасположение слушать».

Интересно бы знать, какое основание автор имеет утверждать и притом так безусловно, что в нашей православной церкви «ничего достаточно сильного не слышится» в назидание духовных чад её. Мы на этот раз посоветуем обвинителю познакомиться по крайней мере хоть с проповедями, напечатанными в наших духовных журналах и сказанными, где следует, нашими просвещёнными и маститыми архипастырями, не говоря уже о подчинённой иерархии, из числа которой не мало найдётся таких, которые произносят дельные поучения. Затем, интересно бы также знать точнее, что собственно г. Архипов разумеет под «достаточно сильным» для возбуждения внимания тех, в ком замечается нерасположение слушать пастырей церкви? Разве за ответ на этот вопрос принять следующие, впрочем заимствованные г. Архиповым у прот. А. С-ва, слова: «нет у нас солидной, просвещённой, будящей, разъясняющей, убеждающей, исправляющей, назидающей проповеди»? Но эти слова едва ли помогут нашим проповедникам исправиться и сделать свои проповеди достаточно сильными для возбуждения внимания тех, в ком замечается нерасположение». В приведённых словах указываются самые общие свойства проповеди, которые притом, независимо от заявления г. Архипова, как прежде, так и теперь служат характеристическими чертами проповедей наших лучших служителей церкви, хотя число нерасположенных и равнодушных к церковной проповеди, кажется, не уменьшается. Значит, причину равнодушия и нерасположения к проповеди надо искать где-либо ещё, и она мимоходом высказывается у автора. Из суждений автора ясно видно, что не расположены и равнодушны к проповеди те, «при воспитании которых светскою стороною занялись по преимуществу и в ущерб духовной». Но автор не хочет винить воспитателей за пренебрежение ими религиозно-нравственным воспитанием, а хочет, чтобы пастыри церкви людей уже испорченных, отшатнувшихся от церкви, которые «равнодушны ко всему, что называется религией и нравственностью», воспитали в религии и нравственности. Тут, конечно, есть правда; пастырь, без сомнения, должен проповедовать и таким субъектам. Однакож, если эти люди не хотят и слушать пастыря, то как он может восполнить недостаток в них религиозно-нравственного воспитания? Если пастырь выходит для проповеди, а люди с упомянутым складом мыслей уходят из церкви, то что в таком случае должен сделать пастырь? Он, по мнению обвинителя, должен сказать что-то сильное для возбуждения внимания таких людей... А если подобные субъекты и совсем не ходят в церковь, так как они равнодушны ко всему, что называется религией и нравственностью, – тогда что? Если такие люди и ходят в церковь, то, насколько известно нам, вовсе не для молитвы и слушания проповеди, а для развлечения. Так как в часы богослужения общественные увеселения ещё не открыты, то некоторые из упомянутых субъектов являются хоть в церковь посмотреть на публику, – являются для свиданий, да разве послушать хорошее, – и только хорошее, – пение. Проповедь говорится, будут ли они слушать или нет; но они не слушают, потому что содержание проповеди, как бы идеально ни представлял её себе г. Архипов, если только она истинно-христианская проповедь, никогда не будет приятно для чувственности светского человека, привыкшего от колыбели дышать совсем иным духом, чем какой принадлежит христианству и христианской проповеди, питаться совсем иной пищей, чем какую предлагает святая церковь. А если бы кто из таких субъектов действительно томим был духовной жаждой и голодом, то такой, без сомнения, нашёл бы себе удовлетворение: и в церкви – в богослужении и проповеди, хоть последняя и нечасто бывает у нас (все же бывает), как утверждает г. Архипов, и в книгах духовного назидательного содержания, в чем также у нас, слава Богу, недостатка нет.

Но вот наш обвинитель выступает с более сильными и вескими жалобами на духовенство. Он касается нравственного влияния пастырей на свои паствы и находит, что это влияние крайне слабо. Причину этой слабости нравственного воздействия пастыря на свою паству он видит ужe в недостаточности проповедничества, а главным образом в отсутствия доброго примера, доброй жизни и деятельности духовенства. Здесь он прежде всего цитирует слова священника NN из № 13 Ц. Вестн. за 1878 г. В этих словах выражается та мысль, что нравственного влияния на паству не могут иметь ни те священники, которые смотрят на свою службу, как только на средство к собиранию своих скудных крох, ни те мнимые любимцы прихожан, которые снискали себе в приходе популярность, братаясь с духовными чадами своими за чаркой водки, в состязаниях за зелёным столом и т. п., ни тем более те, которые имели несчастие подать повод к сомнениям прихожан в их благоповедении. «Морально воздействовать на приход и в особенности мерами пастырского суда может только священник, который ясно сознает свои задачи, свой долг и своё назначение». «Вот, говорит г. Архипов, беспристрастный язык священника, движимый ясным сознанием высоты своего призвания и духом любви и истинного благожелания ближнему. И думаем, что если б довелось написавшему так названные «Дикие фантазии» увидеть или услышать частицу того, что совершается подчас духовными отцами и учителями, как напр. хоть бы недавно слышанный нами рассказ о том, как два упившиеся на одной общественной закуске священника вступили меж собою открыто в рукопашный бой; то с места защитника обвиняемых, вероятно, подался бы он хоть на шаг назад и уступил бы кое в чем».

Обвинение автором наших духовных пастырей в недостатке доброго примера, доброй жизни и деятельности, не удивительно для нас после того, как знаем, что и все вообще общество наше, по его мнению, подвержено многочисленным и разнообразным порокам. С точки зрения автора не следовало бы даже и останавливаться на этом явлении, если только он не отвергает, что духовное сословие наше составляет часть нашего русского общества. Если во всем обществе нашем существуют пороки, то почему же делать исключение для пастырей церкви? – Но обратимся к доказательствам автора. Автор выставляет священников в слишком непривлекательном виде и этим думает заставить отступить назад одного из защитников духовенства, – а между тем, как изволите видеть, он основывается в этом важном деле на слышанном им рассказе и при том об одном случае. Кажется, автору неизвестна эта поговорка: «не всякому слуху верь». Верить на слово, без критического отношения к свидетельству, бывает иногда очень опасно, особенно теперь с точки зрения г. Архипова, который, как мы видели, находит ложь и обман в обществе развитыми до высшей степени. Мы поэтому с трудом верим и нашему автору, выступившему с столь «вескими и резкими обвинениями». Но допустим, что автор, хотя и слышал только об упомянутом случае, но слышал из верного источника, так что выставляемый им факт не подлежит никакому сомнению. Что же следует отсюда? Следует ли отсюда, что и вообще наше духовенство такого поведения, вследствие чего не имеет и нравственного воздействия на паствы? Автор, вероятно, и не думал делать такого заключения, но оно необходимо следует из его слов. Впрочем, не поставим этого в особенную вину нашему автору, желающему выводить на свет тёмные стороны жизни нашего духовенства. Подобные заключения составляют довольно распространённую болезнь нашего времени. Весьма нередко приходится наблюдать нам, как от одного – двух фактов делают заключение к общему положению. Замечательно только, что так умозаключают большею частию тогда, когда дело касается темных сторон жизни человека, но весьма редко в противном случае. Приведённый автором случай о рукопашном бое упившихся священников – единичный; предположим, что и помимо его бывали и бывают иногда подобные случаи, и тогда сетование вообще на неблагоповедение наших пастырей, которых число очень велико, не может быть признано справедливым. Конечно, указанный случай и подобные ему, не желательны, хотя бы и в виде единичных фактов. Мы хотели бы, чтобы все наши пастыри были достойными своего звания. Но эти желания наши справедливы и в отношении ко всему обществу христиан и должны быть только желаниями, а не требованиями. Желания эти имеют место, потому что нашему сознанию присущ идеал полного господства истины и правды, добра и любви; однакож они не могут быть требованиями, так как идеал вообще трудно достижим, а иногда и вовсе недостижим. Идеал истинного пастырского общества есть предмет стремлений для нашей церкви, и она, действительно, стремится к нему. В настоящее время мы смело можем сказать, что наша церковь имеет у себя несравненно более достойных пастырей, чем в прежнее время. Мы утверждаем это и на основании законов исторического развития, и на основании личных наблюдений и отзывов светских людей, знакомых как с новыми, так с некоторыми из старых священников. Заметим, наконец, что в недостатке нравственного влияния некоторых наших священников на прихожан нельзя винить и наших высших представителей церкви, от которых зависит самое поставление в пастыри. Как можно наверное узнать, что тот или другой, изъявляющий желание быть священником, будет действительно достойным пастырем? Припомните общество служителей религии, находившихся под непосредственным руководством самого Господа. И в этом столь незначительном обществе, не смотря на неусыпные заботы о нём его Учителя, нашёлся недостойный член, который до того испорчен был, что, предав на смерть своего Учителя Господа, готов был однако лобзать Его. Чему же удивляться, если в настоящее время, среди такого значительного общества, какое составляют пастыри всей вашей православной церкви, встречаются такие явления в жизни духовенства, какие не желательны и вообще в жизни христианина, и тем более пастыря?!

Вопрос о материальном обеспечении не перестаёт занимать наше духовенство, и не перестанет, конечно, занимать до тех пор, пока не разрешится удовлетворительно в практическом смысле. Голод – не такое чувство, чтобы заглохнуть ему с одних слов и не заявлять о себе неприятными ощущениями для желудка, не заставлять человека протягивать к каждому встречному и поперечному руку с обычною фразою: «подайте Христа ради». Тогда только голодающий перестанет обращаться за милостынею, когда он будет сыт. Тогда и духовенство наше перестанет надоедать обществу разглагольствиями о крайней скорбности своего материального быта, перестанет строить разные проекты и предположения о том, где бы и как достать лишнюю копейку для пополнения своего скудного бюджета, когда материальный быть его практически улучшится по крайней мере настолько, чтобы можно было назвать его сносным.

Но при всех проектах и изысканиях касательно улучшения своего быта духовенству приходится биться, как рыбе об лёд, повторять зады и переходы; иначе, впрочем, и быть не может. Духовенство предоставлено в этом случае почти исключительно самому себе. Что же может сделать оно, когда к тому же все говорят, что в нём замечается отсутствие инициативы и крайний упадок самодеятельности? Но дело обеспечения духовенства имеет такой инертный характер, что его не подвинет никакая инициатива и никакая энергия, если духовенство в этом случае останется предоставленным самому только себе: потому что ни под ногами у него, ни даже близ него нет такой твёрдой почвы, на которую оно могло бы при этом стать. Почву эту, ведь, нельзя же измыслить; но если бы мысль и дала в этом блестящие результаты, все-таки она останется одной мыслью, если не помогут ей, от кого это зависит, получить практическое осуществление. Насколько духовенство в изыскании способов своего обеспечения беспочвенно, можно судить по тем источникам, из которых черпает оно своё скудное содержание с начала своего существования и до сего дня. Ненужно, полагаем, много говорить о том, что главный источник содержания его не имеет под собою никаких устойчивых подпор. Своё содержание духовенство получает главным образом от прихожан, пользуясь от них платою за каждое требоисправление. Плата эта по закону должна быть вполне добровольная; и как бы она ни была мала и не соответственна трудам духовенства, оно не имеет никакого права не только остановить совершение требы за неоплату труда; но и припросить что-нибудь к скудному вознаграждению, не поставляя себя в опасность подвергнуться суду за мздоимство и вымогательство. Нужно сказывать ещё спасибо за то, что пока хоть что́-нибудь, да платят ему; а то, ведь, могут и совсем не платить, а на неплательщиков нет суда. Духовенство не только не имеет никакого права жаловаться на неуплату вознаграждения ему за требоисправления никакому суду, а не может даже отказать своему неплательщику в своём труде и на будущее время, не подвергаясь за то взысканиям.

И однако, как ни не положителен настоящий источник содержания, тем не менее духовенство по неволе обращается в своих думах и проектах о лучшем обеспечении опять-таки к этому источнику, как пока единственному. В 1877 г. донским депутатским съездом составлен был протокол о введении определённой таксы принтам за требоисправление, как средстве, служащем к улучшению быта духовенства. Однако донская консистория, куда проект был представлен, не утвердила его, мотивируя своё неутверждение между прочим тем, что казаки, без сомнения, не захотят подчиниться требованиям епархиального начальства при введении означенной таксы, что такса не освободит причты и прихожан от неудовольствий, что для введения её нет законной почвы (Церк. Вест. 1879 г. № 8). И нельзя не сознаться, что консистория поступила вполне разумно.

В самом деле, чтобы определённая такса за требоисправление могла войти в практику и принести в деле обеспечения быта духовенства пользу, на это необходимо, кроме желания и постановления духовенства, – добровольное согласие прихожан; иначе установление таксы не пойдёт далее бумаги. Но добровольного согласия от прихожан на установление этой таксы добиться-то и нельзя. Раз, что такса принесёт народу обязательный налог; а народ наш всякий налог, как бы он незначителен ни был, не особенно любит. Да, впрочем, кто же и любит налоги? А второе – народ очень хорошо понимает, что добровольная плата за требоисправления, существующая в настоящее время, подчиняя духовенство народной воле, может быть, смотря по обстоятельствам, безапелляционно уменьшаема и увеличиваема, чего нельзя уже будет сделать с определённою таксою, утверждённою народным приговором. Кто же велит ему связывать себя таксою, когда без неё дело обходится и выгоднее для кошелька, да и причт церковный можно держать более или менее в руках? Если духовенство бедствует, то народ наш, вероятно, потому что своя рубашка к телу ближе, не хочет помогать ему.

В настоящее время и там, где прихожане добровольно обязались приговорами или платить духовенству определённую ругу в добавление к его доходам, получаемым от треб, или приобрести и ремонтировать причтовые постройки, приговоры за частую не исполняются: добавочная руга не платится, постройки не ремонтируются, и пастырям, при всем нежелании, приходится ведаться с своими духовными детьми у мировых судей. Как же тут думать об установлении определённой таксы? Конечно, таксу можно установить помимо воли и согласия народа. Не будем входить в суждение о том, насколько это будет справедливо; а положим – такса установлена и получила утверждение епархиальной власти. Для кого же это установление и утверждение будет обязательно? Народ в административном и законодательном отношении стоит вне ведения епархиальной власти, и, следовательно, постановление этой власти для него не имеет силы закона и ничуть не обязательно для него. Указывая на таксу, вы будете требовать с крестьянина за требоисправление, примерно, 3 р.; а он будет говорить, что никакой таксы не знает; а знает, что по-прежнему обычаю платился за эту требу рубль, и будет предлагать вам этот рубль; и пошла торговля. Но дело в том, что в вознаграждение за необязательную требу, примерно, за молебен, панихиду, вы ещё можете настаивать на своей таксе; хотя этого не должно быть, и, в случае несогласия с неподатливым прихожанином, можете отказать ему в исправлении этой требы потому самому, что треба необязательная и может быть исполнена, и нет. Но попробуйте-ка отказать в напутствовании больного, в крещении младенца, в погребении умершего! Вы указываете на таксу; а вам говорят: больной при смерти, младенец слаб; и если вы не хотите рисковать ответственностью пред Богом, своею совестью и законом, то по необходимости бросите свою таксу и поспешите для исправления требы. Если вам дадут за напутствие больного 3–5 к. и 10–15 к. за крещение, скажите спасибо; а то можете и так уйти. Если на основании своей таксы вы вздумаете подать на неплательщика за требоисправление жалобу мировому судье, то мировой судья вашей жалобы не примет, на том простом основании, что о подобных таксах ни в законе, ни в уставе о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, нет ни единого слова; распоряжение же епархиальной власти для мирового судьи не обязательно. Так и остались вы с своей таксой ни причём; хлопот она наделала вам много, но ничего, кроме неприятностей, не принесла.

Для того, чтобы такса имела какое-нибудь значение, она наперёд должна иметь силу закона, санкционированного правительством. Но и тогда не избежать неприятностей. При этом нельзя указывать на существование таксы для мировых судей и нотариусов, и приводить параллели между нею и таксою для духовенства, потому самому, что сферы деятельности первых и последнего различны. Деятельность первых вращается в сфере административной формы и касается внешней социальной жизни; деятельность второго вращается в области религиозно-нравственной, и касается внутренней духовной жизни христианина. По различию сфер деятельности мировые судьи и нотариусы с одной стороны и духовенство с другой стоят по отношению к народу, естественно, в различных отношениях. Те – чиновники, а священники – пастыри и духовные отцы, руководители своих пасомых в их духовно-нравственной жизни. Те – совершители гражданских актов, касающихся внешней материальной жизни; священники – совершители божественных таинств и церковно-религиозных обрядов, раздаятели Божией благодати во спасение души верующего. Отсюда само собою понятно, что то, что дозволено и законно для одних, может быть недозволенным и стоять вне закона, если не гражданского, то нравственного и божественного, для другого. Мировой судья, нотариус наперёд могут сказать, что совершение такого-то акта, сделки, по таксе стоит «столько-то», иначе акт не может быть совершен. И это вполне естественно и законно в лице судьи или нотариуса. Но тоже самое в лице священника может быть не только неестественным и незаконным, а и противонравственным, преступным, безбожным. Что бы вышло, если бы священник сказал своему прихожанину: совершение крещения младенца, напутствие больного, погребение умершего по таксе стоит «столько-то», иначе религиозный акт не может быть совершён? Не было ли бы это крайним оскорблением религиозно-нравственного чувства? Не было ли бы это выражением со стороны священника грубого материально эгоистического чувства, свидетельством крайнего упадка нравственности, положительного отсутствия страха Божия, просто безбожием? Но мы не думаем, чтобы священник когда-нибудь дошёл до такого огрубения, чтобы дозволить себе подобные вещи. А в таком случае к чему послужит такса, хотя бы и санкционированная правительством? Ведь и при существовании таксы прихожанин может не заплатить за труд священника; а священник не может отказать ему в исправлении требы. Правда, в таком случае по совершении требы священник совершенно в праве обратиться на неплательщика с жалобою к мировому судье, и судья не вправе будет отказать ему в удовлетворении его просьбы. Но что же выйдет тогда, когда неплательщик окажется несостоятельным?.. Как посмотрят на такого пастыря его пасомые? Не говорите при этом о юридической законности действий пастыря; чувства человеческого сердца возбуждаются и существуют нередко по своим особенным законам, не подходящим под правила закона писанного. И стал такой священник поперёк той дороги, по которой он должен вести своих пасомых. Не даром же св. апостол Павел не хотел пользоваться от просвещённых им светом христианства даже тем, что было вполне законно, чтобы не вышло из этого преткновения его слову.

Само собою разумеется, что обязанность обеспечивать жизнь пастыря лежит на пастве; но установлением нормы в плате за требоисправления делу обеспечения не поможешь, если народ на это не согласится. Дело обеспечения следовало бы поставить иначе. И оно действительно стало бы иначе и принесло добрые результаты, если бы наши земства ближе к своему сердцу приняли вопрос об обеспечении быта духовенства. Но об этом не мало уже говорили и в публицистике; вопрос об обеспечении быта духовенства поднимался и в земских собраниях; но остался без решения. По неволе, не видя иного исхода, духовенство и теперь обращается в тем же источникам своего содержания, которые существуют все в том же при том виде, от начала принятия Русью христианства, варьируя их на разные лады. Но все ничего путного не выходит. Да ничего и не выйдет, если духовенство, бросив все нормы, не постарается возбудить в народе постепенно угасающие в нём религиозные потребности, не позаботится приобрести у него доверия и сочувствия к себе. Нам возразят, что сделать это не легко и вдруг невозможно. В этой истине мы уверены, быть может, более, чем другие, имея в виду свои собственные и чужие опыты. Пройдут десятки лет, пока это может сделаться; многие пастыри проглотят ещё не одну слезу, выжатую из глаз тесными обстоятельствами, проведёт не одну бессонную ночь с думами о куске насущного хлеба для себя и своих семейств. Но что же делать?.. Ведь насильно мил никому не будешь. И возбуждение религиозных потребностей в народе, приобретение у него любви, доверия и сочувствия остаётся у пастырства пока единственным, верным средством хота не много помочь беде. Мы не ожидаем от этого средства очень многого, не думаем, чтобы чрез это значительно возвысилась плата духовенству за требоисправления; но ожидаем, что чрез оживление религиозных потребностей увеличится число треб необязательных, которые, естественно, так или иначе будут оплачиваться. В особенности оживление потребности поминовения усопших даст по местам духовенству довольно значительный, при настоящем необеспечении его, и самый справедливый доход, лишь бы дело поминовения поставлено было добросовестно и правильно. Разумеется, труда для духовенства тут будет не мало, и оплачиваться будет он все-таки не соответственно себе; но где же взять такого труда, который в материальном отношении был вполне бы производителен? Все же лучше трудиться и хоть что-нибудь да получать за труд, чем не трудиться и терпеть материальные лишения. По крайней мере опыты, добытые нами, свидетельствуют, что, при добросовестной постановке дела поминовения, приход в 500, примерно, душ муж. п. может дать причту лишних 150 р. – очень маленькая сумма; но для тех, у коих доходы считаются грошами, да копейками, едва ли эта сумма незначительна? Мы знаем священников, которые служат сорокоусты за 8–6 р., годовые за 1 р. 50 к. – 1 р.; заказные обедни за 20–15 к. и не раскаиваются в своей нетребовательности в плате за труд. Известно нам и то, что в приходах при 500 д., где существует поминовение, доходов причтом получается больше, чем в тысячных приходах, в которых нет поминовения. Повторяем: все это не может значительно поднять материальное благосостояние духовенства; но пока тянется нескончаемый вопрос об обеспечении, что-нибудь да делать, чтобы кое как перебиваться изо дня в день.

Священник Павел Руновский

Каждый день идёт толпами

Православный в Киев люд,

Все с сумами за плечами –

В них сухарики несут.

Для чего из стран далёких

Нашей матушки – Руси

Идут в рубищах убогих

Молодёжь и старики?

Для чего они уходит

От работы и семьи?

Что в душе своей уносят

Из своей родной земли?

В самом деле: вот старушка

Вместе с дочкой, с стариком,

На земле спят без подушки,

Без постели, под дождём.

Корки чёрствые с водицей

На пути они едят,

Загорели у них лица,

Ноги с устали болят.

Вот одна другой подруге

Со слезами на глазах

Говорит: «хоть мы старухи,

А живём всегда в грехах.

«О, сподоби, Божья Мати,

В лавре Киевской побыть!

Мы привыкли согрешати,

Души тёмные губить.

«Там угодники святые

Почивают много лет,

Целят немощи плотские,

Избавляют нас от бед».

И не сутки, не недели

Богомольцы так живут:

С одним хлебом без постелей

Долю горькую несут.

Но их вера то святая

Заставляет все забыть.

О, ты, Русь моя родная,

Как тебя не полюбить!

Вот идут они обратно

В край свой милый дорогой,

Укрепившись благодатной

В вере силою святой.

Кто несёт из них икону,

Кто хоругви, кто свечей,

И расскажут они дома

Посреди своих семей: –

Где ходили – побывали

По святым Руси местам,

Что хорошего видали

По деревням, городам.

И крепится в людях вера

Все сильнее каждый час;

Крепни, крепни Русь всецело,

Защитит Бог вечно нас!

Все усилья супостата

Никогда не сокрушат

Русь тебя – моя отрада,...

Много ждёт тебя народ!

Н. Плетнев

Должно честно всем трудиться!

Кто надеждами живёт,

Или будет все лениться,

Тот и с голоду помрёт.

Кто ж в труде часы проводит,

В тот дом голод не войдёт;

Он в окно хоть и посмотрит,

Но тотчас же отойдёт.

Если хочешь быть богатым,

Деньги крепко береги;

Не являйся тароватым

На все прихоти свои.

Береги свой труд на нужды

И для старости своей:

Старость ставит нас без службы

И без ясных жизни дней.

Н. Плетнев

Только что вышла в свет книга: «О Святом Евангелии и о святых евангелистах», с указателями евангельских чтений и евангельских событий. Составил свящ. Никифор Каменский, законоучитель Казанской учительской семинарии. Цена 25 к., а с пересылкою 30 к.

У того же автора продаются его сочинения.

1) Изображение Мессии в псалтири. Экзегетико-критическое исследование мессианских псалмов, с кратким очерком учения о Мессии до Давида. Казань. 1878 года. Цена 2 р., а с пересыл. 2 р. 24 коп.

2) Современные остатки языческих религиозных верований и обрядов у Чуваш. 1879 г. Цена 20 к., с перес. 25 к.

3) Пред изображение Иисуса Христа в псалтири. Казань. 1879 г. Цена 5 к.

Дитя в своём умственном развитии идёт от наглядного к отвлечённому, от известного к неизвестному. Первоначально дети не могут усваивать того, что не произвело впечатления на их органы внешних чувств, и лишь шаг за шагом, постепенно, чрез сравнения наблюдаемых явлений, восходят до общих понятий. За долго до методического изучения отдельных предметов в школе дитя уже приобретает первоначальные сведения из них путём опытным, наглядным. Дитя уже изучает арифметику, не зная о существовании её, как науки, когда научается различать, что значит мало или много, считать до 10, замечать, что три больше двух, что единица, приложенная к трём, составляет четыре и т. д. Введением изобретает их; для мальчика не столь важно знать предметы, как получить вкус к ним, узнать способы, методы их изучения, чтобы самому применять их впоследствии. В этом возрасте важнее всего приучить его сосредоточивать и долго удерживать своё внимание на каждом предмете». Однако, Руссо был только теоретик – осуществление и развитие его мыслей о правильном обучении принадлежит не ему. Широкое применение идеи наглядного обучения к самому делу находим в деятельности Базедова и Рохова. Базедов в 1774 г. основал в Дессау школу на новых началах, известную под именем филонтропина; его «Элементарное руководство» построено на принципе наглядности. Рохов внёс наглядные упражнения в сельскую школу; он поставил в основу всего обучения родной язык и наглядные уроки переработал в особый учебный предмет, названный им «упражнениями разума и мышления».

Дальнейшая разработка идеи наглядного обучения в связи с умственно-словесными упражнениями принадлежит Генриху Песталоцци, который вполне разъяснил важность наглядного обучения и справедливо поэтому называется отцом современной педагогики. Сущность его системы, по Дистервегу, заключается «в воспитании самостоятельности посредством наглядного познания». Сущность же наглядного обучения, по Песталоцци, состоит в сознательном восприятии впечатлений, производимых внешними предметами на наше чувство; а полезность его безусловно связывается с упражнениями в речи. Песталоцци разделяет наглядное обучение на три отрасли: 1) учение о звуках или средство развивать органы речи, приводящие к искусству чтения; 2) учение о словах, средство изучить названия разных предметов и их признаки; 3) учение о речи или средство научить дитя ясно выражаться обо всех известных ему предметах, так как оно должно обогатить его ум ясными представлениями и понятиями. – Из педагогов настоящего столетия, специально разрабатывавших метод наглядного обучения, каковы: Грассман, Вурц, Денцель, Гразер и др., особенного внимания заслуживает Адольф Дистервег. Дистервег соединяет все, до него разъединявшеся, существенные стороны наглядного обучения: сообщение начальных сведении реальных наук, образование и развитие мышления и языка детей, развитие внешних чувств. План его наглядных упражнений, как он изложен в его сочинении: «Начатки школьного обучения», делится на два отдела: первый заключает в себе знакомство с предметами, находящимися в классной комнате; второй отдел представляет начатки естественной истории родиноведения.

Краткий исторический очерк идеи наглядного обучения красноречиво свидетельствует, что важность наглядного обучения единогласно признается всеми педагогами, хотя и нет между ними согласия во взглядах на сущность его. Важность наглядного обучения можно видеть также из той цели, к которой оно стремится и которую часто достигает. Цель наглядного обучения – прежде всего возбудить в детях наблюдательность, или способность останавливать в течение значительного времени своё внимание на предметах, подлежащих внешним чувствам, и воспринимать от этих предметов впечатления ясные, раздельные и точные. Наблюдательность же в деле умственного развития человека имеет большее значение: наблюдательность даёт факты, – факты вызывают на обобщение, сравнение, путём которого мы делаем выводы, заключения и развиваем в себе способность обобщения. Вторая цель наглядного обучения – уяснить в сознании детей представления о предметах путём созерцания самых предметов и развить в детях способность в ясных, точных выражениях излагать свои представления о них; иначе: «развязать язык детей», развить в них дар слова. Дитя учится языку из уст матери и под влиянием той среды, в которой оно выросло; родной язык оно усваивает вследствие переимчивости, из подражания, притом усваивает язык уже готовый, созданный в течение столетий целым народом. Понятно, что усвоение языка дитятей не может быть вполне сознательным: в языке его существует множество слов и понятий, значения которых оно не сознает, не понимает, – множество слов, с которыми оно не соединяет соответствующих представлений и понятий. Вот эти-то ошибки и неточности в языке дитяти и должна исправить школа, так как без этого нельзя ожидать надлежащих результатов от обучения. Самое исправление ошибок и неточностей в языке, или, яснее, приучение детей к составлению верных, ясных и точных представлений о предмете, и в тоже время к уменью соединить эти представления с названием предметов не иначе возможно, как путём наглядности. При занятиях наглядным обучением из непосредственных созерцаний предмета учитель заставляет ученика внимательно изучить признаки предмета: его качества, части, цвет, форму и пр. Образ, оставляемый предметом в душе ребёнка чрез созерцание его, и составляет представление о предмете; слово же, служащее названием предмета, есть как бы условный знак для обозначения представления. Преследуя цель – научить соединять слово с представлением, учитель старается чрез слово вызвать в сознании учащегося представление, а для этого часто достаточно сделать несколько вопросов.

На вопросы: с чего начинать, как вести и долго ли продолжать наглядное обучение, чтобы оно достигало своей цели, педагоги отвечают различно. Иначе сказать: методика наглядного обучения ещё вполне не выработана, система его ещё чрезвычайно неопределённа и запутана. Песталоцци, напр., советует начинать наглядное обучение беседою о человеческом теле, о его частях, их сходстве, различии и пр., Гразер – беседою о доме с его частями и принадлежностями; Дистервег – о предметах, находящихся в классной комнате. Указанное Дистервегом начало, нам думается, можно предпочесть прочим. Предметы классной комнаты находятся не только пред глазами нового ученика, но и способны особенно возбуждать его внимание и дать обильный материал для наглядного обучения. С целью сообщить крайне неразвитым, бедным понятиями и словами и смущённым новою обстановкою ученикам понятие о главных порядках школьного обучения и провести в их сознание такие начальные понятия, с которыми придётся сталкиваться на первых уроках рисования, чтения и письма, как то: правая и левая сторона, вверх – вниз, вперёд – назад, рядом – подле, вблизи – вдали, тихо – громко и т. д., учителю естественнее всего начать свой разговор с детьми, свои беседы с ними – беседою о новой обстановке, в которую они попали из родного дома. Учитель может начать беседу с учеником вопросами: откуда он пришёл, где живёт, что делал дома, где теперь сидит, за чем сюда пришёл, что мы будем делать в этой комнате, что у него под ногами – внизу, над головой – вверху, справа и слева, спереди и сзади. Когда названы все предметы в классной комнате, учитель заставляет перечислять их; спрашивает, все ли эти предметы есть у детей дома, причём ученики перечисляют как те, так и другие. От названия предметов переходят к рассматриванию каждого отдельно, замечая в каждом: части, форму, цвет, материал, положение, назначение. В связи с этими предметными уроками, сближающими детей с новой обстановкой, полезно вести, – как для оживления занятий и удовлетворения естественного стремления детей к действию, так и в видах подготовления их к письму, – рисование по клеточкам. Учитель рисует на доске, разграфлённой крупными квадратами, окно, стул, стол, спрашивает, на что похожа нарисованная им фигура, обращает внимание детей на самый способ, как он рисовал эту фигуру и, наконец, заставляет их самих нарисовать туже фигуру на своих досках. За рассматриванием предметов классной комнаты идёт рассматривание предметов, с которыми дети уже знакомы из жизни, их окружающей. Здесь целью является не столько сообщение новых знаний, сколько уяснение, приведение в порядок и выражение посредством точной, правильной и складной речи тех знаний, которые уже имеются в уме ребёнка, но не сознаны им, потому что он никогда не отдавал в них отчёта, никогда не группировал, не объединял их. Предметами для таких наглядных упражнений могут служить животные, растения, камни – эти любимцы детей, с которыми они весело проводят досуг свой, о которых с удовольствием слушают и сами рассказывают сказки. Дети с удовольствием, напр., гоняются за птичками, пчёлками, разговаривают с лошадью, пересыпают песок, бросают камни, садят цветы... Несколько местных птиц, рыб, минералов, могут рассмотрены на первый раз в самых общих чертах, путём непосредственного наблюдения и только в крайности посредством рисунков. Когда дети поймут, как надо наблюдать, на что обращать внимание, как взяться за дело, возможно допустить, чтобы они рассматривали какое-нибудь домашнее животное дома, вне школы, и эти вне классные наблюдения сделать предметом классных бесед, при помощи рисунков, но лучше выбирать такие предметы, которые можно приносить в класс. Для каждого урока учитель должен составить предварительно программу. Так, напр., при рассматривании кошки, учитель задаётся, примерно, такой программой: где можно видеть кошку? какие части её? форма головы, туловища? ноги? хвост? когти? Чем покрыта? Как двигается? Какой голос? чем питается? Для чего кошку держат в домах? – От животных, растений, минералов наглядное обучение может перейти к предметам обыденной жизни, служащим для удовлетворения первым потребностям человека, для питания и надлежащего содержания его тела, каковы напр. мука, соль, мясо, вода, мыло. В этом случае материалы, взятые из природы, являются в применении к человеческой жизни, приспособленными к её потребностям. При рассматривании их, учитель должен стараться об образовании в уме детей понятия о силе человеческого ума и труда, обращающего в пользу человека окружающую его природу. Наконец предметом наглядного обучения может быть сам человек. Переход от предметов природы и искусства, созданного человеком, к человеку, как центру и природы, и обучения (потому что все изучаемые предметы важны настолько, насколько они имеют отношение к человеческой жизни), можно считать вполне естественным. Дистервег не соглашается с теми педагогами, которые совершенно исключают рассматривание человеческого тела из круга первоначального изучения. Человек и его тело, по Дистервегу, – отличное средство, могущее служить для возбуждения наблюдательности детей и представляющее обильный материал для обогащения детей весьма важными первоначальными сведениями. «Во время этих уроков, говорит Дистервег, учитель своими словами, тоном и обращением так действует на детей, что они рассматривают своё тело, как священный храм; он самым тщательным образом избегнет всего, что может привести в смущение чистое детское чувство. Кто не имеет такта в этом смысле, того не следует пускать в класс».

Продолжительность наглядного обучения, время окончания его, в каждом данном случае, по отношению к каждому ученику, каждому классу и т. п., определяются многими обстоятельствами. Главным образом и прежде всего продолжительность наглядного обучения определяется степенью развитости ученика, поступающего в школу. Понятно, что для ученика менее развитого потребуется более продолжительное наглядное обучение, чем для более развитого; но вообще, чем оно менее спешно, тем лучше. В иностранных школах, куда поступают дети почти одинаковой степени развития, считают полезным вести это обучение от одного до двух лет. Но такая продолжительность наглядного обучения невозможна у нас, так как с одной стороны время, которым располагает наша народная школа, очень ограниченно, а с другой родители учеников нашей народной школы обыкновенно желают, чтобы дети их выходили из школы как можно скорее. В наших народных школах можно посвятить наглядному обучению только ряд первых уроков, по поступлении новых учеников в школу, а затем для них ежедневно уделять в школе хотя часа два во все время, пока ученики обучаются собственно грамоте. Как скоро они выучатся достаточно свободно читать и писать, наглядное обучение должно смениться преподаванием отдельных предметов при помощи книг, и переходить уже в наглядность обучения – одно из качеств обучения или преподавания, в особенности элементарного. Так, преподаватель Закона Божия, желая неизгладимо напечатлеть рассказ из св. истории в памяти ученика, показывает ему картину, представляющую то, что он ему рассказал: этим самым учитель переносит ученика в тот мир, которого касалось повествование, заставляет его быть как бы очевидцем, свидетелем тех событий, о которых рассказал, тех деятелей, которых описал. Равным образом преподаватель географии для объяснения ученику того, что путник, вышедший из известного места на восток, идя постоянно прямо, вернётся к точке отправления с запада, берет арбуз и обводит вокруг него пальцем; тогда ребёнок увидит, что ему правду говорили, навсегда поймёт сказанное. Короче, всякое начальное, элементарное обучение, напр. обучение чтению, письму, Закону Божию, счету, арифметике и пр., должно быть наглядным, чтобы не сделаться отвлечённым и тем самым не перестать быть доступным детскому пониманию. Но это будет уже не наглядное обучение, как особый предмет, а лишь особая черта, сторона и качество обучения тому или другому предмету.

Не смотря на всю важность наглядного обучения, в нём возможны ошибки. Все ошибки, возможные при наглядном обучении, происходят от того, что из обстоятельного, всестороннего изучения предмета оно часто превращается в беседу по поводу предмета. Беседы по поводу предмета часто не имеют ни границ, ни цели, кроме выработки языка. Эти беседы часто не служат уяснением и развитием какой-либо мысли, а скользят с предмета на предмет, не объяснивши одного, быстро переходят к другому, третьему и т. д. Ученик, обучающийся так. образ., приучается к поверхностной болтовне, – говорить складно, красиво о многом, а в сущности, ни о чём. Понятно, что такое обучение не приучит ученика к строгому логическому мышлению, не заставит его останавливать внимание только на том, что достойно его; оно, наконец, не даст ему знания. При таком обучении, по окончании урока, ученик не может дать сознательного ответа на вопрос: что же он вынес из этого урока. Для примера возьмём один из предметов таких бесед – классную доску. Доска выкрашена, – какою краскою, как она приготовляется, где продаётся, из чего делается и проч. Доска сделана из дерева, – кто делал, как, что ещё делают столяры, какие ещё есть деревья. Словом, об этом предмете можно беседовать до бесконечности. Средства для избежания подобных ошибок при наглядном обучении предлагаются педагогами различные. Одни из педагогов, с целью систематизировать курс наглядного обучения и отдельные уроки по нему, советуют приурочивать его к обучению чтению и письму, держаться «метода нормальных слов», т. е., вести наглядные беседы о тех предметах, названия которых встречаются при обучении чтению и письму. Другие, напротив, в тех же видах, рекомендуют связывать наглядное обучение с книгою для чтения, рассматривать с детьми те предметы, описания которых представлены в книге для первоначального чтения и пр. Но такие и подобные им основания наглядного обучения не прочны, не устраняют главных ошибок при наглядном обучении: случайности и уклонений в сторону. Следуя, напр., методу «нормальных слов», придётся вести беседу то о шляпе, то о гусе, жуке, о скрипке, об иголке, и т. д. Лучшее основание для наглядного обучения предложено Грассманом. «Выбор того, говорит Грассман, о чем следует вести с детьми беседу в данное время, не может быть предоставляем случаю, произволу и минутному настроению, ибо в противном случае обучение сделалось бы беспорядочною болтовнёй «о том, о сем, а больше ни о чем»: такая болтовня ведёт только к рассеянности и поверхностности: но с самого начала занятий учитель постоянно должен иметь в виду определённую цель и стремиться к достижению её известным, наперёд определённым путём». Таким образом Грассман требует, чтобы в основе всего курса наглядного обучения, равно и отдельных уроков по наглядному обучению, лежала строгая естественная последовательность и общий план, гармонирующий с планом всего школьного обучения.

Ф. Полетаев

(Февральские книжки «Православного Обозрения», «Странника», «Душеполезного Чтения» (февраль, март), «Чтений в обществе любителей духовного просвещения» и «Православного Собеседника»).

В февральской книжке Правосл. Обозр. читатель его, между другими статьями, встретит статьи, знакомящие с самобытным проявлением русской философствующей мысли, с современным состоянием западноевропейского протестантства и жизнью русского сектантства. На этих статьях и мы остановим своё внимание.

Философия у нас, на Руси, не в моде. Правда, у нас пользуются известностью философские труды Конта, Милля, Спенсера Льюиса, но это скорее подражание западу, увлекающемуся философскими произведениями названных авторов. Что же касается до русских самостоятельных деятелей в области философской мысли, то о них или не знают, или знать не хотят... Это особенно имеет всю силу по отношению к произведениям, которые вышли из-под пера «духовных». К таким грустным, но тем не менее справедливым мыслям приходит автор статьи «Позднее слово о преждевременном деле», написанной по поводу существования в русской литературе произведения епископа Никанора под заглавием: «Позитивная философия и сверхчувственное бытие». Дело в том, что этот замечательный труд появился ещё в 1876 году (первый том, а второй в 1877), но в него никто ещё не всмотрелся, а светская печать даже и слова не сказала о нём. А между тем, как заключает автор, труд преосв. Никанора носит печать свободной, оригинальной и глубокой мысли, и потому есть «страница в истории русской философской мысли». И вот автор названной статьи предпринял представить «связное и критическое изложение того мировоззрения», которое приводится в обширном труде преосвященного Никанора. Задача пр. Никанора – поставить философию на научную почву, приложить к ней «научный» метод¹. В этом отношении он приближается к позитивизму. Но позитивизм пр. Никанора оригинален, так как он находит возможным научным путём познавать и «сверхчувственное бытие». В настоящей статье говорится о теории познания и показывается, как пр. Никанор всё человеческое познание сводит «на однообразную деятельность чувств внешних и внутренних, включая сюда и «внутреннее, душевное чувство», связанное с деятельностью всей нервно-мозговой системы и выражающееся в человеческом сознании».

С появлением протестантства воссияло, обыкновенно полагают, новое светило для человечества как в религиозном отношении, так и в умственном. Ему приписывают миссию освобождения религиозного чувства, скованного католицизмом; ему ставят в заслугу восстановление церкви в чистом образе времён апостольских; оно, говорят, свергло иго романизма, который лежал великою тяжестью на умственной жизни человечества, – оно подарило человечество «драгоценным даром» – свободою мысли, свободою исследования. Действительно, нельзя отрицать, что принципы и идеи, лёгшие в основу протестантизма, были глубоки и плодотворны. Но дело в том, что протестантство в своей реформаторской миссии зашло слишком далеко. Представители его, обрубая и обсекая сухие сучья и ветви, в пылу увлечения не заметили, что наносили жестокие удары топором и стволу, и корню. Выбрасывая за борт многое, как лишний балласт они увлеклись и по выбрасывали то, без чего протестантство стало терять жизненность. И вот новое светило оказывается только блуждающей кометой или, точнее, падающим метеором, привлекающим к себе на время внимание, но пропадающим бесследно и на время даже увеличивающим темноту ночи. В самом деле, оказывается теперь, что протестантской церкви, лишённой внутреннего единства, угрожает опасность как со стороны разъедающего неверия, так и со стороны пропагандирующего католицизма. И протестантство, желая спасти, отстоять себя, в настоящее время безуспешно хлопочет установить церковное единство, основывающееся на единстве веры, и изыскать средства противодействия католической пропаганде. В таком виде рисует современное состояние протестантства свящ. Воздвиженский, давший заглавие своей статье: «Несколько слов о современном состоянии протестантства».

Статья протоиер. Панова под заглавием: «Из современной жизни русских сектантов» может представлять живой интерес для наших читателей. Первая половина статьи прот. Панова напечатана в декабрской кн. Прав. Обозр. за прошлый год, а потому, для полноты, мы будем иметь в виду и её. Умственную жизнь сектантов почтенный протоиерей обрисовывает такими чертами. С тех пор как сектанты отделились от церкви и потеряли источник озарения, их умственная жизнь не сделала ни шагу далее той ступени развития, на какой застигло их время отпадения от церкви. Сектанты бегут от просвещения, как от заразы, ненавидят школу, как порчу нравов. Образовательный материал не расширяется у них: что сказали Аввакум с Никитой пустосвятом да отцы Соловецкой челобитной, то только и повторяют они на разные манеры. «Привыкши к мраку заблуждения, ум сектантов упражняется в одних бесплодных умозрениях..., смешивает истину с своею ложью и ложь с покинутою истиною и, потеряв чутье истины, остаётся не чувствительным к увещаниям и вразумлениям». Если присмотреться к внутренней жизни сектантов, насколько она проявляется во внешности, не трудно заметить, что и в этом отношении они живут не истинно духовною жизнью, но жизнью мнимою, какую проводят люди заживо умершие. «Здесь разум и другие высшие силы духа уже не господствуют над чувствами и другими низшими силами духа, но низшие управляют высшими; представления чувств и действия воображения становятся для ума сектантов истиною и ложью, а для воли добром и злом; здесь страсти, неуправляемые разумом, приходят во взаимную борьбу; преобладающие страсти являются господствующими над всем, что священно для духовной жизни человека». В подтверждение своих слов, автор указывает факты беспорядочной жизни окружников и противоокружников. Кроме того, он рисует безобразие прыгунов, неплательщиков и новой какой-то секты, появившейся в Вологодской губернии.

Февральская книжка Странника, кроме краткого очерка жизни русского архипастыря «Иоасафа, еп. архангельск.», принесла нам продолжение прежде начатых статей («Царство Анабаптистов и общество Меннонитов» и «Римско-католич. церковь в Америке») и ещё некоторые другие, между которыми обращают на себя внимание статья прот. Базарова «Вера, как начало нравственной жизни» и очерк Братцева «Жертвы не разумного воспитания». Но с очерком Братцева мы имеем в виду познакомить наших читателей в особой статье. А что касается статьи прот. Базарова, то, правду говоря, содержание её, по причине краткости, трудно ещё более сузить и заключить в тесных рамках журнального обозрения. Можно только сказать, что предмет её точно определяется самым заглавием: «Вера, как начало нравственной жизни». Мы остановимся только на двух статьях, и ограничимся краткой заметкой по поводу «текущей хроники» февр. книжки Странника.

В статье «царство Анабаптистов и общество Меннонитов» говорится об анабаптизме германском, и именно: о цвикауских пророках (они утверждали, что имеют в собе пророч. дух) и об основателе анабаптизма в Германии, Фоме Мюнцере. Цвикауские пророки – общество или точнее крестьянский союз, в своих социальных стремлениях ставший на религиозную почву. Они, полагают, жили мечтой о новом славном царстве, в котором не будет никаких властей и законов, но всеми будет управлять Бог; задачей же своей деятельности они поставляли устроить это царство. Мюнцер, как основатель анабаптизма в Германии, первый постарался дать определённое выражение тому, о чем прежде смутно толковалось в тайных крестьянских союзах и что ещё не вполне ясно сознавали даже цвикаусцы. Ни церкви, ни государства, пи властей, ни подчинённых, ни бедных, ни богатых, по Мюнцеру, не должно быть больше. Должно быть основано теократическое царство на началах братства и любви. Но к дверям того царства ведёт дорога через кровь и трупы, а потому воззвание: «братья, вот меч Гедеона, посланный мне от Бога!.. веруйте и побеждайте» можно сказать – резюме всех увещаний Мюнцера к своим последователям. Вследствие того на Мюнцера можно смотреть не только как на сектанта, но и как на революционера.

В статье «Римско-католическая церковь в Америке» говорится о способах, какими распространяемо было христианство в Америке, и о положении туземцев вообще и в частности туземных христиан. Нельзя безусловно хвалить поведение и образ деятельности римско-католических миссионеров в Америке: во многих местах их деятельность шла об руку с завоеваниями, а христианство проникало при содействии меча. Но всё-таки можно много указать в их деятельности и светлых сторон. Заботясь о просвещении христианством американцев, миссионеры заводили училища, устраивали всенародные катехизации. Кроме того, они проявляли самоотверженную преданность интересам туземцев, тёплое сочувствие их несчастиям и заботу об улучшении их участи. Нужно заметить, что корыстолюбивые испанцы всеми средствами старались поработить американцев. Они охотились па последних с собаками, отнимали у них собственность, лишали их свободы, обращая в крепостных, и бесчеловечно истребляли их при всяком случае. Вот тут-то миссионеры и проявили христианское самоотвержение, вступаясь за права угнетаемых.

Скажем теперь несколько слов по поводу «текущей хроники». Перепечатав в этом отделе, между прочим, статью из Руководства д. с. п. под заглавием: «Из дорожных воспоминаний (№ 52, 1878 г), хроникёр напоминает автору названной статьи известную истину, что «божественная благодать священства не оставляет священника и в то время, когда он машинально совершает богослужение». Но и машинальное или же, говоря иначе, механическое выполнение обязанностей требует, заметим с своей стороны, необходимого я соответственного внимания со стороны исполнителя. Бесспорно, что трудно требовать от священника постоянного молитвенного настроения. Но от него можно и должно требовать такого отношения к своим обязанностям, которое не говорило бы о небрежном их исполнении или исполнении нехотя. Не прав хроникёр, заподозривая автора поименованной статьи в безучастии к материальному положению духовенства. На основании «дорожных воспоминаний» нельзя заподозрить его в этом.

В февральской и мартовской книжках Душеполезного чтения одни из статей – окончание недавно начатых, другие – нескончаемое продолжение давно начатых, а третьи – цельные. Статьи, относящиеся к последней категории, следующие: «Растительность святой земли» (абрис палестинской ботаники) и «Грибы прихоти и постная пища». В последней статье нужно отметить то, что автор её, говоря о постной пище, склоняется в пользу того мнения, что и постоянно употребляемая растительная пища достаточна для питания организма, даже при напряженной умственной деятельности.

Статьи второй категории исчислены нами в предыдущем обозрении (№ 9). Остаётся теперь окончание статей: «Римский догмат о непорочном зачатии Девы Марии» и «Наши успехи». На них то мы и остановимся.

В последних двух статьях г. Субботин показывает несостоятельность доказательств Гагарина, позаимствованных им у третьего «свидетеля» – раскола. Сущность доказательства о. Гагарина «от раскола» имеет форму простого силлогизма. «Староверы не имеют никакого отношения к католикам, и их невозможно обвинять в заимствовании чего-либо у католиков. Сверх того, они до такой мелочности привязаны к старым преданиям, что не возможно заподозрить их ни в каком нововведении». Но эти-то староверы содержат учение о непорочном зачатии; следоват. это учение есть учение древне-российской церкви. Несостоятельность этих-то посылок, а след. и заключения, и показывает г. Субботин со всею строгостью логической последовательности. – Раскольники не строгие хранители православной церковной старины. Те пункты учения их («догматы»), в которых согласны все раскольники, к какой бы секте они ни принадлежали, не древни: они не восходят раньше XV в., и представляют 55status quo русской церкви времён Никона. А это status quo было таково, что потребовалось его исправление. Что же касается до частных сектантских учений, то здесь обнаруживается совершеннейшее пренебрежение древне церковными и древне отеческими преданиями. Не состоятельна также и меньшая посылка. В «Уставе белокриницкого монастыря» действительно встречается учение о непорочном зачатии. Но о. Гагарин слишком много придаёт значения этому документу, назвав его «profession de foi старообрядцев». Если бы кого-либо из староверов спросить, относится ли к числу их верований учение о непорочном зачатии, то он или не понял бы спрашивающего, или ответил бы, что такого учения не содержится. К тому же нужно прибавить, что учение о непорочном зачатии в «Устав» инока Павла перенесено из челобитной Никиты пустосвята, в которой он, с предзанятой целью во чтобы то ни стало обличить в ереси церковь православную, старался показать, что напечатанное в «Скрижали» изречение о Пресвятой («скверна прародительна бяше в ней») еретическое. Нечто подобное встречается ещё и у Лазаря. По он говорит только о том, что Дева Мария «от рождества своего не имела скверны». Ясно, поэтому, что даже и эти свидетели, о существовании которых, впрочем, Гагарин и не знает, не оправдывают его мнения. Если же ложны посылки, то ложно и заключение, – что раскольники содержат учение о непорочном зачатии. В заключение своего обстоятельного исследования г. Субботин доказывает, что учение православной церкви о причастии непорочной Девы первородному греху не кальвинское измышление, пересаженное из Константинополя на русскую почву, но самое древнее учение восточной церкви.

Статьи Владимирского также останавливают на себе внимание читателя. Озаглавив их «Наши успехи» и заметив, что это «обзор открытий и улучшений в науке и жизни», он к концу трактует уже не об улучшениях... Такой переход, пожалуй, и возможен, но в этом случае заглавие статьи «Наши успехи» не вполне точно. Кроме того, заканчивая свой обзор, автор ставит вопрос: «какой вывод всех предыдущих заметок и размышлений?» – Очень печальный: «далеко ещё нам до господства и обладания!» Впрочем, полагаем, став на точку зрения автора, все это легко поправить. Он говорит напр., «что машины оставили множество рук без работы, – отсюда конкуренция рабочих и понижение до нельзя заработной платы. Вследствие того глухая вражда рабочих к капиталам, стачки, социализм, пролетариат со всеми пороками и преступлениями, на которые толкает голод». Всему тому, как видите, причиною машины... Так что же? – стоит только уничтожить эти машины, и все поправится!..

Если мы так мало уделили внимания январской книжке Чтений в Обществ любителей духовн. просвещения, то было бы большою несправедливостью отнестись также и к февральской. Здесь читатель встретить статьи, которые знакомят его с положением церковной иерархии в древне-вселенской церкви и с положением нашего духовенства в век Алексея Михайловича; встретить он также статью, имеющую целью познакомить с религиозными воззрениями русского народа, а это не бесполезно и для пастырей, которые близко всего стоят к народу. Статьи, трактующие указанные нами предметы, суть следующие: «Избрание философа Синезия в епископа Птолемандского», «Иоаким, патриарх Московский» и «Очерк происхождения и развития эсхатологических идей и образов на востоке, переход и влияние их на народное религиозное миросозерцание в древней Руси».

Избрание неоплатонического философа Синезия в епископа Птолемандского – один из тех эпизодов церковной истории, которые так неопровержимо свидетельствуют о могуществе и жизненности церковной иерархии в IV и V веках. Вот какими чертами характеризует положение её один наш отечественный историк (Ешевский). «Проходя мыслию грустную историю разложения древнего государственного быта и цивилизации, нельзя не поразиться той резкой противоположностью, которая заметна между духовным и светским обществом. Пред нами открывается как бы новый мир, богатый жизненными силами, залогами долгой и славной будущности. На каждом шагу историк этого тяжёлого времени встречает в организации церкви, в деятельности её членов прочность и силу, отсутствие которых так сильно замечается в политической и умственной деятельности светского общества». Это могущество церкви обусловливалось как прочностью церковной организации и высокими нравственными качествами священства, так и материальным благосостоянием церкви. Не таково положение нашей церкви и состояние церковной иерархии в век Алексея Михайловича. Правда, пред нами выступает величественный образ патриарха Никона и светлый образ патриарха Иоакима. Но, стоит всмотреться в тогдашнее положение нашего духовенства и легко приметить, что это положение было незавидное. Статья «Иоаким, патриарх московский», изображая это незавидное положение нашего духовенства в древней Руси, представляет особенный интерес для читателей, желающих познакомиться с этим предметом. Мы заметим только, что главною задачею деятельности патриарха Иоакима было – улучшить положение духовенства и поднять его нравственное состояние.

Г. Сахаров в статье «Очерк происхождения и развития эсхатологических идей»... знакомит читателя с народным решением тех вопросов, которые занимают человечество, на какой бы степени культуры оно ни стояло. Так как эсхатологические народные воззрения имеют отношение к догматическому выражению учения о последних чудесах мира, то мы полагаем, что очерки, в роде того, какой предлагает г. Сахаров, не бесполезны для догматиста. Но они не бесполезны и для пастырей, так как они по подобным очеркам могут знакомиться с религиозными народными воззрениями. При этом мы заметим только, что заглавие «Очерки» г. Сахарова не совсем точно: оно не обнимает собою всего содержания статьи, не смотря на свою видимую обширность. Заглавием: «Очерк происхождения и развития эсхатологических идей и образов на востоке, переход и влияние их на народное религиозное миросозерцание в древней Руси» – исключаются эсхатологич. идеи и образы запаса. Между тем автор никак не мог умолчать об этих последних, так как многие из них, по его же словам, «самостоятельны» и притом переходили и к нам через западных славян. Кроме того, в статье попадаются противоречия. Так автор говорит: «можно положительно сказать, что христианск. эсхатологич. идеи возникли на почве национально-иудейских представлений о Мессии и Его царстве», а за несколько строк раньше он сказал: «до христианские (значит и языческие, а не иудейские только) народные традиции давали материал» для выработки эсхатологических же воззрений. Через 16 страниц мы встретим: «легендарные сказания о кончине мира начали появляться, несомненно, с самых первых времён христианства... на почве иудейских и языческих представлений»...

Февральская книжка Православного Собеседника принесла две новых статьи и продолжение некоторых прежних. Новые – «Заметки о жизни высокопр. Филарета, митроп. киевск.» и «Наука и учёные люди в русском обществе» Милославского. Последняя написана по поводу толков, возбуждённых г. Михайловским и профессором Цитовичем. Продолжение составляют «Очерки древнего христианского искусства по памятникам подземного Рима» и приложения, уже указанные нами. В статье «Очерки древнего христианск. искусства» рассматриваются символические живописи. Останавливаться на них не находим нужным, так как и в «Руководстве для сел. паст.», за 1870 г., по этому вопросу были обстоятельные статьи Озерецкого, каковое достоинство признает за ними и сам автор «Очерков».

Э.

Кому из нас не случалось слышать о «блуждающих огоньках», появляющихся по ночам на кладбищах, в лесной чаще на болотах и вообще в сырых местах. Народное суеверие смотрит на эти огоньки, как на души людей, умерших без покаяния и скитающихся по сырой земле.

Лучший путь узнать, что это за «огоньки», заключается в том, чтобы воочию познакомиться с ними. Для этого выберем тихую летнюю ночь и пойдём на кладбище. Вот над этой могилой поднимается маленький голубенький огонёк... Прошло несколько мгновений, и он начал колыхаться и перебегать с одной могилы на другую. Вот ещё огонёк: он пробежал перед нашими ногами и потух, распространив в воздухе запах гнилой рыбы.

В сырую погоду мы увидим много таких огоньков, особенно много можно их видеть после обильного дождя.

Налюбовавшись красивою игрою этих огоньков, вернёмся домой и постараемся искусственно воспроизвести эти красные огоньки. Отломим осторожно кусок фосфора (сделаем это под водой, ибо фосфор имеет способность самовоспламенения при соприкосновении с воздухом) и положим его в маленький графинчик, закупоренный пробкой, через которую проходит трубка, открытый конец которой проведён в чашку с водой. Если открыть пробку, облить фосфор раствором щёлока и вновь составить прибор по-прежнему, то, при лёгком подогревании, начнёт выделяться газ, носящий название фосфористого водорода. Этот газ обладает отвратительным запахом гнилой рыбы (тем самым, который распространяется от потухшего блуждающего огонька) и замечательным свойством самовоспламенения. Вот уже наш газ начал отделяться. Из ванны вылетают туманные кольца молочного цвета, которые, взлетая, воспламеняются. Фосфористый водород образуется в природе при гниении всевозможных веществ. Вот почему он преимущественно развивается на болотах и на кладбищах. Если дать возможность образоваться этому газу ночью и в месте, где сквозной ветер может относить кольца, – то мы увидим явление, называемое «блуждающими огоньками». Так как эти огоньки являются в местах, удалённых от людских жилищ, то это самое сильно поддерживает суеверное объяснение происхождения блуждающих огоньков.

К тому же, по справедливой поговорке – «у страха глаза велики», напуганное воображение суеверных людей приписывает огонькам стон, напоминающий человеческий голос...

После всего вышеизложенного очевидно, что нельзя считать блуждающие огоньки душами людей, умерших без покаяния.

А. К.

До прошедшего года упоминаемым в Евангелии местом отдохновения Иисуса Христа и беседы Его с сестрою Лазаря Марфою считали камень (известный вод названием «Камня встречи») сероватого цвета с черными жилками, почти овальной формы, высунувшийся из земли на пол аршина, лежащий к юго-востоку от селения Вифании, при проезжей кочевнической дороге в пустыню Мёртвого моря в нескольких саженях к северу. Поэтому то камень этот для указания его паломникам св. мест и был окружён, на расстоянии от него двух аршин, линией камней. Но в минувшем году новое археологическое открытие обнаружило ошибочность этого предположения и указало на подлинный «Камень встречи».

Поводом к открытию было следующее обстоятельство: на правой стороне дороги, в нескольких десятках сажень от «Камня встречи», возвышался неправильного очертания холм, видимо насыпного образования. На этот холм обратил внимание начальник русской иерусалимской миссии, и раз, проезжая мимо для осмотра развалин Раугас, расспрашивал даже поселянина, владельца холма, не пробовал ли он делать раскопок. Расспросы эти побудили крестьянина порыться в своём холме. Труд оказался не бесплодным. С первых же приёмов раскопки показалась часть стены как будто бы обрушенного свода. Затем, при дальнейшей работе, открылась стена из огромных правильно осечённых камней с горбинами по середине. Стена обнаружила постройку, обращённую лицом к востоку, а к западу оказалась полукруглая площадка, позади которой, в виде параллелограмма, площадь. Очевидно, постройка была христианская церковь с холстыми в два аршина стенами, стоящими на одну треть бывшей высоты своей, без сводаю. Об открытии этом скоро стало известно в Вифании, Элеоне и Силоаме.

Один из членов Святогорской общины, архимандрит Спиридон, поспешил купить у поселянина многознаменательный холм за 60 турецких лир, и вслед затем немедленно приступил к самой тщательной расчистке развалин. По очистке пола отрытой церкви обнаружилась у южной стены каменная плита, как видно, могила в виде продолговатого, с каменными стенками, ящика, в котором лежали незначительные остатки костей. Наконец, далее открылся, в том же церковном помосте и у той же правой стены, только аршина на два впереди могилы, камень серого цвета, неровной поверхности и овальной формы. На поверхности камня ясно сохранилось изображение креста.

Таким образом, сообразив сохранившееся в церкви предание о месте беседы Спасителя с сестрою Лазаря, становится ясным, что теперь то наконец найден истинный «Камень встречи». В настоящее время архимандрит Спиридон, как передают за верное, обращается к некоторым из известных ему лиц в России с просьбою о вспомоществовании для восстановления драгоценной развалины.

«Ист. Биб.»

Продолжается подписка на новый большой литературно-политический и художественный журнал «Иллюстрированный мир».

Единственный дешёвый большой иллюстрированный журнал в России.

Журнал выходит 1-го и 15-го числа каждого месяца со множеством художественно-выполненных гравюр. (В каждом нумере помещаются: романы, повести, рассказы, биографии, всемирное обозрение, политика, современная хроника, статьи популярно-научные и пр., и пр.)

К каждому нумеру прилагаются отдельно: 24 №№ в год – Новейшие Парижские моды с рисунками, подробным описанием их, и обстоятельною модною хроникою. Кроме того, все подписчики, когда бы не подписались, получают в течение года: несколько художественных премий в виде изящно-выполненных гравюр, отпечатанных на толстой бумаге с отдельным фоном. (Желающие получить эти премии в сохранном виде, в прочных трубках, досылают к подписной цене 1 р).

Подписка принимается постоянно и журнал высылается с № 1.

Подписная цена: на год с доставкою в С.-Петербурге и пересылкою иногородним 5 руб.

Подписка принимается: в С. Петербурге, в Редакции и Администрации «Иллюстрированного Мира», Фонтанка д. № 103, а также у всех известных в России и заграницею книгопродавцев.

Автор статьи, помещённой в «Православном Обозрении», г. Архипов, сам как бы невольно чувствует неумеренность своих жалоб и обвинений на наше духовенство, а потому говорит: «не спорим, что есть обвинения неосновательные и неуместно придирчивые»... По поэтому поводу он высказывает желание, в котором снова слышится несправедливое отношение к пастырям церкви. «Желательно, говорит он, чтобы как подобные (неуместно придирчивые), так и более резкие обвинения опровергались не столько бойким словом, сколько самою жизнью и деятельностью духовенства»! Это значит, по нашему мнению, что священник, будет ли виноват или невиноват, не должен ничего говорить в свою защиту! По отношению к виновным такое желание ещё может быть признано справедливым, а по отношению к невинным оно будет новой острой и режущей обидой.

Но у нашего обвинителя оказывается много желаний и одно другого интересней. «Желательно, говорит он, чтобы о том, когда и на какой предмет предполагается сказать слово, делалось наперёд известным всем, при малом населении, словесно, а в значительных городах чрез газеты или особые объявления. В С.-Петербургском Евангелическом Воскресном листке за 1877 г. в отделе «церковный указатель» в каждом нумере перечисляются петербургские отдельные и домовые протестантские церкви с указанием, в какие дни и часы произносятся в них проповеди, принимается исповедь и объясняется Библия. Почему бы и у нас не ввести чего-нибудь из этого?». Автор до того увлёкся добрыми обычаями протестантских церквей, что вычеркнул из практики церкви православной и то, что в ней несомненно существует и в более правильном, согласном с духом евангелия Христова, виде – разумею исповедь. И об исповеди, по мнению г. Архипова, следует делать объявления!.. Но остановимся на его желании, чтобы о том, когда и на какой предмет предполагается сказать слово, делалось наперёд известным всем, при малом населении, словесно, а в значительных городах чрез газеты или особенные объявления. Автор таким образом желает придать театральный или, так сказать, афишный характер и нашей проповеди, и нашему богослужению, на котором говорятся проповеди. Но подумал ли наш модник, что может выйти из этого? Выйдет ли отсюда больше пользы для дела спасения? При таком новом порядке, совершенно не исключается возможность для людей свободных наперёд решить для себя – идти в церковь или нет, подобно тому, как любители театральных представлений посещают театры, соображаясь с качеством той или другой оперы, драмы и т. п., а равно и с искусством актёров и актрис. Если мне не нравится имеющая быть, по афише, опера, или я уже несколько раз слышал её, то я считаю и излишним идти в театр; равным образом, если, по афише, в представлении не будет участвовать любимый мой актёр или актриса, то мае тоже не хочется идти в театр. Подобное этому должно случиться и в рассуждении церковного богослужения. Между тем, всякий православный христианин, как такой, обязан посещать богослужение с целью участвовать в общественной молитве, независимо от того, какой оратор выступит и с каким словом назидания. У нас богослужение не состоит существенно только из одной проповеди, как у лютеран, а и из молитвы, чтения слова Божия, тайнодействий и духовных песнопений, иногда успокаивающих и услаждающих душу более, чем даже хорошая проповедь. – Не будем уже долго останавливаться на том, – как это г. Архипов представляет возможным оповещение всех прихожан о времени и предмете проповеди, при малом населении, словесно. Кто бы и когда бы мог это делать? Сторож что ль церковный? Но разве автору неизвестно, что приходы-то наши состоят теперь³ весьма часто из нескольких деревень, отделённых от села значительным расстоянием, – а прихожане – люди рабочие, да притом тёмные, как утверждает это и сам автор, обвинивший пастырей церкви в невежестве народа. Таким образом это предварительное оповещение в сёлах с одной стороны оказывается почти физически невозможным, а с другой и бесполезным в виду невежества, темноты народной.

Но внимание автора ещё более поражается тем приглашением, с каким в последней статье № 2 помянутого Евангелического Воскресного листка за 1877 г. учёный пастор Далтон обращается ко всем, желающим являться каждую среду вечером к нему в дом для посильного разрешения вопросов и недоумений в делах веры и совести. «Чтобы спокойнее разобрать и основательнее обсудить предметы недоумений, он просит посетителей, – изложив свои вопросы па бумаге, опускать в ящик при его квартире и потом уже в назначенный день слушать его ответы. Как бы благодетельны, как бы душеполезны могли быть такие приглашения для иного сомневающегося сына православной церкви! Но у нас «все те», говорит в своём письме Ф. Т., «которые борются и которые поэтому особенно нуждаются в поддержке и духовном пособии, остаются без живой помощи, не находят этого пособия, по крайней мере в живом слове. Католики, лютеране, реформаторы идут на встречу колеблющимся, сомневающимся, ищущим, стремясь облегчить обретение веры, а у нас (Церк. Вести, за 1877 г. № 5 стр. II)? Да, у нас этого пока не видим». – Итак автор желает, чтобы и в нашей православной церкви делались специальные приглашения желающих для посильного решения недоумений и вопросов веры и совести.

Желание обвинителя, по-видимому, хорошее, – но исполнимо ли оно у нас, и исполнение его полезно ли на самом деле? Подумал ли об этом автор? а подумать об этом следовало бы уже на том основании, что наша церковь – не тоже, что лютеранская, и что наш пастырь – не тоже, что лютеранский пастор. Пастор лютеранский почти исключительно только учитель. Для него поэтому возможны такие приглашения; да и то однако Далтон приглашает желающих приходить к нему не во всякое время, а только вечером – по середам. Это напоминает нам обычай светских людей аристократов – назначать дни и часы для приёма посетителей, потому что в другое время они бывают заняты собою и не согласны причинять себе беспокойство от их посещений. Правда, для пастора нужно время предварительно заняться решением вопросов, которые, «будучи изложены обстоятельно на бумаге, опускаются в ящик при его квартире». Предлог то хороший, – только с трудом верится ему... а главное далеко ли уйдёт он с своими решениями, если будет предлагать их раз в неделю? Ведь при таком порядке совопросничество может развиться сильно, совопросники будут являться и по нужде, и без нужды, и ящик ври касторовой квартире всегда будет наполнен записками со всевозможными вопросами, а потому и в большой пользе от этих приглашений для совести, для дела спасения, в чем уверяет нас г. Архипов, мы очень сомневаемся. По допустим, что у лютеран такие приглашения и возможны, и полезны. – Наши пастыри могут ли делать срочные приглашения для указанной цели? У вас пастырь не есть только учитель, но и священно служитель, – и эта сравнительная многосложность его обязанностей составляет одно из важных затруднений для подобных приглашений. Положим, и наш пастырь назначил бы срок – хоть бы тот же самый, какой назначает и Далтон для посильного разрешения религиозных недоумений. Настало время занятия с недоумевающими, которые собрались и ожидают пастыря; а между тем, как раз в это же время заявляются другие требования. Священника просят напутствовать больного, совершить таинство елеосвящения или крещения младенца. Что тогда ему делать? Очевидно, нужно оставить посетителей. Но одно – другое неудачное посещение, без сомнения, отобьёт охоту у посетителей приходить к пастырю для разрешения своих недоумений. Если бы наша православная церковь также была бедна теми священнодействиями, которыми она освящает всю жизнь христианина от начала до конца, как и церковь лютеранская, если бы наши священники были люди бессемейные, служили на жаловании и не занимались хозяйством, подобно разным лютеранским Далтонам, тогда, пожалуй, была бы ещё возможность осуществить желание г. Архинова завести и у нас прение, – а пока этого нет, то и это желание напрасно. Притом же, если припомнить, что, по мнению г. Архипова, народ-то у нас все тёмный, невежда, и если, с другой стороны, согласиться с тем мнением г. Архипова (которое мы сейчас будем рассматривать), что в нашей церкви с трудом разве можно найти такого пастыря, который мог бы давать разумные и серьёзные ответы на вопросы и недоумения колеблющихся, сомневающихся сынов православной церкви, то необходимо признать, что желание нашего автора, с его собственной точки зрения, ещё более не осуществимо у нас: нет у нас тех, которые бы могли «обстоятельно излагать своя недоумения на бумаге, опуская их в ящик при квартире священника», – нет у нас и тех, кто бы мог основательно решить эти недоумения...

Взводя одно за другим обвинения на духовенство, заявляя одно за другим желания, наш обвинитель в заключительном пункте своего обвинительного протокола доходит до совершенного уничтожения наших пастырей и наших учёных представителей богословской науки.

В Церк. Вестн. за 1877 г. № 5 стр. 12 прот. И. Я., защищая духовенство от разных нареканий на него, говорит между прочив: «быть не может, чтобы православный священник, не говора уже об епископах, в С.-Петербурге не дал серьёзного и разумного ответа своему духовному сыну, ищущему у него помощи в своей религиозной нужде». На эти слова г. Архипов замечает, что «не только вне столицы, но и в самой столице нашей – Петербурге пастыри – люди неспособные; по крайней мере, между ними в самой даже столице весьма нелегко найти такую звезду, которая достаточно сияла бы для рассеяния мрака сомневающихся сынов православной церкви. Эти последние остаются у нас без живой помощи, без живого слова назидания». Конечно, если стать на точку зрения г. Архипова, то действительно окажется невозможным найти у нас много пастырей, способных дельно помогать духовным нуждам сынов православной церкви. Чтобы быть удовлетворительным священником, по мнению г. Архипова, нужно постоянно следить за ходом развития наук богословских (автор, без сомнения, разумеет развитие наук богословских и заграницей) и прилагать сведения к сведениям; но таких – не скажем все-таки вместе с Архиповым «весьма нелегко найти» – во всяком случае найдётся мало у нас. – «С другой стороны, говорит Архипов, опускаясь в глубь исследования, мы можем встретить такие вопросы, решение которых возможно и не для всякого из тех, которые носят учёные степени, и во всяком случае для ответа потребуется время, да и ещё кое-что».

Тут нам приходится снова напомнить автору старую истину, которую он каждую минуту забывает: произноси обвинение по надлежащем расследовании и не обвиняй всех, когда обвинение приложимо только к немногим. В самом деле, чем автор доказывает, что у нас даже в столице весьма трудно, если не невозможно, найти такого священника, который обладал бы таким запасом сведений, с каким он не затруднялся бы во всякое время дать удовлетворительный ответ на всякий вопрос сомневающегося»? Другого доказательства не видим, кроме следующего: же раз вопрошающему приходилось слышать от просвещённого духовного лица или откровенное признание в неведении, или совет обратиться к епископу». Сильно ли такое доказательство? Посмотрим. Мы вместе с прот. И. Я. совершенно не прочь сказать: быть не может, чтобы православный священник, не говоря уже об епископах, в С.-Петербурге не дал серьёзного и разумного ответа своему духовному сыну, – и это уже на том основании, что в столице нашей сосредоточена вся высшая представительная власть церкви, руководимая в деле духовного служения высшим Пастыреначальником. Затем, мы не можем себе представить, чтобы развитие сомневающихся и колеблющихся сынов православной церкви так далеко ушло, так значительно опередило развитие и образование наших духовных пастырей, что последние оказываются уже не в состоянии решать предлагаемые первыми вопросы и недоумения. Автор говорит, что «весьма немногие у нас из духовных пастырей следят за ходом развития богословских наук». Мы с этим согласны в некоторой мере, – но спрашиваем: много ли у нас из светских-то людей постоянно следят за ходом развития богословских наук и вследствие этого наталкиваются на разные недоуменные вопросы, которых не может решить самый просвещённый из наших пастырей? Не станем утверждать так категорически, самоуверенно, как г. Архипов утверждает, что весьма трудно найти высокопросвещенных у нас пастырей, – а скажем предположительно: кажется, весьма мало. В современный вам век, век материальных интересов жизни, равнодушие заметно не к проповеди только, на что некоторые жалуются и чему наш автор не хочет придать никакого значения, но и к вере вообще и к науке о вере. Мы могли бы привести здесь много фактов в доказательство наших мыслей, но считаем излишним, в виду голословности обвинений нашего обвинителя.

Но допустим, что и в самом деле какой-либо из наших просвещённых пастырей не мог дать ответа вопрошающему – откровенно признался в неведении или посоветовал обратиться к епископу. Нам весьма любопытно бы знать, что это за вопрос в данном случае и подобные ему другие, которых наши просвещённые пастыри не могут решить? Не смеем ли мы предполагать, что подобные вопросы – казуистического свойства, – не относятся к существу дела и предлагаются лишь для искушения пастыря, подобно тому, как это делали древние иудейские законники по отношению к Иисусу Христу?.. Если это правда, то надо признаться, что не всегда полезно и давать на такие вопросы ответ, – а иногда полезно и не отвечать, чтобы не оказался бисер в попрании... В подобных случаях полезно иной раз посоветовать обратиться и к епископу. Чтобы ответ вышел серьёзный и полезный для вопрошающего, необходимо не знание только, но и авторитет. Длинные рассуждения священника против хитросплетённых возражений вопрошающего, при отсутствии – веры совопросника, иной раз не приведут ни к чему. – Но предположим, что вопрошающий искренно желал бы послушать решение известного религиозного вопроса и получил бы отказ от просвещённого пастыря, – допустим даже, что этот пастырь и действительно не знал, что ответить на предложенный вопрос. Что из этого? Мы все-таки остаёмся при том убеждении, что подобные вопросы, (не разрешимые для пастырей церкви), хотя бы и искренно предлагались, не имеют существенного значения в деле спасения, то есть-решение или нерешение их, как нам кажется, ничего не прибавит и во всяком случае отнюдь не убавит у благочестия, у духовно-нравственной жизни человека. Искренно жаждущий спасения и ищущий помощи найдёт её в церкви не в многоучёности, не в многоглаголании её представителей и служителей, но в простом евангельском слове, исходящем из уст доброго пастыря. Припомните времена религиозного одушевления и духовной жажды, припомните, как одно евангельское слово, напр. иди продаждь имение и даждь нищим... быстро проникало в глубину человеческого сердца и преобразовывало душу, смущённую грехами и жаждущую спасения. Интерес знания в деле религии нужно отличать от интереса спасения. Пастырь обязан содействовать спасению вверенных ему чад церкви, и на вопрос, что делать, чтобы спастись, у него, без сомнения, всегда найдётся ответ. Что же касается до любознательности, любопытства, то едва ли справедливо обязывать пастыря удовлетворять этой потребности, хотя и это желательно. – На совет просвещённого пастыря – обратиться к епископу за разрешением недоумения автор замечает: «а если епископ и там же получил образование, и туже учёную степень имеет, как и вопрошаемый священник, который сверх того ещё, может статься, много лет преподаёт закон Божий в одном из учебных заведений, то есть ли тут достаточное основание ожидать искомого ответа от первого, когда не может дать его последний»? Очевидно, к епископу не следует обращаться; мало того: от священника, как законоучителя, больше было основания ожидать ответа в данном случае, чем от епископа. Но в следующих за тем строках автор сам себя опровергает, утверждая, что «учёная степень не всегда соответствует объёму действительных познаний лица, носящего эту степень». Из последних слов следует, что хотя епископ и туже учёную степень имеет, как и вопрошаемый священник, – все-таки искренно ищущему ответа на свои недоумения не мешает обратиться и к нему; быть может, при одинаковости учёной степени с священником, он (бывший «сверх того» профессором в духовно-учебном заведении), более просвещён и умудрён жизненным опытом.

Наконец, если бы наш автор, или подобные ему, не нашёл устного ответа, то мог бы письменно – в литературе заявить своё недоумение и поискать решения его в учёно-богословской нашей литературе. Но г. Архипов сомневается и очень даже в том, чтобы и учёно-богословские наши исследования могли достаточно успокоить всякого сомневающегося. Тут уж мы затрудняемся, чем и утешить нашего скептика. Ни просвещённые наши пастыри не могут удовлетворить его духовной жажде, ни наши учено-богословские сочинения не могут разрешить смущающих его совесть религиозных недоумений. Мы посоветовали бы, пожалуй, нашему духовно-больному сыну церкви обратиться к своей матери (церкви), в которую, по свидетельству древних учителей, апостолы положили, как бы в богатую сокровищницу, все, что относится к истине. Но этот источник, как видно, им отвергается: между нашими просвещёнными пастырями, не исключая высших иерархических степеней, никто не в состоянии удовлетворить духовной нужде сомневающегося сына церкви, – по крайней вере, с величайшим разве трудом можно обрести такого. (Не посылать ли за границу наших священников для богословского образования?). «Тогда как католики, лютеране, реформаты, говорит автор, идут на встречу колеблющимся, сомневающимся, стремясь облегчить обретение веры, – у нас этого пока не видим». Оказывается, – по мнению г. Архипова, наша православная русская церковь, рождённая от церкви греко-восточной, находится в печальном положении. Дух религиозного сомнения все более и более распространяется, пороки в возрастающей прогрессии умножаются, а церковь наша молчит, не идёт на встречу ни этому сомнению, ни этим порокам. Мы, пожалуй, и действительно опечалились бы, если б изображающий в таком положении нашу церковь представил достаточные основания для этого и мог быть авторитетом для нас. Но пока этого не видим, – не будем и сокрушаться; мы верим, что наша церковь, основанная Господом Иисусом Христом, будет существовать до скончания века, проникаясь тем же самым духом, от которого отвратились и ваши хвалёные католики, и лютеране, и реформаты, – будет существовать по непреложному слову Самого Основателя её: созижду церковь мою и врата адова не одолеют ей. А наш автор, видно, не имеет этой веры, видно, не верит в силу церкви, назданной на основании апостол и пророк сущу краеугольну самому Иисусу Христу. Быть может, он желает, чтобы церковь была построена на основании учёных богословских исследований и, быть может, даже на основании Ренанов, Бауров, Штраусов и т. п.? Не принадлежат ли он к числу тех сомневающихся сынов православной церкви, которые не могут, по его мнению, найти удовлетворение своей духовной нужде вследствие отсутствия у нас просвещённых пастырей и неудовлетворительности наших учено-богословских сочинений? – Мы все-таки смеем на этот раз заметить, что если бы наш автор действительно был мучим какими-либо религиозными недоумениями, то, при всем отрицании у нас и просвещённых пастырей, и удовлетворительных учёных сочинений, – на страницах достопочтенного журнала ему следовало бы изложить не обвинительный, протокол на духовенство и наших учёных представителей богословской науки, – а своё сомнение или недоумение. Тогда и видно было бы, есть ли у нас учёно-богословские исследования, могущие удовлетворить этому требованию, а равно и то, насколько вопрос этот и подобного рода обусловливают спасения человека. Тогда наш автор оказал бы пользу и себе, что впрочем сомнительно, и представителям науки, что несомненно. Последнее понятно само собой, – а первое мы смеем утверждать на основании не сочувственного отношения нашего автора к своей церкви и на выражаемых им симпатиях к церквам инославным. Отсюда мы имеем право заключать, особенно в виду признания самим автором неудовлетворительности наших православных, учено-богословских сочинений, что он легче и охотнее может найти ответ для себя в сочинениях богословов католических, протестантских и т. д. Тут уж нам ничего не остаётся, как припомнить слова Спасителя, сказанные Им своим ученикам: иже аще не пріиметъ васъ, ниже послушаетъ словесъ вашихъ... оттрясите прахъ отъ ногъ вашихъ (Мф.10:14).

Сводя все отдельные обвинения г. Архипова к общему итогу, получаем следующий результат: наши пастыри и их проповеди, какие есть, слишком ничтожны. Паши пастыри проповедуют слишком мало, а в некоторых местах и вовсе не проповедуют; и проповеди их по качеству весьма неудовлетворительны; они не представляют ничего «достаточно сильного», чтобы «привлечь внимание равнодушных к проповеди и успокоить колеблющихся, сомневающихся сынов православной церкви». Правда, автор допускает и исключения, во называет их «самыми незаметными». Таким образом все обвинение сводится к тому общему положению, что проповедь наша и по количеству, и по качеству крайне неудовлетворительна. По этому поводу мы ещё скажем несколько слов вообще о состоянии нашей проповеди и тем заключим наш ответ на жалобы обвинителя.

Спрашиваем прежде всего: что служит основанием утверждать, что наша проповедь и по качеству, и по количеству весьма неудовлетворительна, а потому хулить и наших служителей проповеди? – Может быть, автор находит, что современное состояние проповеди менее удовлетворительно сравнительно с состоянием её в прежнее время? Но с этим мы, без затруднения, можем не согласиться и уже во имя законов прогрессивного развития всего того, что относится к области разумно-свободной жизни и деятельности; в этой последней все движется вперёд, развивается, совершенствуется, останавливаясь разве по каким-либо особенным, экстраординарным причинам, которыми наш обвинитель, конечно, не захочет пользоваться для своих обвинений. Но не это только общее основание даёт нам право оспаривать вышеприведённое предположение. Мы имеем и другие несомненные данные на своей стороне. Загляните в наши духовные журналы, епархиальные ведомости и отдельные издания, и сравните их с произведениями хоть сороковых годов, и вы убедитесь, что количество печатающихся в наше время проповедей далеко превышает количество их в прежнее время. Явление это объясняется развитием современного церковного проповедничества. В прежнее время проповедниками на церковной кафедре являлись только лица, занимающие более или менее высокое место в церковной иерархии; в настоящее время говорят проповеди священники, как городские, так и сельские. Большинство из них, получившие образование в семинарии, считают прямым своим долгом и находят более выгодным составлять свои проповеди, и не довольствуются готовыми печатными поучениями. Прежде проповеди говорили только в великие церковные праздники и в высокоторжественные дни; теперь они говорятся и не в большие праздники. Прежде признавали поводом говорить проповеди обстоятельства чрезвычайные или более или менее важные, имеющие немалое значение для жизни церковной и гражданской; теперь то, что имело силу в более широких сферах, переносится в самые ограниченные уголки. Если прежде считали приличным и необходимых сказать церковное слово по случаю избрания судей, дворянских выборов, открытия учебных заведений и тому подобных торжеств, то теперь говорят поучения при избрании старшин, гласных, открытий сельских школ и при других обстоятельствах, имеющих значение разве для самых незначительных по пространству кружков или лучше уголков. С развитием общественной жизни русского народа, естественно, развилась и церковная проповедь, потому что с одной стороны представилось много случаев, вызывающих пастыря-проповедника на беседу с своими пасомыми, а с другой самое сознание долга пастырского, по отношению к проповеди, сделалось яснее и глубже.

Словом, церковное проповедничество, рассматриваемое со стороны количества, представляет несомненные данные для заключения о большем его развитии в настоящее время, чем было в прежнее время. Такой вывод мы должны сделать на основании одних печатных проповедей. Но не нужно забывать, что далеко не все печатается в журналах и епархиальных ведомостях из проповеднической литературы, что производится в пастырской практике⁴.

Но и со стороны качества современные проповеди, конечно не все, отнюдь не хуже проповедей прежнего времени. Это замечание мы относим прежде всего к литературным достоинствам проповеди, рассматриваемой самой в себе с внутренней и внешней стороны, безотносительно к потребностям каких бы то ни было слушателей. Что же касается практического применения содержания проповедей, то в этом отношении современная проповедь едва ли не выше стоит, чем прежняя. Достаточно обратить внимание на предмет проповедей и форму их, чтобы убедиться в этом. Если проповедь церковную продолжают ещё обличать и порицать за её отвлечённый характер, за схоластичность и безжизненность, то это главным образом относится к наследию, перешедшему от старого времени. Как ни крепко оно держится ещё, а все же современная проповедь во многом изменялась к лучшему, но не к худшему, сравнительно с прежнею. Об этом свидетельствует и содержание её, нередко имеющее непосредственное отношение к жизни, и форма изложения, более доступная пониманию слушателей и, наконец, самый язык, более подходящий к обыкновенной разговорной речи образованного общества, чем к языку книжному, речи так называемой периодической. При этом не надобно упускать из виду и того, что, с поднятием умственного развития в последнее время, мы сделались требовательнее к проповеди, чем в прежнее время. Однако, и при большей требовательности со стороны общества, церковная проповедь нашего времени все-таки оказывается состоятельною, удовлетворяя, по мере возможности, духовным нуждам народа. – Таким образом и со стороны качества, так же, как и со стороны количества, современная церковная проповедь оказывается не ниже, чем в прежнее время; а потому и нападения на наших современных проповедников не заслуженны.

Но неправ наш обвинитель, если свои обвинения произносит и с точки зрения той идеальной нормы, какую он, быть может, составил себе, хотя бы эта норма и правильна была. Прежде всего заметим, что автору следовало бы выразить эту норму точно и определённо, чтобы можно было правильно судить, насколько соответствует ей действительное современное проповедничество, – но этого автор не делает. – Затем, согласимся, что настоящее современное проповедничество не соответствует высочайшей норме, какую указал и осуществил в своём примере небесный проповедник, Господь Иисус Христос. Но что из этого? Господь – вечная Истина и Любовь – указал нам образцы, к которым мы только понемногу и постепенно можем приближаться. Справедливо ли поэтому требовать, чтобы уже и современное проповедничество совпадало с нормой небесного учительства Иисуса Христа? Не спорим, что идеал учения и жизни, представленный самим Спасителем, далёк ещё от нас, – но мы, по мере возможности, стремимся к нему и будем стремиться дондеже до­стигнемъ... въ мѣру возраста исполненія Христова (Еф.4:13). Поэтому и похвала – то наша в достижении этого идеала слишком скромна и ограничена, – мы помним правило Апостола – хвалиться не въ безмѣрная. Не хваляй бо себе сей искусенъ, но его же Богъ восхва­ляетъ (2Кор.10:18).

В.

Много в жизни моей Господь судил мне видеть людского горя, бедности, нищеты, болезней и всякого рода лишений; но я не отыщу в своей памяти столь тяжёлого, подавляющего впечатления, какое положила на моё сердце тюремная больница, когда я вошёл в неё в первый раз... Много я видал больных свободных людей. Тяжело смотреть на страждущего, но эта тяжесть все-таки умеряется впечатлением окружающей его обстановки: больной окружён нежным попечением родной семьи, заботливо старающейся, по мере сил и средств, облегчить болезнь дорогого сердцу страдальца. А здесь, в тюремной больнице? Совершенное одиночество, среди таких же одиноких страдальцев, круглое сиротство! Кому дорог? кому нужен? кому мил этот болящий? Все чуждо кругом его, равнодушно к нему, холодно, безучастно... И самые воспоминания о родной семье, как ледяные иглы, впиваются в больное сердце, и ноет оно, и молится: «Господи, пошли мне кончину!», и замирает оно в леденящем ужасе, мгновенно переживая прошлое и предчувствуя ужасное грядущее... И ни одного светлого луча отрады, ни одной капли утешения!.. Иногда пробуждаются и воскресают с неотразимою силою в его сердце светлые, отрадные впечатления, которые легли на его сердце до начала злостраданий по тюрьмам и острогам, по этапам и пересыльным. Это впечатления религии, полученные в детстве, отрочестве и невинной юности. Ему представляется храм его родины, в котором совершались над ним св. таинства, где он приносил покаяние, приобщался св. Таин. Это единственные впечатления его жизни, которые не разъедают его больное сердце. И вот теперь он, покинутый миром, готовый и сам покинуть мир, уверен в повторении этих святых, успокоительных впечатлений. Эта уверенность есть последняя для него отрада, иногда последних дней его жизни.

– Матвеев! слабым, болезненным голосом зовёт больной служителя.

– Что тебе? отзывается служитель.

– Сходи за батюшкой... Трудно... Исповедаться надо... Служитель исполняет просьбу и приглашает меня к больному.

Я подошёл к тюремной больнице.

– Ефрейтора! Крикнул молодой солдат, спокойно прогуливаясь около калитки, ведущей в тюремную больницу.

Я никогда в жизни моей не бывал в тюремной больнице, но предчувствовал, что встречу там нечто грустное, тяжёлое для сердца. Под влиянием этого предчувствия даже самые обыкновенные предметы, как напр. часовой с примкнутым к ружью штыком, на котором играло солнце каким-то холодным, стальным блеском, производили на меня болезненное, раздражающее впечатление.

Размеренным, выдрессированным шагом подошёл к калитке ефрейтор и отомкнул замок.

– Вот сюда пожалуйте, батюшка, в эту камеру, указал мне больничный сторож.

Я вошёл в камеру.

Больничная камера – это довольно большая комната с высоким потолком и узкими окнами, перекрещёнными железными решётками. Солнце никогда не освещало этот приют скорби, так как окнами эта камера обращена к северу. Вошедшего обдаёт запахом не-то каких-то пластырей, не-тο разлагающихся органических тел...

В этой камере вдоль стен, в два ряда, вырисовывались человеческие фигуры, лежащие на кроватях, под серыми покрывалами. Стоны больных, то продолжительные, то отрывистые, глухо отдавались в этой тюремной больнице; только резко, больно для сердца раздавался звон кандалов, когда наболевшая исхудалая нога, тяготясь ими, вытягивалась и хотела отдохнуть на свободе. Но эти кандалы, как знак тюремной бдительности, как бы повелительно протестуют против всякой попытки к свободе и точно отвечают на стоны больного: «смирись! здесь нельзя нежиться, помни, что ты не в родной хате, а в тюрьме. Ты должен слушать наш голос, ибо мы и днём, и ночью наилучшие и бдительные стражи твои. Мы оставим тебя только тогда, когда твои ноги сделаются так же бесчувственны и холодны, как мы. Ты умрёшь, а мы перейдём на другие ноги и так же верно и неподкупно будем служить человеческому правосудию. Много умерло вас, много и ещё умрёт, пока изотрутся наши железные прочные кольца»... Тифозный больной в горячечном бреду мечется и бьётся на постели, в дальнем углу камеры, и рвёт с себя прочь толстую рубашку, и кричит: «жарко, тяжело!». И тяжёлая цепь звенит на нём. Но не разорвать ему крепкой цени, не сбросить этой тяжести с ног своих, как не сбросить с себя своей прошедшей жизни преступной, страстной, порочной, а порою бесприютной, голодной и холодной...

На средине камеры, между рядами кроватей, стоял маленький столик, покрытый куском толстого холста. Служитель зажёг перед образом свечу.

– Кто же желает напутствоваться? спросил я.

– А вот этот! указал сторож на одного больного: – здесь один, да в другой камере есть ещё два.

Я подошёл к больному: это был ещё молодой человек, но страшно исхудалый, бледный. Ненужно было спрашивать ни его имени, ни фамилии; за него говорила черная доска, укреплённая к изголовью кровати; на ней я прочитал белую надпись о том, кто он такой. Подсудимого звали К. М.

Я исповедал К. и приобщил св. Таин. После этого я присел на кровать больного.

– Вот К., сказал я ему: ты сделал теперь великое святое дело, очистил свою душу покаянием; остаётся ещё одно – чистосердечно раскаяться во всех твоих преступлениях пред судом, вынести со смирением, без ропота наказание и начать новую жизнь, которая не довела бы тебя опять до тюрьмы. Ты сам теперь знаешь, как тяжела тюрьма, а вдвое тяжелее эта больница. Но не унывай, будь бодрее: ты не один теперь – с тобой сам Спаситель, с Которым ты соединился в таинстве причащения. Если ты и не видишь глазами Иисуса Христа, то верно Его ощущает твоё сердце... Ты вспомнил о Христе, последней твоей отраде, ты призвал Его, а Он давно ждал твоего призыва. Бойся же после этого снова печалить и оскорблять своими грехами милосердого Господа. Помни одно, что Христос видит дела каждого человека и знает все его помыслы. Когда выздоровеешь, будешь на свободе, всегда помни это. А когда опять будут приходить тебе в голову злые мысли, вспомни эту больницу, и ты тогда вспомнишь и слова мои, вспомнишь, что Господь видит твои злые помыслы, и тогда увидишь, что у тебя отпадёт охота сделать пред очами Спасителя злое дело. Будь же теперь покойнее, бодрее.

– Исповедай и меня, батюшка! раздалось из дальнего угла камеры.

Я подал К. мелкую серебряную монету. Он молча взял её, обернув ко мне голову, и кротким, болезненным взглядом посмотрел на меня... Из его левого глаза выступила крупная слеза, медленно покатилась и упала на подушку.

Может быть, в первый раз от начала его несчастий он так глубоко ощущал благодатную, умиротворяющую силу таинств, и умиление, как животворный луч, согрело его больное сердце и разрешилось едва ли не последней слезой, данью последнею его горькослезной жизни...

Пожелавший исповедаться, другой больной, был пересыльный арестант, старик – малоросс. Столик перенесли к его кровати. Я подошёл к больному.

Батюшка, помолись ты за меня! как-то усиленно, протягивая ко мне руки, вскричал он; словно был я для него последняя надежда...

– Будем вместе молиться, Христос посреди нас. Он услышит нашу молитву и с радостью примет твоё чистосердечное раскаяние, и ангелы будут радоваться, когда ты будешь с сокрушением каяться. Во время чтения молитв, больной беспрестанно осенял себя крестным знамением и повторял вполголоса: «Господи, прости мою душу грешную»!

Я исповедал его и приобщил св. Таин.

Потом я простился с больным и пошёл из этой камеры.

– Батюшка, помолись за меня! в след мне кричал больной старик.

Чрез день или два он умер.

В другой больничной камере было двое больных: один тифозный, другой чахоточный. Тифозный был без кандалов, а чахоточный в кандалах.

Тифозный был очень труден, его я и напутствовал первого. Когда подошёл к чахоточному, он как-то скоро, нервно приподнялся на кровати и сбросил ноги на пол. Не подвязанные кандалы с размаха ударились об пол и громко зазвенели. Как пронзителен и зловещ этот звон, словно стон невыносимого, подавленного страдания!.. Кандалы на здоровом арестанте ещё не производят такого подавляющего впечатления, как на больном, изнурённом, едва переводящем дыхание...

Я исповедал его и приобщил.

Он сидел молча, повесив голову.

– Не слушали мы тебя, матушка родимая! вдруг зарыдал он: вот теперь и маемся век свой!..

Нужно слышать подобный вопль, чтоб, хотя приблизительно, понять глубину позднего раскаяния в прожитой порочной жизни. В нём слышалось и глубокое раскаяние, и страстное желание начать новую жизнь и поддержать угасающую жизнь.

В изнеможении и задыхаясь он упал головою на подушку, и кандалы снова зазвенели.

В камере была тишина невозмутимая.

Думалось мне, что не один из больных арестантов повторил про себя этот вопль: «не слушали мы тебя, матушка родимая!»

– Теперь для вас Христос заменит и отца, и мать и сродников. Как мать никогда не отгонит от себя своё дитя, так и Христос говорит: «приходящего ко Мне не изгоню вон». Только обращайтесь к Нему с любовью, верою и с раскаянием. Он для того и умер, чтоб спасти грешников. Он спасёт и помилует грешника, когда он будет молить и просить Его о спасении.

Больной успокоился и сел на постели.

Я вышел из больницы.

День был светлый, тёплый, весёлый. Невыразимо отраден был этот свет, после больничной мглы.

Грудь требовала как можно более чистого, свежего воздуха, и я старался вдыхать его глубже и чаще. Словно в каком-то ином мире, совершенно не похожем на наш, был я несколько минут назад тому, – в мире страданий, стонов, воплей, цепей... Кругом меня мелькали люди, суетливо спешили взад и вперёд, проносились экипажи, тянулись тяжело нагруженные воза. Все это облито было ярким светом солнца, теплом, проникнуто довольством, а может быть и счастием. Но грустные чувства томили сердце, и мрачные думы преследовали меня.

Вот она – живая то проповедь покаяния эта тюремная больница, думалось мне... Пошла бы ты довольная, но холодная и себялюбивая толпа туда, откуда сейчас вышел я, и посмотрела бы ты, что ты такое, по мимо твоего довольства и счастия; ведь там тоже ты, не иной кто!.. Ты не поверишь, пожалуй, что зародыши всех преступлений, за которые страдают там, ты носишь в твоём собственном сердце... В твоём эгоизме и себялюбии разве не кроются начала жестокости, лжи, обмана, несправедливости? В порывах увлечения твоего страстного сердца, на пути стяжаний и приобретений, можешь ли ты удержаться от преступления, когда весь кодекс твоих нравственных законов сводится к одной формуле: «все для себя, ничего для других!» Если меркнет в твоей жизни путеводная звезда – учение Христово, за тучами сует и забот о злобе дня, если ты не желаешь подняться в твоей нравственной жизни выше уровня твоего личного блага, то ты идёшь к измышлённому тобою счастию, которому конец на твоём родном кладбище, той скользкой дорогой, которую пересекают тебе тысячи препятствий... Уступать дорогу или сталкивать с неё других?.. Эта борьба рождает бедствия, душевные тревоги, поздние слезы раскаяния. Но ты и без твоего усилия была бы счастлива, если б твёрдо помнила, при всех твоих житейских делах, эти слова: «во всем, как хотите, чтоб поступали с вами люди, так и вы поступайте с ними!» (Мф.7:12). «Ищите прежде Царства Божия и правды его, и это все (довольство и счастие) приложится вам» (Мф.6:33).

С. С. Ср-кий

Стояли последние дни лета; на дворе становилось уже пасмурно, и чувствовалось приближение осени. Дождя ещё не было, который обыкновенно перепадает осенью, но небо уже заволакивало серыми тучами, которые тяжело висели в воздухе... Подувал сильный ветер, подымая столбы пыли. Словом: приближалась осень со всеми своими неотъемлемыми признаками.

Отец мой был священником в городе М., и дом, где мы жили, находился вблизи церкви. Погост или, так называемый, монастырь представлял по своей обширности весьма удобное место для наших игр. Помню, как мы здесь бегали и резвились ежедневно. Весело жилось нам тогда: мальчуганов собиралось нас тогда много; все они были дети священно-церковнослужителей, и жили мы друг с другом братски, в свободное от занятий время собираясь на игры на вышеупомянутый монастырь.

Итак, резвясь один раз в конце лета, мы заметили, что к нам приближается человек, своим странным видом невольно возбудивший наше внимание. Это был мужчина, лет 35, одетый просто, по-крестьянски, сухой и высокий, с белокурой клинообразною бородой. Глаза его, острые и проницательные, выражали тревожное состояние духа. Приближаясь к нам, он что-то рассуждал сам с собою, беспрестанно размахивая руками и ударяя имя себя в грудь.

– Где здесь живёт священник? – спросил он, встретившись с нами.

«Зачем вам священник? – возразили мы ему.

– Мне очень нужно священника, – отвечал он – Я хочу исповедаться и причаститься.

Подобное желание нам показалось необыкновенным; мы заинтересовались своим собеседником и стали его расспрашивать: зачем ему хочется исповедоваться и причащаться?

– Я хочу так, – отвечал он. Мне так нужно. Угодник Божий Николай, – Мать-Пресвятая Владычица... и при этих словах он начал креститься и вертеться на одном месте. – Слышите, слышите, – говорил он нам, – вот завывает ветер, и в каждом звуке его я слышу голос человеческий... страшный, которому не могу не подчиняться... Где живёт священник?

Я и брат мой указали ему квартиру нашего отца, который, как я уже сказал выше, был священником.

Незнакомец отправился к моему батюшке и на коленях, со слезами на глазах, умолял его, чтобы он исповедовал и причастил его.

– Зачем же вам это нужно? – говорил ему отец мой. – Вы человек не больной, а здоровый, и я не могу исполнить желание ваше. Мы в особенных случаях исповедуем и причащаем только тяжко больных; в вас же незаметно никакой болезни. Не угодно ли вам будет поговеть, походить в нашу церковь, – и тогда я вас исповедую и причащу...

«Нет, – умолял незнакомец, – сию минуту я хочу сподобиться принятия святых Божиих Таин. Не откажите мне в моей просьбе, батюшка, – и при этих словах он снова завертелся и замахал руками, объясняя таинственно, что ему кто-то нашёптывает что-то...

Из этих объяснений мы решительно ничего не могли понять...

Отец мой отказался исполнить желание и просьбу незнакомца, посоветовав ему обратиться к другому священнику, – и странный человек, недовольный и неспокойный, удалился...

Нас он заинтересовал не мало; нам хотелось знать: что это за человек и чем объяснить его непонятное для нас желание?

Время, целые года, ответили нам на наш вопрос...

Грустно гудел большой колокол в нашей церкви 10 мая 187* года. Звучал он – и звал к поздней обедне прихожан отдать последний долг своему любимому пастырю. В этот день происходило отпевание и погребение моего родителя. Пасмурно стояло на дворе; лето ещё не наступило; было ещё холодно. Помню я, когда в М. в мае месяце выпадал снег.

Тяжело, очень тяжело было на душе. Вот в нашу квартиру собрались родные и все, знавшие моего покойного родителя; вот пришли и священнослужители, облачились в белые облачения, тесным рядом окружили гроб его и начали обряд выноса тела в храм Божий... Идёт заупокойная обедня, печально и заунывно поёт хор певчих... Вот началось уже и отпевание тела почившего... Давка в церкви невероятная, и печаль на лицах всех присутствующих глубокая...

Отпели покойника, отвезли на кладбище и схоронили... Земля окончила свои счёты с моим батюшкой; настало время одних о нём воспоминаний.

И вспомнили о нём даже те, о которых мы и не думали, что они о нём вспомнят.

На другой или на третий день после погребения моего батюшки является к нам на квартиру вышеупомянутый мною странный незнакомец. Одет он был, как и в первый раз нашей встречи с ним, – в чуйке; все также клином росла белая бородка; был он также сух... но взгляд его был уже спокоен, и сам он не выражал никакого особенного волнения душевного.

Как только он явился к нам, мы, конечно, его узнали. Он объяснил нам, что в настоящее время он пришёл выразить матушке пашей своё соболезнование по случаю тяжкой потери, которую понесла она в смерти моего родителя, к памяти которого он питает чувство благоговения и которого так же почитает, как отца родного.

– Почему так? – спросили мы его.

«А помните ли, – сказал он нам, – когда я приходил к вашему родителю лет пять или шесть тому назад, чтобы он меня напутствовал святыми Тайнами... Ведь я хотел тогда лишить себя жизни. Шёл я в Охотном ряду⁵, в кармане у меня было чужих денег 50 р.; у меня их кто-то и вытащил. Не перенёс я такого горя... Решился покончить с собой и пришёл к батюшке вашему, чтобы он меня исповедал и причастил... Сделай он по-моему, я не жил бы более на свете... потому, как православный христианин, я желаю приготовившись отойти в жизнь вечную... Но батюшка ваш не причастил меня... и вот я жив. Теперь, значит, пришёл я к вам выразить всю скорбь души моей по случаю смерти вашего родителя... царство ему небесное и вечный покой!..»

Вышло сочинение под заглавием «Беседы православного христианина из евреев об истинах св. веры и заблуждениях талмудических». Издание 3-е дополненное и исправленное. 1878 г.

Появление в свет этого сочинения было дважды благосклонно приветствовано некоторыми духовными журналами; о нём с похвалою отзывалась и читающая публика, как духовная, так и светская.

Такое сочувствие к упомянутому сочинению и было причиною, что напечатанные экземпляры разошлись скоро, и дало возможность и побуждение автору приступить к третьему изданию, которое и предлагается в настоящее время читателям. Для ознакомления с книгою укажем на главные отделы её.

1. Мессианские пророчества, подтверждаемые вероучением нынешних евреев.

2. Талмудическое сказание об Иисусе Христе: о Его рождении, жизни, чудесах, смерти и воскресении.

3. Рассказ Талмуда о распространении Евангелия Апостолами и его учения о творении мира, Ангелов и человека, о создании души и о переселении душ.

4. О Новоиудействе, его богослужении, праздниках и обрядах.

5. Что такое Талмуд? Кем он составлен и когда появился в свет. К беседам приложена особая статья о Кагале, о правилах Талмуда и тайных внушениях Кагала, руководящих Иудеев, как им вести себя в обыденной жизни с иноверцами.

В предлагаемом сочинении читатель найдёт и многое другое, малоизвестное в нашей литературе, п что не бесполезно знать и христианину, особенно теперь, когда многим евреям разрешено правительством жить во всех местах России. Цена за экз. беседы 3-го изд. 1 р., с пересылкой 1 р. 25 к.

С требованием прошу адресоваться в г. Новгород, Софийской части, на углу Забавской улицы дом № 68, бывшему учителю А. Алексееву.

У него же можно получить и другие брошюры:

1) Уважение евреев к св. Писанию и заботливость об изучении ц. 25 к.

2) Краткое описание Новгородского Юрьевского первоклассного монастыря. ц. 35 коп.

3) Бывший еврей за монастыри и монашество. Ц. 25 к.

выписывающие беседы и все означенные брошюры в один раз за пересылку не платят.

Беседы можно также получать и в С.-Петербурге в книжном магазине Ивана Ильича Глазунова, Большой Садовой, дом Публичной библиотеки №№ 21 и 22 и в книжном магаз. «Нового Времени» С.-Петерб. Невский просп. № 60.

В непродолжительном времени выйдет в свет первая часть сочинения «Свет Израилю». Эта часть заключает в себе спор Иудея-раввиниста с принявшим христианскую веру евреем. Последний, доказывая личную свою правоту в деле св. крещения, убеждает вместе с тем и Иудея как в несостоятельности учения талмуда, так и в непреложности св. истин христианской религии, при чем все свои доводы против талмудиста он заимствует главным образом из свящ. писания ветхого завета. Спор изложен в диалогической форме, что придаёт сочинению особый интерес.

О продолжении издания журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1879 г.

Журнал «Руководство для сельских пастырей», издаваемый, по благословению Святейшего Синода, яри киевской духовной семинария с 1860 года, издаётся и в настоящем 1879 году.

Подписная цена на месте 4 руб., а с пересылкою во все места Российской империи 5 руб. серебром. Плата за журнал по официальным требованиям, как то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных, может быть, по. примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1879 года.

В редакции этого журнала продаются: 1) экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1871, 1872, 1873, 1874, 1875, 1876, 1877 и 1878 годы. При требованиях журнала за все означенные годы может быть делаема уступка по особому соглашению с редакциею.

2) Сборник поучений на все воскресные и праздничные дни и на все замечательные случаи церковной и общественной жизни. Выпуск 1-й Сборника поучений, помещённых в журнале «Руководство для сельских пастырей», содержит в себе поучения на все 52 воскресных дня года; на некоторые воскресные дни в нём помещены по два, по три, даже по четыре поучения. Цена 1 руб., за пересылку 20 к. Выписывающие не менее 20 экземпляров пользуются уступкою 15%.

3) Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно и церковнослужителей. Цена 35 к. с пересылкою.

4) Указатель статей, помещённых в «Руководстве для сельских пастырей» в течение десяти лет, с 1860 г. по 1869 год включительно. Цена 35 к. с пересылкою.

5) Опыт практического руководства для пастырей, выпуск первый. Цена 40 к. с пересылкою.

6) История христианской церкви в век апостольский. Цена 50 к. с пересылкою.

С требованиями как на журнал, так и на поименованные книги нужно адресоваться так: В редакцию журнала «Руководство для сельских пастырей», в Киеве. – Просим не заявлять своих требований чрез правление киевской семинарии, так как посылка денег чрез означенное правление может вести к излишней переписке и чрез то замедлять высылку №№ журнала и книг.

Редактор, Ректор семинарии архимандрит Виталий.

Недавно в газете «Новое Время» (№ 1082-й 1879 г.) было напечатано известие, что все епархиальные преосвященные обратились к пастырям церкви с приглашением – распространять духовно-нравственные книги среди нашего народа. Это известие со слов «Нового Времени» было перепечатано во многих газетах. Мы принимаем это известие за достоверное; основанием для нашего убеждения в этом служит, между прочим, и тот факт, что в конце прошлого 1878 года в высших правительственных сферах возбуждён вопрос об издании на казённый счёт книг и брошюр религиозно-нравственного и патриотического содержания для чтения простому народу (Московские Ведомости № 241-й 1878 г.).

Нельзя не приветствовать этой, предложенной духовенству епархиальными преосвященными, новой меры к религиозно-нравственному просвещению нашего простого народа, если только известие о ней газеты «Новое Время» достоверно. Несомненно, что наш «тёмный» народ нуждается в просвещении его светом веры и нравственности Христовой, нуждается в поднятии нравственного уровня его жизни. Известно, что масса народа, даже до некоторой степени обученная грамоте, не имеет надлежащего понятия о Боге, о таинствах, о богослужении и всех установлениях церковных и молится нередко искажёнными молитвами; кроме того, она холодно относится к храмам Божиим, недостойно проводит воскресные и праздничные дни и предаётся разным порокам. Но предоставим лучше говорить об этом предмете самим пастырям церкви, как лицам ближе стоящим к народу и знакомым с его нравственными недугами. Вот что, напр., пишет из Старорусского уезда, Новгородской губернии, отец благочинный одному из членов «Отдела распространения духовно-нравственных книг», существующего в Москве, указывая на необходимость усиленного влияния духовных пастырей на свою паству: «пьянство, воровство, разврат, ослабление веры, язва раскола, охлаждение любви к храмам Божиим, нарушение или, вернее, поругание дней праздничных и воскресных – и все это в ужасающих размерах, – вот наши главные нравственные недуги и общественные язвы в простом народе». Необходимы, по мнению о. благочинного, противоядия прямые и действительные, направленные прямо к цели, обличающие порок с силой, открывающие его безобразия во всей наготе. «В то время, говорит он, когда зловредная пропаганда действует всеми силами к подавлению в простом народе веры и благочестия, с другой стороны раскол в наших местах составляет ещё сильную оппозицию всякому успеху православия в темной массе его последователей: что сделает одиночный голос пастыря? Необходимы пособники ему книги, которые мог бы с пользою читать сам народ» (Моск. Ведом. № 278-й 1878 г.). К этим словам прибавлять нечего; описанная местность далеко не единичная; разница в том, что где нет раскола, там распространяется штундизм, скопчество, молоканство, – нравственные же недуги почти одни и те же.

Понятно само собою, что настоит необходимость позаботиться о просвещении народа, чтобы в среде его явился больший процент знания и образования, а для этого необходимо распространять в народе книги духовно-нравственного содержания. Кто же должен позаботиться об этом? По-настоящему те, которые сами пользуются плодами просвещения, т. е. люди образованные. На них лежит нравственный долг заботиться об образовании меньших братий. Но, к сожалению, многие лица, так называемого, образованного светского общества стоят в стороне от народа, когда дело касается религиозно-нравственного развития его. Правда, в светском образованном обществе есть любители духовного просвещения; но много ли их? «Большинство нашего светского общества, по словам «Церковного Вестника», имеет крайне скудные сведения в истинах веры; многие даже и катехизиса православной веры не знают»; отсюда в них не замечается строгой религиозной и нравственной устойчивости. «В воздухе носятся имена Ренанов, Штраусов и т. п. Имена эти на лету подхватываются в нашем обществе. Конечно, у нас и тысячная доля знакомых с этими именами и даже бредящих ими не читали ни одного из них произведений», а между тем, будучи шатки и податливы на всякие модные современные идеи, с которыми они знакомятся по слуху, чувствуют себя вправе увлекаться ими. А потому, говорит «Церковный Вестник», «в наши дни просветительная деятельность церкви должна быть направлена главным образом к тому, чтобы перевоспитать в религиозном отношении наше, так называемое, образованное общество, от которого зависит все будущее духовное развитие низших классов». Книга духовного содержания этому обществу незнакомы; познакомить с ними, развить охоту к чтению их, к изучению священного писания, можно и должно только с голоса, живым словом, которое производит действие всегда сильнее печатного. Лучше всего этой цели можно достигнуть посредством публичных чтений о религиозных истинах, которые могли бы быть ведены профессорами духовных академий и преподавателями семинарий. Но при этом и средние, и низшие классы нашего общества не должны быть оставляемы без внимания. Между ними необходимо распространять духовно-нравственные книги (Церковный Вестник № 32-й 1878 г.)

Соглашаясь вполне с мыслями «Церковного Вестника», мы заметим только, с своей стороны, что в наши дни необходимо обратить особенное внимание на религиозно нравственное просвещение нашего простого народа путём распространения в его среде книг духовно-нравственного содержания. Ведь простой народ наш составляет многомиллионную массу среди населения России, а образованное общество составляет меньшую долю. Как бы то ни было, но любители духовного просвещения, хотя их и не много у нас, составляют из среды себя общества, поставляющие своею целью распространение в народе книг религиозно-нравственных. Пока нам известны два таких общества: «Общество распространения священного писания в России» и «Отдел духовно-нравственных книг», существующий в Москве. Правда, в прошлом году печаталось в газетах, что в С.-Петербурге возник небольшой кружок для бесплатной раздачи в местах народных собраний, напр. в храмах, на гуляньях и т. п., книг духовно-нравственного содержания. Некоторые члены этого кружка, убедившись на опыте в пользе, приносимой бесплатною раздачею книг, решились расширить его деятельность, сообщив ему официальный характер, с какою целью и выработан уже для представления на рассмотрение администрации проект устава кружка, которому предположено присвоить наименование «С.-Петербургского комитета для распространения книг». Согласно уставу, деятельность его, кроме бесплатной раздачи духовно-нравственных книг, будет заключаться в издании дешёвых книг этого рода и их продаже, что доставит возможность, на счёт полученной от последних прибыли, расширить бесплатную раздачу книг (Церковн. Вестн. № 28-й 1878 г.) Но о деятельности этого кружка, кроме сейчас сказанного, нам пока ничего неизвестно. Ближе нам известна деятельность «Общества распространения священного писания в России» и «Московский отдел распространения духовно-нравственных книг».

О полезной деятельности «Общества распространения священного писания» мы уже говорили в нынешнем году (Руков. для сел. паст. № 6-й 1879 г.); об «Отделе же распространения духовно-нравственных книг» нам не пришлось ещё сообщить сведений. Поэтому мы считаем долгом познакомить наших читателей, пастырей церкви, с этим «Отделом», дабы они могли содействовать ему в достижении его благой цели, в распространении среди народа полезных книг.

Отдел распространения духовно-нравственных книг, существующий в Москве при Обществе любителей духовного просвещения, состоит под Августейшим Ея Императорского Величества Государыни Императрицы покровительством. В прошлом 1878 году минул восьмой год его деятельности. Круг деятельности «Отдела» постепенно расширяется сочувствием к нему общества; постепенно умножаются новые ревнители, желающие трудиться вместе с ним на благое дело. Да это и естественно, потому что цель, преследуемая «Отделом», близка сердцу каждого русского человека, желающего просвещения нашему простому народу.

Чтобы яснее видеть деятельность «Отдела», возьмём во внимание 1877-й год, как год тяжёлый для России, вследствие ведения ею войны с Турциею. Хотя в этот, тягостный для всего русского общества, год почти во всех делах у нас наступило затишье, которое отразилось также и на деятельности «Отдела», но тем не менее деятельность его была благотворна и в этом году. «Отдел» из своего склада выслал в разные места военных пунктов около 15000 экземпляров разных духовно-нравственных книг, не включая сюда пожертвования Св. Синода, назначившего к безденежному отпуску в распоряжение общества попечения о раненых и больных воинах 20820 экземпл. разных книг. Вообще в «Отделе» в этом году книг, брошюр и картин находилось 259521 экземпл. на сумму 22401 руб.; из них израсходовано 88379 экземпл. на сумму, которая с разного рода уступками и скидками простиралась до 11996 руб. Таким образом, не смотря даже на тяжёлый год, деятельность «Отдела» по распространению духовно-нравственных книг была довольно успешна. В указанное число расходованных книг в 1877 году не вошли 9721 экземпл. разных книг на сумму 2685 руб., присланных разными лицами на комиссию, которые, не смотря на своё относительное достоинство, вовсе не шли к торговле и которые поэтому «Отдел» признал нужным возвратить обратно доставившим их лицам. Отпуская книги в кредит, по примеру прежних лет, «Отдел» вынужден был ограничить по возможности такого рода отпуск и самый кредит до 10 рублей. Причиной тому послужили: недостаточность собственных средств, большая затрата на приобретение книг, по большей части производимая на наличные деньги, и наконец неаккуратный платёж кредиторов (Церковн. Вестн. № 49-й 1878 г.).

В составе «Отдела» находятся три комиссии – распорядительная, ревизионная и редакционная. Работая по возможности усердно, употребляя все возможные меры к более успешному распространению имеющихся в складах «Отдела» книг духовно-нравственного содержания, «Отдел» однако же пришёл к убеждению, что способ продажи не может считаться самым действительным способом распространения книг в простом народе. Поэтому в заседании «Отдела», происходившем 29 сентября 1878 года, по предложению председателя, определено: в виду настоятельной нужды в настоящее время распространения в народе духовно-нравственных книг, немедленно приступить к устройству даровой раздачи книг и для сего обратиться путём печатного слова с приглашением к благотворителям и указать высокое христианское значение пожертвований на святое дело духовного просвещения, а также и к пастырям церкви с просьбою принять участие в этом деле.

Мысль «Отдела» о даровой раздаче народу духовно-нравственных книг есть, без сомнения, мысль благая, и осуществление её принесёт нашей меньшей братии несомненную пользу. Как бы книга ни была дешева, все-таки читателю её нужно купить; простой же народ часто дорожит и одной копейкой: В виду этого «Отдел» всегда желал не только удешевить, но и сделать даровым приобретение духовно-нравственных книг. В записке, читанной в заседании «Отдела» 6 октября 1878 года говорится, что «Отдел» доселе делал, что мог; так он старался как можно более удешевить те книги и брошюры, на которые бывает преимущественный запрос. Существуя уже несколько лет, он не копил запасного капитала, потому что покрывал членскими взносами и пожертвованиями одни убытки от продажи по уменьшенной цене книг, и таким образом расходовал все, что только приобретал для доброго дела. Но при всем своём усердии, при всевозможных заботах о распространении книг частию своих изданий, частию других издателей, «Отдел» всегда чувствовал, что он мог бы сделать гораздо более при своём богатом складе книг, если бы само общество с большим сочувствием отнеслось к его задаче. Так как в настоящее время особенно при знается необходимым религиозно-нравственное развитие нашего простого народа, то «Отдел» надеется встретить сочувственную поддержку в образованных слоях, общества, среди лиц, нескудных материальными средствами. «Отдел» имеет в своём распоряжении громадный запас книг, удовлетворяющих вкусу и потребностям простого народа; ему ненужно много заботиться об издании новых книг; для изданий нужно время, а между тем «Отдел» мог бы, так сказать, сейчас раздать бесплатно народу тысячи экземпляров книг, если бы нашлось благотворительное лицо, которое пожертвованием известной суммы покрыло бы расход денег, затраченных «Отделом» на приобретение книг (Московск. Епарх. Ведом № 41-й 1878 г.).

В надежде даровой раздачи книг простому народу члены «Отдела» обращаются к православному духовенству и в особенности к пастырям сельских церквей с просьбою – содействовать им в достижении благой цели. Мы думаем, что сельские пастыри отнесутся с сочувствием к просьбе членов «Отдела» и приложат своё старание к распространению в народе книг религиозно-нравственного содержания. Сельским пастырям церкви, конечно, известно, что простой народ наш, обученный грамоте, нуждается в духовно-нравственном чтении. Он, сознавая свою «темноту», ищет света и охотно берёт в руки книжку «божественную», а также с охотою слушает речь от «божественного писания». Известно также пастырям церкви, что народ для удовлетворения своей религиозной любознательности обращается не к кому другому, а только к ним, как к его духовным руководителям. Понятно само собою, что пастыри церкви должны быть внимательны к духовным нуждам своих пасомых; они должны возбуждать в них жажду к слушанию и чтению религиозно-нравственных книг, а также развивать вкус в этом благочестивом занятии. Тогда свободное от житейских трудов время, а в особенности время праздничное народ будет посвящать на доброе чтение и мало-помалу отвыкнет от тех грубых удовольствий, которые способны заглушать нравственное чувство и огрублять его нрав. Прочитавши, напр., несколько толковых книжек о богослужении, о благоговении к храму, о священстве, он иначе будет относиться к храму и священству и не будет припрятывать лишнюю трудовую копейку для питейного заведения, а скорее пожертвует её на добрую книжку.

Успеху развития православия среди населения народа часто мешает раскол, имеющий у себя многих последователей. Сельские пастыри церкви, кроме живого слова, могут избрать в пособники себе – книги, посредством которых можно проводить в массу темных последователей раскола здравые религиозно-нравственные взгляды и убеждения. Чтение добрых книг в этом случае настолько же полезно, насколько полезна и живая беседа пастыря с последователями раскола. В этих видах «Отдел» усердно просит пастырей церкви «обратить серьёзное внимание на цель, им преследуемую; «Отдел» просит, где есть фабрики, заводы, приложить особенное старание, чтобы среди фабричных не было недостатка в духовно-нравственных книгах. Если сами пастыри церкви почему-либо затруднятся вносить светоч веры и нравственности в упомянутые заведения, то «Отдел» просит их озаботиться приисканием мирских людей, которые бы не отказались разносить даровые добрые книжки и раздавать их людям грамотным». К этому прибавим от себя, что весьма полезно было бы раздавать книги в вокзалах и вагонах железных дорог и на пароходах. В этих местах ежедневно бывают сотни людей, между которыми найдутся жаждущие духовного просвещения.

Говоря о распространении книг религиозно-нравственного содержания в нашем простом народе, нельзя при этом не остановиться на самых изданиях подобных книг. В этом деле необходима рука знающая и опытная; особенное внимание нужно обратить на книги для народа. Нам кажется, что для него весьма полезны были бы книги, в которых говорилось бы о св. церкви, нашей руководительнице ко спасению, об иерархии, о семи таинствах, о молитве и молениях церковных и домашних, о почитании Божией Матери, о призывании святых, о христианском подвижничестве и т. п. Знание этих предметов важно и необходимо для нашего спасения. В настоящее же время многие весьма дешёвые книги духовно-нравственного содержания, распространяемые в народе, не всегда хороши, а другие хорошие книги продаются по весьма высокой цене и недоступны для народа.

Что касается дешёвых книг или, лучше сказать, брошюрок духовно-нравственного содержания, то они появились с некоторого времени в Петербурге и других местах в обращении у народа. К числу таких брошюрок относятся: «Что такое христианин?» «Брачная одежда», «Благая весть», «Готовность Иисуса Христа принимать грешников» и друг. Содержание этих брошюрок, по отзыву газеты «Современность» (см. № 89-й 1878 г.), развивается весьма неудовлетворительно. В них решаются общие христианские истины и развиваются иногда неправильно, а если и правильно, то или без указания способов применения их к жизни, или только с указанием односторонних способов их применения. В одной, напр., брошюрке ставится на разрешение вопрос: «Что такое христианин?» и решается этот первый и важный, но, по существу, довольно нелёгкий, вопрос так: «христианин есть грешник, искупленный Сыном Божиим». Но ведь и язычники суть грешники, также искупленные Иисусом Христом. Чем же, в таком разе, христианин отличается от язычника? В брошюре наговорено много, а прочитавши её, трудно с точностью узнать, «что такое христианин» и почему мы называемся этим именем. Таким образом, брошюра нашего времени стоит ниже старинного церковно-славянского букваря, в котором на вопрос: «почему ты называешься христианином?» кратко, определительно и полно дань был следующий ответ: «потому, что я верую в Господа нашего Иисуса Христа и содержу Его святый закон».

Кроме того, в этих дешёвых брошюрках духовно-нравственного содержания недостаёт точности и определённости в выражении мыслей. Так, в брошюре: «Что такое христианин» (стр. 7) имеется следующая фраза: «содержит ли небо какой-либо более драгоценный дар, чем Сын Божий?» Отсюда вытекает такая мысль, что Сын Божий, содержали вся рукою Своею, Сам есть какой-то дар, содержимый небом. В той же брошюре (стр. 8) спасение по благодати вульгарно называется даровым: «Иисус возвестил нам даровое спасение». В брошюре «О готовности принимать грешников» (стр. 2) говорится, что Иисус Христос, по великой любви своей к вам, бедным грешникам, оставил небеса, облёкся плотью и «вёл униженную жизнь в мире». Унижение, униженность, униженная жизнь суть выражения совершенно не свойственные Господу и Спасителю нашему Иисусу Христу. Есть, правда, между дешёвыми брошюрами и издания весьма полезные, напр. св. Тихона Задонского: «Христос грешную душу к себе призывает» и немногие другие. Таких изданий, вполне православных, назидательных и народных, желательно видеть побольше в обращении у народа.

Из хороших книг, пригодных для чтения нашему простому народу, но недоступных по цене, можно указать, напр., на сочинения архиепископа Одесского Иннокентия. Издания их принадлежат Вольфу; цена одного 25 руб., другого в 6 томов 8 руб. сер. Для многих ли такие издания доступны? А между тем эти сочинения необходимо бы иметь всякому православному Христианину. Необходимы отдельные, дешёвые издания проповедей, хотя бы на св. четыредесятницу, на двунадесятые праздники, а равно необходимо издание «Последних дней земной жизни Иисуса Христа». Также необходимо бы издать дешёвый сборник избранных проповедей митрополита Московского Филарета, Иоанна, епископа Смоленского, протоиерея Путятина. Материал для выбора здесь богатый. Можно бы выбрать и из русской духовной литературы множество популярных сочинений и издать для народного чтения. Мы уверены, что чтение таких изданных сочинений наших даровитых опытных писателей духовных, владеющих искусством излагать ясно и отчётливо религиозно-нравственные истины, принесёт существенную духовно нравственную пользу нашему пароду, чего нельзя сказать о чтении дешёвых брошюрок духовно-нравственного содержания, издаваемых светскими лицами.

Л.

Не смотря на распространение сельских школ, процент грамотных в среде нашего простонародья незначителен и, можно сказать, ничтожен сравнительно с массою неграмотных. При неграмотности и религиозно-нравственное состояние большей части нашего простого народа не завидно. Между простым народом не редкость встретить таких христиан, которых только по имени можно назвать христианами. Из многих фактов, красноречиво свидетельствующих о столь незавидном состоянии значительной части нашего народа, можно указать хотя на один. Вот что пишет прот. Д. Богоявленский, – человек в продолжении восьмилетних публичных собеседований своих с народом изучивший его вполне, знающий его нужды, потребности и недостатки. «В нынешний великий пост, как и посты прошлых годов, – говорит о. Богоявленский, – является ко мне на исповедь из разных местностей Москвы очень много простого фабричного народа. И вот какие личности приходят на исповедь! Беру на выдержку из этих субъектов одного. В пятницу на первой неделе настоящего великого поста является мужичек годов тридцати. В числе первых вопросов, предлагаю исповедующемуся, как и следует, такой вопрос: знаешь ли, необходимые молитвы? Нет, батюшка, не знаю. Как, спрашиваю с удивлением, да, ведь, какую-нибудь молитву знаешь? Отче наш – знаешь? Нет; Богородицу знаешь? Нет; ну, хотя Иисусову молитву не знаешь ли, то есть, говорю, Господи, Иисусе Христе, Сын Божий помилуй мя грешного? Нет. Да что же ты знаешь, и что читаешь, когда молишься? Да только и говорю, отвечает он, Господи помилуй, Господи помилуй! Я поражён был таким открытием. В продолжении своей тридцатилетней священнической практики десятки тысяч людей я исповедовал, но мне не приходилось встречать человека, который бы не знал молитвы Иисусовой. Поскорбевши об нём душою, и поговоривши с ним, что следовало, я окончил исповедь довольно поздно и возвратился домой с самыми тяжёлыми чувствами и предался самым грустным размышлениям. Конечно, думал я, человеку грешному от Царя Небесного – правосудного чего и просить, как не помилования; значит, молитва – «Господи помилуй» есть молитва великая, есть, так сказать, сокращение всех молитв. Но все-таки, далее думал я, христианину не знать молитвы Господней и «Богородице, Дево радуйся» и пр... не простительно» Факт, приведённый о. Богоявленским, едва ли единичный! Если встречаются, хотя редко, такие субъекты, которые решительно не знают никаких молитв, – не знают даже самой краткой и важнейшей молитвы Иисусовой, то сколько найдётся таких православных христиан из народа, которые не знают других более сложных и необходимых молитв, каковы «молитва Господня», Богородице, Дево радуйся» и др., не говоря уже о Символе Веры. А из тех православных христиан, которые знают важнейшие и необходимейшие молитвы, – все ли читают эти молитвы правильно, не в искажённом виде и с пониманием?!..

Как же поступить с такою горькою действительностью, как помочь этому вопиющему горю? Чтобы хотя сколько-нибудь просветить наш тёмный, неграмотный народ, по мнению о. Богоявленского, необходимо принять такую меру: «пригласить или предложить приходским сельским священникам, чтобы они, – хотя только в великий пост, как время более целесообразное, в воскресные и праздничные дни после вечерни, или до обедни или после обедни, где как удобнее будет настоятелю, оставляли в церкви и детей, и возрастных, незнающих молитв, и прочитывали бы несколько раз напр. «молитву Господню», заставляя слушателей повторять слова за собой, или, попросту сказать, учили бы с голоса; в следующее воскресенье повторять туже молитву, в третье – ту же, а далее сам уже учитель увидит, что нужно делать».

Мера, рекомендуемая о. Богоявленским, не новая, она практиковалась и практикуется приходскими священниками, и на деле оказывается не всегда и везде приложимою. По воскресным и праздничным дням от утрени до обедни приходские сельские священники редко бывают свободны, – в это время они обыкновенно бывают заняты то вычитыванием предлитургийного правила, то крещением младенцев, то поднятием покойника и т. п. Остаётся назначить для обучения прихожан молитвам время после литургии. Но оставлять прихожан после обедни в церкви, для обучения их молитвам, значит не достигать цели. Из прихожан, выслушавших литургию, едва ли много окажется желающих остаться в церкви ещё на полчаса для выслушивания молитв, а тем более ожидать священника, когда он отпоёт молебен, или панихиду, или отправит погребение покойника; с уверенностью можно сказать, что по окончании литургии все не замедлят разойтись по своим домам. Ещё менее может достигать цели, как свидетельствует пастырская практика, приглашение прихожан собираться по воскресным и праздничным дням в какой-либо дом в послеобеденное время и там слушать молитвы и объяснения их. На такое приглашение могут явиться, пожалуй, сельские прихожане, а о деревенских и думать нечего – не пойдут, особенно из дальних деревень.

Говоря так, мы не выражаем той мысли, чтобы упомянутая мера была бесполезна; мы только указываем на то, что она не всегда удобоисполнима для приходского сельского священника, и что, кроме приходского сельского священника, к делу обучения прихожан молитвам следует пригласить и других лиц. Одним из таких ближайших лиц, которое могло бы разделить труд священника по обучению прихожан молитвам, есть псаломщик или причетник. Что, например, мешает псаломщику в то время, когда священник занят вычитыванием предлитургийного правила и т. п., пригласить собравшихся прихожан в церковную сторожку, и там посвятить 20–30 минут на обучение их молитвам? Труд священника и псаломщика по делу обучения прихожан молитвам, по нашему мнению, должен разделить и сельский учитель. Сельский учитель (разумеется, если он в тоже время и не псаломщик), как лице интеллигентное в селе и более или менее близко стоящее к народу, вполне мог бы и может в промежуток времени от утрени до литургии собрать неграмотных прихожан в сельскую школу и тем временем заняться обучением их молитвам. Для него, наверно, это и не составило бы большего труда, к тому же мы и не говорим, чтобы дело обучения прихожан молитвам исключительно и всецело возложено было на сельского учителя, а выражаем только желание, чтобы сельский учитель в тех случаях, когда и священник, и псаломщик до обедни заняты исполнением приходских треб, принял на себя это дело; Если таким образом к делу обучения прихожан молитвам приглашены будут не только приходский священник, а и причетник с сельским учителем, то оно не будет чем-то случайным, и следовательно скорее и вернее приведёт к желаемой цели.

С другой стороны, чтобы вполне успешно достигнуть цели научения прихожан важнейшим молитвам, необходимо и в самих прихожанах вызвать желание выучиться этим молитвам. А средства к тому есть в руках приходских сельских священников. Известно, что прихожане – отцы семейства очень довольны бывают, когда дети их, поучившиеся в приходской школе, принимают участие в церковно-богослужебном чтении и пении, даже гордятся тем пред своими односельчанами, у которых дети неграмотны и не могут ни читать, ни петь на клиросе в церкви. Потому нет сомнения, что если бы самим прихожанам родителям дозволено было произносить в церкви, когда нужно, молитву Господню и Символ Веры, то из них нашлось бы немало желающих публично в церкви произнести ту или другую молитву, и те прихожане, которые не знают ни «Отче наш», ни Символ Веры, не замедлили бы выучить их. По крайней мере это средство уже было испытано одним сельским священником, и оно увенчалось полным успехом. А именно: священник села Перен Оргеевского уезда, о. Стефан Гобжила, не смотря на всевозможные его старания выучить прихожан своих главнейшим молитвам, никак не мог достигнуть этого. О. Стефан заставлял наприм. причетников читать в церкви вовремя причастна молитвы с тою целью, чтобы прихожане усвоили их себе. Но прихожане зевали, и потому это средство не повело к ожидаемому. О. Стефан просил своих прихожан собираться по воскресным и праздничным дням в какой-либо дом и там слушать молитвы и их объяснения, но и это не привело к цели. Видя, что все принятые им меры остаются бесполезными, о. Стефан прибегнул к новому, позволил прихожанам произносить в церкви, когда нужно, молитву Господню и Символ Веры, и даже требовал от них этого. Каждый из прихожан, желая публично в церкви произнести требуемые молитвы, спешил выучить. О. Стефану отрадно было видеть, как его прихожане начали ходить для изучения молитв то к нему, то к причетникам, то к немногим из прихожан, знающим молитвы С того времени молитва Господня и Символ Веры читаются В церкви кем-либо из прихожан. Мальчики тоже произносят молитвы. Благодаря этому средству, прихожане с небольшим в два месяца выучились молитвам и произносят их и теперь в церкви. Таким образом, о. Стефан, воспользовавшись простым и лёгким средством, достиг того, чего добивался долго и чего с большими трудностями не мог достигнуть⁶.

В тех же видах, чтобы расположить прихожан к изучению необходимых молитв, было бы совершенно нелишним дозволить им участвовать в пении общеупотребительных молитв за церковной службой. Кажется, не было бы ничего предосудительного в том, если бы нашлись (а таких, конечно, оказалось бы не мало) желающие пропеть в церкви какую-либо общеупотребительную молитву, напр. «Отче наш» или «Богородице, Дево радуйся», и исполнили это пение посреди церкви общим хором и под руководством псаломщика. Само собою разумеется, чтобы это общее пение не было козлогласованием или бесчинным воплем, необходимо заявить, чтобы желающие участвовать в церковно-богослужебном пении молитв предварительно ходили по воскресным и праздничным дням в школу, и там до обедни под руководством сельского учителя или псаломщика учились бы как самым молитвам, так и пению их. Если бы такой порядок заведён был в приходских сельских церквах, то и богослужение было бы привлекательнее для прихожан, и в среде последних явилось бы сильное соревнование как к изучению текста молитв, так и к пению их.

З.

При редакции «Церковно-общественного Вестника» отдел справок и исполнения поручений для иногородних.

Ни с одним городом Империи не нуждаются в посредничестве лица всех положений, как с С.-Петербургом. Здесь центр высших правительственных учреждений всех ведомств: Синод, Сенат, Министерства, Главный Штаб, Цензурные комитеты, Земский Отдел, Главное Выкупное Учреждение, Высшие учебные заведения, Главное Управление военно-учебным заведений, Комиссии женских курсов: Педагогических, Врачебных, Высших университетских и проч.

Частные учреждения и предприятия имеют тут главные правления и конторы: Общества железных дорог, страховых, земельных банков. Редакции – 62 газет, 33 журналов, 107 типографий, 11 словолитень, 6 мастерских учебных пособий и пр.

Не все могут ездить в С.-Петербург, проживать здесь, по делам, неизвестное время. В этом сознании, посвящаем деятельность свою для иногородних доставлять от правительственных управлений, частных учреждений и лиц не воспрещённые законом, доступные справки, сведения, указания, адресы и т. п. Главные отделы занятий:

По административным и судебным делам. Об определении, повышении по службе, получении – отставки, пенсий и пособий. Времени слушания и решения дел, производящихся по ним исполнениям и расчётам. Совершении разного рода актов на переход имуществ, утверждение духовных завещаний и пр.

Для учащихся и воспитателей. Высылка программ и других нужных сведений о казённых и частных учебных заведениях всех ведомств; руководств и учебных пособий, требующихся в том или другом заведении; указание и разъяснение подробностей по вопросам поступления в избранное заведение, срока в нём учения, стоимости содержания, прав, соединённых с дипломом или свидетельством при выбытии из заведения. Уведомление, по поручениям, об успехах и нуждах воспитанника во время его учения.

Большинство, из всех учебных заведений, знает одни только гимназии – военные и министерства народного просвещения, которые вынуждены чрез это отказывать ежегодно тысячам детей по одному недостатку помещения. Задача наша удовлетворять, чтобы приготовленные ученики и ученицы не упускали своего возраста и поступали в существующие других наименований учебные заведения, свойственные семейному их положению и ещё более самым дарованиям учащихся.

По библиографии и книжной торговле. Интересующиеся движением литературы избранного отдела наук, заведующие народными школами, частными и правительственными учебными заведениями могут выписывать издания кем бы и от кого публикуемы бы ни были. Издания церковной и духовно-нравственной литературы будут составлять средоточие для самих книгопродавцев.

Желающему получить лучшее сочинение укажется и вышлется именно то, что в данную минуту и в среде специалистов считается действительно лучшим. Те, кто войдёт в постоянные с нами сношения, могут иметь, в определённые наперёд сроки, известия о появлении особенно выдающихся изданий назначенного отдела.

По сношениям с редакциями и типографиями. Печатание сочинений, помещение статей и корреспонденций в журналах и газетах. Сношения по развитию в продаже отпечатанных изданий. Передача во все газеты и журналы объявлений для припечатания и рассылки приложениями по ценам редакции. Приём подписки на получение газет и журналов.

Не обещаем больше того, что можем сделать и даём сознательное слово в одном: кто желает быть в связи с С.-Петербургом, кто верит в добросовестность нашего предложения, тот может быть и уверенным, что принимаемое поручение исполнится со всею готовностью и зависящим удовлетворением. Входящий в сношения, сидя у себя дома, получит ответ, указания, нужные данные и может расчесть: каких бы это стоило ему издержек на поездку самому в С.-Петербург и пребывание здесь в течение неопределённого времени.

Условия. Успех выполнения зависит от различных обстоятельств, предвидеть и определить которые с точностью нет возможности. В. виду этого, мы ставим условием; к требованиям прилагать, за несложные справки и находящиеся в Отделе, – 3 руб. Выполнение, соединённое с значительными разъездами, перепискою с местами и лицами, а также установление постоянных сношений обусловливается наперёд взаимным сношением и соглашением. Для ответа, определить предварительно одно вознаграждение, прилагаются 2 почтовые марки.

Подробная программа помещена во 2-м издании «Русского Календаря» Суворина. Письма и все поручения адресуются: В Петербург Павлу Егоровичу Горбунову, Караванная 5.

В № 82-м «Цер. Общ. Вестника» за 1878 год помещена статья под названием «Заонежье». Автор её, говоря об епархиальных владыках Олонецких, между прочим высказал, что в Заонежье архиерея увидали лишь в 1872 году, а то с самого открытия епархии никто из владык здесь не бывал.

Не возможно утверждать, что такая неточность в означенных сведениях допущена автором статьи с целью наложить пятно на служебную деятельность Олонецких архипастырей и выставить на вид недостаток заботливости их о своей пастве, хотя к этой мысли и приводит заметка автора, что некоторыми начальниками епархий при обозрениях Церквей положительно забыто требование «духовного регламента» об изучении суеверных взглядов и привычек. Скорее можно думать, что автор статьи о «Заонежье» употребил один из приёмов, чтобы расшевелить духовенство Олонецкой епархии, побудить его высказаться о своих архипастырях.

Придавая большее вероятие последнему мнению пред первым, я, в видах восстановления истины, побуждаюсь предложить вниманию читателей нечто из своих воспоминаний об Олонецких архипастырях.

1) Первым архипастырем Олонецкой епархии был преосвященный Игнатий. – Бремя служения его на епископской Олонецкой кафедре (1828–1842 г.) было временем самой усиленной, напряженной и полезной для св. церкви борьбы его с расколом. Обладая проницательным и глубоким умом, обширными сведениями в богословских науках и даром слова сильного и убедительного, преосвященный Игнатий первый положил начало сокрушению и обветшанию раскола в Олонецкой губернии. «Существенным занятием этого архипастыря, говорит пр. Ириней⁷, ученик и наблюдатель жизни преосв. Игнатия, занятием по призванию было: попечение о духовенстве епархии во всех его отношениях, приведение прихожан в Церковь Божию, обращение к ней отпадших, благоустройство храмов Божиих, обучение юношества в пастве. Обязанности сии указаны были для него даже особенною Высочайшею волею в приложениях к указу об учреждении Олонецкой епархии»⁸. Желая изучить и знать состояние своей паствы во всей точности, преосвященный Игнатий независимо от своих поездок по епархии со свитою, т. е. с протодиаконом и хором певчих, когда отправлял Богослужения в городских и сельских храмах со всею торжественностью архиерейского служения, совершал иногда свои поездки по епархии и одиночно, отправляясь в самые отдалённые приходы на лёгких санках, с одним или двумя из прислужников, и являясь здесь совершенно неожиданно. Поездки его сопровождались постоянными поучениями, а это прежде всего и требуется дух. регламентом. Он вступал в собеседования с крестьянами и раскольниками везде, где только представлялась возможность к этому – и в собственных комнатах архиерейского дома, и в домах священников и прихожан⁹, и в раскольнических молельнях и скитах. Один беглый пересмотр оглавления отпечатанных проповедей его удостоверяет, что не осталось в Заонежье ни одного прихода, которого этот иерарх не посетил бы, ни одной церкви, в которой он не сказал бы слова назидания, и не только в храмах, но и в часовнях были им произносимы поучения. Знакомство же с содержанием этих поучений, а равно и с другими сочинениями пр. Игнатия, отпечатанными и оставшимися в рукописях, вполне убеждаюсь, что этот преосвященный изучил и знал Олонецкую епархию вообще и Заонежье в особенности вполне и всесторонне. Нагляднейшим доказательством посещения этим преосвященным заонежских приходов служит освящение им в некоторых из них Божиих храмов. О заботливости же его к открытию училищ и образованию юношества, в чем «Ц. О. Вестник» (1874 г. № 40) находит единственное спасение народа от раскола и суеверий, можно знать из воспоминаний пр. Иринея о нём. Этим преосвященным составлены были даже особые правила относительно обучения детей в приходах, заражённых расколом. Эти правила были рассмотрены, одобрены и утверждены Свят. Синодом.

Преосвящ. Аркадий¹⁰ обозревал епархию по частям ежегодно (исключая последнего года). В Заонежье он был несколько раз. Посещения его были иногда совершенно неожиданны. Однажды, во время приезда его в Вырозерский приход, приходский священник был в бане. Преосв. Аркадий, также как и пр. Игнатий, во время объездов по епархии отправлял в храмах Богослужения, говорил поучения, беседовал с народом в домах и под открытым небом. Пишущему сии строки приходилось несколько раз сопутствовать ему во время обозрения им городских и сельских церквей. В первый раз ему благоугодно было пригласить меня к своей свите во время обозрения церквей Вытегорского, Пудожского и отчасти Каргопольского уездов. Это было в первый год моего поступления в один сельский приход священником. С преосвященнейшим был, кроме протодиакона и нескольких певчих, ещё помощник особого благочинного¹¹. В одном приходе А–м случилось следующее. Отправив литургию, преосвященный посетил дом одного из священников. Сюда же явился и причт. Во время чаепития второй священник вздумал похвалить себя владыке. Зная любовь преосвященного к пению по нотам, он сказал ему: «удивляюсь, преосвященнейший Владыко, как при мне научились они (причетники) петь по нотам. Прежде ничего не знали». «А приятно было бы послушать вашего пения, – воскликнул Владыка, нет ли здесь какой книги. Поданы были «праздники нотные». Руководимый священником причт пропел стихиру на день Успения Б. Матери: «О дивное чудо». Пение было неудачно. По пропетии стихиры, архипастырь, подойдя к священнику, и слегка трепля его по плечу своею рукою, улыбаясь сказал: «а что, брат, плоховато спели то». Священник отвечал: «Нет, преосвященнейший Владыко, я знаю петь; ведь я был в архиерейских певчих», – и снова начал пение и также неудачно. Преосвященный: «да нет, брат, плоховато; хота ты и был в певчих». «Помилуйте, преосвященнейший Владыко, сказал священник, приняв вид оскорблённого, я знаю петь; но посудите сами: ведь как я вышел из семинарии – книга в руках у меня не бывала!!!» После сих слов преосвященный повернулся и пошёл в двери. Мы за ним. Стаканы чая остались недопитыми. В дверях встретился с преосвященным наставник сельского училища, который, отрекомендовавшись о себе, присовокупил, что он из окончивших курс учения в семинарии. «А вот это хорошо! подойдём же немного», сказал преосвященный, и взяв наставника за руку, сошёл с лестницы. После вопросов о времени окончания курса в семинарии, о числе учеников и об училище, он спросил: «чему вы здесь учите? «Священной Истории». Какой вопрос был предложен преосвященным после этого, я не расслышал, но помню ответ наставника на предложенный вопрос. Он состоял в слове: «по катехизису». Преосвященный остановился, несколько повернув голову, молча посмотрел на нас – и пошёл с наставником вперёд, не выпуская руки его из своей. В это время кто-то шепнул наставнику: «по библии». «По библии, преосвященнейший Владыко, восклицал наставник. «По ка-к-о-й, спросил преосвященный протяжно, – «В седьмую долю листа», скороговоркою ответил наставник. Преосвященный опять повернул голову, посмотрел на нас и пошёл далее. – «В 8-ю долю листа», подсказал кто-то. «В 8-ю долю листа», преосвященнейший Владыко», воскликнул наставник; но преосвященный, выпустив из своей руки руку наставника, не говоря ни слова, шёл далее один. Народ подступил к нему. С ним, или лучше с некоторыми из толпы, архипастырь после наставника вёл своё собеседование, доколе не подан был экипаж. Оставшись же один, он воскликнул: «Боже мой! чем приходы лучше, тем священники хуже»¹². После сих слов, как бы опомнившись, обратился к нам и сказал: «чай, вы сегодня ещё ничего не ели... Чтобы не рассердиться, я ушёл». После этого разломил просфору и подал мне верхнюю половину её; другую же половину разделил на две части: себе и помощнику особого благочинного. Войдя же в экипаж, спросил редьки и велел предложить её о. протодиакону и певчим, находившимся в другом экипаже. Я отказался от редьки. Преосвященный пожелал узнать причину сего. «Горька», простодушно отвечал я. «Неужели ты хочешь прожить свой век без редьки, заметил архипастырь; дай же се сюда, а ты возьми вон там булочки».

Приезжаем в следующий С. приход. При обозрении храма, внимание Владыки остановилось на иконе страдания Христова. Кто писал эту икону, спросил он священника? «Я, преосвященнейший Владыко», сказал находившийся тут же в храме иконописец крестьянин В.

Державин. Преосвященный предложил мне осмотреть эту икону и заметить особенности, а потом в доме священника спросил о них. Как на особенность, я указал на изображения крещения и страдания Пилата, ободрение его словами Спасителя или ангела: «радуйся Пилате, яко мене ради страждеши», Усекновение Пилата и взятие отсечённой главы его на небо. Преосвященный: «откуда это взято»? «Не знаю». Не мог объяснить этого ни иконописец, ни священник и никто из находившихся в это время при архипастыре. «Читывал ли ты страсти Христовы?» спросил он меня. «Нет». Преосвященный: «у раскольников находится книга: «страсти Христовы; в ней и сказано о страдании Пилата и об утешении его Господом»¹³. После сего сделано было распоряжение, чтобы помощник особого благочинного согласно инструкции, данной им, производил ревизию церквей и документов, а я осматривал церковные архивы и книги. Тот и другой из нас должны были представить преосвященному отчёт в своих наблюдениях. Для чего было сделано им такое распоряжение, неизвестно¹⁴.

Преосвященный в эту поездку осматривал всё сам, даже иногда указывал нам заметить то или другое достойное замечания. Так он предложил мне выписать надписи, сделанные под изображениями Евангелистов в Евангелии, находившемся в одной градской Каргопольской церкви, и из предисловия, помещённого в Типиконе изд. 1682 г. и находившегося в Каргопольском Спасском монастыре, о необходимости книжного исправления¹⁵.

Во время этой поездки, равно как и во все другие, этот архипастырь вёл свой дневник постоянно; возил с собою журнал входящих и исходящих бумаг. Получая на местах прошения и репорты, а также бумаги из Петрозаводска, он полагал на них резолюции, помечал на них №№ и, записав в свой журнал, отсылал обратно в Петрозаводск с присовокуплением собственноручных распоряжений, писем и посланий, которые он писал архимандриту Нафанаилу (впрочем, он в это время ещё не был архимандритом), протоиерею Рождественскому, секретарю консистории и др. Со всех этих распоряжений, писем и посланий он оставлял точные копии, писанные собственною рукою. Ужо впоследствии, в другие поездки, он иногда поручал и мне списывать копии с отсылаемых предписаний.

Во многих приходских церквах и даже градских соборах, на горнем месте, а иногда над царскими вратами, изображается Спаситель сидящим на престоле славы, в «архиерейском облачении», с предстоящими Богоматерью и св. Иоанном Крестителем, и образ сей носит название «Деисус».

Между тем в одном из современных периодических изданий светской литературы появилось мнение или сведение, что вышесказанное изображение Спасителя, т. е. в архиерейском облачении, вошло в России в употребление только со времени царствования Екатерины в., а до того подобного изображения нигде в церквах, будто бы, но было, и потому, как нововведение и несоответственное с действительностью, потому что Спаситель не был «архиереем», должно подлежать отмене или упразднению.

Не входя в рассмотрение вопроса: действительно ли сказанное изображение вошло в церквах в употребление только со времени Екатерины в., предоставляя это «Археологии», мы ограничиваемся рассмотрением этого вопроса с религиозно догматической точки зрения.

Что Спаситель – Господь наш Иисус Христос не имел на себе, так-сказать, официально архиерейского сана и не облачался в архиерейские облачения, – в том нет сомнения. Он только основал на земле церковь, юже стяжа кровію Своею (Евр.13:12; Откр.5:9).

Не смотря на то, Сам Иисус Христос имел власть архиерея, когда, явись ученикам по Своем воскресении, дал им власть совершать таинства, напр. крещения: Шедше убо научите вся языки крестяще ихъ во имя Отца и Сына, и Святаго Духа (Мф.28:19), и покаяния: И сіе рекъ, дуну и глагола имъ: пріимите Духъ Святъ: Имъ же отпустите грѣхи отпустятся имъ: и имъ же держите – держатся (Ин.20:22–23). И св. Его Апостолы, хотя не именовались епископами или архиереями, тем не менее все облечены были саном и властию епископскою. Так в Деяниях Апостольских читаем: Отъ Мелита же (Павел) пославъ во Ефесъ, призва пресвитеры церковныя... и рече къ нимъ: Внимайте себѣ и всему стаду, въ немъ же васъ Духъ Святый постави епископы, пасти церковь господа и Бога, юже стажа кровію Своею (Деян.20:17,28). И ещё: Апостолы Павел и Варнава, возвратившись въ Листру, и Иконію и Антіохію, утверждающе души учениковъ (вѣрующихъ), рукопо­ложше же имъ пресвитеры на вся церкви, и помолившеся съ постомъ, предаша ихъ Господеви, въ него же увѣроваша (Деян.14:21–32). Таким образом св. Апостолы, хота и не изображаются в архиерейских облачениях, тем не менее все они были по власти архиереями. Если и Апостолы были таковыми, а сию власть имели они от Господа Иисуса Христа, то тем более это наименование приличествует Ему. И Его, след., благоприлично и праведно изображать в архиерейском облачении. По слову Апостола, меньшее от большаго благословляется (Евр.7:7). Если Иисус Христос поставил Своих Апостолов епископами или архиереями: то тем более Он Сам был архиерей – первосвященник в высшем значении сего слова; что же здесь несообразного, если и изображать Его в сем, присвоенном архиереям, облачении. У св. Ап. Павла мы находим целый ряд свидетельств, дающих Спасителю наименование Архиерея. Так мы читаем: Имуще убо Архіерея велика, прошедшаго небеса, Іисуса Сына Божія, да держимся исповѣданія (нашего) (Евр.4:14). Аще и Сынъ бяше, обаче навыче отъ сихъ, яже пострада, послушанію: нареченъ отъ Бога первосвященникъ, почину Мелхиседекову, (Евр.5:8,10). Христосъ пришедъ Архіерей грядущихъ благъ, большею и совершеннѣйшею скиніею, неруко­творенною... Своею кровію вниде единою во святая (во святилище), вѣчное искупленіе обрѣтый (Евр.9:11,12). Так. обр. не только нет ничего противного и несоответственного в изображении Спасителя в архиерейском облачении, и оное не должно изменять и отменять, но напротив в этом состоит полное и самое согласнейшее соотношение с Его высоким посланничеством, которое Он совершил, как Архиерей прошедший небеса, и Своею кровию принес умилостивительную жертву правосудию Божию, вечное искупление нам приобретши (Евр.9:12).

Что же касается предстоящих Ему лиц: Богоматери и св. Иоанна предтечи, то и в сем великая тайна и промыслительное о нас смотрение Божие. О Божией Матери Богоотец Давид в пророческом духе возвещал: Предста Царица одесную Тебе (Пс.44:10). И св. Церковь простирает к Ней молитвенный глас: «Яко не имамы дерзновения за премногия грехи наша. Ты иже от Тебе Рождшагося моли Богородице Дево: много бо может моление Матернее ко благосердию Владыки!» (Богород. часа 6-го). Что же касается предстояния с другой стороны седящего на престоле славы Спасителя, лица св. Иоанна Крестителя, то св. Церковь называет его из «пророков честнейшим, яко и в струях (Иорданских) сподобился крестити Проповеданного» (Троп. Предтечи). И сам Спаситель засвидетельствовал о нём: Чесо изыдосте видѣти? Пророка ли? Ей глаголю вамъ, и лишше пророка. Глаголю бо вамъ: болій въ рожденныхъ женами пророка Іоанна Крестителя никто же есть (Лк.7:26,28).

Таким образом как изображение Спасителя в «архиерейском облачении» согласно с самым понятием о служении И. Христа как первосвященника, так и предстоящие лица Богоматери и Крестителя Иоанна весьма благоподобно здесь представляются как ближайшие предстоятели славы Божией и как ближайшие и теплейшие предстатели у Него о временном нашем благополучия и вечном спасении душ наших.

Протоиерей Григорий Дюков

Святые Горы.

Один из значительных, а вместе и неизбежных расходов в зимнее время составляет освещение. Не говоря уже о свечах стеариновых и сальных, даже дымная лучина – и та в местностях безлесных обходится недёшево. Большую услугу в этом отношении оказывает ныне керосин. Сделавшись самым обычным и распространённым материалом освещения в городах, он, благодаря своей дешевизне, начинает быстро распространяться и в селениях; многие крестьяне бросают заветный светец и покупают недорогие лампы, находя керосин выгоднее, по крайней мере удобнее лучины. Только вот беда: если лучина, при неосторожном обращении с нею, часто превращала целые селения в груды пепла, то керосин представляет собою несравненно большую опасность. Последствием неосторожного обращения с керосином бывают не пожары только, а – что ещё ужаснее – невыносимые страдания и мучительная смерть людей.

О несчастных случаях неосторожного обращения с керосином нет надобности упоминать, так как это известно читателям из разных газет и еп. ведомостей.

По поводу часто повторяющихся несчастных случаев от керосина, указывают на следующие меры предосторожности:

1) Употребляющие постоянно керосиновое освещение должны принять за правило – наливать керосин непременно днём, без огня. Для этого каждый день, в известную пору, должно осматривать лампу, не нужно ли дополнить её.

2) Если необходимость заставит наливать керосин ночью или вечером, уже при огне, то нужно при наливании держать свет (обыкновенно свечу или лампу) как можно дальше от лампы и непременно выше её, т. е. светить сверху и по возможности издалека.

3) Никоим образом не следует наливать керосин в горящую лампу, не потушивши её.

4) Лампы висячие (на потолке или на стене) следует зажигать на месте, а не поднимать зажжённые, потому что при поднятии их рука может дрогнуть, – керосин плеснётся из лампы и обольёт поднимающего, при чем мгновенно воспламенится и в самой лампе, и на человеке.

5) Лампы следует вешать или ставить так, чтобы их не могли толкнуть при вставании со стула, из-за стола и проч.; дешёвые лампы, обыкновенно слишком лёгкие, ставя на стол или окно, надобно утверждать так, чтобы они не могли качнуться, никоим образом не следует ставить лампы на край стола, окна и под.

6) Обыкновение ходить с зажжённою маленькою лампою представляет большую опасность, и потому, как дело рискованное, должно быть оставлено. Бережёного и Бог бережёт, говорит хоть нескладная, да верная русская пословица.

На случай несчастия желалось бы знать и средства для тушения керосина. К сожалению, ни наука, ни опыт не указали ещё действительных и вполне доступных средств. В статье доктора Вейденбуша Смол. Епарх. Ведомости (№ 8) указывают следующие соображения по этому предмету.

«Так как керосин, сказано в этой статье, нуждается для горения в гораздо большем притоке воздуха, чем спирт и другие воспламенительные вещества, то самое верное средство быстро потушить керосин – это преградить к нему приток воздуха. Для этого лицо, охваченное пламенем горящего керосина, должно немедленно броситься на пол той стороной, которая горит и стараться предупредить распространение пламени на уцелевшую сторону. При этом нужно поспешить прикрыть горящего находящимися под рукой одеялами, коврами, скатертями, верхним платьем и пр. не опасаясь, что эти предметы сами загорятся, так как для этого нужно больше времени, чем для того, чтоб потушить пламя. Само собою разумеется, что эти предметы должны как можно теснее прижиматься к телу, чтобы закрыть доступ воздуха. За недостатком таких предметов, пострадавший может пособить себе уже тем, что будет кататься по полу той стороной тела, на которой загорелась одежда, притягивая к себе, конечно, все, что имеется под рукой из ковров, скатертей и проч., чтобы быстрее потушить пламя.

Современные Известия (№ 87) указывают более действительное средство для тушения воспламенившегося керосина. «Опытом дознано, говорит газета, что пар хлороформа быстро гасит пламя керосина. Горючие газы, политые хлороформом, при его испарениях мгновенно теряли своё взрывчатое свойство, даже свою горючесть». Может быть, это средство и вполне действительно; но к сожалению не вполне оно сподручно, особенно в той среде, для которой главным образом предназначена настоящая статья.

Не находя других положительных средств, мы не должны опускать из виду и отрицательных, указываемых опытом. Вот покуда одно из таковых: не следует гасить горящий керосин водою – точно также, как и горящее масло, вместо пользы, вода причинит только страшный вред.

В простом неразвитом люде одним из крайне грустных и печальных явлений, как известно всякому развитому человеку, служит жестокое, под час варварское даже обращение мужа с женою. Невежество этого люда и унаследованная им от отцев, дедов и прадедов грубость нравов, по которой жестокий муж, делает разнообразные истязания над женою своею, без всякого сомнения, должны быть уничтожаемы, искореняемы просветителем и цивилизатором народа, пастырем церкви... Но от пастырей церкви не ускользает, конечно, и то, что ненаследственная только невежественность, не фальшивые только взгляды простого народа на женщину служат прямою причиною ненормальных его отношений к жёнам своим: одною из таких причин, и притом весьма сильною, служит то, что в неразвитом люде мужчина и женщина в. часто сочетаются браком не по свободному своему собственному избранию, а по избранию одному невесты, другой жениха, их родителями, хотя бы к избранным лицам жених и невеста не чувствовали ни малейшего влечения, – напротив чувствовали даже полнейшее отвращение. Имея это в виду, т. е. зная, что нерассудные родители часто, против воли детей, принуждают их вступать в брак, – пастыри хорошо делают, что в беседах с церковной кафедры внушают родителям, сколь неблагоразумны, противозаконны и грешны и какими гибельными последствиями сопровождаются таковые их поступки в отношении к детям Прибегать к этому средству, для предотвращения подневольных браков, для многих пастырей не составляет, быть может, и большего труда... Но для искоренения этого зла недостаточно одной лишь проповеди с церковной кафедры. Проповедь или не поймётся, или намеренно обойдётся непониманием, или же вовсе не дойдёт до слуха тех, до кого она должна дойти. И вот, не смотря на проповеди подобные, пастырь, но совершении браков, часто узнает, что тот или другой из супругов вступили в брак совершенно против своей собственной воли, – единственно лишь во настоянию, приказанию, принуждению со стороны их родителей, – и, после брака, клянут свою подневольную судьбу и виновников её, – узнает иногда и ещё горшее... Конечно, брачующиеся имели случай даже в самой церкви, торжественно, не изъявить своего согласия на вступление в совершаемый брак, – но для сего нужно иметь самый сильный, решительные характер, которым обладают, как известно, немногие смертные, – и если у брачующихся не стало силы води противостоять насилию дома, ранее брака, то было бы слишком удивительно, если бы сила эта проявилась у них в храме, при совершении брака: и вот, – за частую, – торжественно, пред лицом Бога и Церкви, брачующиеся принуждены бывают лгать!... Чтобы предотвратить это зло и его плачевные последствия, кроме проповеди с церковной кафедры, пастырь церкви должен, очевидно, предпринимать и другие меры: меры против этого он должен принимать непосредственно пред совершением каждого брака, – они предполагаются и требуются даже самою формою предбрачного обыска, в котором пишется, обыкновенно, что «жених и невеста вступают в брак по своему взаимному желанию и согласию, а не по принуждению»... К сожалению, на этот пункт брачного обыска пастыри церкви по большей части не обращают того внимания, какого он вполне заслуживает. Дело предбрачное по большей части у нас – на сёлах – делается так: родители заявляют о своём желании сыграть свадебку: стало быть, заключают пастыри, и дети, предположенные к браку, имеют на этот брак полное своё желание и согласие, и, не справляясь у самих детей о действительности их желания и согласия, венчают их и кончено... А между тем справляться о том у детей следовало бы... Бывает, хотя и очень редко, что и сельских священников зовут на помолвку жениха и невесты для благословения начатого ими дела; при этом случае не трудно, и без вопросов даже со стороны пастыря, узнать ему об истинных намерениях жениха и невесты... А не зовут священника на помолвку, – ему, в силу предбрачного обыска, самому следует призывать к себе на дом и женихов, и невест, и расспрашивать отдельно тех и других, – добровольно ли они хотят вступить в брак с указанным их родителями лицом, или же сами желания к тому не имеют, а хотят браниться единственно лишь по принуждению со стороны своих родителей.... Таким образом пастырь церкви свои хорошие слова, сказанные им с церковной кафедры, должен прилагать к делу... Но теперь то, при деятельном проведении своего слова в жизнь, пастырю церкви действовать несравненно труднее, чем на церковной кафедре... Здесь, на практической почве, он может встретиться иногда с неразрешимыми для него недоумениями... Требуется, для совершения брака, «добровольное взаимное желание и согласие жениха и невесты»: но требуется ещё, тою же формою брачного обыска, и «благословение, дозволение родителей на вступление детям в брак», т. е. родители могут благословить, дозволить детям вступить в брак, а могут и не дозволить: стало быть, они могут ограничить и стеснить «добровольное взаимное желание и согласие жениха и невесты»... Как тут быть, что делать священнику, как соблюсти законы, если воля родителей относительно брака не согласна будет с желанием детей, и на оборот?.. Хорошо, если пастырь своими советами и вразумлениями достигнет того, что скоро согласит воли тех и других – и родителей и детей. А если нет? Отказаться от венчания брака? Это было бы легко и просто, но в таком случае большая часть браков была бы у нас только в предположении, а не на деле, – а это не могло бы не отозваться на народе большим нравственным злом... Мне кажется, что, в случае несоглашения волей, пастырю церкви, для достижения в конце концов все-таки этого соглашения, следует принять на себя решающий голос – следует стать на чью либо сторону решительно... Если решительно он станет на сторону детей: он может сломить упрямство родителей; если решительно станет на сторону родителей: может, при благоразумии своём, извлечь добровольное не вынужденное решение детей... Но на чью сторону пастырь решительно должен стать в этом случае, чтобы не погрешить пред Богом и своею совестью: на сторону ли родителей, или на сторону детей?.. Трудный для пастыря вопрос, при всем том, что те или другие внешние знаки должны бы, по-видимому, дать ему лёгкий и скорый ответ на него!.. Известно, что отцы многоопытны: дети малоопытны; родители желают действительного, осязательного блага своим детям: дети блага этого часто не понимают ещё хорошенько, и их решениями и поступками нередко управляют минутные влечения, страсти, которые, как известно, ослепляют человека, – не дают ему видеть света и людей в их настоящем виде, – заставляют принимать мнимые достоинства за действительные, ложь за истину, и на оборот... Пастырю стать на сторону детей в этом случае значит отдать их обману их собственных чувств и горькому впоследствии разочарованию, которое наступит сейчас же, лишь только пыл страсти пройдёт и обман чувств обнаружится во всей его наготе... С другой стороны, никто, конечно, не станет отрицать, что могут быть (даже скорее) и у простого народа привязанности друг к другу сильные и глубокие, имеющие основанием для себя не телесные, не внешние только достоинства известных лиц, но и душевные, а стало быть и у неразвитых людей может заключаться между собою союз духовно нравственный, который с летами не ослабляется, но более и более укрепляется... Понятное дело, – пастырю церкви нужно быть прозорливым, – надо хорошо, со всех сторон, знать не настоящее только положение лиц, желающих брачиться, но и, по возможности, предвидеть будущую их судьбу, чтобы безошибочно решить: на чью сторону стать ему – на сторону ли детей, или на сторону их родителей, в случае несогласия между собою тех и других. А кто из нас может похвалиться прозорливостью и даром предвидеть будущее?! При слабости своих духовных сил, пастырь церкви, поставляемый жизнью в затруднительное положение – принять на себя тот или другой решающий голос, естественно, должен колебаться в намерении принять на себя этот голос, а затем и всю нравственную ответственность за своё решение: колебание же это легко может привести пастыря к тому, что он откажется в душе своей от решающего голоса – прямого, открытого, и предоставит решение дела» течению обстоятельств...

К такому именно колебанию пришёл и так нерешительно действовал недавно один, хорошо знакомый мне пастырь, вызванный жизнью так или иначе влиять на устройство жизненной судьбы двух лиц... Он передал мне историю совершенного им, при этих нерешительных способах действования, брака, – в тех видах, чтобы узнать от меня: благоразумно, или нет действовал он в этом случае? Я, с своей стороны, тоже не мог успокоительно ответить ему на поставленный им вопрос, и сказал ему только, что на его месте, кажется, точно бы также и я поступил, как поступал он. – Предлагаю вниманию читателей переданный мне знакомым моим «рассказ», – с тою, между прочим, целью, чтобы вызвать многостороннее и многоопытное обсуждение вытекающих из него вопросов.

«В нынешней моей пастырской практике», – начал рассказ свой мой знакомый, – «был один случай, поставивший меня в затруднительное положение... Как быть, что делать? – ставил я себе вопрос при этом случае. Конечно, события не замедлили дать ответ свой на этот вопрос: но я, призванный участвовать в движении этих событий, до сих пор недоумеваю, правильно ли я поступил тут, или нет... Дело вот в чем: в селе у нас один прихожанин мой, многосемейный и не совсем богатый человек, выдавал ныне в замужество свою дочку-девицу... Девица эта слыла у нас за деревенскую красавицу, – грамотная была и очень-очень не глупая. Не в такой глуши, как у нас, и при лучших материальных средствах, её взяли бы, конечно, в замужество женихи и хорошие во всех отношениях, и богатые – такие, каких она вполне заслуживала бы... «Но не то ей пало на долю», хотя жених крестьянин, приехавший свататься к ней, и казался всем посторонним и хорошим, и богатым... Приехал свататься он к ней в енотовой шубе, – в безукоризненных пальто и сюртуке; собой очень не дурен; держит себя не по мужичьи, а точно бы чиновник какой; сваха, с которой приехал он, одета богато по-деревенски; она – жена довольно значительного петербургского подрядчика, родного брата женихова, живущего с ним, однако, в разделе... Родители невесты не прочь породниться с приехавшими, и на другой день после приезда к ним жениха со свахой поехали, по обыкновению нашему, смотреть дом женихов, куда положили в душе своей выдать свою дочку... В доме у жениха, кроме его, живут ещё: мать жениха, «невыданная» сестра его, родной брат с женой и с дочкой, итого 6 человек; нашу невесту привели бы туда 7-ю... У них три хорошие, чистые, белые избы; одежды разной многое множество, ведерный самовар, скотины много, хлеба и проч. и пр... Все, с кем доводилось родителям говорить о женихе и его доме, как будто стакнувшись, отзывались о них с наилучшей похвалой: «и дом-де, говорили, богатый, а жених – чести приписать! и хороший земледелец, и хороший плотник, и хороший портной, и хороший маляр, словом: промышленный человек!»... «На что лучше этого места для нашей дочки?» думают родители: «приезжайте», – сказали они жениху и родным его, «на Богомолье!»... Приехал жених с родными на Богомолье в наше село... Прихожанин зовёт меня благословить начатое у них дело... Я пошёл... Жених и приехавшие с ним родные его произвели на меня благоприятное впечатление: «счастлива невеста наша!» думал я про себя, сообразив все, что слышал о женихе и богатом его доме ранее... Что же невеста? Невеста бледная, печальная, с заплаканными глазами, нехотя выходит из перегородки (из смежной комнатки), чтобы встать и стоять с женихом при совершении молитвословия, и тотчас же после того с тем же печальным видом, туда же скрывается... Я приписал все это и тому подобное её девическому стыду и скорби о крове родительском, под которым она прожила молодые годы и из-под которого вот-вот увезут её, Бог весть куда!.. Ошибся я, однакож своих предположениях... На другой день, после благословения мною начатого в доме прихожанина моего свадебного дела, отец невесты приходит ко мне и говорит:

– Батюшка, пожалуйте исповедать и приобщить невесту!.. – Что такое? с удивлением спрашиваю я.

– Невеста захворала, – желает причаститься, – отвечает.

От него и ещё от некоторых лиц узнал я, что ранее упомянутого жениха приезжал свататься к невесте нашей ближний, хорошо известный всем нам, жених... Деревенские беседы наши, вечерние собрания молодых девиц с парнями не доведут, ведь, до добра!.. У нас нет, конечно, такого обычая и крестьянского правила, какие есть в иных местах, чтобы каждая молодая девица имела себе друга, молодого парня, и до брака ещё жила с ним, как жена с мужем: там, в этих иных местах, девиц, не приискавших себе подобных приятелей, зазирают и говорят им прямо: «на что ты годна?!. Тебя ни один парень не может полюбить!!» Тем не менее и в наших местах, при всей строгости нравов и при всей целомудренности молодых людей, зло не малое происходит от частых свиданий на вечерних беседах молодых девиц с молодыми парнями, и зло это, между прочим, заключается в том, что достойные молодые девушки, почувствовавши в себе потребность любить, за неимением достойных мужчин, воспитывают в себе сердечные привязанности к недостойным... Первый жених, который приезжал свататься к нашей невесте, успел заронить в её сердце сердечную привязанность к своей особе, но невесты этой он не был достоин, и потому с отцом её у него не сладилось дело... Первый жених казался всем нам и беднее, и во всех отношениях хуже второго.. Но велика сила первой привязанности!.. Невесте противным казался этот второй жених, и мил был первый, хотя, тотчас по выходе за него в замужество, она должна была бы переселиться из своей чистой белой избы в небольшую дымную, чадную, черную избу, в которой проживает 10 человек семьи по зимам вместе с лошадью в иное время, – в другое – с коровами, курами, телятами, овцами и ягнятами и т. п... На коленях, заливаясь слезами, – как узнал я после, – она умоляла отца не ездить к противному ей жениху смотреть дом его, но отец остался непреклонным и в ответ на её мольбу наградил плачущую дочь свою пинками, ругательствами, проклятиями, и объявил ей решительно, что «если она не пойдёт за итого жениха, то и за первого он не выдаст её ни под каким видом, и на век засадит её в девках»... Против воли, стало быть, вывели её на Богомолье, против воли, – она молилась с немилым... И вот грусть-тоска начала грызть-точить её сердце, и она заболела!... Я понял причину болезни её. Прихожу в дом прихожанина; невеста лежит на постели... Не рассудил я лечить её средствами вышеестественными, и предложил лекарства естественные... Я предложил уничтожить причину болезни. Я объявил родителям, чтобы они не стесняли невесту в свободе её выбора, а невесте сказал, что и моё мнение относительно достоинств второго жениха такое же, как и её родителей, но что, при всем том, если он не нравится ей, она может отказаться от него, когда угодно, даже в храме, при венчании... Указывая ей на свободу выбора и на её права, я думал и ожидал, что при своём собственном, ни от кого независимом, размышлении, она сама придёт к тем же мыслям и заключениям, к каким пришли относительно устройства её судьбы и её родители. – Что до невесты, то она, как впоследствии узнал я, сначала слышала мои слова, но потом.... потом услышала позади себя, за спиной (хотя никого тут не было) чей-то посторонний голос: «вот пришёл сказки-то рассказывать, – не слушай его, – спи!» – услышала этот голос и действительно сейчас же уснула... А отец её не понял моей цели и тактики, и тут же, при мне, крайне раздражённым и гневным голосом стал кричать (он глух) безмолвно лежавшей на постели дочери: если ты не пойдёшь за этого жениха: будь от меня анафема-про́клята!»... Я сделал ему приличное вразумление и ушёл из его дома, предоставив времени решить поднятый жизнью вопрос.. Между тем с той и другой стороны – и со стороны жениха, и со стороны невесты – начинаются приготовления к назначенному свадебному дню, приглашаются на брак родные, закупаются наряды, ястие и питие, и тому подобное... Что же делалось с невестой, пока шли эти приготовления? В одно прекрасное утро отец невесты бежит ко мне взволнованный-расстроенный до чрезвычайности, и плачущим голосом говорит мне:

– Батюшко! невеста у нас пропала!..

– Как?!. Это что ещё за новости?..

– С полуночи, – отвечает, – хватились её, – обшарили весь дом, все сараи, – обходили все овины, ходили секретно по деревням, и – не нашли!!. Уж не повесилась ли где она?!. – присовокупил он и – зарыдал...

Трагическая минута!..

Я не знал сначала, что сказать ему, что посоветовать,.. наконец, после нескольких минут размышления, старался, как мог, успокоить отца невесты и обнадёжить, что его дочь найдётся.

День проходить в новых поисках невесты и ... безуспешно... Наконец, к вечеру одной искавшей её женщине невеста сама в поле идёт на встречу и восклицает: матушка, говорит, Xристина Ивановна! – Видно ты помолилась обо мне??. Привели её домой, – всю обмерзлую, – окоченелую; стали ей оттирать руки и ноги вином...

– Где ты была? Как ты ушла из дому? спрашивают её.

– Меня, – отвечает она, – разбудила ночью Наталья (сестра её), стоит она около меня с зажжённой лучиной и «отчиркивает» угольки: «пойдём, говорит, Евгения, сходим на двор»; тятенька тоже не спал, глядит на меня и говорит: «да надень, говорит, дура пальто» (на самом деле ничего этого не было); я вышла на двор,... и тут, не помню уже как, очутилась в поле; кто-то как будто нёс меня по воздуху; я видела огоньки в деревнях; принесли меня в лес; связали назад руки и хотели вешать на дереве. Я противилась, – страшные голоса кричат мне: батько, батько твой нам отдал тебя!! и т. п. Я выбилась из сил, и без чувств, замертво упала в лесу на снег... Я думала, – всё это снится мне... Не знаю, долго ли я лежала тут; пробудилась и оказалась в поле, в снегу, около огорода; я собрала силы, встала и пошла... И захотелось мне есть сильно; вдруг в руках у меня оказались две большие сырые рыбы; глазками глядят на меня, точно смеются, – головку у одной я и съела... И такая противная мне показалась рыба,.. я бросила её в поле, сходите, поищите посмотрите... Пошла я дальше, стала узнавать знакомые места; Христина Ивановна тут и встретилась со мной..

Невеста все это рассказывала порывистым голосом, глаза у ней были блуждающие; с ней стали делаться припадки забытья, сумасшествия, беснования...

– Батюшко! просит меня опять прихожанин мой: невеста нашлась, – недавно пришла из лесу, вся окоченелая, забывается теперь часто, заговорит вдруг... Бог весть что, а то вдруг захохочет, али заплачет; потрудитесь, пожалуйте ко мне в дом отпеть молебен.

Прихожу я к прихожанину в дом петь молебен. Невеста сидит на лавке; глаза у ней устремлены в одну сторону; ей что-то как будто представляется, кому-то отвечает она: «да,.. ну»... и т. п. После узнал я, что ей представляли бесы разные видения: так, например, представлялся ей в комнатном воздухе небольшой, круглый шар, из которого непрестанно испускались толстою ниткой петли, и этими петлями, как сетями, опутывались двери дома, все окна и т. д.; слышался ей также страшный сиплый голос за стеной избы на улице, говоривший обо мне: «не слушай девица его! не слушай»! и т. п. Я отпел молебен, благословил её крестом, против воли её дал ей пить св. Богоявленской воды; она выплюнула её, и... я ушёл. Вскоре, однакож, после моего ухода припадок с невестой прошёл; ночью только слышались ей грозные голоса: ми опять придём за тобой! Опять унесём тебя!..

На другой день меня зовут для пения молебна в церковь. Прихожу, жду: невесту едва ведут под руки, и она совершенно в бессознательном состоянии, которое возвратилось к ней пред самым входом её в церковь. После молебна я хочу дать ей св. воды: она стиснула зубы, сжала кулаки, изнеможённая повисла на руках держащих её; едва-едва, насильно, я мог дать ей св. воды, которую опять же она выплюнула... Повели или лучше понесли её, больную домой... «Вот так свадьба», думаю я. «Завтра жених приедет на побывашки, тут сговор, а тут и назначенный день брака»!

Я призываю к себе отца невесты и говорю ему: – Откажи жениху!

– Как?!! Я всем домом своим не разделаюсь теперь с ним за бесчестье!!. Жених с невестой кольцами уже променялись, а ведь это, батюшко, знаете, половина брака!..

– Совершенный вздор, что половина брака, – тут нет ни малейшей доли брака... Ты скажи, что невеста больна, что с ней начали случаться разные припадки?..

– Но хорошее ли дело, возражает он, открыть прямо, что невеста припадочная, что бывает в бегах, например, и проч.: этим я могу обесславить невесту и на век засадить её в девках, да и не её одну, а пожалуй и других дочек...

– А если, говорю я, припадки случатся с ней при женихе, при родных его, если случатся при самом венчании даже: тут что? Подумай!

– Нет уж, батюшко, что́ ни будет, а я отказывать не стану: пускай сам жених откажется!..

– Подумай! Подумай! – наказываю я.

Не знаю, думал ли что прихожанин мой, а что до меня, – я эту думу думал: как мне-то с своей сторона поступить при этом случае? Совершенно отказаться от венчания брака и стать таким образом прямо, открыто и решительно на сторону невесты? Но правильно ли я тогда поступлю, – не погрешу ли перед Богом и своею совестью – не буду ли причиной несчастия и родителей невесты, и самой невесты, ставши на сторону слепой страсти, вод влиянием которой, как думалось мне, была последняя? Я колебался, и решительно ни на ту, ни на другую сторону не стал, а предоставил, как и прежде, дела течению обстоятельств... «Если, – думал я, – Богу не угодно» чтобы брак этот совершился, то Он попустит возобновиться припадкам у невесты при самом женихе её и его родных, или иное что попустить: и тогда брак само собою не состоится; а если Богу угодно, чтобы брак совершился: он совершится... Таким образом увижу я, что угодно Богу и что не угодно»... На этих мыслях я остановился...

Пряная обязанность пастырей церкви – врачевать душевные недуги своих пасомых; но для них нисколько не излишне искусство врачевания и недугов телесных. Напротив, было бы как нельзя более приличным и необходимым совмещение в одном лице качеств врача души и тела, по причине тесной связи между душой и телом и по причине почти всегдашней зависимости недугов телесных от ненормального состояния души. В этом, мы уверены, никто с нами спорить не будет, особенно из тех, кому известно, что древние знаменитые пастыри, служащие доселе образцами пастырской деятельности, часто были целителями и немощей тела не при помощи только сверхъестественного дара, но и благодаря естественному знанию. А если бы кто пожелал внимательнее всмотреться и вдуматься в современное положение народа, среди которого большею частию живут и действуют наши пастыри, а равно всесторонне обсудить и положение самих пастырей, то какую бы громадную пользу увидел от упомянутого совмещения качеств врача души и тела в одном лице. В самом деле, в наших сельских приходах по большей части не только нет врачей, но даже и фельдшеров. Да если и есть где, всегда ли они доступны бывают для бедного мужичка? Сплошь и рядом по сёлам заболевающие иногда в начале самою простою и удобоизлечимою болезнью остаются предоставленными самим себе и нередко своею неосторожностью развивают эту болезнь до степени неизлечимой, или доверяются сельским знахарям и лекаркам, которые своими услугами тоже нередко причиняют неисправимый вред. Сколько бы спасено было дорогих жизней в нашем простонародье, если бы наши приходские пастыри владели искусством лечить его неразнообразные и несложные болезни, по крайней мере, на первых порах. И это дело как нельзя более было бы сподручно для пастыря, который знает каждого мужичка в своём приходе, знаком не только с его бытом и обстановкой, но и с душевными его недугами, вызывающими расстройство и в телесном организме. Да и самая пастырская практика, самое дело нравственного исправления наверно пошли бы гораздо успешнее, если бы пастырь, излечив пасомого от болезни телесной, мог сказать ему: «се здрав еси, к тому не согрешай». А какая тесная, какая искренняя была бы тогда связь прихожан с своими батюшками! Ведь своих духовных нужд, которым должен удовлетворять пастырь, прихожане большею частию не сознают и не чувствуют, а вместе с тем и духовные блага, раздаваемые пастырями, обыкновенно не ценятся. По сей причине большинство прихожан нередко смотрит на своего священника, как на не слишком для них нужного и не слишком им дорогого. Другое дело, если бы они видели в нём всегдашнего помощника в самой вопиющей, в самой ощутительной нужде – какова болезнь телесная. Тогда они усерднее были бы и в материальных приношениях священнику, и наверно вопрос об обеспечении духовенства, так давно занимающий многих и не обещающий теперь разрешения в самом отдалённом будущем, решился бы сам собою. Все это не мечта, не воздушные замки. Ведь если взять во внимание источники материального обеспечения для наших врачей, то в них видно большое сходство с теми источниками, какими пользуется наше духовенство. Наши городские и уездные врачи получают жалованье весьма ограниченное; их средства содержания главным образом слагаются из приношений больных и излеченных ими; и однако-ж врачи наши, даже самые посредственные по своему искусству, живут несравненно лучше, чем большинство наших приходских пастырей; мы уже не говорим о том, что последним самим приходится ходить по дворам за сбором и испытывать при этом разные неприятности, каких вовсе не знают врачи. Да и по сёлам эти доморощенные врачи – знахари и лекарки, иногда шарлатанством приобретающие большую славу в простонародье, разве малыми пользуются средствами содержания, которые текут к ним сами-собою? Вообще, где касается дело здоровья, жизни, там никогда никто не скупится; лишь только помоги чем-нибудь.

Наше правительство, всегда сознававшее, как много могут сделать приходские пастыри для народного здравия и благоденствия, не так давно в духовных семинариях вводило преподавание врачебной науки; причём преследовалась именно та цель, чтобы лица, готовящиеся к пастырскому служению, обладали хотя некоторым запасом врачебных сведений, которые бы могли с пользою употреблять для предохранения прихожан от болезней или для подания помощи им на первых порах заболевания, особенно в местностях, где невозможно скоро отыскать врача. К сожалению, врачи, приглашённые в духовные семинарии для преподавания воспитанникам медицины, не поняли задачи этого преподавания и в продолжении слишком двух десятилетий не выработали целесообразной для него программы. Обыкновенно они начинали курс в самых обширных размерах, преподавая по целому году анатомию человеческого тела, и оканчивали его бессвязными отрывками из физиологии, патологии, фармакологии и других медицинских наук, что в состоянии была удержать их память от их собственных курсовых экзаменов или на что имелись под руками клочки записок, случайно уцелевших от времени слушания лекций в университете или медико-хирургической академии. Притом они вели это дело на манер университетских чтений, нисколько не сообразуясь с приемлемостью слушателей и никогда не проверяя – усвоено-ли последними прочитанное. В существе дела это преподавание, совершенно свободное от всякого контроля, было не что иное, как пускание пыли в глаза слушателям, которые или удивлялись громадности мудрёных терминов, заученных преподавателем, или спокойно дремали во время его разглагольствований. Результатом такого преподавания обыкновенно всегда и везде бывало то, что воспитанники, два года прослушав медицину, выходили из семинарии без всяких медицинских сведений. И правительство, видя всю бесполезность этого дела, сочло наконец нужным отменить совсем в семинариях преподавание врачебной науки.

Не смотря на столь неудачный опыт, важность врачебной науки для приходских пастырей нисколько не уменьшилась, и сознание, как много пользы могли бы принести они такими сведениями, живёт в обществе постоянно. Некогда заговаривали, что хорошо бы духовенству хотя некоторых воспитанников, окончивших курс в семинарии, разумеется более способных, отправлять в университеты для слушания лекций на медицинском факультете, с тем чтобы они, сделавшись священниками, представляли в своей практике образцы совместного врачевания души и тела и послужила бы проводниками медицинских сведений в среду своих братий по служению. Мы с живым сочувствием относимся к такой мысли и осуществление её считаем гораздо целесообразнее, чем молодым даровитым людям по несколько лет прозябать в довольно стеснительном для них звании «псаломщиков». Мы далеки от того, чтобы охуждать это последнее нововведение или, лучше сказать, возвращение к древним обычаям церкви. Прекрасно, если молодые люди, научно приготовившиеся к пастырскому служению, несколько лет пробудут под руководством опытных пастырей и, исполняя должность псаломщиков, опытно изучат пастырское дело во всех его отношениях. Но если бы это всегда совершалось под руководством опытных пастырей, если бы руководители хоть сколько-нибудь уподоблялись древним знаменитым образцам пастырства, так умевшим успешно образовать своих клириков и наделявших ими многие церкви для пастырского служения?.. Но если такие руководители редки или кто-то не согласится, что, дорогие годы молодости, когда кипит энергия сил, несравненно лучше посвятить делу, обещающему столько дорогих пособий в пастырском служении, каково дело изучения врачебной науки. Но разные препятствия к осуществлению вышеупомянутого благого предприятия, а главным образом отсутствие денежных средств для сего или, лучше сказать, отсутствие решимости изыскать таковые, были причиною, что толки о нём так и остались толками и мало-помалу совсем замолкли. Мы, впрочем, не думаем, чтобы эти толки, некогда пролетевшие в публике, уже никогда более не имели в ней отголосков. Мы уверены что, обстоятельства вызовут их снова и с большею силою, особенно когда увеличится неудержимое бегство воспитанников из семинарий в университеты и когда очень заметно будет оскудевать число достойных деятелей на поприще пастырского служения. Мы с своей стороны желаем только чтобы эти толки возобновились не в отдалённом будущем и не по поводу каких-нибудь чрез меру затруднительных обстоятельств, а вследствие спокойного и здравого обсуждения, как прилично и многополезно нашим приходским пастырям иметь сведения по врачебной науке.

Пока все это дело будущего, утешительно видеть то, что благая цель, для которой проектировались было такие крупные меры, оказавшиеся в наш век неосуществимыми, все-таки не теряется из виду и преследуется хотя слабыми, едва заметными мерами. Наша духовная литература старается, насколько возможно для неё, ознакомить духовенство с разными общедоступными и самыми простейшими средствами лечения болезней, наичаще появляющихся в народе. Лишь только объявлено бывает в какой-либо газете новое и простое средство для лечения той или другой господствующей в простонародье болезни или для предохранения от неё, как епархиальные ведомости спешат сообщить о нём духовенству. Наш журнал, специально посвящённый руководительству пастырей, особенно сельских, в многообразном их служении, за прежние годы на своих страницах не мало отводил места для статей медицинского содержания. У нас печатались разнообразные гигиенические советы для лиц всех возрастов, а также указывались средства, которыми всякий священник может воспользоваться при лечении несложных болезней в своём приходе и для издания первой помощи серьёзно заболевшим, по крайней мере до прибытия врача, особенно при развитии эпидемических болезней. Но и помимо духовной литературы священники удобно могут найти источники сведений поэтому чрезвычайно важному для них предмету. В наших народных календарях, которые весьма распространены в публике и в немалом количестве проникают даже в сёла, ежегодно, по крайней мере в некоторых из них, сообщаются простейшие врачебные сведения и обстоятельно описываются врачества, из которых у каждого может легко составиться своя домашняя аптека. За несколько лет в календарях собрался уже значительный запас таких сведений. Наш искренний совет приходским пастырям: не задаваясь мыслию сделаться врачами в широком значении этого слова, так как для сего нужно продолжительное специально-научное приготовление, серьёзно воспользоваться по крайней мере источниками, которые постоянно пред ними открыты, и на основании их обзавестись у себя дома собранием сподручных лекарств, которыми могли бы послужить своим прихожанам. Усердное отношение к этому делу, оживляемое искреннею любовью к страждущим, рано или поздно, но непременно доставят им опытность в нём и не замедлить доказать полезность его во многих отношениях.

В другой раз случилось «мне сопровождать преосвященного из Вытегры до свирского монастыря (по Лодейноп. у.). В селении Пидьме было освящение храма, построенного купцом Тюменевым. Зная бескорыстие владыки, г. Тюменев предложил ему запечатанный пакет с просьбою принять его в пользу бедных духовного звания. Преосвященный принял пакет и, не распечатывая, передал его протоиерею Рождественскому. В доме г. Тюменева архипастырь пробыл около 1 часа. От обеда отказался; на предложение выпить хотя бокал шампанского отвечал: «вот мне почти уже 80 лет, и я ещё не отведывал его и не знаю вкуса его; а теперь, на старости лет, не для чего уж и приучаться, к нему». При этом необходимо заметить, что ночлег преосвященного был не в Пидьме, а в деревне – на Лодейнопольском береге р. Свири. Здесь, в крестьянском доме, было отправлено всенощное бдение. Утром, переехав на лодочке по р. Свири в Пидьму, освятив здесь храм, совершив бож. литургию в нём (богослужение, совершаемое пр. Аркадием и сопровождавшееся поучением, всегда было продолжительное) и потом отказавшись от обеда и вина, без отдыха, Владыка выехал из Пидьмы обратно в ту же деревню, в которой ночевал, и отсюда отправился далее к Лодейному полю.

В этот объезд его епархии энтузиазм народа проявился с особенною силою. Толпы встречали его всюду – и в храмах, и в часовнях¹⁷. В последних преосвященный пел с грамотными крестьянами праздничные тропари, а также: «Спаси, Господи, люди Твоя», спрашивал и объяснял содержание их и значение находившихся в часовне икон, дарил грамотных мальчиков, учившихся в училищах (если они оказывались в часовне), книжками; в Яндебском приходе заходил в дом к крестьянину старцу Димитрию, обратившемуся в тот год из раскола в православие, беседовал с двумя грамотными сыновьями его, выспрашивал их, чем по преимуществу расколоучители стараются совращать православных в раскол, учил их, как лучше говорить с ними и опровергать заблуждения раскола и на прощании одарил их книжками.

Сопутствуя преосвященному в 3-й раз при обозрении им церквей от Вытегры до г. Петрозаводска чрез Вознесенскую пристань (это было, кажется, в 1866 г.), я припоминаю следующее: 30 ч. Сентября в с. Шокше выпал снег. Наскоро была приготовлена на крестьянских дровнях кибитка (повозка); покрыли её рогожкою, и преосвященный в этой импровизированной кибитке побывал в Яшезерской пустыне против всякого ожидания его здесь монашествующими. Отстояв здесь всенощное бдение, во время которого он исправлял на клиросе должность клирошанина, на другой день 1 ч. октября после литургии обратно в той же тесной вознице выехал в Шокшу и отсюда прибыл ночью в Петрозаводск.

Кроме знакомства с епархиею во время объездов её, преосвященный постоянно принимал у себя (в Петрозаводске) посетителей всякого звания, не исключая и мужичков в «сермягах», беседовал с иными иногда подолгу, угощая их при этом и чаем. Кроме сего находился в беспрерывной переписке с миссионерами, благочинными, настоятелями монастырей, многими протоиереями и священниками, писал разговоры и послания причетникам, занимавшимся обучением детей, и крестьянам, чем-либо обращавшим на себя внимание его, переписывался со многими чиновниками, купцами и большухою бывшего раскольнического монастыря в Лексе. О переписке его с особами вне епархии уже не говорю. Однажды в 186... году один из наставников Олонецкой семинарии высказывал нам своё удивление по поводу этой, не знавшей утомления, деятельности преклонного летами архипастыря. Он удивлялся, как этот преосвященный, при многосложности своих занятий по управлению епархиею, ещё успевал прочитывать множество современных журналов и книг и снабжать ими наставников.

«Если мы, говорил он, имеем удовольствие в своё время читать какие-либо новые замечательные книги: то обязаны этим преосвященному. Он выпишет, прочитает и предложит для прочтения нам, тогда как ректор семинарии ещё и не слыхал о ней»¹⁸. Мы добавим к этому своё удивление, как преосвященный, при постоянном чтении и почти беспрерывных, не прекращавшихся во весь день своих собеседованиях и совещаниях с разными посетителями, находил время постоянно переписываться. Из его руководственных, распорядительных, производившихся помимо консистории, наставительных и объяснительных предписаний и посланий к разным лицам своей епархии, при возможности собрания и напечатания их, могло бы составиться множество томов, из которых пред взором читателя во всей полноте обрисовалась бы личность его, как архипастыря деятельнейшего, и как неутомимого труженика до самой гробовой доски его. Вместе с этим могли бы получиться, даже в частностях, подробнейшие сведения состоянии Ол. епархии во время управления его ею. Из книг же, высылавшихся им оо. Благочинным и причтом, могли составиться дов. полные и достаточные (по необходимейшим отраслям познаний) благочиннические библиотеки. О заботливости этого архипастыря относительно обучения юношества можно сказать многое множество. В «Ол. Губ. Вед. (№№ 9 и 16), в статьях о народных учителях в Кондушском, Мегорском и Палтогском приходах было замечено, что пр. Аркадий посещал училища, находившиеся здесь, и производил испытания учащихся. Но это не единственные приходы и училища, которые пр. Аркадием были обозреваемы. Недавно мы имели случай, между прочим, прочитать в памятной книжке, оставшейся после смерти одного дьячка, следующую заметку: «Олонецкая 2 клас. епархия учреждена 20 июля 1828 года. Первый епископ поступил Игнатий. 2-й после него Венедикт, – помер в Петрозаводске. 3-й епископ Аркадий 1851 года. По епархии ехал. 13 августа 1856 года в моём доме был в Р... 1858 года сент. 4 дня был в моём доме и спрашивал учеников молитвы и проч. В 1860 году ехал ночью. Высокопр. Аркадий Олон. ехал по епархии 1864 года сент. 24 дня посетил мой дом и экзаменовал учеников». (Этот дьячок помер в 1866 году). Тоже самое можно сказать и обо всех училищах. Ни одно из них, при обозрениях епархии, не было оставлено преосвященнейшим без посещения и испытания. А как много труда было употреблено этим архипастырем на открытия училищ, об этом со всею достоверностью и вполне можно было бы сказать только тогда, когда можно было бы вполне выяснить переписку его по этому случаю с духовенством и разными особами¹⁹. Не погрешим против истины, если скажем, что миссия и школы, при всех занятиях преосвященного, не выходили из ума его, точно также как строившиеся кафедральный собор и духовная семинария не выходили с глаз его, были в постоянном внимании его. В какой степени этот владыка был заинтересован в деле народного обучения и какое постоянное участие он принимал в этом, можно видеть из следующего случая. Один исключённый ученик явился к преосвященному с просьбою об увольнении его из духовного звания. Архипастырь принял его ласково, испытал и, убедив поступить причетником в сельский приход, расположил его к занятию учением детей грамоте, после чего вёл переписку с ним, высылал для него свои разговоры об обучении. Предлагаем вниманию читателей одно предписание преосвященного к этому причетнику, при переводе его в новый приход Лексинский: «ты уже на новом месте, ты переселён на оное распоряжением начальства, которое особенно внимает и благоволит к тебе, переселён с тем, чтобы тебе особенно заняться здесь обучением детей, и не одной грамоте, а закону Божию». – «Уча учимся; особенно это приложим мы к себе самим. Для этого познакомься с Даниловским причетником В. Тиховетровым. Он тебе сообщит некие разговоры; он тебе покажет моё писание к нему. Он уже учил детей. Ваши настоящие места одинаковы: дети обучающиеся одного духа, и вам действовать надобно однообразно же, сколько это возможно. Будь скромен и осторожен в поведении, ласков и приветлив в обращении, послушлив и верен пред священником, постарайся заслужить расположение к себе и от жилиц Лексинских, которые предместниками твоими были недовольны; держи себя безукоризненно: здесь то надобно чаще читать свою грамоту и держаться её наставления, её требования». Открытая этим причетником школа посещена была начальником губернии г. Философовым, который по возвращении в Петрозаводск прислал в оную бумаги, перья, грифелей, две аспидных доски, несколько экземпляров св. Евангелия и др. книг. Преосвященнейшим же Аркадием для этих двух причетников: Даниловского и Лексинского²⁰ приходов написано было более 20 разговоров о преподавании Закона Божия, Символа Веры и молитвы Господней при обучении детей грамоте по букварю. Замечательно: посылая свои уроки одному из них, архипастырь вместе с этим высылал и бумагу, на которую причетник должен был переписать для себя присланные разговоры, а подлинник выслать обратно к нему. Однажды писал он тому же Лексинскому дьячку: «вот тебе образчик уроков: вот тебе и бумага для переписки их: будут присланы дополнительные. Ты их спиши: с товарищем Тиховетровым прочитай: у того и другого из вас должны быть они. Когда спишете: уведомьте меня: я их перешлю к другим, подобным тебе».

Так он писал свои наставления (в форме разговоров) о преподавании священной история для диакона г. Вытегры Пречистенского, писал разные разговоры для учениц Кондушского училища. Эти разговоры, приготовленные ученицами при руководстве священника Д. Смирнова, были выслушаны самим преосвященнейшим в приходской церкви в присутствии многочисленнейших посетителей²¹. Да вряд ли был хотя один священник или причетник такой, который, усердно занимаясь обучением детей, не получал от него руководственных наставлений, поощрений и даже книжек... И духовенство, действительно, трудилось в церковно-приходских училищах, трудилось бескорыстно, и имело, – скажем словами г. Казанского, – неоспоримое право а) на признание своего учительского труда, как самоотверженного подвига на пользу народа, б) на признание своей значительной заслуги пред ним чрез учительство в училище, и в) на нравственное и материальное участие земства в устроенных им церковно-приходских школах²²...

Все сказанное о преосв. Аркадии в связи с построением множества новых храмов в заглушных местах и открытием при них самостоятельных приходов убедительнее всяких слов говорит о просвещённой заботливости этого архипастыря к искоренению раскола, суеверных взглядов и привычек в своей епархии. «В настоящее время, говорил в 1865 году управитель одного завода г. Шевелькину, благодаря неусыпным трудам и стараниям нашего Высокопреосвященнейшего Архиепископа Аркадия, поморская местность в нашей губернии день ото дня, видимо, изменяется к лучшему; потому что и туда наконец проник луч истинного слова Божия («Душеп. Чт.» 1865 г. ч 1 изв. и заметк. стр. 20)

III. Преосвященный Ионафан, с первых лет по прибытии в Олонию, особенно любил посещать Заонежье. Прибыв в Ол. епархию в октябре 1869 года, он в 1870 году посетил Заонежье два раза – в начале и конце года²³. Поэтому несправедливо в «Ц. Общ. Вестнике» сказано, что в Заонежье пр. Ионафана увидали лишь в 1872 году по вступлении его в управление Олонецкою епархиею. Много и постоянно путешествовал этот преосвященный по вверенному ему краю. При своих обозрениях он обращал своё внимание решительно на все: и на житейский быт причтов, и на познания их, знакомился с прихожанами их, узнавал характер их и степень их умственного развития, и их убеждения, старался приобретать расположение и доверенность их и влиять на них. Его деятельность в этом случае можно назвать руководительною, в отличие от деятельности преосвященного Аркадия, которая по преимуществу состояла в учительстве.

Преосв. Ионафан не чуждался, подобно преосв. Аркадию, торжественных обедов; но здесь-то за обеденным столом он и узнавал ту среду, которая вокруг него группировалась, во всех проявлениях её. Построение храмов в Толвуе и Вытегре останутся навсегда вечными памятниками административной способности этого архипастыря и свидетелями влияния его на паству. Что же касается религиозно-нравственного состояния её верований, суеверных взглядов и привычек её, то он мог узнать о них сразу же, по прибытии на епархию, и из памятных книжек Ол. губернии, и из тех сведений, которые были собраны при преосв. Аркадии избранными духовными особами совокупно с чиновниками для губернского присутствия по делам православного духовенства. При обозрениях церквей ему оставалось только поверять эти сведения.

О заботах этого преосвященного относительно обучения детей грамоте можно судить по следующей, совершенно справедливой в этом отношении, заметке «Церковно-Общественного Вестника»; «посещая в каждом приходе дома священников и псаломщиков, преосвященный (Ионафан) не проезжал, что особенно дорого, мимо ни одного училища, все их посетил, почти всегда производил детям испытание и лучших награждал книжками. Беседы с прихожанами по преимуществу соединялись на главной цели – изыскании средств для церковно-приходских училищ в тех местах, где не заведены ещё земством²⁴».

М.

(Мартовская и апрельская книжки «Православного Обозрения», «Христианского Чтения», «Православного Собеседника» и «Чтений в Обществе любителей духовного просвещения»).

Между оригинальными статьями «Правосл. Обозр.» за март и апрель первое место, бесспорно, принадлежит статьям Кудрявцева–Платонова. В обозрении за январь (№ 9-й) мы познакомили ваших читателей с решением почтенным учёным вопроса о первобытной религии; в настоящее же время нашим предметом будет политеизм, как позднейшая форма религии.

Выходя из того понятия, что истинный идеал религии состоит в гармоническом соотношении двух элементов: объективного, сказывающегося в воздействии божества на дух человека, и субъективного, состоящего в самостоятельном восприятии человеком этого воздействия посредством своих познавательных сил, г. Кудрявцев–Платонов полагает, что уклонение от указанного идеала должно состоять только в нарушении гармонического соотношения элементов субъективного и объективного. А признает он возможным только нарушение указанного соотношения в силу того, что исключение, уничтожение одного элемента другим вело бы в уничтожению самой религии. Это, так сказать, колебание равновесия между элементами объективным божествен. и субъективными (человеч.) сказалось в истории человечества тем, что, по падении человека, уклонение его от божества, преобладал в религии или тот, или другой элемент. Преобладание элемента субъективного произвело религию естественную, – такую религию, где главным агентом (но неисключительным) является сам человек и его естественные силы; преобладание же элемента объективного произвело религию сверхъестественную, где сам Бог является главным учителем и руководителем в деле религии. Констатировав, т. образ., положение, что после падения человека его религиозное мировоззрение могло развиваться только по двум направлениям (или в форме религии естественной, или в форме религии откровенной), автор занимается затем решением вопросов о сущности политеизма, как естественной религии, его происхождении, распространении, и другими соприкасающимися вопросами.

При самом общем взгляде на политеизм не трудно заметить, что характеристические его черты заключаются как в содержании (признает многих богов), так и в форме (представляет божество в несвойственных ему чувственных формах). Но главным и существенным нужно признать не содержание политеизма (множественность богов), но форму представления божества, так как от последнего находится в зависимости первое, т. е. содержание политеизма. Отпавший от Бога и предоставленный своим несовершенным естественным силам человек не мог стать выше своих собствен. сил в познании божества. Находясь на низшей ступени умственного развития, он представлял всякую свою мысль (идею) по подобию каких-нибудь предметов или явлений видимой природы. Даже разлагая свою общую мысль (идею) на элементы, он не иначе представлял и их, как отдельное целое ограниченно пространством и временем. И это вполне естественное так как такая форма представления есть необходимый гносеологический закон, и ему неизбежно следует все человечество на известной степени умственного развития. Определяясь тем же гносеологическим законом и в познании божества, человечество неизбежно раздробило идею божества и представило раздробленные её части в конкретных формах. Такими основаниями ясно доказывается, почему существенно в политеизме не содержание, а форма представления, и почему политеизм появился после монотеизма. Ясным становится также и то, почему политеизм сделался почти всеобщим (всеобща форма представления божества), и почему даже тот народ, у которого сохранялась истинная идея божества, всегда тяготел к политеизму. Впрочем, почтенный автор не исключает совершенно и других факторов происхождения политеизма, – каковы нравственный (развращение человечества) и исторический (путём ли естественного сближения, или путём завоеваний боги различных племён стали лицом к лицу, соединились в одну группу, также как соединились отдельные, чтившие их племена в один народ).

Установив, что коренная особенность политеизма, объясняющая как его сущность, так происхождение и распространение, заключается главн. образом в гносеологической форме представления, автор занимается затем обстоятельным решением вопроса о значении мифов. Решая этот вопрос, он показывает несостоятельность тех теорий, которые считают мифологию простою оболочкою нерелигиозного материала, – исторического, физического и поэтического. Но и соглашаясь с мнениями тех учёных, которые признают в мифологии религиозное содержание, он значительно поправляет их, доказывая, что религиозный элемент в мифах ни «заимствование из области религии истинной, – заимствование потемнённое и искажённое», – ни обломки «первобытного, общего всему роду человеческому предания», ни теогонический процесс, посредством которого сам Бог полагает себя в форме сознания (Шеллинг). «В мифологии, говорит он, мы должны видеть... опыты самостоятельного, почти независимого от начала религии, религиозного созерцания в форме представления. «Почти независимого», повторяем мы, потому что все ж таки нужно признать, что общею реальною основою религиозного сознания язычества было хотя смутное ощущение сверхчувственного бытия.

Другая статья, на которой мы также остановим своё внимание, решает вопрос «О преподавании закона Божия в народной школе». В 25 № «Р. д. с. п.» за прошлый год наши читатели познакомлены с руководящею статьёю о преподавании Закона Божия, напечатанною в «Систематическом обзоре русской народно-учебной литературы». Статья эта принадлежит перу известного петербургского законоучителя, о. М. И. Соколова, и представляет довольно значительный вклад в литературу по дидактике закона Божия. Тем не менее рекомендуемые о. Соколовым дидактические приёмы преподавания Закона Божия в руках неискусного законоучителя педагога не могут принести пользы, если он будет увлекаться и неосмотрительно пользоваться этими приёмами. Отметить возможность крайностей и предупредить моральничанье и умничанье оо. законоучителей и составляет задачу неизвестного рецензента, поместившего в мартовской книжке «Пр. Обозр.» критический разбор названной руководительной статьи о. Соколова.

Оставляя в стороне методологические замечания о преподавании закона Божия, оставляя, т. е., в стороне вопрос о том, какой дать распорядок учебному материалу по закону Божию, мы остановимся на тех замечаниях, которые делает рецензент по технической части преподавания этого предмета. Мы имеем в виду познакомить читателей только с критическими замечаниями на дидактические приёмы о. Соколова при преподавании закона Божия (главн. образ. священ. истории), так как эти приёмы могут быть практикуемы даже при различии общего плана преподавания закона Божия. Выходя из той справедливой, пожалуй, мысли, что священно-исторические рассказы не могут быть вполне исчерпаны смыслом дитяти, и даже взрослого, о. Соколов полагает необходимым достигать этого и рекомендует «совершать психологический анализ библейских повествований, равно как употреблять и другие учёные герменевтические средства для их обработки». Чтобы раздельно представить себе, как это все, по мнению о. Соколова, должно быть поставлено, достаточно ознакомиться с приводимыми им примерными обработками историч. рассказов. Впрочем, мы не станем приводить их здесь и интересующихся ими отсылаем к самой статье о. Соколова.

Но мы заметим, что действительно предлагаемые о. Соколовым приёмы не более, как умничанье, граничащее с давно осужденным «моральничаньем». Если законоучитель, в виду цели насаждения в детях нравственности, станет освещать в сознании их ненормальные семейные отношения и находить эти отношения даже в отношениях Адама и Евы, первых людей, то он рискует насадить в детях превратные понятия. Дети воспитываются не умничаньями, но хорошими живыми примерами. Уже то для них нехорошо, что им часто приходится быть свидетелями семейных сцен дома, а тут ещё станут и в школе раскрывать пред ними эти сцены и находить их даже там, где, быть может, им не было и места... Вот и крайность, к которой может привести рекомендуемая о Соколовым система психологического анализа библейских рассказов! Бесспорно, что опытные законоучители могут избежать крайностей; а неискусные?.. При том же известно, что и учёные не свободны от крайностей увлечения началом психологического анализа библейских сказаний; доказательство на это представляет протестантство... Естественно возникает теперь вопрос: как же вести дело? Сообщайте священно-исторические рассказы в такой же простой и безыскуственной форме, в какую они облечены свящ. писателями, и вы убедитесь, что они и достаточно религиозны, и вполне достаточны воспитывать религиозно-нравственно.

Из других оригинальных статей в «Пр. Обозр.» помещены: «Апокалипсис и обличаемое им лжепророчество» Н. Никольского и «К вопросу о свободе совести» С. Л. Автор первой статьи, между прочим, доказывает, что Апокалипсис написан ап. Иоанном в 69–70 г., раньше Евангелия, и утверждает, что он «по своей ближайшей цели в противоположность современному лжепророчеству должен был сообщить верующим истинное пророчество о судьбах церкви и мира».

В мартовской кн. «Правосл. Обозр.» начаты печатанием публичные чтения Эрнеста Навиля под заглавием «Христос», а в апрельской «Чудеса Xристовы» – перевод сочинения Тренча, архиеп. Дублинского. В ожидании окончания этих сочинений, мы пока ничего не скажем о них.

В мартовско-апрельской книжке «Христианского Чтения», при всем видимом обилии статей, нет таких между ними, на которых на некоторое время остановились бы мы в виду интереса наших читателей. Поэтому ограничимся только указанием содержания этой книжки. – Первое место, как и прежде, отведено толкованию на кн. прор. Иеремии; предложено толкование второй главы (окончание), третьей и четвертой. Затем следуют статьи: «Вопрос о пребывании св. ап. Иоанна Богослова в малой Азии» (окончание) Успенского·, «Государство и общество по законам Моисея» Лопухина·, «Обзор статей, материалов и заметок по русской церковной истории в светских журналах за 1878 год» Прилежаева·, «Чтения» Тернера; речь Ловягина, произнесённая им в годичном собрании С.-Петербургской духовной Академии (18 февр. 1879 г.), под заглавием: «Лингвистические основания различия языков человеческих», и статья Пономарева: «Труженник русской науки». (П. М. Строев).

Православный Собеседник в мартовск. и апрельск. книжках предлагает вниманию своих читателей следующие статьи: «Историческое происхождение римской государственной религии в связи с историко-политическим развитием римского государства», И.С. Бердникова·, «Состояние папства в IХ–ХIII вв.», Н.Я. Беляева·, «Китайские эмигранты в Семиреченской области Туркестанского края и распространение среди них христианства», Η.П. Остроумова; «Три опыта о религии», Мелля. Библиографич. заметка А.К. Волкова и «Отношения между церковною и гражданскою властию в византийской империи», Ф.А. Курганова. Не излагая содержания этих статей, а предоставляя самим читателям познакомиться с ними, мы заметим только, что в очерке «Китайские эмигранты» автор его, г. Остроумов, обещает немало «интересных вопросов, обсуждение которых может навести русского миссионера на новые мысли и уяснить ему одну из главных задач его – находить наилучшие средства для успешнейшего воздействия на новокрещенных, в интересах православной церкви и православного русского отечества». Полагаемся на справедливость слов г. Остроумова и ждём продолжения его очерка.

В «Чтениях» за март и апрель помещены статьи: «Критическое рассмотрение более важных случаев новозаветной цитации и толкования в опровержение теории аккоммодации», И. Корсунского; «Отношение протестантов к церковному преданию», Д. Ивановского; «Сведенборг и его последователи», В. Лебедева; «Новое слово об Афоноиверской иконе Богоматери». Епископа Порфирия Успенского; «Притча Господа нашего И. Христа», Теренча, «Иоаким, патриарх Московский» (продолжение), свящ. Смирнова и «Несколько ответных слов на брошюру г. Навиля «Католическая церковь и свобода вероисповедания», А. Киреева. Отметим в этих статьях только следующее. – Пр. Порфирий в своём «Новом слове» исправляет своё прежнее мнение. Именно, он относил прежде (во время первого путешествия по Афону, в 1845 г.) явление Афоноиверской иконы к концу десятого века, не придавая никакого значения другому свидетельству, по которому «явление оной иконы относится ко времени иконоборства». Теперь он склоняется на сторону последнего мнения и «исправляет свою ошибку». В статье «Иоаким, патриарх Московский» продолжается характеристика деятельности патриарха, как реформатора в области внутренней жизни духовенства и его «административно-экономического быта». Кроме того, говорится о деятельности Иоакима по исправлению и изданию церковно-богослужебных книг и об отменении им обряда шествия на осляти в епархиях (п. иерусалимский Досифей назвал этот обряд «комедией, игрой папенской») и упразднении места Иуды в обряде умовения ног. Сущность ответа г. Киреева г. Навилю состоит в том, что он старается показать, что папство в своём последнем фазисе развития, – в провозглашении догмата папской непогрешимости, – никак не мирится не только с свободою католиков в деле религии, но даже и в делах «гражданского и политического права».

Э.

Приезжает жених на побывашки: невеста, на сей раз, казалась здоровой, и никаких припадков у ней не возобновилось... «Что-то будет на сговорках, на большем вечере, при большем стечении родных и чужих?» – думаю я...

Меня зовут на сговорки...

– Зачем? – спрашиваю я.

– Прочитать молитву, благословить...

– Да ведь я читал уже молитву – благословлял?..

– Так уж водится у нас, – отвечает мне отец невесты.

– А невеста что?..

– Ничего...

Признаюсь, мне очень не хотелось идти для вторичного благословения: в конце концов мне всё-таки хотелось, чтобы брачное дело это как-нибудь да расстроилось у них, и я рад бы был душою, если бы обстоятельства сложились в этом смысле...

– Послушай, – снова напоминаю я отцу невесты: ведь ты по неволе выдаёшь свою дочку?!.

– Она ничего не понимает...

– Все же, право, я боюсь, как бы не случилось с ней припадка во время самого брака!.. тогда не брак, ведь, будет у нас, а как тебе сказать?.. Скандал!.. Нет! – Делайте, как хотите, без меня, а я – умываю руки...

– Вы, батюшко, лишаете меня счастия на веки!..

– Не понимаешь ты ничего, почтенный, говорю я: напротив, о счастии-то вашем общем я и хлопочу... Впрочем, этого ты и не поймёшь никогда, и по-пустому толковать с тобою нечего... Иди с Богом, – я не пойду к вам: мне некогда...

Чрез несколько времени снова является ко мне отец невесты:

– Батюшко, – говорит, – невеста сама хотела было идти к вам и просить вас для благословения, да гости уже все давно собрались, – постороннего народу много, – неловко как-то идти самой ей к вам: мы её и остановили...

– Да правда ли это?

– Ей Богу, правда! – божился и крестился прихожанин. – Это хорошо, – говорю я. Теперь ты вот что сделай: предложи жениху и невесте, чтобы (когда я приду к вам) они просили меня сходить с ними в церковь и отпеть им там молебен; пусть невеста рядом станет в церкви с женихом: чрез это она свыкнется как бы с мыслию о замужестве с этим женихом, и у ней не будет слишком сильных душевных потрясений в самый день брака, а это предотвратит возвращение её припадков.

– Это можно, батюшко, только не теперь; – знаете: какой народ у нас!.. Что он заговорит?!. «Что это, скажет, за диво такое, николи небывалое?!» И без того толковни уже много... Вот, накануне брака, жених опять приедет к нам: тогда и исполним мы волю вашу...

Я уступил и пошёл в дом невесты. Благословил жениха с невестой, и минут через 5 ушёл... При мне и после меня, как узнал я на другой день, дело обошлось благополучно... хотя, говорят, видно было, что жених невесте не нравится...

Накануне брака отпет был для них молебен в церкви, как того желал я.

Новое благополучие!..

Успокоился я...

– Едут!! Сказали невесте (как передавали мне после).

Само собою разумеется, что это, на сей раз магическое, слово должно было произвести в душе невесты сильное волнение чувств, и удивляться тому никто не станет... Но вот что удивительно: невесте одна приятельница её, не задолго до приезда в село наше будущего князя²⁶ с его свитой, вручила янтарные бусы и велела ей непременно сейчас же надеть их на шею, – для того, «чтобы не испортили-дескать её и чтобы, – если уже она испорчена, – предотвратить вредные последствии порчи... Надела невеста янтарные зубы... Что же? Лишь только сказали ей: едут, и лишь только пришла она в сильное волнение чувств, – как вдруг несколько бусеринок (небольших круглых шариков с отверстием в средине) разлетелись на мелкие части, и из оконечности совершенно здорового мизинца правой руки потекла кров, смешанная с водой и пеной!.. Чудеса эти совершились воочию домашних невесты и некоторых лиц посторонних... Невеста побледнела, ослабела и изнеможённым голосом проговорила: «дайте, говорит, мне св. Богоявленской воды»!.. Богоявленская вода возымела своё благотворное действие: мало-помалу начала восстановлять силы невесты и скоро совершенно прекратила истечение крови из пальца, не оставив на нём ни малейшего знака какого-либо повреждения, в роде рубца, например, и т. п....

Меня зовут с крестом проводить к «венцу» из дома невестина сначала жениха, потом невесту... Уныло невеста, ведомая под руки, шла под венец!.. Стечение народа на этот брак было необычное: слишком уже было его много, – и при этом в храме была величайшая тишина, тоже не совсем обычная у нас!.. Все молились «почему-то», – и, кажется, «нечто печальное» чувствовалось всеми, при этом торжественном таинстве....

Брак совершился... Отпировали жених с невестой, их родные и знакомые свадебку... Как же живут теперь молодые?..

– Батюшко! сказала мне раз, – спустя несколько времени после этого брака, – мать молодой: ведь мы сгубили дочку свою, – по делом вы советовали нам отказать жениху!..

– Что такое?!.. Разве плохо живут молодые? спрашиваю.

– И тулупа-то, – отвечает, – у молодого нашего нет; что венчался в котором, – чужой был, – взят на прокат; и рубашки-то, что казали нам, чужие были; и самовар то с чайными чашками чужой; и хлеба-то в амбаре было много чужева, братнева, что отделился от них и в Питере живёт; брат хлеб свой выгреб теперь из амбара, да и продал весь; самовар и прочее все то же братнево было больше, и тоже взято вскоре после свадьбы и увезено теперь им в Питер... За то семьи у них вдруг прибыло: нам показали, – как смотрели дом-то мы, – 6 человек семьи, а теперь вдруг стало 10, – наша 11-я уже!.. Видите: у них живёт постоянно дочка свекрови то – солдатка с дочкой же своей, – да ещё от одной выданной дочки живёт с малолетства дочка же, – Да от гулящей дочки – девки живёт дочка же, ещё, слышь, парня скоро привезут от неё!.. Их скрыли, когда мы приезжали к ним, а теперь все они явились... И пускай бы лад, порядок был какой в семье: ничего этого нет... Свекровь злодейкой лиходейкой оказалась: на первых же порах начала обрывать, обзывать мою дочку... Старший брат моего-то зятя, что живёт с ним вместе, 11-й год, как женился, и никогда не зывал свою жену по имени: его женили на ней по неволе, слышь, и терпит она от него всяческие истязания, да и у всей семьи в загоне: все, начиная от свекрови до последнего малого ребёнка, помыкают ей, все баре, она одна рабыня, что прикажут ей, – хоть золовка, хоть кто, – то она и делает, да и приказывают то ведь как? все с издевательством, да с ругательствами; золовка у них, примерно, полу даже никогда не приметёт; работает сноха у них с утра до вечера, словно лошадь, – а одежонки путной нет, – на валеных сапогах заплат 50, кажись, есть; новая одёжа шьётся у них для выданных дочерей и их деток, да не для выданной ещё золовки, – а снохе достаются одни лишь обноски; хлеб, масло скоромное и всякая всячина туда же на сторону идёт, окромя того, что и дома чужие же поедают её работу... Вестимо, – матке жалко своих деток,... а другим-то что?.. Что за неволя другим работать на них?.. На чужих работать должна будет и наша дочка, и ей тот же загон грозить ото всех, как и той снохе... Еремей (муж молодой) хоть и любит её, но с сих уже пор начал куражиться и издеваться над нею разными манерами... А ругатель-то какой!.. Без скверного слова ни на шаг!.. Ведь и ровно спущенье какое на нас, – Господи помилуй!.. До свадьбы все в один голос расхваливали его, – а теперь... все, ровно как нарочно, в грош его не ставят: и ничего то он не промышляет, и портной-то он плохой, и маляр-то он неклевой, и плотник-то несгожий, – а буде что и промыслит, говорят, на чужой стороне, – то разносит по кабакам, да по девкам!.. Этта дочка-то моя провожала его в город – на заработки: так он и копеечного сусленика (пряника такого) своей молодке не купил!.. Здешние знакомые ребята, бывшие в городе, и смеются там в глаза моей-то: «что Евгения Филипповна, – говорят, – твоему-то Еремею, видно, ничего здесь не продают?!..»

– Грустно, грустно все это, – говорю я.

– Да ведь и грузно-то, батюшко, как!.. Приехала она к нам, проводивши муженька то хорошева: в слёзы, в слёзы!!!.. Боимся, как бы над собой чего не сделала!..

– Что же, говорю, разве она обнаруживает к тому какие-либо поползновения?

– Не за милого – не за милого и есть – замуж она вышла!.. И теперь, говорит, не могу его полюбить!.. А плохая-та ей жизнь там ещё больше отвратит её от мужа, ещё пуще опостылеет он ей... Боимся, боимся, батюшко!.. Ведь ужасти подобно, что она рассказала нам теперече! До свадьбы ещё по два раза она хотела зарезать себя!.. Да Бог, видно, ещё не вдосталь прогневался на нас!.. В первый раз положила она, слышь, под подушку на ночь нож: «я, говорит, как уснут все, так этот нож и вонжу прямо в сердце своё!» И таково, слышь, радостно ей было, когда она решилась на это!.. А какой-то тайный, ласковый, говорит, а вестимо уже дьявольский – голос шепчет ей на самое ухо: «заплети, говорит, одну косу, о двух косах не умирают»!.. Заплела она одну косу... Только ночью искала, искала под подушкой ножа, – никак не могла найти: Бог весть, куда пропал! Так и отступилась... В другой раз тоже, с такими же мыслями, положила она на ночь под подушку нож, а рядом с нею, на тот раз, ночевала у нас её подруга... Подруга во сне скатилась как-то на эту подушку... Когда Евгения моя стала искать ножа: ущупала вострие его, но никак не могла вытащить ножа из-под подушки: так крепко лежала на ней её подруга!.. А когда сильнее она стала домогаться взять нож за ручку, подруга её пробудилась и помешала ей... «Я, говорит, и теперь... только о том и думаю!» вот что, батюшко, говорит нам Евгеньюшка-то наша!.. Прогневили мы Царя небесного!.. Не даром бесы её взяли и уносили её из дому; не даром представлялись ей; не даром слышала она их голос; не даром и теперь не отступают от неё!!..

– Ужели и теперь влияют на неё бесы?...

– Виляют, батюшко, виляют!.. Недавно, вот, ночью, в Егорьеве то, слышь (куда выдана её дочь), все спят, а Енюшка моя раздумалась – глаз не смыкает!.. Только вдруг видит огромнейшую бабу, повязанную белым платком и в белой рубахе: баба распростёрла свои длинные ручищи и начала, в эдаком виде, нагибаться над нею: «что ты делаешь?!» изо всей мочи, страшно испуганным голосом, вскричала дочка. Пробудился муж её, – баба пропала... Муж не поверил, посмеялся и уснул... Дочка моя немного опомнилась от страха, лежит, не спит... Только опять вдруг слышит: кто-то с шумом идёт по сеням к двери дома, – отворяется дверь в избу, и входят туда два мужика, – один тащит козлы (на которых пилят тёс), другой – бревно; идут, разговаривают о чем-то между собою, хохочут; уставили козлы; начали пилить; шум, стук поднялся,... отпилили несколько тесин; один из мужиков после того сказал: «надо смерят, говорит, велик ли гроб ей нужен», и тут же пошёл к ней – обмеривать её, подошёл к ней самой,... вот он до тронулся до неё жёсткими быть железными руками.... Тут так уже испугалась она, что совсем обеспамятела!.. Когда опомнилась, – увидела около себя мужа и свекровь... Муж сказал ей, что она так крепко схватилась за рукав рубашки его, что изодрала рукав и оставила синие знаки на руке его!.. Вот что, батюшко кормилец наш, случается теперь с дочкой то нашей!.. Я не говорю уже об её денно-ночной тоске-кручине, печали и слезах... Как же не бояться то нам, чтобы она не сделала чего над собой, коли с ней бывают эдакие вещи, и коли сама она говорит, что о том только и думает теперь? Лучше для меня, – отраднее, – говорит, скрыть глаза свои на веки вечные!?..

– Жаль!!.. Жаль!!.. говорю я, ломая себе руки... Но теперь дело сделано и надобно мириться с ним... Вот что посоветуйте вы своей дочке:

1) Признать в совершившемся браке волю Божию и смиренно покориться ей. Если с дочерью вашею случались и случаются «страшные вещи», – так это именно от того, что не хочет она, стало быть, признать, что обстоятельствами жизни нашей, особливо же такими важными, как вступление в брак, управляет промысл Божий... Это с её стороны – гордость, а за гордость, – скажи ей, – самый первый Ангел сделался дьяволом и низвергнут с неба в преисподнюю... Когда она покорится воле Божией, тогда прогонит от себя бесов, освободится от гибельного их действия, избавит себя от тоски, кручины и уныния – этих дьявольских грехов, и начнёт, – если не любить, по крайней мере, жалеть своего мужа: от бесов, ведь, у ней и отвращение к мужу, – ведь это они раздувают в ней пламя ненависти к нему!...

2) Выясните вы дочке своей смысл земной жизни нашей, – скажите ей, что эта жизнь дана нам для нашего приготовления к будущей вечной блаженной жизни, – что не розами должен быть усыпан, по благому и премудрому намерению Господа, путь к этой будущей блаженной жизни, а тернием колючим, а потому не удовольствий и веселья ожидать нам следует от здешней жизни, а скорбей, печалей и креста, и что то самое, что теперь сильно нам не нравится, – это-то самое и может быть впоследствии для нас спасительно, это то и даст нам право на блаженство вечное, если только неприятности и скорби нынешние терпеливо, с покорностью воле Божией переносить мы будем... Терпение – терпение ей и всем нам нужно ныне: в терпении вашем спасайте души ваши, говорит нам Спаситель наш!.. В противном случае, т. е. когда в скорбях и печалях мы предаваться будем унынию и отчаянию, – то эти скорби и печали не ко спасению вечному приведут нас, а к погибели вечной... Вот дочь ваша говорит вам, что «отраднее для неё закрыть глаза на веки и не видеть света Божьего»... Понимает ли она, что говорит?.. «закрыть» глаза недолго... но мы, ведь, можем, и то на время лишь, закрыть телесные только глаза свои, а не духовные... Какими глазами она видит, – как рассказываешь ты, – то, чего другой не видит?.. Каким чувством слышит то, чего никто другой не слышит?!.. Глазами и чувством – духовными... Эти духовные очи наши, эти духовные чувства, иначе – душу нашу, мы не скроем нигде, не уничтожим никогда: умрёт и будет лежать в земле, до времени, тело наше, но душа наша не умрёт никогда и должна будет, по смерти тела, предстать Богу на суд... Мы «скроем» насильственно, самоубийством, телесные глаза свои, но лишь только сделаем это, – как вдруг сейчас же увидим... не свет только Божий, конечно, – а тьму кромешную и страшных злых духов... А каковы эти демоны, – хорошо ли быть – водиться с ними, – это дочь ваша испытала уже несколько... И если тяжело и мучительно быть нам под влиянием бесов ныне, когда Бог не совсем ещё отступился от нас, – когда мы не можем ещё видеть демонов во всем их безобразии, и когда они не в состоянии ещё излить на нас всю злобу свою: что же будет с нами тогда, когда Бог совсем отступится от нас и отдаст нас в полное владение демонам?!. Вместе с ними мы вечно будем гореть тогда в огне неугасающем, для них и для нас – нечестивых человеков от века приготовленном... Итак лучше потерпеть здесь временно, чем мучиться там вечно...

3) Впрочем, – объясните вы и то дочери своей, что Бог не посылает на нас искушений выше сил наших, и не запрещает нам принимать мер в ограждению себя от бед и скорбей, особенно, когда видим мы, что не под силу нам бороться с ними, не под силу переносить их. Нам дан разум, у нас есть законы, которыми должны отвращать от себя, насколько возможно, страдания и несчастия... Вы узнали, например, что вас обманули, что, вместо 6 человек, оказалось у новой родни вашей 10 человек семьи, – что семья эта беспорядочная и управляется самодурством женщины: никто не принудит дочку вашу работать на 10 человек и в награду за это получать одно лишь издевательство, одни лишь грубости ото всех, – ваш Еремей может отделиться от матери и брата, взять себе от них свою часть и жить вдвоём; тогда дочке вашей и трудиться, думаю, будет приятно, а главное – этот раздел удалит от них разные семейные соблазны, ссоры и раздоры и раз навсегда уничтожит одну из немаловажных причин, препятствующих дочери вашей полюбить, как следует, своего мужа...

– Ах, батюшко, как и разделиться то им? – Ведь, матка выпихнет их на голый снег ни с чем?!..

– Это по какому праву?

– По-нашему – мужицкому... Вов Петруха Копыринский – женился, да и хотел разделиться: так матка-то выбросила его из дому, в чем родила только!.. Он было жаловаться в Правленье, а в Правленьи его же судьи то – наши мужики велели матке отпороть!.. Так ни с чем и ушёл он от матки! Ведь, и нашему Еремею такая же честь, пожалуй, будет!..

– И то надо, батюшко, сказать, – заговорила женщина, – как и жить-то, ведь, станет Еремей наш, коли разделится с матерью?? Как он да не будет ничего промышлять, – а что и промыслит, станет проматывать?!.. Тогда, ведь, совсем нищие они будут!..

– Не доверяйте вы, Бога ради, всякого рода сплетням о вашем Еремее! Людское мнение не постоянно, как ветер, что сами вы уже изведали на том же Еремее вашем. Дурно, люди отзываются о других почти всегда по самым скверным побуждениям, по зависти, например, – по злобе и вражде, по желанию сеять ссоры и раздоры в семьях и самим чрез это самое ловить рыбку в мутной воде и т. д. Не думаю я так дурно о вашем Еремее, как вам натолковали. Что у него нет хорошего тулупа и иных подобных вещей: это ничего ещё не значит, ничего не доказывает... Хорошие люди – не сплетники; вам же, ведь, объясняли, и вы знаете уже, что деньги, которые зарабатывал Еремей ваш, у него всегда отбирала его мать и не на его потребности собственно употребляла, – а на потребности других; – объясняли, что он призывался ныне к жеребью, готовился в солдаты, – жениться не думал, а потому и сам не заботился обзавестись хорошей одеждой; – объясняли, что он не хотел жениться и тогда, когда избавили его от рекрутства, – не хотел потому именно, что не завёл ещё для того приличной одежды; – объясняли, что если и женился он ныне, то потому только, что принудили его к тому мат его и его брат – Питерщик... Из этого видно, что Еремей ваш – человек совсем не худой, а напротив – хороший, честный, хотя и не совсем с твёрдым характером... Пожалеть вам надо его, а не поносить вместе с другими, – пожалеть и постараться устроить его и вашей дочери взаимное благополучие благоразумными и законными путями... Грех вам и вашей дочке жаловаться на печальную судьбу свою, когда сами вы не видите ещё ничего особенно дурного в вашем Еремее!.. Молитесь-ка лучше больше Богу за него и за себя, – молитесь, чтобы Господь милосердый устроил все к лучшему, – к общему вашему благу и спасению...

Много и других хороших слов говорил я в утешение женщине – матери молодой Евгении, но не много, кажется, утешалась она ими; да признаюсь, – и сам я не чувствовал в душе своей успокоения, и неотвязчивый вопрос: «правильно ли я-то поступил, – не погрешил ли перед Богом, сочетавши браком Ермия с Евгениею, – или неправильно и погрешил», – вопрос этот преследовал меня и во время самых разговоров с женщиной, как преследовал ранее этих разговоров и как преследует теперь...

– Не знаешь ли ты, – спросил меня в заключение знакомый мне пастырь-рассказчик, – не знаешь ли – не умеешь ли ответить мне на вопрос этот?

– На твоём месте, – говорю я, – кажется, и я в этом деле брачном поступил бы точно также, какже и ты... Лучше этого отвечать тебе не знаю, не умею как... А вот у меня брат есть??..

– Что брат?

– Ну-и он не знает...

– Шутить изволите?.. – серьёзно заметил мне знакомый мой, – а мне, брат, совсем не до шуток, совсем не до смеха, коль скоро недоумение и скорбь гнетут и давят моё сердце!..

– И в моём смехе, – друг ты мой сердечный, – вразумляю я, – ты прозирай незримыя неведомыя миру слезы...²⁷

Священник Аркадий Левашев

Православная русская церковь благоуспешно совершает великую миссию просвещения христианством инородцев, живущих в разных сторонах широкой России. Миссии, получившие своё бытие не так давно, успели уже при усиленных трудах распространить православие в Иркутской губернии и забайкальском округе, в Тобольской епархии и Туруханском крае, в Якутской и Камчатской епархиях, в Казани и окрестных к ней епархиях, в Астрахани и на Кавказе, – и наконец в Китае и Японии²⁸. Главными деятелями, под руководством и по указанию епархиальных архиереев, состоят православные священнослужители, и если бы возможно было изобразить подробно участие в миссионерской деятельности каждого из них, то мы имели бы полное представление о широких миссионерских трудах их²⁹. Но в сведениях о миссионерских трудах наших священнослужителей находим известия преимущественно о их катехизаторстве, о деятельности их в обращении инородцев в христианство посредством просвещения св. крещением и учреждения христианских школ в обращаемых в христианство инородческих общинах. А того, на каких основаниях производилось это просвещение христианством инородных язычников, не пояснено. Но вот в прошлом году в Казани напечатана не большая, но очень хорошо изданная книжка священника Мальхова, под заглавием: «Симбирские Чуваши и поэзия их». Правильнее эту книгу можно бы озаглавить так: «Симбирские Чуваши и их религиозное состояние». В этой книжке изображаются языческие верования чуваш и примесь их к христианству даже в настоящее время у принявших уже христианскую веру чуваш. По нашему мнению, эта книжка заслуживает внимания уже потому одному, что указывает предварительное знакомство наших миссионеров с ложными верованиями языческого культа инорододцев и потому даёт возможность направлять свою проповедь к искоренению этих верований. Медицина требует, чтобы врач знал все признаки болезни, от которой надобно лечить больного, чтобы дать ему средства, противодействующие болезни. Тоже требуется и в религиозном врачевании людей с ложными верованиями. При знании фальшивых сторон верования нехристианского, легко направить против него уроки и наставления в православной вере.

Поэтому мы, по указанию книжки священника Мальхова изобразим религиозное состояние чуваш в язычестве и двоеверие их, но принятии христианства, а потом укажем, как удобнее при этом поступать с нетвёрдыми в вере, для полного утверждения их в православии.

Если и во всей нашей православной России, содержащей христианство целое тысячелетие, доселе остались следы двоеверия, т. е. примесь древнего языческого культа к христианскому верованию, то ещё более встречается двоеверия в инородческих племенах, обращённых не так давно в христианскую веру. Православная Русь и теперь ещё приравнивает к христианским праздникам древние языческие. Так, например, Перун приравнивается к пророку Илие, св. Власий к богу Волосу, и пр. Остаются также в памяти народа доселе верования в домовых, ведьм, леших и тому подобных враждебных человеку мифологических существ. Тоже самое и ещё в большей мере приравнивается к христианству и у чуваш.

Чуваши начали просвещение христианством только в царствование Петра великого. Просвещение христианством шло успешно, и потому теперь чуваш, не принявших христианства, остаётся только несколько десятков. Но не смотря на принятие христианства, чуваши, при совершенном невежестве и противоборственной христианству пропаганде магометан, доселе не приведены в сознание православной веры. Они не отрешились ещё от своей языческой мифологии.

Веровали чуваши, пока были язычниками, в два начала: доброе и злое. Доброе Тора – Бог, злое Шаптан – дьявол. Доброму богу Тора чуваши приписывали следующий имена: Всевышний, Великий, Всеблагий, – Вседержитель, почивающий в верховном совете божественного семейства³⁰. В этом семействе первое место занимают: всевышняя богиня – мать и дети её. Первенец у Тора был Кереметь (звезда), властитель мира надзвёздного. С земным миром он сообщается посредством подчинённых ему тоже добрых существ, называемых бродящими. Но и сам он ходил или разъезжал по земле на белых конях. К Керемети и по принятии христианства чуваши обращаются с молитвою в роде следующей: «Русский Бог, Всевышний Бог, да предстанет пред тобою молитва наша, остави грехи наши, Боже, и спаси нас и помилуй».

В числе добрых божественных существ чуваши насчитывали множество подчинённых Богу Тора. Вот некоторые из имён их: бог здешнего мира, предстоящий лицу великого бога, – судьба, или рок – бог, управляющий судьбами существ земных и подземных. Этому богу содействуют Пюлюхси и Пигамбар. Пюлюхси есть вестник, бог, раздающий, по назначению рока, счастливые и несчастные жребии. Он бог семейный, имеющий жену и детей. От него исходят богатство и бедность. Пигамбар есть бог, сообщающий пророческие видения знахарям и вообще раздающий душевные дарования; он же хранит людей и стадо от хищных зверей. Есть у чуваш и гений хранитель, с сопровождающим его помощником. Это благодетельный бог, покровитель супружеской жизни. Был также у чуваш бог – отец земли и воды, бог семейный. Были: бог солнца с женою и детьми, бог месяца с семейством, бог грома и молнии, которого звали дедушкой. Были ещё божества: бог ветров и ураганов – бог семейный, бог, обитающий в воздухе и сообщающий жёнам дар деторождения, бог, влагающий душу младенцам, бог оплодотворяющий землю, бог воздушный, спасающий плавающих по водам и утопающих, бог одноглазый, покровитель мануфактуры, бог ходатай, «приносящий молитвы людей к вышним, небесным богам». Были и ещё божества: хранитель врат небесных, хранитель путешествующих, домов, дворов домашних животных и наконец Сирди Падша с семейством – земной царь.

Много добрых божеств насчитывалось в чувашском политеизме, напоминающих даже греческую мифологию, но немало и злых, враждебных человеку. Начало злое Шайтан дьявол также не бессемейный. У него в подчинении и распоряжении ангел смерти (Эсрель), дух, поражающий глазными и накожными болезнями, дух, поражающий корчами и онемением членов, леший, домовой и ведьмы, скрадывающие месяц.

Но, кроме поименованных здесь чувашских божеств, у чуваш особенно почитался Кереметь. Вот предание об этом божестве. Кереметь ездил по земле на белых конях и был убит людьми. Тело его было сожжено, и прах его рассеян по земле. Поэтому он лишился общения с небом; но от праха его выросли леса, открылись поля и овраги, и из них Кереметь стал мстить людям за своё убиение. В умилостивление Керемети чуваши приносят жертвы в лесах, полях и оврагах. В случае какого-либо общественного бедствия Керемети приносятся великие жертвы, преимущественно из белых животных. При совершении жертвы (чук), начинается дикая оргия, оканчивающаяся сведением всего лучшего из жертвенного приношения. При этом не дозволяется ни воспоминать о Боге, ни креститься.

Есть и ещё второстепенные Керемети: серебряная кереметь, кереметь пяти холмов, елевая кереметь, кереметь красной земли, кереметь милостивая и кереметь злобная. Эту последнюю кереметь призывают в помощь для отмщения врагам за обиды. Вот какую молитву в таком случае возносят к ней чуваши:

«Грозная Кереметь,

Злая Кереметь!

Скорей возьми его,

Казни его...

Чтоб сгибнуть ему,

Чтобы волк его съел,

Чтоб мором его побрало».

Но теперь Кереметь и прочие божества языческого культа стали мало-помалу забываться чувашами, и отчётливую перечень их не может составить ни один чуваш. Грамотность, изучение русского языка и особенно познание истин христианской религии ослабили влияние языческой чувашской религии до того, что даже редкий старожил сумеет передать предания отцов и старины.

Из устарелых верований, впрочем, некоторые привились и, так сказать, приросли к христианству. Так с почитаньем Пресвятой Богородицы связывается у чуваш и доселе воспоминание о всевышней богине матери и детях её. С верованием об ангелах добрых соединяется воспоминание о Пюлюхси. Бог хранитель от зверей приурочивается к св. Георгию Победоносцу; бог благодеяний и покровитель супружеской жизни – это ангел хранитель; бог грома и молнии – Илия; бог хранитель врат небесных – это св. ап. Пётр. А из злых, хотя и не очень страшных существ, приурочиваются к русским предрассудкам лешие, домовой и ведьмы, украдывающие месяц.

Из поверий и обрядов, оставшихся у чуваш от языческого культа, доселе уцелели, или, лучше сказать, переиначены: празднование пятницы, свадебные обычаи и поминовение усопших.

1) «Празднование пятка, замечает с. Мальхов, сходное с татарским, совершается по тому случаю, что в пяток, по понятию чуваш, посланники Всевышнего Бога объезжают с благодетельною целью мир и в тоже время наблюдают: не работают ли в этот праздничный день чуваши, и не топят ли жены их печей. Подобное нарушение святости дня сего влечёт наказание Божие: или падёж скота, или неурожай хлеба». Празднование это, очевидно, внесено к чувашам от магометан, чтущих пятницу.

2) Свадебные обычаи и обряды. У чуваш месяц июнь называется девичьим. В этом месяце сватают невест. После сватанья и уговора о калыме, т. е. о вене, платимом за невесту, не более как в 60 рублей, назначается день брака. В продолжении трёх недель до брака, со стороны жениха и невесты идут приготовления к свадьбе. Невесте приготовляют лучшие, какие есть в семействе, наряды. Помогают в этом подруги невесты. Она не должна видеться с женихом до самой свадьбы. Подруги невесты, как и во всей русской земле, во время работ, припевают невесте песенки, сложенные для подобных случаев. О. Мальхов представляет несколько таких песен в подлиннике и переводе на русский язык. Оказывается, что содержание песен почти такое, как везде и в Великороссии, и в Малороссии, и в Литве и проч. Большая часть песен аллегорического содержания, как и в русских свадебных песнях. Жених, которому также до дня свадьбы не позволяется видеть невесту, проводит последние холостые дни в кругу товарищей и друзей. Они разнообразят удовольствие его жизни плясками и песнями. О. Мальхов приводит в подлиннике и в переводе на русский язык несколько из таких песен, тоже с примесью аллегорических изображений. Пред свадьбою дружки и товарищи жениха объезжают родных. Разъезд сопровождается песнями в роде следующей:

«Лихо в гору конь бежит,

Рвет ременны возжи,

Летит, блестит на солнышке

Дуга золотая...

По родным мы разъезжаем

Не зря, а с разбором.

На ком кунья шубка –

Вода с ней скатится, –

Голова поклонная

От меча не свалится».

В день бракосочетания жених и товарищи его подъезжают наконец к двору невесты и бьют по воротам плетьми. Ворота отпирают – и жених с товарищами входит в дом невесты. Усевшись за столом, дружки жениха затягивают довольно длинную песню о том, как они вошли безцеремонно и как должны были выйти с приличием.

Невеста также, как и жених, разъезжает пред свадьбою по родным. По приезде жениха, её вносит в хату старший брат её и сажает против печи, указывая этим, какую заботу о накормления семьи она должна будет принять на себя. Из этих указаний видно, что у чуваш почти такие же свадебные обычаи, как и во всей России.

Свадебный поезд наконец отправляется в церковь на венчание молодых. По совершении браковенчания одевают невесту тут же в церкви по-женски. Из церкви поезд направляется к дому жениха, где все приехавшие садятся за стол и угощаются разными яствами, которые и исчислены у автора книжки о чувашах. По окончании трапезы, под звуки скрипки и волынки, пляшут молодцы с весёлою свахонькой. Пляшут не одни молодцы, но и женщины, и даже старый дед, выбивая руками такт. Наконец после обильного угощения пивом и мёдом, от радости и в опьянении запевают и старики. После стариковской песни, гости отвечают хором:

«Много в беребежке

Стрижьих гнёздышек:

Да не стоят все

Гнезда ласточки!...

А в селе у нас

Много добрых людей,

Не под стать им всем

Мил хозяин наш!»

Музыка играет за тем плисовую песню, под которую пляшет мальчик. Он дразнит салминкою (шарик из теста) новобрачную и тычет ею под нос молодой. Этот танец оканчивается бурно, но комически. Весело кончается свадебный вечер, когда все и всем довольны, но иногда в конце его пропоют и песню, укоризненную для хозяина.

3. При поминовении умерших, собираются все родственники их, приносят хлеб и варят пиво. Принеся по завещанию покойника в жертву корову, или телёнка, овцу и даже какую-либо птицу, смотря по состоянию семьи, покупают вино, готовят кушанье, и все это везут на могилу. Здесь каждый поминатель кладёт половину от своей доли на могилу, а другую половину съедает и выпивает сам, с просьбою к умершим помолиться о благополучии живых. Поплакавши, начинают плакать на могиле в утешение покойного, и потом возвращаются в дом умершего. Там расставляют свечи к иконам и к волоковому окну, в которое, по убеждению чуваш, наведывается в свой дом покойник. В переднем углу один из родственников надевает на себя кафтан и шапку умершего, и в качестве его пьёт вино и пиво, подносимое ему. – Тризна заканчивается ночью в ближайшем овраге, или подле ручья, где оставляют для покойного хмельное питье, блины и полотенце, чтоб было чем утереться. Здесь уже нет ни скорби, ни воздыханий о покойнике. Здесь одно веселье в память его. Музыка, песни и пляска продолжаются далеко за полночь, пока не покончится все вино и пиво.

Младенцев поминают одни матери. Они, выражая в причитаньях тоску по усопшем дитяти, разламывают на могилке его блин на мелкие куски и разлупают печёное яичко. Если дитя было ещё грудное, то мать орошает могилу его своим молоком. «Время поминовения, говорит о. Мальхов, зависит у чуваш от времени смерти покойника. Так как год у чуваш начинается с 15 ноября, то умершие от начала ноября до троицкой недели поминаются в Вознесенье и по четвергам следующих недель до недели всех святых. А умершие после троицкой недели поминаются в исходе октября и в начале ноября. В великую среду и четверток производится Калым-кун-день воздаяния. Это – общее поминовение всех умерших». Поминовение умерших, как видно, хоть и своеобразное, но в направлении подробностей очень недалёкое от поминальных обрядов во всей России.

Из всего этого обозрения легко прийти к следующим заключениям: политеизм чуваш довольно далёк от христианского вероучения, но не противоречит ему в такой степени, как магометанство. Из чуваш очень нетрудно сделать истинных христиан, разъясняя им уклонение их от православной веры. И, во-первых, надобно обратить внимание на их мифологию. При внимательном рассмотрении языческого их культа, потребуется первее всего доказать чувашам, что их прежняя языческая религия вовсе далека от сближения с христианскою верою.

Надобно разъяснить чувашам, что «Тора» не есть бог истинный и что сто семейная жизнь не свойственна Богу, как Духу бесплотному, что поэтому и жена его всевышняя богиня не может быть приравниваема к пресвятой Деве, которая хоть и родила по наитию св. Духа сына Богочеловека, но и в рождестве сохранила девство, и хотя умерла, но и воуспении но оставила мира своим заступлением пред Богом, что достойно есть во истину ублажать Богородицу присноблаженную и пренепорочную, честнейшую херувимов и славнейшую без сравнения серафимов. Надобно растолковать чувашам, что Керемети нельзя приравнивать к Сыну Божию, Господу Иисусу Христу, Который, хотя и умер на кресте от рук людей, но претерпел смерть за спасение наше и потом, в третий день по смерти, восстал из гроба за оправдание наше. Своею смертию Он принёс себя в всеспасительную жертву Богу за грехи всего мира, и своею кровью и плотью в причащении св. тайн, под видом хлеба и вина, питает нас бескровною жертвою, а кровавых животных жертв не требует от нас. Надобно уяснить им, что пострадавший и умерший за нас Христос не был сожжён и рассеян прахом по лицу земли, но, воскресши от гроба, как Бог, удостоверил учеников своих в своём воскресении и потом вознёсся пред ними на небо ко Отцу, и там сидит одесную Его. Он пребывает неразлучно со Отцом и св. Духом на небе, но в тоже время пребывает и на земле с верующими в Него, где их собралось только два или три во имя Его. Он исполняет все прошения их, которые воссылаются к Нему о спасении.

Необходимо также уяснить совершенное различие ангелов и святых от языческих чувашских покровителей людей Пигамбари и Пюлюхси, – что языческое божество, защищающее людей и стада от диких зверей, вовсе не есть Победоносец Георгий, тем более, что и в христианской церкви не приписывается Георгию подобного покровительства, что божество молнии и грома не есть пророк Илия, а божество, хранящее врата небесные, не есть апостол Пётр. Для разъяснения этих и подобных им противоположностей языческого культа с христианством, полезно, кроме догматического христианского вероучения и нравоучения, предлагать чувашам исторические сведения о жизни и подвигах святых. Необходимо также убедить чуваш, что Шайтан вовсе не дьявол, а вымышленное злое начало, и что лешего, домового и ведьм никогда не было.

При таком сопоставлении христианства с ложными языческими верованиями уяснится для чуваш легко, что христианская православная вера есть истинная вера в истинного Бога, а языческие мифологические верования суть вымыслы праздного воображения невежественных пропагандистов многобожия бессмысленного и несостоятельного. Надобно привесть чуваш посредством изложения православного учения веры к убеждению, что все мифологические сказания о языческих божествах их должны быть навсегда оставлены и вовсе забыты.

Что касается празднования пятницы, то надобно растолковать чувашам, что пятница, хотя и чтится христианами, в воспоминание смерти Спасителя и чествуется постом, но не составляет такого праздника, в который не работают. В пятницу работать надобно также, как и в прочие будние дни, и не воспрещается варить пищу.

Свадебные обычаи, как и во всей Руси, требуют во многом отменения. Против праздничного веселия и угощения святая церковь не вооружается, но буйные пьяные оргии не одобряются церковью.

Наконец надобно внушить чувашам, что поминовение умерших тогда благоугодно Богу, когда совершается по чину православной церкви, а не по языческим обычаям. Полезно при этом разъяснить чувашам как самый чин погребения, так и панихиды с их принадлежностями, издревле введёнными в православное поминовение усопших, и разъяснить значение колива, хлеба, мёда и свечей, употребляемых при совершении поминовения усопших. Полагаем, что благоразумные и приобрётшие опытность христианские миссионеры и поступают приблизительно к указанному нами начертанию миссионерской проповеди для утверждения чуваш в православной вере.

К. Д.

Только что отпечатана книга: «Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно и церковнослужителей». 2-е издание редакции журнала «Руководство для сельских пастырей», значительно исправленное и дополненное согласно с новыми действующими судебными уставами. 1879 г. цен. 60 коп. и с пересылкою.

Вышла в свет и продаётся новая книга Льва Кириллова «Свет Израилю».

Статья обличительного богословия против еврея-талмудиста или раввиниста. Часть первая. Киев 1879. Ц. 50 к. Это сочинение представляет в диалогической форме убеждение евреев в истинах православной веры. Первая часть, ныне явившаяся в свет, имеет дело с евреем-талмудистом; вторая часть будет иметь дело с атеистом, а третья (последняя) – с непосвящённым евреем-ремесленником.

Каждая часть, будучи связана с остальными одной общей идеей обращения евреев в христианство будет представлять собою отдельное самостоятельное целое и продаваться отдельно. С требованиями можно обращаться к Киево-Подольскому благочинному профессору Киевской духовной Академии Александру Михайловичу Воскресенскому (Подол, Кирилловская улица, против Царе-Константиновской церкви, церковный дом). Выписывающие книгу по приложенному адресу за пересылку не платят, и книгопродавцы пользуются обычной уступкой.

В магазинах церковных вещей Василия Степановича Плесканосова,

В Киеве на Подоле, в гостином ряду и на Александровской ул., в собств. доме, продаются готовые колокола лучшего достоинства, а также принимаются заказы завода поставщика Двора Его Императорского Величества, мануфактур-советника Порфирия Ив. Оловянишникова.

Пчеловодство – самоучитель священника тульской губернии, ефремовского уезда, села

Лобанова А. Ив. Успенского.

Новая книга, писанная рукою, которая слишком 30 лет работала на пчельнике и в ульях. Рекомендуется для сельских школ, в видах распространения упавшего у нас знания водить пчёл самым простым, дешёвым и выгодным способом, в крестьянском быту. Цена 40 коп. Адресоваться к автору по вышеозначенному адресу. Для школ на 10 экз. 10 проц. скидки, с пересылкою автора. При выписке 1–10 кн. прилагать по 4 коп. марке на каждую книгу. Требование на книгу идёт большое.

В № 115 «С.-Петербургских Ведомостей» и в № 5 «Отечественных Записок» сообщаются весьма интересные сведения о предполагаемой реформе наших духовно учебных заведений³¹. Так как этот предмет наиболее близок к сердцу нашему и наших читателей, то спешим сказать о нём несколько слов.

Прежде всего нас не мало удивляет самое поднятие вопроса о преобразовании духовно-учебных заведений. Эти заведения у нас только что преобразованы по-новому уставу, утверждённому в 1867 г.; в некоторых епархиях преобразование введено очень недавно – в последние два года, а остаются и ещё епархии, в которых оно имеет начаться с следующего учебного года. При таком недавнем и не везде ещё вполне совершившемся преобразовании, кажется, очень рано возбуждать вопрос о новых реформах. Притом же, преобразование по уставу 1867 г., особенно где оно уже введено несколько лет, ознаменовалось весьма удовлетворительными результатами; да и вообще дело духовного образования у нас обновилось и улучшилось за последние 10 лет, так как новый устав по многим сторонам своим приведён в действие повсеместно в духовно-учебных заведениях с первого же года по утверждении его. А что действительно преобразование по уставу 1867 г. улучшило наши духовно-учебные заведения и подаёт всё большие и большие надежды в будущем – это показывает множество воспитанников, поступавших в последнее время из семинарий в высшие учебные заведения – духовные и светские. Не говорим уже о том, что духовное звание теперь год от году приобретает более и более полезных деятелей в своём кругу, особенно на поприще пастырского учительства.

По «С.-Петербургским Ведомостям» вопрос о новой реформе духовных училищ и семинарий возбуждён будто бы «в официальных сферах», и притом, как видно, не возбуждён только, а находится в полном ходу, потому что в тех же ведомостях представляется краткий очерк предполагаемой реформы и указывается её направление. В каких же это «официальных сферах»? У нас известна одна такая сфера, из которой исходят подобные реформы и в которой разрабатываются о них вопросы, это – Св. Синод и состоящий при нём Духовно-Учебный Комитет, которого специальные занятия следить за духовно-учебными заведениями и возвышать их по всем сторонам их деятельности. Если бы действительно в этой сфере было что-нибудь подобное, то духовные журналы, из которых некоторые служат прямыми органами её, без сомнения, прежде «С.-Петербургских Ведомостей» сообщили бы об этом; да и помимо того о новой реформе наверно давно бы распространился слух по духовно-учебным заведениям. Однако ж мы до сих пор ничего такого не знаем – ни из духовных журналов, ни из частных известий. В Св. Синоде состоялось недавно постановление относительно духовных училищ, чтобы учительские вакансии в них замещались лицами, получившими высшее образование, и чтобы эти лица по своим правам и содержанию были сравнены с преподавателями семинарий. Но это сделано в духе устава 1867 г. и давно имелось в виду, а вовсе не есть новая реформа или шаг к такой реформе. Известно ещё распоряжение Министра Народного Просвещения, который есть вместе и Обер-Прокурор Св. Синода, чтобы из семинарий воспитанники поступали в университеты по выдержании в гимназиях экзамена зрелости, что, естественно, должно теперь затруднить им доступ туда. Но это распоряжение, как можно думать, стоит в связи с вышеупомянутым постановлением Св. Синода и, между прочим³², имеет целью лучших воспитанников семинарии, в прежнее время большею частию уходивших в университеты, привлечь в духовные академии, чтобы ими замещать потом вакансии в духовных училищах, а не вызвано недостаточностью образования в наших семинариях. Иначе, от чего же оно не простирается на семинаристов, желающих поступить в Филологический Институт, где требуется едва ли не более зрелая подготовка, чем даже для университета Очевидное дело, что «С.-Петербургские Ведомости» заимствовали передаваемые ими сведения о новой реформе в духовно-учебных заведениях из какой-то другой сферы, помимо Св. Синода, и конечно вовсе не официальной, потому что другие официальные сферы едва ли займутся разработкою вопроса, вовсе к ним не относящегося.

Но, как бы то ни было, посмотрим, в чем состоит реформа духовно учебных заведений, предположенная и начертанная в каких-то «официальных сферах».

«Предположено, говорится в «С.-Петербургских Ведомостях», реформировать духовные училища в просеминарии, т. е. в низшие классы тех же духовных семинарий, подобно тому, как прогимназии существуют в виде низших гимназических классов. Доселе духовные училища существовали на нравах низших учебных заведений, соответственно уездным училищам Ведомства Министерства Народного Просвещения; ныне же духовные училища преобразовываются в средние учебные заведения и будут соответствовать в своей учебной постановке 4-х классным прогимназиям. Что касается духовных семинарий, то вследствие преобразования духовных училищ и они также должны будут получить обновление и улучшение в своей учебной постановке». В этих словах, собственно говоря, ещё не видно реформы новой, а только некоторые улучшения того порядка, какой существует при недавно введённом преобразовании духовно-учебных заведений. Принимая во внимание вышеупомянутое постановление Синода о замещении училищных вакансий лицами, окончившими курс в духовных академиях, и об уравнении сих последних по правам и содержанию с преподавателями семинарий, естественно ожидать, что духовные училища теснее соединятся с семинариями, станут к ним, пожалуй, в такое же отношение, в каком находятся прогимназии к гимназиям, a может быть, даже приобретут новое название «просеминарий». Естественно также ожидать, что когда в училищах будут преподавателями лица с высшим образованием, то и духовные семинарии в ходе своего уже твёрдо поставленного учебного дела получат обновление и улучшение, потому что в семинарии будут поступать воспитанники, лучше подготовленные в училищах, чем прежде. Но автор предполагаемой реформы в дальнейшем развитии своей мысли прямо выражает желание изменить при этом и самую постановку или весь строй учебного дела в училищах и семинариях, представляя его теперь неудовлетворительным. «Нынешние духовные семинарии и училища, говорит он, по учебной обстановке их далеко уступают гимназиям и прогимназиям. Гимназический курс в духовно-учебных заведениях перемешан с предметами богословского образования, преподаваемыми одновременно с этим курсом независимо от того, что в V и VI классах духовных семинарий специально проходится особый курс богословских наук. При таком смешении разнородных предметов преподавания в духовных семинариях и училищах становится понятным, что курс гимназического преподавания имеет в этих заведениях весьма ощутительные пробелы. Так в училищах духовных новые языки вовсе не преподаются, математика же и русский язык, при недостаточном числе уроков по этим предметам, преподаются сравнительно слабее, чем в прогимназиях. В духовных семинариях точно также, слабо постановлено преподавание математики, русской словесности и новых языков».

Итак, вот недостаток наших духовно-учебных заведений, вызывающий в них реформы! Они, по своему внутреннему строю, не представляют полного соответствия нашим прогимназиям и гимназиям, и чтобы довести их до совершенства, нужно поставить их в виде точных копий с сих последних. Как же это сделать? Автор статьи «С.-Петербургских Ведомостей» начертывает такой план: «специально богословское образование, которое составляет главную цель духовно-учебных заведений, должно быть отделено в них от образования гимназического. Преподавание специально богословских наук должно иметь место уже по окончании курса наук общеобразовательных. Приняв в расчёт, что в духовных училищах курс учения 4-х летний, а в духовных семинариях 6-ти летний, мы увидим, что полный 10-ти летний период в этих заведениях должен быть подразделён на два особых курса таким образом, что первые восемь классов составят полный курс гимназии, а два последние класса – курс специально богословского образования. Этот последний курс должен быть поставлен совершенно отдельно от курса гимназического. Было бы вполне целесообразно образовать из этих специальных классов богословского образования особые учебные заведения, которые имели бы специальное назначение приготовлять для отечественной церкви кандидатов священства».

При взгляде на этот проект резко бросается в глаза, что у составителя его не достаёт надлежащего знакомства ни с теперешнею постановкою учебного дела в духовн. училищах и семинариях, ни в частности – с характером специально богословского образования. Он говорит, что за исключением двух последних специально богословских классов в семинарии во всех прочих классах наших духовно-учебных заведений гимназический курс перемешан с предметами богословского образования, вследствие чего они далеко и уступают прогимназиям и гимназиям. Возьмём наши духовные училища: в них из богословских предметов преподаются катехизис, свяш. история и краткое объяснение богослужения; но те же самые предметы преподаются в прогимназиях; следов., если наши низшие духовно-учебные заведения сделать точною копиею с прогимназий, все-таки этих предметов изгнать из них нельзя. В духовных училищах есть один только предмет, не преподаваемый в светских учебных заведениях, это – церковное пение. Но он не относится к предметам специально богословского образования; ноты тоже, что числа, годятся на всякое употребление: изучивший их будет порядочно петь и в домашней жизни, и скорее может научиться играть на разных инструментах, – да притом же в церковном пении теперь начинают упражнять и учеников светских учебных заведений, хотя особых обязательных уроков для того ещё не назначено. – Если взять четыре общеобразовательных класса семинарий, из которых автор хочет сделать совершенное подобие гимназиям, то в них собственно богословский предмет преподаётся только один: это – изъяснение ветхозаветных книг свящ. писания; но и гимназии тоже не свободны от предметов из круга богословских: там не малое

Число уроков назначается для закона Божия. Затем в четырёх общеобразовательных классах семинарии читаются ещё, сверх гимназического курса, логика, психология и обзор философских систем; но эти предметы не специально богословские. Хотя они и составляют ближайшую подготовку к изучению сих последних, но они принадлежат к наукам общеобразовательным и имеют между ними весьма важное значение по своему сильному влиянию на развитие мыслительной способности и на расширение круга во всяком звании необходимых познаний. Эти науки не преподаются в классических гимназиях; но как образование в гимназиях теперь поставлено довольно солидно, и как в них обучаются юноши в 17–18 лет, в которых уже раскрылась пытливость разума, сама ищущая разрешения возникающих вопросов в разных сочинениях русских и иностранных; то следовало бы там Преподавать и эти науки собственно для довершения образования юношества. Автор предполагаемой реформы духовно-учебных заведений напрасно восторгается тем, что с выполнением его плана наши семинарии будут точными копиями с гимназий. Существующие гимназии ещё не представляют собою таких замечательных картин, с которых стоило бы снимать копии. Правда, настоящая классическая постановка их, как весьма справедливо недавно заявлено в «Московских ведомостях» № 136, «вызывает к деятельности и постепенно развивает способности на занятиях, соответствующих возрасту учащихся и вместе с ними возрастающих. Она учит юношей действовать мыслию и опытно знакомит их с приёмами познающего мышления; она укрепляет в них чувство истины, внедряет чувство различия между ясно и неясно понятым, точным и неточным; она регулирует их воображение и вносит в него чувство меры и изящного, знакомя непосредственно с величайшими образцами творчества, имеющими всемирное значение, на которых воспиталось все образованное человечество; делая их способными к самостоятельному суждению, она с тем вместе цивилизует их и облагораживает их умственные инстинкты». Но все-таки в них образование не заканчивается философией, которая бы связала и объединила возбуждённые силы и вполне осмыслила приобретённые знания. В этом отношении курс общеобразовательных предметов в семинарии гораздо полнее и мог бы послужить образцом и для существующих классических гимназий. Ведь и теперешнее классическое образование в гимназиях заимствовано из семинарского же устава в том его виде, как он начертан был в 1807 г. Автор предполагаемой реформы поставляет в упрёк духовно-учебным заведениям то, что в них будто бы слабее, чем в гимназиях, преподаётся математика, русская словесность и новые языки, по причине занятия предметами, не входящими в курс гимназического образования. Но ведь устав семинарский прямо говорит, что преподавание всех предметов, входящих в семинарский курс, должно стоять в уровень с современными требованиями. Если же иногда оно ведётся неудовлетворительно, то вина в этом лежит не на уставе, а на лицах, выполняющих его, что может случиться в прогимназиях и гимназиях. Но чтобы оно всегда во всех духовно-учебных заведениях велось неудовлетворительно, это ничем не доказывается; напротив, до последнего времени, как известно, воспитанники семинарии, во множестве поступавшие в высшие светские учебные заведения, там проходили и проходят курсы с честью, не обнаруживая недостатков полученной в семинарии подготовки по математике, словесности и новым языкам. Конечно, желательно, чтобы преподавание новых языков начиналось ещё в училищах; но это, наверно, без особой реформы осуществится, когда не будет недостатка в преподавателях и средствах.

Столь же резко в предполагаемой реформе изобличается незнакомство автора с характером богословского образования. Он хочет все это образование заключить в двух классах, составив из них отдельные специально-богословские заведения. Но если к наукам, теперь преподаваемым в V и VI классах семинарии, присоединить изъяснение ветхозаветных книг свящ. писания, то уже двухгодичного курса далеко будет недостаточно. Когда же в четырёх общеобразовательных классах семинарии, ради полного соответствия их гимназиям, не будут преподаваться логика, психология и обзор философских систем, и эти предметы по теснейшей связи их с богословскими нужно будет включить в программу специально богословского курса, то недостаток учебного времени в этом курсе ещё более сделается ощутительным. Принимая во внимание обширность всех этих предметов, необходимо к двухгодичному богословскому курсу прибавить по меньшей мере ещё один год. Притом эти науки не могут быть одновременно изучаемы с науками V и VI классов семинарии. Ветхий завет, как всякий может понять, весь должен быть изъяснён прежде, чем приступлено будет к изъяснению нового, равно и философские предметы должны предварять собою предметы богословские, без чего в сих последних многое решительно будет непонятно для учащихся. Стало быть, богословский курс неминуемо нужно будет разделить на две части, из которых бы в одной заключались специально богословские науки, а в другой истолкование ветхозаветных книг свящ. писания, логика, психология и обзор философских систем. А это, очевидно, будет походить на ту же постановку предметов, какая существует в нынешних семинариях, с тою только разницею, что вместо 4-летнего общеобразовательного курса будет одногодичный. Не лучше ли вместо всех этих излишних затей оставить дело так, как оно теперь есть в семинариях? Теперешняя постановка наук в общеобразовательных классах семинарии вполне целесообразна; ибо, развивая вообще способности, в тоже время подготовляет воспитанников постепенно к богословскому курсу и мало-помалу осваивает их с этим курсом. Изъяснение ветхозаветных книг и науки философские не насильственно втиснуты в круг наук общеобразовательного курса семинарии, как представляется автору проектируемой реформы, а находятся с ними в теснейшей связи: науки философские, как мы уже заметили выше, служат завершением, – так сказать, венцом гимназического курса; а изъяснение книг свящ. писания ветхого завета, можно сказать, есть своего рода дополнение классического образования. Тогда как изучение греческих и римских классиков знакомит с бытом и миросозерцанием языческого греко-римского мира, изучение ветхозаветных книг раскрывает быт и миросозерцание народа еврейского, стоявшего во все века под влиянием откровения. Одновременное сопоставление этих двух миров пред сознанием учащихся открывает обширное поле для сравнений между ними и для выработки твёрдого убеждения в преимуществах откровенной религии пред языческими. Разумно ли предпочесть такой целесообразной постановке усиление преподавания математики, словесности и новых языков лишь для того только, чтобы семинарии вполне уподоблялись гимназиям?

Итак, разбор проектируемой реформы не представляет в ней ничего лучшего и более целесообразного, чем теперь существующая постановка наших духовно-учебных заведений. Если же обратить внимание на последствия, которыми неминуемо будет сопровождаться осуществление её, то увидим, что она принесёт крайний вред духовно-учебному делу. В самом деле, если наши духовно-учебные заведения, по отделении от них специально-богословских классов, сделать точною копиею прогимназий и гимназий, то к чему прямым путём они будут приготовлять обучающееся в них юношество? К тому же, к чему приготовляют прогимназии и гимназии, именно: прежде всего лучшие воспитанники будут поступать из них в университеты. Тут выгода, собственно, откроется для тех духовных воспитанников, которые давно задумали поступить в университет, но которым теперь неожиданно затруднён доступ туда новым распоряжением министра, чтобы они предварительно выдержали в гимназии экзамен зрелости. Тогда, конечно, им такой экзамен придётся сдавать в своём же заведении, так как просеминарии и семинарии по существу дела будут тоже, что прогимназии и гимназии, а может быть мало-помалу усвоят даже и название сих последних. Но в том заведении, которое воспитало, всегда легче выдержать экзамен, чем в другом. Само собою разумеется, при таком положении дела между лучшими учениками окажется большее число желающих поступить в университет, если только все они не уйдут туда. Стало быть, все лучшие силы из семинарий будут тяготеть и отливать в университеты. Предполагать, что взамен их из окончивших курс в светских гимназиях будут искать специально богословского образования и поступать в отдельные богословские заведения для приготовления к священству, в высшей степени неосновательно. Окончившим курс гимназические давно открыт у нас доступ не только в последние классы семинарий, но даже в духовные академии; однако примеров поступления не видно. Затем для наполнения специально богословских заведений остаётся рассчитывать на воспитанников семинарии с силами сравнительно слабейшими. Но и эти последние, будучи совершенно уравнены даже и во мнении общества с окончившими курс гимназия, конечно, предпочтут скорее выходить куда-нибудь на гражданскую службу. Иначе, какая же им будет выгода по окончании курса учиться ещё довольно продолжительное время в специально-богословском заведении и потом несколько лет оставаться в довольно тяжёлом звании – псаломщиков? Да и самая должность священников не заключает в себе так много привлекательного, чтобы молодые люди стали обрекать себя на долголетние лишения: богатых приходов, дающих значительные средства, у нас весьма не много. Мы уже не говорим о том, что в положении духовенства даже хороших приходов представляется не мало сторон, нерасполагающих к принятию священства. Таким образом специально богословские заведения неминуемо должны будут оставаться без воспитанников. Чтобы ещё более убедиться в несомненности таких печальных последствии проектируемой реформы, обратим внимание на то, каким юношеством наполнены будут наши просеминарии и семинарии по осуществлении этой реформы? Так как для осуществления её потребуются гораздо большие средства, чем какие есть теперь в духовно-учебном ведомстве, то по проекту, изложенному в «С.-Петербургских Ведомостях» предлагается усилить их тремя способами: а) увеличить процент взимаемого с церквей налога в виде свечного дохода; б) уничтожить или сократить до возможного минимума помощь сиротам и детям тех бедных родителей, которые не в состоянии будут воспитывать детей на свой счёт, и наконец в) ввести такую же плату за обучение, какая взимается в гимназиях. Этими мерами, очевидно, преграждён будет доступ в просеминарии и семинарии для большей части детей духовных лиц. Почему теперь у нас в духовно-учебных заведениях исключительно воспитываются дети духовенства? Потому главным образом, что ничего не взимается с них за право обучения, и потому, что детям бедных родителей даётся здесь казённое содержание. Когда же не будет того и другого преимущества у новых просеминарий и семинарий, то в эти заведения будут поступать только дети состоятельных духовных лиц, а затем, так как эти заведения будут тоже, что прогимназии и гимназии, то они будут привлекать к себе детей чиновников, купцов, ремесленников, – словом, всех тех лиц, которые в состоянии будут вносить требуемую плату за обучение и которые не нуждаются в даровом содержании своих детей. Таким образом эти заведения наполнятся юношеством светским, среди которого духовное юношество будет составлять меньшинство. Но кому легче освоиться с мыслию о поступлении в духовное звание: тому ли, который родился и возрос в нём, или пришедшему из совершенно чуждой среды? Очевидно – первому. Как теперь из светских учебных заведений не поступают в семинарии для приготовления себя к духовному званию, так и с преобразованием семинарий на манер гимназий не будут поступать из них в специально богословские заведения, разве в виде весьма немногих и весьма редких исключений. Притом же с отнятием у духовенства права бесплатно обучать детей в духовно-учебных заведениях, а в случае бедности даже даром содержать их там, духовное звание сделается ещё менее привлекательным, чем теперь. Автор предполагаемой реформы проповедует, что «в специально богословские заведения будут поступать люди зрелого возраста, уже прошедшие гимназический курс и сознательно выражающие призвание посвятить себя богословскому образованию для поступления затем в духовное звание на служение церкви». Мы не отрицаем возможности стремления к духовному званию в лицах, окончивших гимназический курс в светских гимназиях или в духовных семинариях, преобразованных по подобию гимназий, но повторяем, это может случаться в редких и исключительных случаях, и то благодаря не гимназическому курсу, а каким-нибудь особенным обстоятельствам, повлиявшим на душевное расположение. А могут ли эти редкие и исключительные случаи дать столько образованных богословов, чтобы ими наполнить все священнические места в православной церкви русской? Едва ли на сотню мест придётся один, а прочие вакансии священнические нужно уже будет замещать лицами, вовсе не получившими богословского образования. Таким образом проектированная реформа ведёт не к возвышению образования в духовенстве, а к его падению, и даже почти уничтожению. Справедливо ли для осуществления такой реформы увеличивать налог на церкви в виде свечного дохода и отнимать насущный хлеб у сирот духовного звания? «Зато, при такой обстановке учебного дела, говорит составитель предполагаемой реформы, и только при ней именно, духовное ведомство будет свободно от того нарекания, что ныне это ведомство привлекает юношество к духовному званию путём искусственным, а именно: посредством обучения детей своих в училищах и семинариях, где, начиная с самых низших классов, общее образование как бы с преднамеренною целью перемешано с образованием богословским». В виду всего, что выше сказано о печальных последствиях предполагаемой реформы, эти слова автора не составляют никакого утешения для нас.

Не менее замечательный проект реформы духовно-учебных заведений находим в «Отечественных Записках». Автор внутреннего обозрения этого журнала за месяц май, разобравши проект реформы, изложенный в «С.-Петербургских Ведомостях», признает его несостоятельным, в особенности с той стороны, что при осуществлении его специально богословские заведения будут почти пусты и духовное звание не будет иметь лиц образованных. Взамен этого проекта он предлагает свой. «Мне кажется, говорит он, что как мысль об уничтожении духовного сословия, как особой касты в государстве, вполне созрела, а ей давно пора созреть: то всего лучше с духовными училищами поступить таким образом: 1) все низшие духовные училища закрыть; 2) духовные семинарии преобразовать в земские семинарии для приготовления учителей в сельские школы, предоставив поступать в эти семинарии желающим из всех сословий и из всех училищ, – одним словом, всем, кто сдаст вступительный экзамен, требуемый уставом этих семинарий; 3) для тех, которые по окончании курса в семинариях пожелают поступить в священники, образовать при семинариях двухклассный богословский курс. Содержание таких семинарий будет стоить гораздо меньше нынешних, между тем они дадут огромное число хороших учителей, в которых так теперь нуждаются сельские школы, и будут поставлять большинство духовенства из детей народа, которое будет лучше знать народные нужды и будет стоять к народу ближе. Из семинарий, таким образом устроенных, будет выходить духовенство сельское. Духовенство городское будет набираться из тех лиц, которые, окончив курс учения в классических гимназиях, поступят в духовные академии и кончат там курс. При таких порядках впрочем весьма удобно будет, для сокращения расходов, академии преобразовать в богословские факультеты при университетах».

Этот проект, по-видимому, клонящийся в пользу церкви, неминуемо должен привести почти к тем же невыгодным для духовенства и церкви последствиям, к каким ведёт проект, представленный и в «С.-Петербургских Ведомостях», т. е. он также, как и тот, лишит церковь образованных деятелей. Предположение, что городское духовенство будет набираться из лиц, которые, окончив курс в классических гимназиях, поступят в духовные академии и кончат там курс – есть одна мечта. Как теперь из классических гимназий никто не поступает в академии, так и тогда будет тоже, по той простой причине, что должность священника, хотя бы и в городе, ничего не представляет привлекательного сравнительно с той карьерой, какую могут себе устроить окончившие курс гимназии в других отраслях общественного служения, особенно если они окончили курс хорошо. Расположение к духовному званию в классических гимназиях ничем не развивается, а само собою оно никогда не возникает. О преобразовании духовных академий в богословские факультеты нечего и говорить. Это годится в протестантских землях, где служение пастора стоит на ряду с другими гражданскими служениями, а не в православной стране, где от священников требуется несравненно больше, чем от пасторов. Если же в духовные академии будут поступать воспитанники гимназий с посредственными способностями и образованием, то это будет не находка для духовного звания, да ещё в состоянии ли они выдержать экзамен, требуемый при поступлении в академию. Стало быть, священнические вакансии в городах по необходимости нужно будет замещать воспитанниками земских семинарий, предназначаемыми автором реформы, собственно, для сельских приходов. Но что такое земские семинарии? В состоянии ли они дать достаточно образованных людей, какие требуются для пастырского служения, хотя бы при этих семинариях был устроен специально богословский курс? Надлежащее развитие умственных способностей, при котором с успехом можно изучить богословские науки, может быть достигнуто только в учебных заведениях, где получается образование классическое, каковы: гимназии и семинарии. Только это образование в состоянии дать устойчивость и надлежащее направление мыслительной способности; при отсутствии его человек набирается только поверхностного образования, – таковы и оказываются у нас воспитанники земских или учительских семинарий, как это ясно уже подтвердил опыт. Они и на должности сельских учителей ясно являются без определённых правил и убеждений, «влающеся всяким ветром учений»; они, конечно, и богословский курс будут изучать только поверхностно, может быть даже без сердечного расположения к богословским наукам, ради только того, чтобы выйти в священники!.. Сам же автор этого проекта в своей статье с живым сочувствием излагает мысль, что «только классическая школа, испытанная веками, способна дать прочную и солидную обработку умственным способностям юношей и что вне её программы наших заведений набиты такими предметами, которые служат не к серьёзному упражнению ума, а к его расстройству, и поэтому от них не получается никаких других результатов, кроме размножения людей легкомысленных». А для служения церкви, важнейшего из служений в государстве, он рекомендует воспитывать юношей вне классической школы – в учительских семинариях, уже давно себя невыгодно зарекомендовавших. Близости в этих кандидатах священства к простому народу, из которого они большею частию будут выходить, и искреннего служения своей родной среде от них тоже ожидать трудно. Опыт показал, что крестьянские дети, вкусив образования в этих семинариях и надмеваясь им, большею частию свысока смотрят на свою прежнюю среду, бегут от неё, воображая низостью для себя сближаться с нею, и даже должность сельского учителя стараются занимать в местах, отдалённых от родины. Такими лицами пополнять духовное звание несравненно хуже, чем простыми начётчиками. У сих последних по крайней мере скорее можно встретить искреннюю приверженность к религии и благоговение к свящ. служению.

Если же оба разобранные нами проекта преобразования духовно-учебных заведений так или иначе ведут к упадку образования в нашем духовенстве и вследствие того к крайнему нравственному обессилению его, то не трудно понять – где и кем они измышлены. Они, очевидно, истекают из той среды, для которой правильно образованное духовенство тоже, что бельмо на глазу, потому что крепко отстаивает религию и сильно противодействует развитию новых идей в народе, или так называемому прогрессу. Эта искусная и скрытая агитация у нас уже давно ведётся. То во множестве появлялись у нас в газетах и журналах статейки, бросавшие грязью в наших архипастырей, выставляя всякую всячину, особенно из лет давно минувших и преданий старины, – с очевидною целью уронить их в глазах народа и расшатать церковную власть; то сыпали всякого рода порицания на прочее духовенство, выдумывая разные на счёт его скандальные истории, в роде наприм. той, какую недавно пустила газета «Молва»: будто в видах ограбления одного солдата священник и диакон загрызли его; то наконец измышляют новые проекты преобразования духовно-учебных заведений, яко бы составляющиеся «в официальных сферах», но довольно хитро направленные в тому, чтобы лишить духовенство образования и погрузить его во тьму, да ещё ради этого блага предлагают обобрать церкви, оставить без куска хлеба сирот в духовенстве. Но в то время, как уже успели обнаружиться слишком горькие плоды агитации, публика едва ли с таким доверием станет относиться к её измышлениям, как прежде...

Правительствующий Синод, относительно порядка приготовления иноверцев к принятию православной веры и относительно совершения над сими лицами по обряду её таинства св. крещения, указом от 22 января 1862 г., в изменение подлежащих статей свода законов, определил:

1) Над малолетними евреями, магометанами и язычниками, не достигшими четырнадцатилетнего возраста, совершается таинство св. крещения по обряду православной церкви не иначе, как с согласия их родителей, или опекунов, изъявленного письменно. Изъятия из сего правила могут быть допускаемы лишь по усмотрению важных к тому причин с разрешения Св. Синода.

2) Над иноверцами, достигшими уже четырнадцатилетнего возраста, таинство св. крещения может быть совершаемо и без согласия их родителей, или опекунов, если будет с совершенною достоверностью приведено в известность, что сами обращающиеся желают и требуют присоединения к церкви православной, и что они имеют достаточные сведения в её догматах и учении.

3) Не достигшие совершеннолетия т. е. 21 года иноверцы, которые готовятся к св. крещению по обряду церкви православной, наставляются во всех существенных основаниях веры в течение шести месяцев; для наставления же иноверных совершеннолетних остаётся древний сорокадневный срок с допущением, как прежде так и теперь, и более краткого по нужде и смотря по успехам наставляемого.

4) Опасно больные иноверцы всякого возраста могут, по желанию их, быть крещены без промедления с соблюдением установленных церковью правил и с тем, а) чтобы к крещению таких было приступлено не прежде, как по надлежащем, совершенно надёжном удостоверении, что они находятся не в состоянии беспамятства, лишающего их возможности выразить с сознанием и разумением свою волю, б) чтобы о совершении такого крещения по нужде было безотлагательно доносимо епархиальному начальству и в) чтобы новокрещенного в таких обстоятельствах, буде он выздоровеет, епархиальное начальство поручило благонадёжному духовному лицу для назидания и утверждения в христианстве.

5) Обряд таинства св. крещения должен быть совершён над иноверным в церкви (за исключением случаев болезни иноверцев) и всегда в присутствии благонадёжных свидетелей, или ближайшего местного начальства. Прежде начатия сего священного обряда, как священнослужители, долженствующие совершить его, так и местное начальство, обязанное присутствовать при нём, должны тщательно удостовериться, что иноверец принимает св. крещение добровольно и с должным разумением, и без сего убеждения ни в каком случае не совершается и не допускается крещение. По совершении сего священного обряда, присутствовавший при нём ближайший местный начальник обязан засвидетельствовать собственноручно совершение обряда крещения в метрической книге.

Дети, начиная с семилетнего возраста, не иначе также могут получить крещение, как по надлежащем их оглашении истинами веры и закона христианского и по изучении необходимейших молитв (Тим. Алекс. 1). Оглашённый все время оглашения должен проводить в посте и молитвах, являться ко всем церковным службам к самому началу и молиться с полным сокрушением и слезами о прежде содеянных им грехах и с пламенным желанием принять св. крещение. (Чин. присоед. евреев, магометан и язычников стр. 11). Если бы оглашенный, во время приготовления к крещению, впал в какой-либо тяжкий грех; то, по правилам, крещение должно быть отложено до времени совершенного его раскаяния и исправления. Но если бы он и снова впал в грех, в таком случае должен быть совсем удалён от церкви (Неокес. 5). Впрочем, если по истечении довольно продолжительного времени (около трёх лет) он снова стал бы искать крещения с полным сокрушением о прежних грехах, правила не запрещают принимать его в церковь и по надлежащем оглашении крестить (I Вселен. соб. пр. 14).

Есть правила, положенные соборами и отцами и на особенные некоторые случаи: а) если возрастной, ищущий крещения, так болен или находится в лишении языка, что не может давать необходимых ответов при крещении, в таком случае правила повелевают крестить по вере и желанию восприемников, т. е. если восприемники будут отвечать за него и под собственною ответственностью свидетельствовать о его желании креститься (Корф. соб. пр. 54 Тим. Алекс. пр. 4). б) Крещение бесноватых или одержимых злым духом должно быть отлагаемо до времени их выздоровления, но в случае смертной опасности не запрещается крестить и их (Тим. Алекс. пр. 2). в) Жену оглашенную, если ко дню крещения приключится обычное жёнам, правила крестить воспрещают, доколе не очистится (Тим. Алекс. пр. 6).

Что же касается до крещения взрослых (евреев, магометан и язычников), то по указу Св. Синода 1840 года, февраля 20, священники не могут приступать к этому сами без испрашивания разрешения от своего епархиального начальства. Разрешение это епархиальное начальство или прямо даёт по своему усмотрению, или же предварительно делает сношение с местными гражданскими начальствами, как о том предписано Св. Синодом. Дела сего рода обыкновенно производятся таким образом: ищущий крещения сам лично, или чрез своё начальство (особенно если принадлежит к военному пли гражданскому ведомству) подаёт прошение епархиальному преосвященному, или в консисторию, о дозволении ему, вследствие искреннего убеждения в истинности христианской веры восточно-православного исповедания и ложности его прежней, принять св. крещение по обрядам православной церкви. Консистория предписывает указом священнику того прихода, в котором проживает ищущий крещения, по испытании совести просителя, если не встретится сомнения: а) научить его символу веры, десяти заповедям и молитвам – Господней, Богородичной и другим; б) отобрать от него письменное показание о том, где он родился и от каких именно родителей, где они проживают ныне, и по каким документам, женат он или холост, если женат, то где жена находится, также и дети, если они есть, и какого вероисповедания, – искренно ли он желает принять святую православную веру и сдержать оную до конца жизни неизменно, или не притворно ли, только ради каких выгод и пристрастий желает он принять христианство и в) о последующем донести консистории с представлением как его самого на испытание, так и его послужного списка, или паспорта и показания. Ищущий крещения, если состоит на службе военной или гражданской, вместе с прошением в консисторию должен представить и разрешение от своего начальства. По научении новообращающегося символу веры, заповедям и необходимейшим молитвам, священник рапортом доносит об этом консистории, и представляет на испытание его самого в преподанном ему учении. Если на испытании окажется он достаточно наученным вере и закону христианскому, консистория новым указом предписывает тому же священнику взять с новообращённого письменное обязательство в том, что он неизменно пребудет членом святой православной кафолической церкви до конца жизни. Затем в какой-либо праздничный или воскресный день совершить над ним таинство крещения, пред литургиею со всевозможною публичностью; внести крещение в метрическую книгу, затем в тот же или следующий воскресный же или праздничный день удостоить новокрещенного св. причастия и наконец об исполнении всего этого донести рапортом консистории. Причём представляется и отобранное от новокрещенного письменное обязательство в неизменном сохранении православной веры – вместе с выпискою из метрической книги. При записи крещения новообращённых в метрическую книгу всегда делается ссылка на указ консистории, на основании которого совершено крещение.

(Тавр. еп. вед.)

Поступила в продажу книга, только что отпечатанная: «Слова и поучения» Священника Иоанна Лозинского.

«Слова и Поучения» написаны простонародным языком и приспособлены к нравственному состоянию как городских, так и сельских слушателей.

Цена книги: без пересылки 1 р., с пересылкою по почте 1 р. 25 к. Требования исполняются без замедления.

Склад книги у автора – священника слободы Уразовой, Валуйского уезда, Воронежской губернии, и в г. Воронеже – в книжной лавке Митрофанова монастыря.

Во № 2 «Руководства для сельских пастырей» за текущий 1879 год, в примечании своём по поводу последних мыслей заметки О. Л.: «можно ли священнику, при чтении известной разрешительной молитвы, читаемой над кающимся, не упоминать имени кающегося», Редакция, между прочим, высказала, что, – «вполне соглашаясь с высказанным в заметке мнением относительно того, что, при чтении разрешительной молитвы на исповеди, совершенно необходимо упоминать имя того лица, которому преподаётся разрешение, – она не разделяет, однакож, той мысли, чтобы принимать на исповедь по нескольку человек за раз, – что такая исповедь прямо запрещается книгою о должностях пресвитеров приходских (ст. 100), и что если общая исповедь противозаконна, то не может быть и речи о чтении общей разрешительной молитвы»... Той мысли, «чтобы принимать на исповедь по нескольку человек за раз», в заметке О. Л., кажется нет. Редакция, по-видимому, думает, что если священники читают общую разрешительную молитву над кающимися: то и на исповедь принимают по нескольку человек за раз и всех за раз – в одно и тоже время – исповедуют. Между тем, – сколько известно по крайней мере пишущему эти строки, – в большинстве случаев, священники, преимущественно приходов многолюдных, делают так: приходит на исповедь человек, например, 100–200–300; священник, при таком многолюдстве исповедников, не имеет даже физической возможности, исповедуя каждого, над каждым исповедником отдельно прочитывать и разрешительную молитву, и каждому отдельно делать положенный отпуск, – и вот, – после прочтения исповедникам общего начала к исповеди, – священник внушает им, чтобы они подходили к исповеди каждый отдельно, но по деревням³³, сначала подходили лица из одной деревни, тут из другой и т. д ; после такого внушения, священник удаляет пришедших к исповеди в сторону храма, противоположную той стороне, где происходит исповедь; дьякон или причетник всем этим исповедникам читает там вечернее правило и вечерние молитвы, а священник в это время и исповедует каждое лицо отдельно, но разрешительной молитвы над каждым исповедником отдельно не читает и отпуска с целованием креста каждому отдельно не даёт: эту молитву и отпуск он читает или тогда, когда отисповедует несколько человек, например, 50–70–100, – или тогда, когда отисповедует уже всех пришедших на тот раз к исповеди; – в иных местах разрешительную молитву священники читают даже утром следующего дня за один раз над всеми, исповедавшимися с вечера, и таким образом всем исповедникам делают общий конец, точно также как всем делам общее начало... в этом случае каждый вечерний исповедник, после исповеди своей и выслушании вечернего правила, тотчас же уходит домой, не дожидаясь, пока священник отисповедует всех или многих, пришедших на исповедь. – Если редакция знала о подобных действиях священников и тем не менее делала своё примечание и на счёт этих действий: то не принимает ли она за общую исповедь – не подводит под понятие об ней – и ту исповедь, которая совершается священниками отдельно над каждым исповедником, но при которой каждый отдельно, тотчас после исповеди, не получает разрешения грехов, а получает таковое разрешение вместе со многими другими лицами, тоже заранее исповедавшимися? Или же подобные действия священников столько беззаконны, что хорошо знающие законы и представить себе не могли, чтобы священники совершали эти действия, – чтобы, – не окончив таинства исповеди над одним исповедником, – они начинали совершать его над другим и т. д.?? Если действия эти в самом деле беззаконны, то само собою разумеется, что не может быть и речи «о чтении общей разрешительной молитвы», и разрешительную молитву священник непременно должен читать над каждым исповедником отдельно, и каждому отдельно давать отпуск, хотя бы для этого пришлось ему иногда даже целую половину пришедших на исповедь отпустить на тот раз совершенно без исповеди... Если же они – те действия – не беззаконны и под понятие об общей исповеди не подходят, то речь о чтении общей разрешительной молитвы может быть, а в таком случае может иметь свою силу и значение и выраженное в конце статьи О. Л. мнение о том, что «в неизбежном употреблении известного молитвенного выражения во множественном числе вместо единственного нет отступления не только от смысла, но и от буквы молитвы»...

Редакция весьма обязала бы меня, а равно, полагаю, и многих других священников, если бы, на страницах своего издания, разрешила мой недоуменный вопрос...

Сельский священник...

В последовании об исповедании предварительно изложено такое замечание: «приводит духовный отец хотящегося исповедатися единого, а не два или многие, пред икону Господа нашего Иисуса Христа непокровенна. И творит стих началу. Таже, трисвятое. По Отче наш: Господи помилуй 12. Слава, и ныне: приидите поклонимся: трижды. Таже, псалом 50. И тропари: помилуй нас Господи, помилуй нас» и т. д. (см. Больш. Требн. лист. 23). Это примечание совершенно ясно даёт понять, что как начало исповеди, так и конец её, – все, что положено в последовании об исповедании, должно быть совершено над каждым кающимся отдельно – порознь. Правда, у нас принято, что все говеющие выслушивают общее начало к исповеди, но ведь это отступление от нормального порядка исповеди, указанного церковью. А одно отступление ещё не даёт права допускать новое и притом более важное отступление. Если священники делают общее начало к исповеди, то следует ли отсюда, что они должны или по крайней мере могут делать и общий конец её? Да на чтение разрешительной молитвы и нельзя смотреть только как на конец исповеди. Относительно разрешительной молитвы в Требнике замечено: совершение тайны святого покаяния; значит, чтение разрешительной молитвы и составляет то, в чем выражается сущность таинства, – доколе не произнесены слова разрешительной молитвы, дотоле и самое таинство не совершилось. – Разрешение кающегося от грехов есть один из актов таинства покаяния, стоящий в тесной непосредственной связи с другим видимым актом того же таинства – с устным исповеданием кающегося в своих грехах. Между тем, если выслушивать исповедь кающихся, а разрешение им от грехов отлагать до другого времени, то неизбежно выйдет разобщение двух актов одного и того же таинства, стоящих в непосредственно–последовательной связи между собою; тогда произойдёт нечто подобное тому, как если бы кто приготовил оглашённого к крещению, – освятил воду крещения, помазал оглашённого св. елеем, а самый акт погружения отложил до другого времени. – Разрешение совести кающегося обусловливается важностью грехов и степенью раскаяния грешника: если покаяние грешника искренно, то преподаётся ему разрешение от грехов, и наоборот. Но чтение общей разрешительной молитвы исключает эту условность; всем заранее исповедавшимся преподаётся разрешение в грехах. А как скоро всем кающимся (хотя и неодинаково искренно) преподаётся разрешение от грехов, то допускается злоупотребление властью духовного суда, практикуется только одно право, предоставленное пастырям: елика аще, разрешите, равносильное же ему право: елика аще свяжите – игнорируется ко вреду церкви. При общем разрешении кающихся от грехов невозможно или по меньшей мере трудно пользоваться правом: елика аще свяжите. Исповедь есть тайна от начала до конца, – не только грехи кающегося, но и разрешение или неразрешение его совести никому не должны быть известны, кроме Бога, духовника и самого кающегося. Но будет ли исповедь тайною, останется ли запрещение совести какого-либо грешника неизвестным там, где одновременно преподаётся разрешение от грехов всем или многим исповедавшимся? Отсутствие какого-либо исповедника, при чтении общей разрешительной молитвы, будет служить явным знаком, что на него наложено запрещение за тяжкие или нераскаянные грехи. Все кающиеся должны знать, преподано или не преподано им разрешение от грехов. Чтобы грешник мог быть уверен в том, прощены или не прощены ему грехи, необходимо ясно и положительно выразить это в форме разрешения, указанной церковью. Без сего совесть кающегося останется в неопределённом состоянии. А в таком-то состоянии и может находиться совесть исповедавшихся, если им преподаётся общее разрешение от грехов. Положим, что, при чтении общей разрешительной молитвы, будут перечислены имена всех исповедавшихся (разумеется записанные во время самой исповеди), но и после того, каждый ли из кающихся вполне уверен будет, что его, а не другого лица имя было упомянуто духовником во время чтения общей разрешительной молитвы? При неуверенности же кающегося в том, прощены или не прощены ему грехи, он не может готовиться ко св. причащению со спокойною и умиротворённою совестью, тогда как у каждого приступающего к чаше Тела и Крови Христовых должен быть душевный мир, происходящий от живого сознания своего примирения с Богом. Наконец там, где преподаётся общее разрешение от грехов всем или многим, заранее исповедавшимся, не видно снисхождения к слабой и немощной совести людской: каждый, искренно кающийся, бывает живо проникнут сознанием своих грехов, он спешит сложить с себя греховное бремя, но вместо того заставляют его носить это бремя ещё в продолжении нескольких часов и даже до следующего дня!..

Таким образом с какой бы стороны мы ни посмотрели на чтение общей разрешительной молитвы, оно оказывается аномалией. Бесспорно, что эта аномалия в пастырской практике вызывается затруднительным положением пастырей церкви, когда в один день являются к ним на исповедь целые сотни прихожан. Как оо. духовникам можно было бы избежать затруднений в деле исповеди прихожан, об этом уже не раз говорилось в нашем журнале и других духовных периодических изданиях. В настоящем разе мы находим не бесполезным высказать ещё несколько замечаний, пригодных для ускорения исповеди значительного количества прихожан. В тех случаях, когда оказывается множество исповедников, необходимо наперёд объявить им, чтобы они сами открывали на исповеди те грехи, которые особенно тяготят их совесть, что вообще, не дожидаясь вопросов, начинали бы исповедоваться, что не будет возможности подробно спрашивать каждого из них о грехах. Не лишне объяснить им, что земные поклоны пред аналоем, равно как поставление свеч пред иконой Спасителя, они могут выполнить раньше, когда ещё готовятся стать на исповедь. Нет надобности предлагать эти вопросы: «веруешь ли в Бога» тому, чья вера несомненна и кто не умеет высокоумно веровать. Если и после таких мер исповедь прихожан замедлится, то для ускорения её ничего большего придумать нельзя. Исповедование прихожан во время службы вечерней и утренней, а равно во время чтения вечернего и утреннего правила не может быть допущено. Нечего уже говорить о том, что говеющие отвлекаются от слушания вечерни или заутрени, или вечернего и утреннего правила: и из них каждому придётся хоть часть из богослужения и предпричастного правила опустить. А сам-то служащий и исповедующий когда же выслушает службу и правило? Разве он снова повторит их для себя? Повторять ему не было бы нужды, если бы он остальных исповедников принимал на «дух» вслед за службою и по прочтении правила для готовящихся к св. Причащению. Но как же он, не выслушав ни вечерни, ни утрени, ни правила во всей последовательности, приступает за тем к литургии? Что за приготовление прихожан к св. причащению, когда они во время чтения правила или службы вечерней и утренней приглашаются на исповедь? Кто не поймёт, что всё это не ладно, не порядок? «В церкви же были, а не дома, когда служилась вечерня или заутреня и читалось вечернее или утреннее правило», говорит пастырь-духовник о себе и своих прихожанах. Но в церкви же за службой и во время чтения правила находилось и много бездушных вещей...

Далеко, далеко от нас, у самого берега моря, раскинулся прелестнейший городок. Чтобы увидеть его, нужно перенестись за тысячи вёрст под вечно-голубое небо Италии. Но зато, кто только раз увидит его, наверное никогда не забудет. Имя ему Неаполь. И действительно, когда подъезжаешь к Неаполю с моря, взглядам представляется роскошная картина, переносящая нас в какой-то сказочный мир. Кажется, более живописного уголка и не существует на земном шаре. Тысячами бриллиантов блестит Неаполитанский залив, омывая дома Неаполя, расположенное амфитеатром; за ним холмы, покрытые апельсинными и персиковыми деревьями, растущими на вольном воздухе, дачи, купающиеся в море лимонных садов и виноградников, а вдали вечно дымящийся, беспокойный сосед Везувий... Все это производит такое сочетание волшебных красок и переливов, которое едва ли снилось кому-либо из нас во времена нашего детства! Чудная картина! Не даром в устах неаполитанца сложилась поговорка: «взгляни на Неаполь, а потом умри».

Гора Везувий – это краса и вместе с тем ужас Неаполя. Везувий лежит в семи верстах от города и стоит совершенно отдельно от горной цепи. Эта отдельность придаёт ему величественный вид. Везувий имеет вид сахарной головы с покатыми склонами и сверху срезан как бы площадкой. Но это не площадка. Это – углубление в виде воронки, со дна которой выдаётся вершина. Издали Везувий кажется с двумя вершинами: одна есть выдающийся конец вала – Монте-Сомма, другая называется кратером Везувия.

Взглянем на историческое прошлое этой горы.

До 79 г. по Р. X. Везувий ничем не отличался от других гор. Он не оканчивался двумя вершинами, как теперь, но имел на верхушке одно воронкообразное (отверстие) углубление. Ни дыма, ни пепла не извергалось из его вершины, и подземный гром не сотрясал могучей горы. Склоны Везувия были покрыты роскошными полями и виноградниками, а у подошвы его, у самого залива, лежали цветущие города Геркуланум и Помпея, в которых господствовали богатство, роскошь и великолепие.

Все было тихо и спокойно до роковой ночи 23 августа 79 года. Вот как описывает её Плиний младший в письме своём к Тациту: «дядя мой находился в Мизенуме, где он командовал флотом. 23 августа, около часа по полудни, мать моя объявила ему, что видно какое-то облако необыкновенной величины и формы. Он погрелся на солнце, принял прохладную ванну, затем, лёжа, пообедал и занимался науками. Он потребовал свои башмаки и вошёл на возвышение, откуда очень хорошо можно было наблюдать необыкновенное явление. С какой горы подымалось облако, невозможно было рассмотреть издали; только впоследствии узнали, что с Везувия; оно имело форму, которую можно сравнить только с формою дерева, а именно пинии (род сосны). Казалось, оно подымалось в виде очень длинного ствола с несколькими ветвями. Оно было белого цвета, местами грязно и покрыто пятнами от увлечённой земли и камней. Внутри столба во многих местах поднималось широкое пламя и высокие огненные столбы, блеск и яркость которых усиливались ещё темнотою ночи, становившейся все мрачнее и мрачнее»...

«Желая разогнать страх, дядя мой утверждал, что это сельские дома, покинутые от страха и предоставленные огню сельскими жителями, горевшие теперь в одиночестве. Затем он отправился на покой и действительно уснул крепко, ибо люди слышали за дверью его дыхание, а он, по своей тучности, дышал всегда очень тяжело и громко. Наконец портик, из которого входили в комнату, был так высоко занесён пеплом, что через несколько времени было бы невозможно выйти уже из комнаты. Его будят; он встаёт, отправляется к Помпониану и другим не спавшим. Сообща они потолковала, оставаться ли им в доме или выйти на воздух. От частых и сильных ударов дома качались и, как будто поднятые со своих оснований, казалось, колебались туда и сюда. Сравнив опасности, решились выбираться из дому. На голову положили подушки и крепко привязали их платками. Это защищало их от каменного дождя. В других местах был уже день, но здесь была ночь, чернее и мрачнее всех ночей. Всюду светились и мелькали огненные точки от зажжённых факелов: испуганные жители бросились бежать во все стороны, а пепел осыпая их с ног до головы, засорял им глаза. Решились идти к берегу и посмотреть, можно ли отважиться плыть по морю, но оно было по-прежнему дико и бурно. Тогда дядя мой лёг на разостланный платок, потребовал холодной воды и выпил её в несколько приёмов. Затем пламя и серный запах обратили других в бегство, а его заставили встать. Он поднялся, опираясь на двух рабов, но тотчас же упал, задушенный густым паром. Когда наступил день, третий считая от последнего, виденного им, то нашли его тело, не испортившееся, неповреждённое, в том же платье, в какое он был одет; он походил более на спящего, чем на мёртвого». Описав кончину своего дяди, Плиний младший продолжает описание явления.

«Отовсюду неслись отчаянные вопли женщин, раздирающий душу плач испуганных детей. Все разбрелись в разные стороны, потеряли кого-нибудь из близких и в давке, суматохе и полнейшей темноте, никто никого не видел, никто не мог найти того, кого ему больше всего было нужно. Один, в ужасе и рыдая, звал своё маленькое дитя, старуху-мать, жену, брата. Некоторые молили богов поскорее покончить с этим мучением и послать им смерть, другие проклинали все на свете, повторяя беспрестанно, что эта ночь последняя и вечная ночь. Многие бросились к морю, но им угрожала буря, и на корабли валился пепел и растрескавшиеся от огня камни. Скоро, однако и море поставило людям преграду. Сначала оно как будто стало отступать от своих берегов, сильно волнуясь, и вдруг громадное черное облако, которое насквозь было пронизано целыми мириадами молний, спустилось к морю и в одно мгновение покрыло его сплошь своим мрачным саваном. Несчастные, прибежавшие к морю, с ужасом бросились в сторону, но их и там скоро стала преследовать, как страшный разъярившийся поток, густая темно-огненная туча дыма, которая все гуще расстилалась по земле. Наступила ещё большая темнота, гуще и сильнее возобновился пепельный дождь. Наконец темнота и пепел рассеялись, и показалось желтоватое и блестящее солнце».

Целых восемь суток не могла успокоиться природа. Последствия катастрофы были ужасны.

«Когда, через несколько дней, продолжает летописец, успокоилась ярость подземных огненных сил и перестал свирепствовать потрясённый до основания Везувий, то там, где ещё недавно блистала природа в её великолепии, солнце, не затмеваемое более мрачными тучами пепла, осветило одни развалины. Везувий изменил свою форму и подымал к небу новые вершины; густой сдой камней и пыли покрывал ещё недавно цветущие поля; кругом, стеная и не находя крова, бродили тысячи несчастных»...

Три города – Геркуланум, Помпея и Стобея – исчезли с лица земли, чтобы воспрянуть чрез многие столетия из могил прошедшего. Теперь производятся тщательные раскопки этих подземных городов, которые сохранились в замечательной целости. Даже краски картин и свитки папируса, на котором писали древние, найдены невредимыми.

С той поры, как случилось первое извержение, Везувий не стихал уже больше, хотя он обращал на себя всеобщее внимание в весьма неравные промежутки времени. Так до 1631 года он всего восемь раз проявлял свою деятельность и только после сильного извержения этого года взрывы его стали повторяться чаще. Последние десятилетия он был особенно деятелен. 1855, 1858, 1865, 1868, 1872, 1875 – вот ряд годов сильных извержений Везувия. Наконец газеты передают нам, что в настоящее время Везувий начал своё извержение. На самом Везувие, в обсерватории, построенной на самой его верхушке, заперся проф. Пальмиери и делает самые тщательные наблюдения. По Везувию проведена телеграфная проволока, по которой проф. Пальмиери телеграфирует в Неаполь о ходе извержения. Пальмиери прозвали везувианцем. Он живёт себе отшельником с своими инструментами и книгами, не боясь той опасности, которая ему угрожает. Как человек набожный – он твёрдо верит в помощь и охрану Всеблагого Промыслителя! Вот истинный пример самоотверженной любви к науке.

Как совершается извержение? Какие явления сопровождают его? Какой порядок этих явлений? Нельзя сказать, чтобы все извержения были стереотипно похожи одно на другое, но общий ход следующий. Дым, постоянно выходящий из отверстия или кратера вулкана все более и более усиливается и образует древовидное облако – фумаролу. Ночью фумарола кажется огненной, вследствие отражения расплавленной массы или лавы, колышущейся внутри вулкана. По временам через огнежидкую массу пробираются с силой пары и выбрасывают брызги лавы, которая в застывшем состоянии часто находится около вулканов в виде так наз. вулканических бомб. Вместе с бомбами выбрасывается песок и пепел. Количество этих извержений чрезвычайно велико: пепел помрачает дневной свет солнца на расстоянии 20 миль, засыпает целые города и уносится на громадные расстояния. Так напр. во время знаменитого извержения 1872 г. (столь сильного, что он буквально треснул по одному из своих склонов) пепел Везувия доносился не только до Рима, но до Сирии и был находим на тротуарах Алжира. Рост фумаролы может служить мерилом совершающихся явлений. Когда она достигает достаточной густоты и плотности, то в ней постоянно, как в грозовом облаке, гремит гром и сверкает молния. Чудная, величественная, но вместе с тем грозная картина!

Под конец извержения вытекает лава в виде огненной массы, которая ночью имеет вид огненно-красных лент, льющихся по склонам горы. Эта лава быстро твердеет на своей поверхности, но под твёрдою корою ещё долго течёт в жидком виде: так Спалланцани через 11 месяцев после извержения ткнул деревянной палкой в лаву и она загорелась. Это говорит о громадном жаре, который находится в извергаемой лаве. Неаполитанцы черпают горящую лаву в особые формы и лепят из неё медали, продавая их за бесценок.

Лава выливается либо через край кратера, либо чрез побочную трещину. При истоке поток лавы совершенно жидок и течёт с значительною скоростью, которая иногда, особенно в крутых покатостях, превосходит скорость лошади, скачущей в галоп. Таким образом является страшная огненная река, которая медленно спускается по склону горы и течёт с неудержимою силою, разрушая и заливая все, что встретится на пути. Море останавливает триумфальное шествие огненного потока. С грохотом и шипеньем вливается раскалённый металл в море.

Таков Везувий. Кроме Везувия, в Европе существует до семи огнедышащих гор или вулканов.

Но особенно богаты ими берега Великого Океана, где существует целая вулканическая цепь.

Вулканические горы пользовались наибольшим благоговением со стороны младенческих народов, которые возводили их на степень божеств. Некогда весь остров Ява, за красоту и ярость вулканов, был посвящён Шиве, богу разрушения, а поклонники ужаса и смерти воздвигли свои храмы в самых кратерах огнедышащих гор. Во многих местах открыты развалины этих святилищ, между деревьями и кустарниками, заросшими в этих чудовищных углублениях. Семеру, высочайший вулкан острова, был священною горою по преимуществу, Сумбинг, возвышающийся в центре острова, считался гвоздём, которым Ява прикреплена к земле. Ещё и до сих пор кучка верных обитателей Шивы живёт на песчаной равнине, имеющей около шести вёрст в ширину, которая была прежде кратером вулкана Тенгера, и каждый год они ходят торжественною процессиею на вершину, чтобы бросить рису в разинутую пасть рычащего чудовища. В Новой-Зеландии постоянно дымящийся вулкан Талгарфа считается единственным местом, достойным принимать тела прославившихся предводителей; этих богатырей бросают по смерти в кратер, где они и почиют на лоне богов. Но вулканические божества, подобно большинству других богов, которым поклонялись народы, не довольствовались плодами земными и обществом мёртвых героев-воителей, – они тоже требовали крови своими подземными рычаниями, своими опустошительными потоками огненной лавы.

Ради смягчения гнева вулканов устраивались многочисленные жертвоприношения; побуждаемые страхом, безжалостные жрецы с великою торжественностью ввергали несчастные жертвы в кратеры вулканов. Не далее трёхсот лет тому назад в Японии, когда началось повсеместное истребление христиан, их бросали сотнями в кратер Унзена, одного из красивейших вулканов архипелага; но эта великая жертва, как видно, не умилостивила разгневанных богов, потому что в конце XVIII столетия, в самый разгар французской революции, тот же самый Унзен и соседние с ним горы произвели своим извержением страшные опустошения. Христианские миссионеры в Америке, подобно японским жрецам, также с ужасом смотрели на огнедышащие горы и ходили торжественными процессиями на край кратера заклинать его. Предание гласит, что в Никарагуа католические монахи однажды отправились на вершину страшного вулкана Момотомбо, с целью усмирить его своими заклинаниями, но назад не вернулись: чудовище поглотило их. Ещё и теперь в ночь на святого Януария, покровителя Везувия, итальянцы отправляются на вулкан, молятся ему и зажигают огни.

Какая же причина этих замечательных явлений? В ответ на этот вопрос наука ещё не произнесла своего последнего слова.

К.

Во многих приходах Конотопского уезда, Черниговской епархии, издавна существует народный обычай – в день Сретения Господня освящать в церкви после обедни воду и соль для домашнего употребления от так называемого «пристрита», или, что тоже, от дурной встречи с человеком, следствием которой может быть тяжёлая болезнь, по причине вредного влияния глаз встретившегося. Всякая болезнь над человеком и скотом, причины и сущности которой простолюдин объяснить не может, относится им к области «пристрита» и лечится чрез кропление Сретенскою водою и вспрыскивание солью, а не то «отговором бабы-шептухи». А чтобы предупредить «пристрит» над новорождённым дитятей и в домашнем скоте, для этого кропят и вспрыскивают тот час при появлении на свет – дитяти ли то, или животного. Как именно давно существует этот обычай, нам не известно; известно только, что верят в «пристрит» не только простаки-крестьяне, а и многие из дворян; при чем делят его по полам и возрастам, а именно: есть пристрит «человичий и жиночий, хлопячий и дивочий, и скотний»³⁴.

Всякий знает, на сколько простой народ предан суевериям, особенно в Малороссии, и на сколько он старается обставить их религиозными обрядами, с целью ещё более возвысить их значение. Кому не известно, как бабки-шептухи и другие ворожеи, при своих заговорах, с благоговением крестятся, становятся на колени, читают разные молитвы, зажигают свечи и пр. под., – все это делают для того, чтобы иметь более доверия к своему ремеслу. Думаем, что и вера в пристрит есть не что иное, как остатки языческого суеверия в ведьм, колдунов и других чудовищных людей, имевших будто бы особые связи с злыми духами и силою их причинявших всякое зло людям, как-то: болезнь, семейную вражду, калечество или уродство над людьми и над скотом. Такое наше мнение имеет некоторое основание в 20 и 23 ст. Номоканона, где – «в счастие и родословие верующих, уроки буесловящих... устретению и истязанием внимающих», – верования эти относятся к области «действия злых духов и считаются наследством от Еллинов», т. е. язычников. Но с распространением и утверждением христианства, век язычества и невежества встретил противодействие в свете Христовой веры и в учительной деятельности её служителей, которые, вероятно, ревнуя с одной стороны о сбережении своей паствы от падения и уклонений от веры, ещё слабой в них, с другой – не желая резкими и решительными мерами отучать их от языческих обычаев и укрепившейся веры в домовых, леших, ведьм, колдунов и т. п., в том числе и в «пристрит» – допустили ради этого своего рода крайность: начали освящать воду и соль «от пристрита», заменяющих собою чарующую силу колдунов и ворожей; и этим, конечно, желали отвратить внимание верующих от нечистой и злой силы к силе Божественной, святой. Подобно тому, как один священник поставил на вербе икону «Распятия», чтобы отвлечь к ней внимание женщин, молившихся прежде самой вербе, которую, по народному верованию, считали они женщиною же «Блиндою», чудесно обратившеюся в вербу³⁵. Если мы в своём предположении о происхождении «пристрита» и обычая освящать воду для него не ошибаемся, то цель ослабить суеверие весьма похвальна, но принятое средство для этой цели – освящать воду и соль – нам представляется весьма неудачным, ибо освящать суеверие народа церковною обрядностью значит придавать ему непреложную силу и высокое значение, но «кое общение света со тьмою», или: «кое согласие Христа с велиаром»?³⁶ К тому же нам известно, что положительных оснований для этого, кроме помянутого осуждения в Номоканоне, нигде не находится, ни в уставе церкви, ни в правилах и постановлениях Апостольских. А если и есть во 2-й молитве над родильницею выражение: «сохрани ю... и от очес призора», чем собственно и желают некоторые из священников оправдать веру в «пристрит» и считают для себя достаточным основанием в действии нарочитого освящения воды и соли, как предохранительных средств от «пристрита», – то основание это не устоит и против простой поговорки: «слово – словом, а дело – делом»; – тем более, когда слова молитвы, смысл и точное значение которых требует объяснения, имеют исключительное значение и относятся собственно к одной родильнице, а ничуть не к новорожденному младенцу, которого предостерегают водою и солью, и тем более – не к скоту; не говорим уже, что слова переводить в действие есть произвол. Мы понимаем выражение: «от очес призора», как пристальный взор (Прем. I. С.41:26) на жену, в смысле 7 заповеди, как соревнование в деле рождения и воспитания детей, что особенно заметно было в ветхом завете. Отсюда зависть и ревность – явления, нарушающия правильный ход супружеского счастия и благодатного воспитания детей; отсюда – и молитва церкви, как чадолюбивой матери, всегда заботящейся о сохранении между супругами вечной любви, целомудрия и святости. По крайней мере можно положительно думать, что выражению «от очес призора» церковь не придаёт значения «пристрита» как болезни или другой чарующей силы, так как в одном и том же предложении она особо молится о соблюдении родильницы «от недуга и слабости», а «призор очес» ставят в ряду понятий – ревность и зависть³⁷.

Так или иначе, только веру в «пристрит» и обычай освящать для него воду мы считаем равносильным обряду снятия и сожжения так называемых «вуркулак»³⁸, или на малороссийском языке: «закруток, за воев», который (обряд) допускался и теперь некоторыми священниками допускается, ради успокоения колеблющейся совести мнительных членов церкви. Но нам кажется, что время сомнений и колебаний в вере христианской (в смысле дуализма) для русского человека прошло, пора поэтому прекратить и все послабления и неопределённости, хотя бы то и в народных, но религиозных обычаях, для которых нет точных и положительных оснований ни в св. Писании, ни в предании Церкви, а тем более, когда обычай тот не есть достояние большинства верующих, и вызывает колебание совести. Нам известно, что в северных уездах Чернигов. епархии и даже в соседних, напр. в Сосницком, обычая освящать воду от «пристрита» вовсе не существует, хотя Сретенская вода и там считается особенным талисманом от «уроков, призора и пристрита», только собирать её нужно до восхода солнца и лучше, если с крыши, из сосулек, т. е. замёрзших потёков. Нужно заметить, что как вера в «вуркулаки», в описываемой нами местности, есть достояние весьма уже не многих, почему и для уничтожения их большею частию ограничиваются своими ворожеями и бабами-шептухами, не приглашая на ниву священника; так точно в северных уездах епархии верят в «пристрит» далеко не все, за то и ограничиваются Сретенскою водою от «пристрит», без обряда освящения, иначе: без участия церкви. На основании высказанного, мы считаем «пристрит» суеверием, а Сретенскую воду и соль известного рода талисманом, или лучше: признаем этот обряд совершенно излишним, когда за месяц до Сретения Господня была освящена вода Богоявленская (6 января), которой сообщается особенная благодатная сила, «да вси почерпающии и причащающиися имеют ю ко очищению души и телес, ко исцелению страстей, ко освящению домов.... недугов исцеление, демоном губительну, сопротивным силам неприступну и ко всякой пользе изрядну»³⁹; почему и решились прекратить в своем приходе обычай водоосвящения в день Сретения Господня, ради «пристрита», порекомендовав прихожанам запасаться и сберегать на всякий случай, только, конечно, не ради «пристрита», воду Богоявленскую, как известную святыню, которую и употреблять, как дар освящения, в отгнание «всякого лукавого и бесовского действия»⁴⁰. Не смотря, однакож, на наши убеждения прихожан по этому поводу⁴¹, большинство из них соблазнились и считали для себя великою потерею не иметь Сретенской воды, особенно, почему-то, пчеловоды. Замечательно, что всякая другая вода, хотя бы то освящённая и на другой день, и, конечно, по одному и тому же чину малого освящения, не имеет для нашего прихожанина особенного значения и ни в каком случае не может заменить собою воды Сретенской.

Не понятно, почему именно Сретенской воде, а не Богоявленской, или другой какой приурочено исключительное значение и действие от «пристрита». Но можно догадываться, что на это имело влияние самое название праздника Сретение, в простонародье – Стретенье, или, что тоже: встреча; отсюда – «пристрит». Нужно знать при этом, что в простонародье большая часть не имеет ясного понятия о празднике Сретения Господня, и весьма немногие знают краткую историю его. Обыкновенно же, с понятием о празднике, воображение простолюдина рисует ему какую-то встречу в этот день двух совершенно противоположных времён года: зимы с летом, разрушительно действующих одно на другое, но в борьбе своей рождающих приятное появление весны. Очевидно отсюда, что вода, собранная из крышных потёков, по мнению народа, более приближает к цели, ибо потёк, «сосулька» выражает видимый знак борьбы двух стихий и, значит, есть самое целесообразное орудие к прогнанию «пристрита», как болезни, в которой представляется действие двух противоположных начал добра и зла. Нельзя после этого не разделять мнения Номоканона (ст. 23), по которому вера в «устретение» и другие обычаи, заимствованные от «Еллинов», составляли когда-то достояние детей, ребячество: сами выводы к тому приводят.

Однакож, в виду давности обычая и кажущейся легальности его, так как на стороне его находится немалое число клириков и верующего народа, мы не решаемся сказать последнее слово к решению вопроса о состоятельности или несостоятельности обычая освящать воду от «пристрита». Скажем только, что мы сами против этого обычая и навсегда решились отменить не установленное церковью, торжественное и нарочитое освящение воды в день Сретения Господня. Окончательное же решение вопроса о воде от «пристрита» оставляем вниманию лиц более компетентных, и будем весьма рады, если узнаем положительное решение его – за, или против.

Священник А. Пригоровский

18.

После утрени, в воскресный день, прихожу я, по обыкновению, в сторожку... Сторожка была полна уже народом: кто сидел на лавках, кто на полу, кто на печи, кто на полатях лежал... Шумный разговор шёл между крестьянами...

– Здравствуйте, православные! О чем так шумно рассуждаете сегодня?

– Да вот – тётка Мастрада диво нам севодня рассказала!..

– Какое же это диво? Расскажи-ка и мне, Мастрадия Ефимовна! – говорю я.

– Ах, батюшко! Ведь какой грех-то случился со мною на этой самой неделе!.. Не к добру, знать!.. Не умереть бы нонече!.. Пошла это я на неделе-то к дочке побывать, вестимо убрамшись дома и отдоимши коров; темно уже было... Только иду я, скука такая взяла меня!.. Никто, думаю про себя, не пройдёт, не проедет по дороге! Хоть бы кто проехал, да подвёз меня: экая здесь поганая, дьявольская сторонушка! А в эфтот раз я только что сошла с горы и пошла мостом через реку... Вдруг,... батюшки мои!.. слышу: с горы прытко-роспрытко едет кто-то!.. въезжает на мост; вижу: мужик сидит «на волковеньках» (казанск. санях)...

– «Здорово, тётка! – бает, – садись, я подвезу!»

– «Да чей ты?» спрашиваю.

– «Али не узнала?! – Знакомый!.. Садись-садись: охотнее будет!»...

Я загнула ногу и хотела сесть: «Господи, благослови!» – баю. Вдруг – ни мужика, ни лошади, ни волковенек не стало: пропали!.. А тут, на мосту-то, из-за других-то мостовинок, бревно длинное – раздлинное выпятилось вдоль-то реки. Эфто-то бревно я и обседлала, да и сижу на одном – ём, а под ногами-то река!.. Так я испужалась тут, Господи Боже!.. Сердечушко так и ёкнуло, так и замерло!!.. Закрестилась я, зачитала молитвы, встала, побежала что было моченьки!.. Бог ещё спас! Кажись бы так и в реке и была, так бы тут и утонула, кабы не сказала: «Господи благослови»! Вот диво-то какое!..

– Ничего удивительного нет, говорю я: бес, по Слову Божию, как лев рыкающий ходит, ища кого-б поглотить из нас!.. Спасение и оружие против бесов: крест и молитва! А потому, православные, дома ли бываете, идёте ли куда, делаете ли что, или отдыхаете: как можно чаще ограждайте себя крестным знамением и всегда имейте на уме и на языке своём молитву: от них убежит врат наш диавол и не повредит нам!.

– Испытала я эфто, батюшко, сказала таже Мастрадия, и ранее нонешнего,... ищё с молодых годов. «В доте поры», с покойным муженьком-то, царство ему небесное! – мы жили больно не ладно: так он меня, бедную, бил, тиранил!.. Порол все ременной плёткой!.. Хлепетеньями (кусками) так когда и отлетало тело!.. Не сходили с него синяки и рубцы!.. Не в моготу было жить, и я надумала... давиться!.. Пришла в нежилую избу и завесила уже верёвку... Только, завесимши, села на лавку, да и раздумалась: «что я надумала?!.. Господи!» – баю про себя, и начала креститься!.. Сичас же, после эфтих слов и после моего крещенья, не помню уже и как, легла я на лавку и тут же уснула раскрепко крепко... Как в стену кто-то, точно большушщим бревном, застучит!!.. Вестимо, пробудилась я.. «Эй!» кричит мне толстым страшным голосом, «что забыла?!».. Я испужалась и – из избы опрометью... «Что же я забыла»? думаю про себя, «не знаю», что забыла!.. Только, дня через три уже, сноха моя и бает мне: «Эй, девка! Не дело ты задумала!... Смотри, я скажу мужикам: так они тебе»!! – «Што такое»? – говорю я с сердцем. «А веревку-ту, бает, зачем завесила»??.. Тут только я и вспомнила, что надумала трижеднись делать!!.. «Родимая-кормилица! не сказывай мужикам-то»! прошу сноху. «Ладно, ладно, бает, не скажу, только смотри – выброси из головы пустое»... Спасибо ей: так и не сказала!..

– Вот кресто-т как спас меня и тут! продолжала баба... Что вот это за голос только был? не ведаю... Страшный только!.. Надо быть врага-супостата!..

– Очень может быть, говорю я, тем более, что тебе напоминал он о твоём пагубном намерении, но крест и молитва и тут тебя спасли: стуком и криком – бес хотел побудить тебя – доканчивать начатое тобою дело, – но Господь посмеялся над злым его умыслом: средствами этими он достиг цели совсем не той, какой враг хотел достигнуть, а совершенно противоположной: ты не вспомнила, а вовсе уже забыла о своём намерении, как будто у тебя его никогда и не бывало.

– У нас, в нашей деревне, – заговорил один молодой грамотный крестьянин, – сказывают, что тётка Дарья тоже хотела было в прежнюю пору давиться, да перекрестилась: и также услышала голос, только голос, – говорит, – хороший...

– От чего же она давиться хотела?

– От той же худой жизни! Тоже не больно хорошо жила с мужем-то, так не хорошо, что и говорить не остаётся!.. Муж был ей не верен и бил её не на живот, а на смерть; часто выгонял из дому; все запирал от неё; не давал есть когда – по целым троим суткам: что буде покормят соседи, то и ладно,... а то хоть умирай с голоду!.. Вот она, сердешная, маялась-маялась, да раз пришла в сарай и говорит: «легче удавиться, чем жить в такой кромешной муке»!.. Подвесила верёвку, сделала петлю, подошла к ней, перекрестилась: «Господи, благослови»! сказала и стала совать голову в петлю!.. «Что ты делаешь?!.. Переставь!.. Не велю»!.. послышался ей в это время из угла сарая голос, такой, говорит, голос хороший, какого она отродясь не слыхала!.. Она ужаснулась, и сичас же развязала петлю и сняла верёвку: «Что же я и в самом деле делаю?! Господи! Прости меня, окаянную! Не стану давиться! Пускай бьёт меня муж, пускай убьёт хотя до смерти: не стану давиться! буди воля Божия»!.. Проговорила это, и бросила совсем свои мысли об удавке... Так голос этот, батюшка, – заключил молодой крестьянин, – должно быть, уже не бесовский!..

– Вполне с тобой согласен, друг мой! Голос этот не напоминал о самоубийстве, а строго запрещал его, и, без сомнения, был голосом Ангела Хранителя, которого привлекла к себе несчастная женщина крестом и молитвой... Господь разные способы употребляет для избавления нас от сетей вражиих и для нашего спасения... Он всегда готов помочь нам в наших тяжких искушениях, лишь бы мы не отчаивались и в самых трудных обстоятельствах, в самые скорбные дни жизни, призывали Его святое Имя, ограждая себя знамением креста!.. Но, в рассказываемых вами историях, православные, я заинтересовываюсь особенно не «голосом» тем или другим: нечто другое тяжело, слишком тяжело ложится на сердце, при ваших рассказах!.. Это: жестокое варварское обращение некоторых из вас с своими жёнами – такое обращение, при котором несчастные женщины предпочитают жизни смерть, и смерть самую позорную, такое обращение, которое действительно иных из них доводит иногда до самоубийства!.. Грех, конечно, великий грех принимают на свою душу эти жалкие жены, но не больший ли грех берут на себя те жестокие мужья, которые тиранством своим доводят их до отчаяния и самоубийства?! Берегитесь, православные мужья, жестокого обращения с своими жёнами!.. В нынешний день, по порядку наших чтений, как раз под стать вашим рассказам, мне приводилось читать вам здесь беседу именно о том, как жить мужу и жене... Но время идёт... и, за другими разговорами, я откладываю её до обедни: за обедней уже, вместо поучения, прочту её вам, а вы слушайте внимательней: она крайне для вас полезна, необходима даже...

– Вот, батюшко, оголосилась тут одна женщина, о бесах то мы разговорились сегодня: мне и пришло на ум, как у нас Голыгинскую девушку бесо-т завёз в большой глухой лес, в самую чащу!..

– Рассказывай, как это случилось!.. Только... без излишних прикрас!..

– Каких эфто, батюшко, прекрас?

– Это значит: говори прямо о деле...

– Ей – право! Мать истинная – не лгу! забожилась баба. Спросите хоть всех наших деревенских баб и мужиков: вся деревня знает,... три года молебны служили!...

– Ну-ну, что уж делать-то с тобой!.. Рассказывай поскорей!...

– Вот эфто, батюшко ты мой, – девушка то, 14 годков ей было, и просилась у своей матери – к выданной сестре побывать... Мать спервоначалу никак не отпущала: не хотелось!.. А девка пристала к ней: «отпусти, да отпусти»!.. Вот мать-то осерчала, да в сердцах то и промолвила: «да поезжай!... Черт бы те унёс»! Девка собралась, поехала на лошади, одна, в санях: зимой дело было... Только и нагоняет на дороге мужика. Мужик бает ей: «посади меня»! Девка не сажает: «я, бает, и одна доеду»!.. Мужик взял, да сам и сел в сани, спиной к ней... Делать нечего: девка везёт мужика: «да ты хоть повозничай! экой барин сидишь»! – бает ему. Мужик взял возжи в руки и повёз,... сначала ничего,... а тут своротил с дороги, да и повёз в лес – большушшой, и завёз в самую чащину!.. «Господи, помилуй! Куды ты везёшь меня?!» – взмолилась девка... Мужик встал с саней и ростом стал ровен с лесом, показался ей в красном колпачке и с рогами. Девка так перепужалась, что сошла с ума, да так на том месте и осталась!!! Ждали-ждали её домой,... наконец стали искать... и нашли её уже без ума, сумашедшею!... Три года все молебны и пели!.. Теперь ничего... выздоровела!...

– То-то вот и есть, говорю я, вам матерям никогда не следует обзывать детей своих «окаянными, дьяволами, проклятыми», как часто вы обзываете их, тем более не следует употреблять в отношении к ним таких или подобных выражений: «черт бы те унёс», тем более не следует клясть их. Много раз я говаривал уже вам об этом: «Смотрите, убеждал я вас, остерегайтесь, не равен час, не равно слово: иногда за одно слово отца или матери Бог не даёт счастия детям»!..

– И детки-то, ведь, батюшко, когда больно-больно досаждают нам! сказал один степенный крестьянин. Вон Митрюшка Борзятинский приехал дотолече «с Масквы:» и такой форс возъимел!.. Напился пьяный, да батька-та и в ухо!.. Каково родительскому-то сердцу переносить-то эфто – а?!. – Все же дурные поступки детей не дают родителям основания и права клясть их... Бог и без проклятий родительских строго, ещё здесь на земле, накажет злых и непочтительных детей: грех непочтения к родителям и черная неблагодарность к ним есть грех, вопиющий на небо об отомщении! Примеры этого отмщения Божия пред нашими глазами... Тот же Дмитрий Борзятинский, пока жил с отцом вместе и был в послушании у него: и человек был, и денег приносил домой с Москвы не мало, и одет был прилично, и был в чести у всех!. А теперь?!. Что сталось с ним, в какие-нибудь два-три года, после того как вышел из послушания отцу, наделал ему смертельных обид и затем-разделился с ним!.. Дом и хозяйство его в расстройстве; жена сидит голодная; сам он глаз не кажет дому – чуть не без вести пропал и, – говорят, – как нищий, оборванный и худой, с опустившимся от пьянства лицом, – бродит по Москве, питаясь дневными подачками!.. Земляки его, даже те, которые прежде были у него работниками, отказываются от знакомства с ним, – одной лишь встречи с ним – стыдятся!.. Или опять: слышали – знаете, чай, как Бог наказал ещё одного непочтительного к отцу сына, дерзнувшего бить своего отца?!... Где теперь те руки, которые он дерзко поднимал на отца?!.. Пальцы на руках отмёрзли, отвалились, и он стал теперь уродом, на посмешище недобрым людям!.. Но, – я заговорился с вами, – пора мне в церковь: до обедни надо исправить ещё некоторые требы...

Я пошёл у самых дверей остановила меня одна женщина и тихо о чем-то спрашивала меня...

– Говори громче: не слышу! – говорю я ей.

Она сделала некоторое усилие над собою и громко произнесла:

– Каша у меня этта из горшка вышла!!. Сама!.. И вся до зёрнышка!..

– Что же мне делать?! говорю я, крайне удивлённый этим обращением её ко мне.

– Да как, батюшко, эфто, бают, либо к покойнику, либо к кладу, только я, дурища, не умела, слышь, сделать, а то бы узнала к чему: надобе бы, бают, подвенечную скатерть (в которой с невестой возят в церковь хлеб и икону) разостлать на шесток и баять: «милости просим! Милости просим»!.. Каша пришла бы, слышь, на скатерть и со скатертью пошла бы сама, а мне бы только идти за ней: кабы она пришла и села в угол, под иконы: эфто, бают, к покойнику, а кабы в угол, под иконы, она не села: повела бы и привела к месту, где клад!..

Женщина стояла, видимо нетерпеливо ожидая от меня решительного слова...

– Тебе, тётка, видно, кладу-ту больно хочется?! говорю я.

Успокойся: все, что тебе говорили о твоей, самовольно вытекшей из горшка, каше – вздор: на скатерть твою она бы не пришла, в угол бы не села, кладу бы не указала!.. Это ваше крестьянское суеверие, которое советую тебе, а равно и всем вам, выбросить из головы вместе со всеми суевериями вашими «относительно кладов». Я знаю, что относительно последних, – суеверий у вас очень много... С названием клад вы всегда почти соединяете представление о дьявольской силе, в кладах яко бы действующей... Никакой дьявольской силы тут нет: клад – вещь совершенно естественная: от огня, от воров – разбойников, или же воры – разбойники от добрых людей, зарывали, а пожалуй и теперь иные зарывают сокровища свои в землю.

По разным обстоятельствам, сокровища эти так и остаются иногда в земле – остаются и тогда, когда в землю же сходят и сами полагатели их... Эти то, неведомые никому, кроме полагателей, сокровища, случайно или по приметам – догадкам каким либо, люди находили и прежде, находят иногда и ныне... Все это, говорю, вещи простые, естественные, и тому, что клады кладут всегда будто бы на счастие одних и непременную погибель других, например – на 12 на 100 голов и т. п., а равно всем этим явлениям кладов в виде каши, курицы, свиньи и т. д., всем этим дьявольским действиям, яко бы бываемым при явлениях кладов, не верьте, православные: прошу вас... И ты, тётушка, не думай больше о своей каше, приходи в церковь и молись там усерднее, без всяких дум подобных!..

За обедней, в обычное время, я говорил прихожанам:

Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

В прошлое воскресенье, в церковной сторожке, я читал вам «беседу о почитании родителей», о том, «за что почитать и как почитать родителей»? Ныне, по порядку наших чтений, я буду читать вам беседу о том «как жить мужу и жене». Слушайте:

«Ещё ближе друг к другу, чем дети к родителям муж и жена; Сам Бог соединил их в таинстве брака в одну плоть, такъ что они уже не двое, но одна плоть (Мф.19:6). Видите, муж и жена, как вы близки друг к другу, вы одна плоть. И как каждый человек сам себя любит, сам себе желает добра, сам себя бережёт; так должны муж и жена друг друга любить сердечно, желать друг другу добра искренно, беречь друг друга всячески. И как никто никогда не имѣлъ не­нависти къ своей плоти, но питаетъ и грѣетъ ее; такъ и мужья должны любитъ своихъ женъ, какъ свои тѣла (Еф.5:28,29). так и жены должны любить своих мужей, должны заботиться о них как о самих себе, должны бояться, чтобы чем-либо дурным не оскорбить своих мужей.

Но мужъ есть глава жены (Еф.5:23); ему дал Бог больше ума, больше силы, чем жене. Поэтому ему особенно нужно заботиться о доме, о хозяйстве, о жене. И жена должна своей главе – мужу повиноваться, слушаться во всем добром и полезном, должна своему мужу помогать по своим силам, она сотворена помощницею мужу (Быт.2:20). Муж, имея Богом данную ему помощницу, должен советоваться с нею, что и как сделать лучше в хозяйстве, и все делать по общему согласию; а то хорошо ли будет, если муж будет делать так, а жена иначе? В случае несогласия нужно друг другу уступать; может быть, и жена придумает что-нибудь ещё лучше мужа; почему же мужу не согласиться с ней? Ведь глупо и грешно делать что-либо на зло жене, по-своему, – хоть хуже, да по-своему. Тем хуже, тем грешнее настаивать на своём жене, когда муж не хочет чего-либо; Господь велел жене слушаться мужа. Только тогда уже нельзя жене соглашаться с мужем, когда муж хочет делать худое, греховное, – или обидеть ближнего, или украсть что-либо; тем более мужу не нужно слушаться жены, когда она склоняет его к чему-либо недоброму, греховному.

Муж и жена, при венчании их в церкви, пред Самим Господом Богом дали обещание принадлежать друг другу; муж, бывши женихом, на вопрос священника: по доброй ли воле вступаешь в брак и не обещался ли иной невесте? отвечал священнику: имею добровольное, а непринуждённое желание и крепкую мысль взять себе в жену свою невесту; иной невесте никакой не обещался. Тоже говорила жена, как невеста, о своём женихе. И благодать Божия в таинстве брака соединила их на всю их жизнь так крепко, что никто и ничто их не может разлучить, как только одна смерть. После таинства брака муж уже принадлежит не себе, а своей жене, а жена своему мужу; сам св. Апостол Христов говорит: жена не властна надъ своимъ тѣломъ, но мужъ, – равно и мужъ не властенъ надъ своимъ тѣломъ, но жена (1Кор.7:4). Поэтому они должны быть верны друг другу и никогда отнюдь не грешить с кем-либо другим. «И если бы какая блудница стала соблазнять тебя, муж, ты скажи ей: моё тело принадлежит не мне, а жене. Тоже должна сказать и жена, когда кто посторонний стал бы склонять её ко греху: моё тело принадлежит не мне, а мужу» (св. Злат. см. Душеп. Чтен. Декабрь 1875 г. 409 стр.). И те мужья, или жены, которые грешат с посторонними, оскверняют свои тела, не им уже принадлежащие, и тяжкий грех берут на свои души. Бойтесь же, супруги, этого тяжкого греха, бойтесь оскорблять Господа Бога, соединившего вас в таинстве брака; всегда помните, что ваши тела уже не принадлежат вам самим, но тело мужа принадлежит жене, а тело жены мужу...

Мужъ есть глава жены, какъ и Христосъ глава церкви; и какъ церковь повинуется Христу, такъ и жены своимъ мужьямъ во всемъ так учит св. Апостол (Еф.5:23–24) Иные мужья поэтому думают, что они могут делать с своими жёнами, что им вздумается, могут приказывать им делать даже и неприличное. И чего-то не делают с своими жёнами иные безжалостные мужья! Ругают их скверными словами, бьют, и бьют до увечья, иногда тиранят, выгоняют из дому на мороз; случалось, что иные мужья запрягали своих жён вместе с лошадями и гнали их, как неразумных животных. Что это за зверство такое, и в ком же это? В мужьях, и в мужьях христианских!.. Знаете ли вы, жестокие мужья, что вы делаете хуже, чем звери?!. Видали ли вы когда, чтобы какой зверь мучил свою самку? Как же вы, разумные люди, да ещё крещённые, не боитесь Господа Бога и тираните своих жён? «Да я, говорит жестокий муж, голова жены». Так что же, что ты голова жены? Разве голова дана тебе для того, чтобы она не берегла, а тиранила своё тело? Ты своё тело не бьёшь, не мучишь; зачем же ты это делаешь с своею женою? Она твоё тело, ты её голова. Ты своё тело питаешь и греешь, любишь самого себя; так же ты должен питать, греть, – должен крепко любить и свою жену, любить, как самого себя (Еф.5:33). Вот ты и будешь голова своей жены, если так будешь обращаться с своей женой, как с своим телом; если же ты не бережёшь своей жены, тиранишь её, то ты не голова своей жены, а тиран. Послушай ещё, безжалостный муж, как велит тебе поступать с своею женою Апостол Христов: мужья, любите своихъ женъ, какъ и Христосъ возлюбилъ Церковь; а Господь возлюбил церковь, – всех верующих в Него, до того, что предалъ себя за нее (Еф.5:25), – умер за неё на кресте; вот как небесный Глава – Христос возлюбил Свое тело – Церковь! Как же ты иначе поступаешь с своею женою, своим телом? Нет, ты не по-христиански, не по-человечески поступаешь с своею женой, когда бьёшь её, или тиранишь. Не делай, муж, никакого оскорбления своей жене, помни, что она нежнее, слабее тебя; поэтому обращайся с ней, как с немощнейшим сосудом, а то разобьёшь его; хуже тебе будет. Помни и то, что она наравне с тобою освящается благодатью Божиею в таинствах, соединяется с Самим Христом, вкушая пречистое Тело и Кровь Господню; она, может быть, ещё угоднее Богу, чем ты; поэтому оказывай ей честь, какъ сонаслѣдницѣ благодатной жизни (1Пет.3:7) Люби её сердечно, береги от всех неприятностей, не обижай её даже худым словом. И она тебя будет уважать и любить, и она тебя будет слушаться.

Не хорошо делают иные и жены, когда бывают неуступчивы своим мужьям и делают все на зло им! Тем они раздражают своих мужей, и вот, мужья, выведенные из терпения, оскорбляют своих жён. Поберегите себя, жены, побойтесь Господа, Который велел вам повиноваться своим мужьям (Еф.5:22), а уже никак не велел вам делать что-либо им на зло. Помните, что Апостол Христов приравнял жену к св. Церкви; а как Церковь всегда покорна Христу, свято исполняет Его заповеди: так и жена должна быть покорна своему мужу во всем добром и Богу непротивном. Скромность и повиновение мужу жены – это самое дорогое украшение жены (1Пет.3:5); и едва ли за что другое мужья любят своих жён более, чем за это.

Господь соединил вас, муж и жена, в таинстве брака в одно тело для того, чтобы вы, живя вместе, помогали друг другу в своих житейских делах, а ещё более для того, чтобы вы помогали друг другу в великом деле, деле спасения души. Берегите же друг друга от всего недоброго и Богу противного, – от всего, что сквернит душу христианскую; если кто из вас захочет сделать что-либо греховное, другой проси, умоляй, запрещай не делать этого. Помогайте друг другу во всем добром и душеспасительном, учите друг друга святой вере Христовой и тому, как жить по заповедям Божиим, да и живите так, как велит вам св. вера, как велит жить Сам Господь, Царь небесный. И да будет с вами всесильная Благодать Божия, оберегающая нас от всего греховного и помогающая во всем Богу угодном и душеспасительном»⁴³. (Домаш. Бесед. пастыря с простыми людьми. Как жить по православ. вере Част. 2 Бесед. 3. Сочинение Протоиер. Иоанна Поспелова). Аминь!..

В следующее воскресенье, – заключил я от себя, – если Бог благословит, я прочту вам из этой книжки следующую, по порядку, Беседу «что делать родителям для детей» – о том, что «нужно заботиться о них ещё до рождения их, – заботиться об их теле, беречь их от болезней, – прививать им оспу, – чем кормить их, – заботиться о душе их, – учить грамоте и всему доброму, – как наказывать детей»⁴⁴. Приходите же молиться, православные, – не ленитесь, да и ленивых побуждайте спешить сюда, а не оставаться дома!..

Слава Богу! слава Богу!

Возвратились к нам войска,

Кончив дальнюю дорогу

С силой русского штыка.

Там почти все, без изъятья,

Проливали свою кровь

За Славян – родимых братьев,

Чтоб избавить от врагов.

Там они терпели нужды,

Скорбь, лишения, беды;

Голод-холод с ними в дружбе

Был почти на всем пути.

Вот и турок победили!

Мир заключён, нет войны,

И славян освободили

Из-под ига злой страны.

Слава Богу! слава Богу!

Возвратились к нам войска,

Кончив дальнюю дорогу

С силой русского штыка.

Но тому солдату только

Хорошо здесь будет жить,

У кого землицы – долька,

Кому не о чем тужить.

Но солдатиков есть много,

Что у них нет ничего, –

Ни именья никакого,

Ни из близких никого.

При подобном-то случае

Отцы – пастыри церквей

Каждый должен в своём крае

Средь духовных сыновей

Объявить, чтоб для работы

Брали первей сих солдат,

Как защитников народа

От неверных супостат.

Н. Плетнев

Некоторые из священников г. Вятки, провожая тела умерших на кладбище, следуют в погребальных процессиях в экипаже, одетые в церковное облачение и с свечей в руке.

Такой способ провожания умерших не имеет никакого основания в существующих на сей предмет постановлениях Церкви. Напротив, этими постановлениями требуется, чтобы священнослужители, при выносе умерших, шли пред гробом. Так в последовании о погребении говорится: «вземше мощи, отходим ко гробу, последующим всем людям, предыдущих же священником ноюще: Святый Боже»... В 26 правиле Киевского собора, бывшего в 1640 г., изображено: «установляем, абы священницы умершего проводячи,... ходили ведлуг (согласно) звычаю св. великой церкви Константинопольской». Противное церковным правилам, провожание священниками умерших на кладбище в экипаже, как непринятое обычаем, представляется и крайне неблагообразным; церковное же облачение употребляется в этом случае, как дорожное платье. Православные, как мне заявлено, осуждают священников за такое провожание тел почивших, отходящих на суд Божий.

Посему предлагаю Консистории строго воспретить это священникам Епархии, о чем объявить чрез напечатание в Епархиальных ведомостях. 18 апреля 1879 года № 611.

(Вятск. Епарх. Ведом. № 9-й)

Лечение хронического алкоголизма. Д-р Д. Анкона с большим успехом даёт пьяницам по полтора грана фосфида цинка (in dosi refracta) в день, в течение многих недель подряд. Благодетельное действие средства проявляется даже в тех случаях, где пациент не прекращает вполне употребления спиртных напитков The mediс. Record, 1879, марта 29. (Вр. Вед.).

Из отчётов Общества распространения Св. Писания за 1876–77 гг. в России и известий за 1878–79 гг. видно, что участие духовенства в деятельности этого общества прогрессивно возрастает. Но как ни значительно число священников, принимающих теперь участие в делах общества, в качестве членов его или корреспондентов, все-таки это число, в сравнении с остальною массою служащего духовенства, ещё остаётся ничтожным, потому что далеко не достигает цифры и 300. А между тем дело распространения Свящ. Писания и ознакомление прихожан с духом его есть одна из существенных обязанностей каждого пастыря церкви. Ни частое посещение служб церковных, ни внимательное слушание проповедей с церковных кафедр – одни сами по себе вполне не освоят прихожан с духом Свящ. Писания, если не утвердится обычай в народе – иметь при себе свящ. книги и читать или слушать чтение их в свободные часы. Эта истина давно подтверждена опытом и не требует усиленных доказательств. Христиане первых веков, несмотря на то, что многие часы дня проводили в общественном богослужении, подолгу каждый раз назидаемы были ревностными пастырями, – сверх того, постоянно имели при себе книги Свящ. Писания, читали их и дома, и на пути, заучивали из них целые отделы, чтобы содержать их в памяти и среди самых житейских занятий; и, благодаря именно этому обычаю, они были истинными христианами, носящими слово Божие в уме и сердце, осуществляющими его на каждом шагу своей деятельности при всех тогдашних препятствиях – жить по-христиански.

Если когда, то именно в настоящее время пастырям необходимо со всею ревностью взяться за дело распространения книг Свящ. Писания в народе. Книги эти теперь уже все переведены па общепонятный язык; среди народа, даже простого, уже не мало лиц грамотных и желание что-либо прочитать или послушать чтение время от времени усиливается; а что наиболее важно – в настоящее время – народ окружён опасностью воспринять учение лживое, прямо противоположное духу евангельскому, ниспровергающее основы религии и доброй нравственности. В виду этой-то особенно опасности долг всякого пастыря поспешить к прихожанам с книгами Свящ. Писания, чтобы они, просвещаясь истиною из чистейшего источника её, в состоянии были отличить истину от лжи и противодействовать обольщениям лжи. Ничто столько теперь не благоприятствует лжеучителям рассеивать плевелы в народе, как его скудное религиозно-нравственное ведение. Предания предков, утвердившиеся исстари религиозные обычаи, привязанность простого народа к церковным обрядам, все это ещё слишком слабый оплот против обольщений лжеучителей.

И сколько удобств представляет приходскому пастырю существующее у нас Общество распространения книг Свящ. Писания к тому, чтобы этими книгами наделить возможно большее число прихожан. Общество не требует предварительной высылки денег за выписываемые книги, а на сумму до 10 р. отпускает их в кредит; стоит священнику только заявить правлению Общества (находящемуся в С.-Петербурге, на Васильевском острове близь биржи, дом № 3), о высылке свящ. книг, – евангелий, новых заветов, или полных библий, и оно немедленно таковые высылает, соглашаясь ожидать уплаты по распродаже, разумеется, в срок не чрезмерно продолжительный. А священнику, при частых столкновениях с прихожанами, всегда есть случай предложить им для покупки эти многополезные и необходимые книги. Даже он имеет возможность приглашать к этому прихожан в храме с церковной кафедры и открывать продажу книг при церковном свечном ящике, как это и делают многие священники – члены и корреспонденты Общества. В успехе распродажи можно быть вполне уверенным, потому что книги отличаются чрезвычайною дешевизною, наприм.: четверо-евангелия русские, в 32 д. листа в коленкоре, стоят 12 коп., в 16 д. – 25 коп.; новые заветы, в 32 д. л. в коленкоре, 25 к., в 16 д. – 45 к.; псалтири, в 16 д. в коленкоре, 30 к. Как бы ни был беден простолюдин, такая незначительная сумма для покупки свящ. книги у него всегда найдётся. А благоговение к Свящ. Писанию, живущее в нашем народе, послужит для простолюдина сильнейшим побуждением к приобретению этих книг, особенно если священник предварительно объяснит их важное значение. Все это говорим не по предположению, а на основании бесчисленных опытов, заявленных в годовых отчётах и повременных известиях Общества для распространения Свящ. Писания в России.

Само-собою разумеется, что священник, давши простолюдину в руки книгу Свящ. Писания, не должен предоставлять его в чтении самому себе. Книги Свящ. Писания хотя и переведены на общепонятный язык, но для человека с скудным религиозным ведением и неразвитым умом, каковы вообще наши простолюдины, они содержат в себе очень много непонятного. Для простолюдина, начинающего читать их, затруднения и недоумения встречаются почти на каждом шагу. Он может задумываться над самыми, по-видимому, простыми словами и выражениями, каковы наприм: благодать, Агнец Божий, завет, фарисеи, саддукеи, мытари, синагоги, дщерь Сиона, сын Давидов, князь мира сего, драхма, динарий, талант, лепта, стадия и множество подобных. Он не имеет никаких представлений о местностях, где совершались свящ. события, о разных обычаях еврейского народа, среди которого жили и действовали пророки, Спаситель и апостолы. Но сколько ещё может, возникать трудно разрешимых вопросов у простолюдина по мере того, как он будет вчитываться и вдумываться в свящ. писание! Ему при этом деле необходима разумная и скорая помощь; в противном случае он обратится за разрешением своих недоумений или к невежде, выдающему себя за знатока Свящ. Писания, или же к человеку, который злонамеренно не преминет при этом посеять в душе его ложные и вредные понятия или же, наконец, сам криво истолкует тёмные места по своему крайнему разумению. А кому неизвестно, как упорен бывает наш простолюдин во мнениях, которые западут в его душу, и как трудно потом бывает исправлять склад его понятий. Все это говорит о том, что приходскому пастырю, распространяющему книги Свящ. Писания в приходе, необходимо руководить прихожан в чтении слова Божия. Дело чрезвычайно трудное, а в иных случаях даже неисполнимое, именно там, где священник едва может управиться с своими многосложными занятиями. Но Общество распространения книг Свящ. Писания, представляющее столько удобств приходскому пастырю наделить прихожан этими книгами, позаботилось облегчить его и в деле руководства прихожан при чтении Свящ. Писания. Одним из членов, стоящих во главе общества, уже несколько лет назад, издано «Краткое руководство простым людям к чтению Нового Завета, т. е. св. евангелия и апостола». На эту то брошюру мы считаем непременным долгом своим обратить внимание приходских пастырей, как на весьма важное для них пособие, которое они могут вручить каждому, начинающему чтение книг новозаветных, оставив за собою разрешение только вопросов, какие будут возникать у простолюдина при дальнейшем ознакомлении с Свящ. Писанием.

Эго руководство, кроме того, что вышло из-под руки человека высокообразованного и глубоко изучившего Свящ. Писание, составлено на основании многократных наблюдений и опытов над простолюдинами, начинающими читать книги Свящ. Писания. В правление Общества, с самого основания его, отовсюду приносятся заявления от главных деятелей этого Общества – книгонош, которые не только распространяют книги Свящ. Писания, но и часто следят за чтением их простолюдинами, а также заявления от многих священников – членов и корреспондентов Общества; след., автору упомянутого нами руководства, много лет уже всецело посвятившему себя на святое служение, более чем кому-либо известны вопиющие нужды простого народа, принимающегося за чтение Свящ. Писания, и от него более чем от кого-либо можно ожидать прямого и верного удовлетворения этим нуждам. Таково действительно изданное им «Краткое руководство простым людям к чтению Нового Завета». Оно состоит из шести отделов.

Первый отдел: о первых людях и их грехопадении; о заповедях Божиих; о Спасителе и Его земной жизни и о новозаветных книгах. Это, можно сказать, весьма простой и общепонятный очерк всего домостроительства Божия о спасении человека. Здесь, не более как на 12 страницах 16-й доли листа, живо изображены важнейшие эпохи в жизни ветхозаветной церкви, исполнение Божиих обетований в Новом Завете, происхождение свящ. книг, их первоначальный язык и их переводы на славянский и русский языки. Ясное и простое изложение всего этого составляет важную подготовку к чтению Свящ. Писания для простолюдина, проливая свет на бедственное состояние падшего человечества, на неоценённые заслуги Искупителя и на важное значение свящ. книг для каждого христианина, а чрез то предрешая многие вопросы, могущие возникать при чтении сих книг. По нашему мнению, этим отделом можно было бы воспользоваться и законоучителям приходских школ, чтобы утвердить в детях ясное понятие о домостроительстве Божием для спасения человека. При незначительном объёме его, детям ничего не стоило бы выучить его наизусть.

Во втором отделе представляется объяснение некоторых слов и выражений, встречающихся в книгах Нового Завета, а равно и некоторых обычаев того времени, когда книги писаны. Вот как, напр., изъясняются слова Свящ. Писания, на первый раз непонятные для читающего: «Агнец Божий – так назвал Иисуса Иоанн Креститель, указывая на Него народу: «се Агнец Божий, который берет на Себя грех мира», сказал он (ев. Ин.11:29). В ветхом завете было такое постановление: если еврей согрешал и желал от греха очиститься, то брал овцу или ягнёнка (агнца, по-славянски), клал животное на жертвенник и руку свою на голову ему – это означало, что грех с его головы переносился на голову животного, а как за грех определена была Богом смерть, то животное убивалось. Таким образом за виновного человека умирало невинное животное; это было прообразованием того, что некогда Сын Божий, как Агнец Божий, приймет на Себя грехи всего мира, то есть всех людей, и умрёт за них, будучи Сам безгрешен». «Сын Давидов (см. ев. Мк.10:47) – так называли Иисуса те из евреев, которые признали Его за обещанного им Мессию, то есть за Христа, так как предсказано было, что Христос произойдёт (по плоти) от царя Давида». Изъяснение некоторых слов нарочито поставлено в связи, так что самою связью ещё более уясняется понятие о них и притом изъяснение заключает в себе и назидание, – таковы слова: «путь пространный и узкий путь, покаяние и обращение». «Путь – так называется иногда наша земная жизнь (наши поступки), потому что она, по краткости своей, есть как бы путь, только ведущий в другую жизнь, ожидающую нас за гробом и которой нет конца». «Пространный и узкий путь» (см. Ев. Мф.7:13–14) – пространным путём идёт или живёт человек, когда ни в чем себя не стесняет, но делает то, что ему захочется, что доставляет ему удовольствие, хотя бы и греховное. Узким путём идёт человек, когда сдерживает свои похоти греховные и старается жить по заповедям Божиим». «Покаяние и обращение – когда человек, идя доселе пространным (греховным) путём, наконец опомнится, по милости Божией, – поймёт, что путь этот ведёт его в погибель и начнёт сокрушаться пред Господом о грешных делах своих, то это есть покаяние. Но этого ещё мало; что пользы, если он поймёт, что грехи его губят, и все-таки останется при старых грехах своих, будет продолжать идти пространным путём! – Нет, надобно обратиться с пространного пути на узкий, устыдиться своих грехов и сказать самому себе: доселе я только грешил, служил диаволу, буду отныне служить Богу, буду только Его волю, Его святые заповеди исполнять! Эго есть обращение, которое, при помощи Божией, узким путём приводит человека в жизнь вечную (см. Деян.26:18,20; Ев. Мф.7:13–14)». Также удобопонятно и просто изъясняются некоторые восточные обычаи, при незнании которых простолюдин, читающий Свящ. Писание, может быть приведён в затруднение, наприм: «обедали вечером, по окончании дневных, работ и ели не сидя, а лёжа, возлегали на ложах, т. е. на скамьях с изголовьями, левою рукою опираясь об изголовья, правою брали пищу». «Домы строили с плоскими крышами, покрывая их смесью глины, извести и соломы; такая плоская крыша дома, обнесённая перилами, служила как бы комнатою, где спали, принимали гостей, работали, молились (см. Деян.10:9); на крышу со двора вела лестница, по которой и можно было взойти на крышу (см. Ев. Мк.2:4)». Приведённые примеры сами свидетельствуют о своих достоинствах. В таком же роде в этом отделе представлены изъяснения многих других выражений Свящ. Писания и восточных обычаев.

В третьем отделе предлагаются наставления, как должно читать слово Божие, чтобы получить душевную пользу от этого чтения; причём изъясняется, на основании мест из Свящ. Писания, и многообразная польза, получаемая от надлежащего чтения слова Божия. Этот отдел направлен к тому, чтобы утвердить читающего в мысли о предстоянии пред лицом Божиим и внушить ему молитвенное расположение духа и твёрдую решимость следовать велениям Божиим, что составляет главное условие благодатного просвещения при чтении.

В четвёртом отделе излагается указание главнейших Евангельских событий, по порядку времени, в книгах Нового Завета, как-то: дела Иоанна Крестителя, благовещение, рождество Иисуса Христа, крещение, преображение и т. д. Здесь ничего не рассказывается об упоминаемых событиях, а только указываются места, где можно в новозаветных книгах отыскать сказание о них. Указания расположены не по порядку книг, а по особым педагогическим соображениям, имеющим целью постепенно и систематически развивать в уме читающего понятие о том или другом евангельском событии. Так, наприм., о рождестве Иисуса Христа автор сначала указывает на 2-ю главу Евангелия от Луки, от 1 до 20 стиха, где со всею подробностью описывается путешествие Иосифа и Марии в Вифлеем, рождение Божественного Младенца в вертепе Вифлеемском и проблески Его славы в первые моменты по рождении. Потом автор цитирует из Евангелия Матфея, от 18 ст. 1 гл. до 12 ст. 2 гл., где преимущественно описываются обстоятельства, несколько времени предшествовавшие рождению, и обстоятельства, чрез несколько времени последовавшие за ним, т. е. явление ангела Иосифу, который подумал было тайно отпустить Марию, и поклонение волхвов новорождённому Спасителю. Или, наприм., сказание о воскресении Спасителя автор прежде всего предлагает прочитать в Евангелии от Иоанна, в главах 20 и 21, где со всею полнотою описано утро радостного первого дня недели и вечер, явление Спасителя всем апостолам в восьмой день по воскресении и явление Его нескольким апостолам при море Тивериадском; а потом уже указывает 28 гл. еванг. Матф. 16 гл. Марка и 24 Луки, в которых с постепенностью более и более раскрываются подробности о воскресшем Спасителе. Таким расположением указаний для читающего Свящ. Писание открывается путь к самостоятельности или самостоятельной выработке полного понятия о том или другом новозаветном событии. А известно, как глубоко утверждается в памяти то понятие, которое приобретается при участии соображений и размышлений.

В пятом отделе заключаются указания евангельских наставлений и примеров. Это опять сбор цитатов из новозаветных книг о милосердии Спасителя к кающимся и верующим грешникам, о вере, надежде любви, о милосердии к ближним, против лицемерия, против гнева, ненависти, брани и т. д. Таких предметов насчитывается до 28; и опять указания мест расположены в таком порядке, что они постепенно уясняют и раскрывают данные понятия. Вот, наприм., свод имеет из новозаветных книг о том, что не, должно заботиться ни о чем, а искать, прежде всего, царствия Божия: «не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом; и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе (Флп.4:6,7). Все заботы ваши возложите на Него, ибо Он печётся о вас (1Пет.5:7). Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут? Не трудятся, ни прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает; кольми паче вас, маловеры! и так, не заботьтесь и не говорите, что нам есть? или что пить? или, во что одеться? Потому что всего этого ищут язычники; и потому что Отец ваш небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф.7:25–33). Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир, и радость во Св. Духе (Рим.14:17)». По приведённому своду текстов можно судить, как широко может раскрыться у простолюдина знание нравственных обязанностей, ежели он с надлежащим тщанием воспользуется этим отделом для уяснения всех перечисленных в нём предметов: этими предметами, можно сказать, исчерпано все нравственное богословие, какое необходимо знать православному христианину. Этим отделом, так разумно обработанным, может воспользоваться и сам пастырь при изложении нравственных обязанностей прихожанам с церковной кафедры или в частных собеседованиях. В особенности изучение такого подбора текстов весьма полезно может быть ему для кратких наставлений при исповеди, где и один, сказанный кстати, текст может оставить глубокое впечатление в душе кающегося.

В шестом отделе помещены: план города Иерусалима, карта Палестины и карта восточной части Римской империи. На плане обозначены: храм Иерусалимский, гора Сион, дворец Ирода, голгофа, гора Елеонская и вообще все места, упоминаемые в Евангелии. В приложенном к нему объяснении указаны главы и стихи, где упоминаются в Евангелия и Деяниях апост. указанные местности и, сверх того, представлено подробное и, можно сказать, картинное изображение храма Иерусалимского. В других приложенных картах обозначены те только области, города, реки и моря, какие упоминаются в новозаветных книгах; только в последней автор счёл нужным показать Дунай, Крым, Азовское море, Днепр и Киев, очевидно, с тою целью, чтобы читатели удобнее могли видеть отношения упоминаемых в священ. писании мест в России. К обеим картам также приложены объяснения, в которых автор отчасти касается и современного состояния некоторых местностей, упоминаемых в новозаветных книгах. Как на плане, так и на картах местности обозначены так отчётливо, что по ним и мало развитый читатель в состоянии следить за ходом новозаветных событий. И если нужно для него при этом руководство со стороны знатока дела, то очень небольшое, да и притом только на первый раз.

Чтобы всё нечисленное нами обилие содержания совместить на одном печатном листе, хотя и довольно убористой печати, из которого состоит вся разбиваемая нами брошюра, и притом изложить это содержание просто, удобопонятно и живо, очевидно, стоило большего труда автору; поэтому и цена брошюры кажется, должна бы быть не менее 10 коп. Но автор, занятый мыслию только о пользе простого народа, назначил ей самую малую цену, которую едва ли отачивается бумага, печать и довольно приличная брошюровка. Цена ей 2 коп.

П. Р-в.

19.

– «А пшёнка у вас ничего... хороша, батюшка!» говорили мне крестьяне, жавшие у меня пшеницу и пришедшие, по окончании «помочи», в мой дом «Помочь» была в четверг...

– Много ли нажали? спрашиваю.

– Да на нижних-то «гона́х» нажали 17 «кобылок» (кучек), по 30 снопов каждая, а на верхних то 18 кобылок, тоже по 30 снопов; в одну, правда, 3-х снопов не хватило... Ведь и то сказать: не на «огнище же»!.. присовокупили некоторые...

– Спасибо – спасибо вам, православные, за труды! говорю я. Дай вам Бог здоровья!.. Садитесь же, садитесь, усаживайтесь за стол, и кушайте ястие и питие, во славу Божию!...

Помочане уселись за стол...

– Вот у вас, на ваших огнищах, так должно быть уж пшеницы были!.. обращаюсь я к крестьянам.

– У нас слава тебе, Царю Небесному! Пшёнки больно, больно были хороши! Не пропали наши денежки!..

Крестьяне, бывшие на помочи, года за два пред тем купили несколько земли с лесом...

– У нас, заговорил один молодой парень, дядя Тит уж и песни сложил на радостях от хорошей пшеницы, да теперь, под весёлую руку, и поёт когда... Ещё и не пробовал своей пшеницы, а поёт, ровно как и вправду уж свои пшеничные пироги ел.

– Благодарить Господа Бога надо за хорошие урожаи! говорю я.

– А повеселиться али уже и нельзя? отозвался дядя Тит.

– Веселись, только «в меру»,... и достойно православного!.. Бога, значит, не забывайте, при своём веселии!.. Да у нас, по правде-то сказать, дядя Тит, и, радостей-то, собственно говоря, не много!.. За ясными, красными днями следуют часто долгие, пасмурные, ненастные дни: и у нас короткое счастье зачастую сменяется продолжительным несчастьем!..

На этот раз, одна старушка, поусердствовавшая прийти ко мне «на помочь», не много кряхтевшая и охавшая и ранее, закряхтела и заохала «пуще прежнего»!...

– Слышите страдание людское! Вот вам тут и весёлость! говорю я крестьянам. Что с тобою бабушка? обращаюсь я к старушке.

– О-о-ох!... Спинушку больно-о!!. Нет-нет, да так ровно и затрещит что-то в не-ей!.. Четверг, батюшко, помилуй меня, грешницу!..

– Гляди, девка, переход у ней! заговорили между собою бабы...

– Гляди, парень, утин у ней! заговорили между собою в тоже время мужики...

– Надо прощаться! говорили одни из женщин.

– Надо подкуриваться! говорили другие.

– Надо рубить утин! говорили мужики.

– Ты бы, старушка, уж дома сидела: где тебе с молодыми тягаться?! говорю я.

– Да захотелось, батюшко, старухе послужить вам на последок, – можё умру скоро: так, мол, батюшко схоронит, да помянет меня!..

– Это доброе дело, бабушка!.. А какому ты «четвергу» молилась?..

– Как же батюшко?! Севодня ведь четверг, а я кажинному дню молюсь, только и молитв знаю, грешница: в воскресенье говорю: «воскресенье, батюшко, помилуй меня; в среду: среда, матушка, помилуй меня грешницу, али там вторник, батюшко, не прогневайся на меня»!!.

– Да ведь ты, старушка Божия, в церковь похаживаешь нередко, а там ведь ты слышала, как молятся Богу? Как ты в церкви-то молишься?.

– И в церкви, батюшко, я также молюсь: «воскресенье, батюшка»! Ну когда и так молюсь: «Троица, Матушка!.. Матушка, Микола«!..

– Ты, видно, бабушка, не слушаешь, что поют и читают в церкви?.. Плохо, видно, слушаешь и поучения мои?!...

– Я ведь, батюшко, глуха уже немного стала!.. Слышу, что ты читаешь когда в церкви и говорю: «больно, говорю, батюшко, хорошо читает!!! О-о-ох!.. Опять затрещало!

«Духовные» женщины, бывшие «на помочи», чему-то засмеялись тут...

– Смешно вам! говорю я... А старушке вовсе не до смеху!..

– Нет, ведьмы не тому смеёмся, заговорила одна из них: мы вспомнили, как молилась, на паперти, одна Новошинская баба...

– Как же она молилась?..

– Тут, на паперти, живопись то красная, а ей жизнь была плоха, она и молилась: «боги мои боги, красные ноги, помилуйте меня: я из новошина, Иванова жена, Нахонова (прозвище) сноха, из Жукова приведена»!..

– Сказки, я думаю, это?..

– Нет! Не сказки: истинная правда! серьёзно ответили «духовные».

– А вы бы и учили их молитвам-то, помогали таким образом священнику!..

Их учить надо почти каждую отдельно. Вы можете учить их у себя в доме, когда они сидят у вас, в воскресенье или в праздник какой, между утреней и обедней. «Что бабушки, что тётушки, что девушки, знаете ли вы молитвы, какие знаете и каких не знаете??! спросите их. Они вам скажут, а вы и поучите их... Этим вы доброе дело сделаете. Ты, бабушка, обращаюсь я к заболевшей старушке, приходи ко мне когда нарочно: я поучу тебя молитвам!. А теперь пока хоть эту помни: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную»! А четверги и среды в молитве не поминай: дни у Бога, конечно, все хорошие, добрые, но дни не Бог и не святые, могущие слышать наши молитвы; молиться так, как ты молишься, грех...

– Ладно, батюшко, как-нибудь побываю, только память-то у меня больно плоха уже стала!.. Да вот... о-о-ох!.. Боюсь не развариться бы-ы!..

– У тебя «утин», бабушка! обратился к старухе один мужик; рубить его надо!

– Може и утин! кто его ведает?! охая, ответила старуха.

– Что это за утин? спрашиваю я крестьянина

– А вот, как спина заболит шибко: это и называется утин...

– Как же это рубят его?

– А рубить-то может только первой, либо последний в семье (по рождению); рубят топором, по зорям... Хворой лежать должен на 3-х порогах, спиной к верху; на спину должен положить лучину крест на крест; эфту лучину и надо рубить на важном пороге... «Что рубишь»? спросит хворой. «Утин»! скажет рубельщик. «Руби его пуще, чтобы не было»!.. возгласит хворой. И на 2-м и на 3-м пороге тоже надо говорить и делать... Не одныжды и у меня бывал утин, продолжал крестьянин, тоже рубили, и ничего... прошло...

– А меня, батюшко, заговорила одна женщина, лечить утин учила тётка Митродора, а тётку Митродору научил дядя Мойсей, вот что у нас ворожец был!

– Как же тебя учили?

– Надо, на зоре, три раза обходить круг овина, проти солнышка только, и бесперечь баять: «отрекся еси, отрекохся еси»!!. Как обойдёшь в первый раз круг овина, подойди к овинному окошку, три раза на овин поклонись до земли, и в кажинный раз говори: «батюшко овин! Возьми мой утин»!.. После эфтова, надо дать три же земных поклона на восток и при кажном поклоне приговаривать: «мать сыра земля! Прости меня грешную»!..

Когда пойдёшь круг овина во 2-й и 3-й раз, также нужно приговаривать и класть поклоны... Стало быть всего надо 18-ть поклонов сделать: 9 на овин, да 9 на восток... Я сама делала это дотолече, да поп Андрей ругал меня за эфто: «это, говорит, как ребят крестят, так говорят: отрёкся еси»!..

– А ведь может и не утин у ней?.. «Переход», может! в один раз оголосились две женщины.

– Какой же это переход? Что это за переход такой? спрашиваю я.

– Не ужли, батюшко, и эфтова вы уже не знаете?!

– Как бы знал: не спрашивал!..

– Переход!.. Вестимо, домовой сичас пройдёт каким местом, а ты сичас же эфто место, где он шёл, и перейдёшь: вот эфто и переход значит! Тут завсегда спина, либо рука беспременно забаливает! От перехода тоже прощаются, присовокупила крестьянка,..

– С кем это прощаются?..

Баба засмеялась от моего вопроса и наставительно продолжала:

– Как знаешь, на коем месте переход случился: на эфтом самом месте и «прощаться» надо, а не знаешь: прощаться надо завсегда на восток, по зоре утренней, три земных поклона кладут тут и бают: «Мать сыра земля! Прости меня, рабу грешную»!..

– Орина Анфимовна Горошная, так та от перехода подкуривает, и больно, слышь, пользительно бывает! заговорила другая женщина.

– Чем она подкуривает?

– Травой такой; она её нарошно собирает; накладёт в черепеньку горячих угольков; положит на угольки эфтой травки и подкуривает больное место, а сама в эфто время молитву читает:

«Крест Хранитель, Крест Спаситель, Крест Ангелам слава, Неприятелям язва»!..

Она и лихорадку жечь умеет... К ней многие ходят у нас и что спасиб-то говорят!.. Оновнясь у меня с муженьком попритчилось: совсем затрясла, поганая!.. Я баю: «поди мол к тетке Орине: она выжжет её мерзавую!».. Муженёк было не шёл спервоначалу, а теперь мне же спасибо от него... Ведь ужасти подобно! – Я поглядела – сколько черных – то пятен у него стало на спине!..

– Всё же я не понимаю, как это тётка Орина жжет у вас лихорадки?..

– Свечей из желта воска; засветит её и огонёк прикладывает к телу, в коем месте лихорадка, – тут тело затрещит: эфто она, – ведьма Киевская, – выходит!.. А где – трещало, – там остаётся уже одно черное пятно.... Гляди не лихорадка ли у нашей Ульяны, коли у ней в спине потрескивает: может – ещё только входит она в неё?!.. Испробовать – бы ей: пожечься!..

Эх, православные, православные, говорю я. Не верьте вы, Бога ради, всем этим «переходам, всем этим подкуриваньям со жженьем лихорадок, всем этим хожденьям вкруг овинов, всем этим прощаньям с разными причитаньями, всем этим домовым?!. Всё это и тому подобное, как я не раз уже говаривал вам, с одной стороны, ваши суеверия, которыми вы прогневляете лишь Бога, не принося своему здоровью ни малейшей пользы, с другой – обман, нередко сознательный, наглый, нехороших людей, которые суеверия ваши употребляют в средство зашибить себе копейку, иль кусок хлеба!.. Посудите: есть ли хоть капля здравого смысла в этом, например, вашем обращении в овину: «батюшка овин, возми мой утин»!.. Да разве овин живое существо?!.. Разве он может слышать ваши мольбы?!.. Разве может сочувствовать вам?!.. Или: есть ли хоть сколько-нибудь здравого смысла в ваших земных поклонах пред овином и в вашем прошении, которое вы посылаете земле: «мать сыра земля прости меня рабу грешную»?!.. Ведь выходит: делая пред ними земные поклонения и в тоже время прося у них прощения грехов, отпускать которые может один лишь Бог, наш Творец и Спаситель, выходит: какой-нибудь овин или мать сырую землю вы считаете, страшно сказать, за самого Бога!!.. Так делать, как вы делаете, свойственно лишь язычникам, а не христианам православным!.. И действительно: многое, очень многое, во что вы веруете теперь и что делаете, перешло к вам от наших давних предков язычников, которые не знали Бога истинного и покланялись идолам бездушным, истуканам, а пожалуй – и овинам и матери сырой земле, от предков, которые сидели, стало быть, во тьме духовной и тени смертной... Бросайте же, православные, остатки старины глубокой, темной, языческой, и идите к свету Христову!..

– Как, батюшко?!.. По вашему, и домовым верить нельзя?!.. Да у нас, бают, дядя Харитон сам видел домовова!.. Большушшой такой!.. В шерсти весь!.. И с рогами!..

– Все же, ведь, сами не видали; кто «бает», тот тоже не видал, а дядя Харитон врёт, что видел: он видел, может корову какую-нибудь, а не домового, которого совсем нет!..

– Вот, батюшко, спасибо, что о коровах-то вы напомнили нам, сказал один крестьянин. «Ребята! хлебайте-ко поживее, да пора и к домам!» обратился он к своим помочанам, и затем, обращаясь во мне, объяснил: «коровы у нас, батюшко, «пострелы» никак не ходят домой сами: всё мы ходим за ними»!.

– Дядя Филипп! отозвалась на это баба не из одной деревни с Филиппом: что даёшь? я научу, как сделать, чтобы ходили домой коровы...

– Научи родная! Большое спасибо скажу!

– Ладно: только не нонече, а на будущий год они станут домой ходить сами беспременно... Ты вот что сделай: в великоденный четверг попроси кого-нибудь, на зоре, взять в руки помяло и с эфтим помялом три раза обежать круг дома со двором; в важной раз подходить к окошку дома, стучать в окошко помялом и спрашивать:

– «Эй! Дома ли хозяин?» А ты бай:

– «Дома»

– «Дома ли коровушки?» А ты бай:

– «Дома, дома! Ищё с солнышком пришли!.»

– Вот тебе и весь секрет! Сотвори так, и будет ладно: коровы завсегда домой станут ходить сами! заключила баба.

– Доживу, попробую сделать эфто беспременно, сказал мужик.

– А мой совет – не верить суевериям – забыл?! говорю я.

– Да ведь как же, батюшко – отец родной?!. Помогает, – слышь!..

– В школу бы вас всех – запрятать!! говорю я.

– Хи-хи-хи! – засмеялась тут одна смешная баба: и нас в школу..! – говорит... Да нас и без школы больно хорошо школят... мужевья наши!.. Вон, тётка Прасковья у нас: и состряпать–то что без мужа не смеет – боится!.. Муж всё, – до малости, – выдаёт ей сам, по выдаче, да и остатков ищё завсегда спрашивает: всё думает, – много изводит она понапрасну... Раз как-то выдал он ей немножко мучки, да яйцо одно, и велел состряпать лапшу, а сам пошёл в поле на покос; так она, бедная, не знала без него, что и делать–то с яйцом–то эфтим: выбежала из избы, встала на огород, да вслед мужу и кричит «во всю ивановскую»: «Масей!.. Масей!.. Всё ли яйцо в лапшу талкать?»...

– «Всё – все»!. откликается тот, на выхвалку... «Пущай нам люди завидуют, что мы сладко едим!»...

Помочане – все расхохотались и – начали вставать из-за стола... Помолились Богу и, обратившись ко мне, благодарили меня.

– За хлеб – за соль, кормилец! Много давали!.. Благословите!..

– Бог вас благословит! Спасибо – большое спасибо вам за вашу «помочь»!.. Ну – а ты, бабушка Ульяна, как чувствуешь себя теперь? – обращаюсь к заболевшей старухе.

– Да теперече ровно бы как пооблегчало маленько!..

– Ну – слава Богу! – На вот тебе, на всякий случай, нашатырного спирту: мажь им спину, как она начнёт забаливать...

– Благодарствуй, кормилец!.. Много лет тебе священничать!..

«Навеселе», – крестьяне пошли к домам своим... Я прошёлся несколько раз по комнате, оглашая пустую избу восклицанием: свету!.. свету!.. свету... этим темным людям!., и затем, – измученный физически и нравственно, – улёгся спать и – заснул – крепким сном!..

Священ. Аркадий Левашев

Троица Чудца.

О продолжении издания журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1979 г.

Журнал «Руководство для сельских пастырей», издаваемый, по благословению Святейшего Синода, при киевской духовной семинарии с 1860 года, издаётся и в настоящем 1879 году.

Подписная цена на месте 4 руб., а с пересылкою во все места Российской империи 5 руб. серебром. Плата за журнал по официальным требованиям, как то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных, может быть, по примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1879 года.

Редактор, Ректор семинарии архимандрит Виталий.

Оканчивается печатанием новая книга: «Христоматия для изучения русской церковной проповеди», с общей характеристикой периодов её, с биографическими сведениями о замечательнейших проповедниках русских (с XI–ХVIII в. включительно) и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них, Большой том, более 500 страниц убористого шрифта (41 и 60 строк на странице). Цена 2 р. 25 коп., с пересылкою 2 р. 50 коп.

С требованиями обращаться: в г. Киев, преподавателю семинарии, священнику Матфею Поторжинскому.

Там же продаётся Святоотеческая Христоматия с биографическими сведениями о св. отцах проповедниках вселенской Церкви и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них, Цена 1 р. 25 коп., с пересылкою 1 р. 50 к.

Выписывающие оба издания вместе платят за один экземпляр того и другого 3 р. 25 коп. без пересылки и 3 р. 50 коп. с пересылкою. Выписывающие десять экземпляров того и другого издания за раз пользуются даровою пересылкою. Книгопродавцам уступка по соглашению.

В карательном законодательстве всех народов древнего и нового мира мы встречаем ряд правил, которыми должны руководиться судьи при разбирательстве различных дел, которыми определялся их образ действия в суде, и от такого или иного соблюдения которых зависела с одной стороны правильность, законность судопроизводства, – с другой – действительность и обязательность последствий оного, т. е. карательных определений. Если суд сформирован был надлежащим образом, вполне согласно с предписаниями закона относительно этого, если при судопроизводстве были соблюдены все те условия, которые требовались законом, то виновный и наказанный должен был понести все следствия своего преступления, объявленные ему в карательном приговоре; если же судопроизводство и судоустройство не согласовались с предписаниями закона, то карательный приговор не мог иметь обязательной силы для осужденного.

Тоже самое видим мы и в карательном законодательстве древней христианской Церкви. И если обыкновенные гражданские общества, по чувству справедливости, заботились о том, чтобы не осудить невинного, не дать большего простора личному произволу судии, устранить возможность нарекания на действия суда, – то тем более об этом заботилась Церковь. Церковные судьи, по ясной заповеди Самого Иисуса Христа, должны были слишком осторожно действовать по отношению к подсудимым, не должны являться судьями – карателями в строгом смысле слова, лицами безжалостными, стремящимися единственно к отмщению за то или другое нарушение закона. Исправление виновного – вот главная цель, которую никогда не должен был опускать из виду церковный судья.

С другой стороны, если справедливое и заслуженное, но тяжкое и продолжительное наказание могло повергать грешника в печаль и уныние (2Кор.11:6–8), то каких, спрашивается, следствий нужно было ожидать от судебных решений, несправедливых, пристрастных и произвольных? – Ожесточение наказанного, презрительное отношение его к Церкви, её законам и учреждениям, – вот что могло быть плодом отсутствия в Церкви таких законоположений, которыми должен определяться образ действий судьи. Поэтому Церковь, всегда заботившаяся о своей чести и достоинстве, хотела избежать разного рода нареканий и с этой стороны, вменив в непременную обязанность своим судьям соблюдение тех правил судопроизводства, которые отчасти были уже указаны Самим Основателем Церкви (как это мы увидим). К этим она присоединила ещё другие, вытекающие из самого существа дела и находящиеся в гражданском законодательстве греко-римском. Эти-то правила, или указания и составляют те условия, которыми определялась правильность наказаний. Сюда относилась:

а) Самим Христом данная заповедь, но которой согрешившего брата должно дважды или трижды увѣщавать прежде определения ему наказания (Мф.18,15–17). Древняя Церковь заботилась и строго соблюдала эту заповедь Господа, подтверждённую вновь ап. Павлом в следующих словах к Титу: «еретика человека по первом и втором наказании отрицайся» (Тит.3:10). Доказательствам этому могут служить многочисленные церковные определения. «Если пресвитер, говорит, напр., 31-е апост. правило, отделится от своего епископа и начнёт устраивать отдельно собрания (богослужебные), то он должен быть низложен. Такому же наказанию должны подвергаться и клирики, к нему присоединившиеся. И сие да будет, сказано далее, по едином, втором и третьем увещании от епископа». О том же самом предмете св. Амвросий Медиоланский рассуждает так: «с болью отрезывается заразившаяся часть тела, и долго рассуждают, нельзя ли её вылечить; если нельзя, то врач отнимает её. Равным образом добрый епископ обязан, как должно, лечить нравственно больных, уничтожать распространяющиеся раны, некоторые прижигать, а не резать; остальное же неизлечимое с болью отрезывать»⁴⁶ – откуда ясно видно, что в древней Церкви до произнесения более строгого суда над виновным прибегали к мерам кротким, каковые меры всегда начинались с увещания. Существуют наконец и фактические доказательства для этой мысли. Собор Ефесский трижды призывал и увещевал Нестория и, когда он оказался упорным и не только ни разу не явился, но не удостоил даже и ответа, собор эти самые поступки Нестория направлял против него же и подверг наказанию, которого он заслуживал⁴⁷. Подобным образом отцы собора Халкидонского, прежде произнесения строгого суда над Диоскором, трижды увещевали его я звали на суд⁴⁸. Требование древнего церковного законодательства о предварительном увещании согрешившего выполнил и Синезий, пред отлучением от Церкви правителя Птолемаиды – Андроника. Долго Синезий увещевал и просил последнего прекратить свою жестокость, притеснения и вообще худые действия по отношению к невинным гражданам. И только когда тиран обнаружил упорство и усугубил свои злодеяния, епископ объявил, что Андроник, как человек неисправимый, должен быть отлучён от Церкви⁴⁹.

b) Для справедливого осуждения кого-нибудь и определения церковного наказания требовались также два, или три свидетеля, за исключением, разумеется, тех случаев, когда виновный сам признавался в своём преступлении или когда оно было слишком очевидно. Это узаконение в сущности не было новым. Мы встречаем его ещё в ветхозаветном законодательстве. Законом Моисея вообще требовалось несколько свидетелей при судебных процессах, и число их увеличивалось пропорционально важности дела и тяжести того наказания, которое должен был понести виновный (Числ.35:30; Втор.17:6; 19:15). Это ветхозаветное постановление относительно свидетелей не потеряло своей силы и значения и в Новозаветной Церкви, как постановление, вытекающее из самого существа дела. Основатель христианской Церкви подтвердил его в следующих словах: «при устѣхъ двою или тріехъ свидѣтелей станетъ всякъ глаголъ» (Μф.18:16). И ап. Павел ясно напоминает о семь, когда говорит Тимофею: «на пресвитера хулы не пріемли, развѣ при двою или тріехъ свидѣтелехъ» (1Тим.5:19). Выражение «двух или трех свидетелей»⁵⁰ нужно понимать так, что если одно и тоже лице было и обвинителем и свидетелем преступления, то для процесса, кроме его, нужны были ещё два свидетеля. Если кроме обвинителя и свидетеля (в одном лице) находился ещё один только свидетель, то виновный должен был остаться безнаказанным. Древняя Церковь строго соблюдала и это узаконение, доказательством чего могут служить церковные правила и практика первых и последующих веков христианства. «Во свидетельство против епископа не приимати еретика: но и верного единого не довольно. На устех бо двоих или триех свидетелей твердо станет всяк глагол», – так говорит 75 Апостольское правило. «Да будет исключен из клира», постановил 1-й Вселенский собор, «тот из клириков, в коем обнаружен будет «некоторый душевный грех» и который «будет обличён двумя или тремя свидетелями» (2). Очевидно, собор в данном случае определение наказания ставит в тесную связь с законным количеством свидетелей. Блаженный Феодорит свидетельствует, что нарушение предписания о количестве свидетелей в древности прямо почиталось неправильностью и отступлением от закона. Повествуя о незаконном осуждении Евстафия, епископа антиохийского, арианами, выставившими против него подкупленную развратную женщину, Феодорит говорит: «Видя явную клевету, Евстафий приказал женщине представить кого-либо, кто бы знал, что она родила от сожительства с Евстафием. Когда же она отвечала, что у ней нет свидетеля её обвинения, то справедливейшие из судей предложили ей поклясться, хотя закон прямо говорит, что слова должны быть подтверждены двумя или тремя свидетелями... И так, заключает Феодорит, презрев божественные законы, они без всякого свидетельства приняли донос на столь великого мужа»⁵¹. Если случалось, что сказавший наедине епископу или пресвитеру о каком-либо своём грехе, и потом, представленный им к суду, не сознавался в своём преступлении, то суд не мог состояться за неимением свидетелей (Карф. 147). Один человек, по словам блаженного Августина, кто бы он ни был, не мог быть и обвинителем и судьёю⁵². Тоже самое подтверждалось и государственными законами. В кодексе Феодосия встречается такого рода постановление: «всенародно узаконяем, – не слушать показаний одного свидетеля, хотя бы он был и сенатор»⁵³.

Требуя узаконенного числа свидетелей, древняя Церковь не без разбора допускала их к обвинениям, но всегда обращала внимание на их душевные качества и вероисповедание, которого они держались. В случае обвинений или доносов на христиан – принадлежали ли они к клиру, или к разряду мирян – церковными постановлениями вменялось в непременную обязанность судьям обращать внимание прежде всего на характер и сущность дел, по которым возникли обвинения. Если это дела частные, касающиеся лично обвинителя (напр., обиды, несправедливости и т. п.), то обвинение должно быть принимаемо, не смотря ни на личность обвинителя, ни на веру его. «Подобает бо всячески, говорит 6-е правило II-го Вселенского собора, и совести священного лица быти свободною, и объявляющему себя обиженным обрести правосудие, какой бы веры он ни был». Но если приписываемое священнослужителю (а равно и мирянину) преступление будет церковное, т. е. будет касаться его священного служения и духовных обязанностей, тогда, говорит тоже правило – «подобает рассмотрети лице обвинителя». – И

I. По делам церковным не дозволялось принимать обвинений или доносов от еретиков. Во свидетельство против епископа еретика не приимати», говорит 75 Апостольское правило, повторенное и на вселенских соборах (II Вс. соб.) и бывшее общим во всех церквах (Карф. 144). Поэтому-то Афанасий Великий восставал и почитал несправедливым доверие к тем обвинениям, которые взводили на него ариане в делах церковных⁵⁴. Еретики действительно не могли быть лицами компетентными в суждении о церковных делах. Они не могли обнаруживать беспристрастия и возбуждать доверие к своим показаниям. Как стали бы они обвинять других в том, в чем и сами заблуждались, напр., в догматах веры, или в чем сами виноваты, напр., в нарушения правил церковных, имя самими отвергнутых? Издавая такого рода узаконение, святые отцы защищали не одну личность христиан, но ограждали правоту господствующей, православной Церкви, не допуская вмешательства в дела её чуждых ей враждебных людей, а государство, покровительствуя Церкви, также и с своей стороны всегда охраняла её, и издавало по этим делам сообразные с правами и пользами её законы⁵⁵. Иное дело отношения гражданские, или частные, личные, которые не касаются Церкви и которых Церковь не касается; здесь каждый член общества имеет свои права, определённые точными законами гражданскими. С этой стороны и правила церковные определяют, как мы видели: «не приимати в рассуждение веры обвинителя, подобает бо обиженному обрести правосудие, какие бы веры он ни был».

II. В древней Церкви не принимались также обвинения от низложенных клириков, отлучённых от Церкви мирян и тех, которые сами подвергались обвинениям и ещё не оправдались (1 Вс. соб. 6 сн. IV Вс. соб. 21, Корф. 8, 25, 143). И это также само по себе понятно. Ибо все такие лица, по законам, сами должны находиться под судом и, как опороченные, не могут иметь права на свидетельство.

III. Церковь не принимала далее обвинений от рабов, ибо, по выражению Матфея Властаря, раб по самой природе – враг господину⁵⁶, и от всех тех, которых и гражданские законы не допускали к свидетельствам на суде (Карф. 144), т. е. людей не благонравных, опороченных, также умопомешанных, несовершеннолетних (Карф. 146) и проч. Вообще церковными постановлениями древней Церкви требовалось, чтобы предварительно исследовано было общественное мнение о доносителях, «не приимати доноса просто и без исследования», постановил IV Всел. собор.

Но указанием нравственных качеств обвинителей древнее церковное законодательство не ограничивалось. Опасаясь осудить невинного и подвергнуть наказанию человека, не заслуживающего наказания, оно также сделало несколько постановлений относительно образа действия на суде: а) обвинителей и б) обвиняемых.

Что касается первых, то, по требованию церковных правил, они должны были подтверждать свои обвинения на суде в присутствии обвиняемых. Для этой цели подсудимый всегда вызываем был в суд и до его прибытия дело не подвергалось рассмотрению. Если доносчик во время разбирательства дела скрывался, то суд прекращал дело и подвергал его самого наказанию⁵⁷. Если во время судопроизводства обнаруживалось, что обвинитель принадлежит к разряду лиц опороченных и не имеющих права на обвинение, то суд прекращал заседания по этому делу и оставлял оное без последствий⁵⁸. Исключение делалось только в том случае, когда предметом доноса служили какие-либо частные, гражданские дела, а не церковные⁵⁹. Далее, обвинитель, не довольный решением первой судебной инстанции, хотя и мог апеллировать к высшему суду, но под условием понести то самое наказание, если апелляция окажется несправедливою, какое по законам должно быть определено подсудимому, в случае справедливости обвинения (II Вс. соб., пр. 6).

Что касается обвиняемых, то церковным законодательством вменялось в непременную обязанность судьям вызывать их в суд и предоставлять им право защиты. Осуждать подсудимого в его отсутствии строго запрещалось, за исключением тех случаев, когда он сам не хотел являться на суд. По определению собора Карфагенского судьи, не соблюдшие этого правила, подвергаются ответственности и наказаниям, и решение их не должно быть почитаемо действительным и имеющим обязательную силу для осужденного (пр. 30). Имея это в виду, Блаженный Августин упрекает донатистов за то, что они произнесли приговор Цецилиану, епископу Карфагенскому, не позвавши его предварительно на суд и не выслушавши его⁶⁰. Приведши слова писания: «первее, неже испытати, не порицай, уразумей прежде, и тогда запрещай» (Сир.11:7), Августин замечает: «если Дух Святый хочет, чтоб до исследования дела никто не был порицаем, то не большее ли зло соделывают те, кои не только обвиняют (порицают) отсутствующих, но и изрекают им приговор⁶¹. По этому же самому сторонники И. Златоуста восстали против Феофила александрийского, когда он начал производить суд над Гераклидом, в отсутствии последнего (по поводу незаконного будто бы рукоположения его св. Златоустом) и смело заявили ему, что суда над отсутствующим производить не должно⁶².

Подсудимый должен был явиться на суд в определённый правилами срок (для этого назначался обыкновенно месяц, а по нужде и два (Карф. соб. пр. 28)⁶³; и если не являлся, то лишаем был церковного общения «доколе, по выражению собора карфагенского, не очистит себя доказательствами по делу» (там же). Совсем не явившийся на собор, после троекратного вызова, подвергался заочному решению дела, по собственному усмотрению собора (Ап. 74). Это последнее строго предписывалось церковным законодательством и строго было соблюдаемо, за небольшими впрочем исключениями. По свидетельству Евагрия, к рассмотрению дела Нестория собор приступил и произнёс приговор только тогда, когда он, после троекратного приглашения, не явился на суд⁶⁴. Иоанн, епископ антиохийский, III Вс. собором трижды призываем был для очищения себя по делу епископов Кирилла и Мемнона, которых он низложил, и только после третьего зова собор лишил его общения⁶⁵. По свидетельству Сократа, св. Златоуст был низложен местным собором только тогда, когда, будучи вызываем четыре раза, не явился на суд⁶⁶. Точно также поступил собор Халкидонский с Диоскором, епископом александрийским⁶⁷.

Итак, приглашение обвиняемого в суд, предоставление ему права защиты, присутствие узаконенного числа обвинителей, или свидетелей преступления, устранение из их числа тех, которые не имели права обвинения, троекратное увещание преступника и т. д. вот те условия, которыми определялась правильность и действительность церковных наказаний в древней христианской Церкви.

Ив. Милованов

Православное русское духовенство, во время минувшей войны России с Турцией, своими благотворными трудами и патриотическою деятельностью, приобрело себе почётную страницу в русской истории вообще и в истории Церкви в частности.

Ещё задолго до объявления Россиею войны Турции, духовенство наше глубоко принимало к сердцу страдания наших православных соплеменников – славян под игом магометанских турок. Оно шло впереди русского общества и предводило его христолюбивым движением в пользу несчастных братий и сестёр своих по вере и крови. Ещё с начала восстания герцеговинцев и босняков, оно дружно отозвалось на приглашение к пожертвованиям в их пользу. Когда поприще борьбы расширилось, и сербские и черногорские войска начали вести борьбу славянства с исламом, и когда, вследствие этого, увеличилось число страждущих братьев, оно более прежнего воодушевилось благородным порывом к благотворительности несчастным семьям восставших. Благодаря проповеднической деятельности архипастырей и пастырей, возбуждавшей и поддерживавшей на огромных пространствах России любовь к восставшим против турецкого ига славянам, составлялись громадные средства славянских комитетов.

С объявлением Россией войны Турции, которая предпринята была на защиту наших единоверцев, проповедническая деятельность духовенства приняла более широкие размеры. Пастыри церкви, направляемые архипастырями, и своим словом и собственным примером располагали прихожан к пожертвованиям как в пользу больных и раненых воинов, так и на другие нужды действующей армии. При всей своей материальной необеспеченности, наше духовенство белое и монашествующее, по словам «Нового Времени», собрало из своих средств пожертвований по случаю войны свыше 600000 р., не считая громадных куч корпии, бинтов, белья и других лазаретных принадлежностей, приготовленных в женских обителях России для больных и раненых воинов. Громадность вещественных пожертвований духовенства оценится также свыше 600000 р., если сосчитать все издержки наших монастырей по устройству больниц, лазаретов и госпиталей в при-монастырских зданиях, полное содержание в монастырских учреждениях больных и раненых воинов и обеспеченный приют в некоторых обителях сирот – детей, оставшихся после геройской смерти павших на поле битвы воинов.

Как громадны были пожертвования во время минувшей войны, собранные с народа на обширном пространстве нашего отечества, при участии пастырей церкви, об этом мы говорить не будем; также не будем говорить и о том, как действовали пастыри в этом случае на своих пасомых, а ограничимся только приведением одного факта, характеризующего их в этом отношении. Благочинный 2-го благочиннического округа Бугурусланского уезда, о. Цветков, в своём отчёте о состоянии церквей вверенного ему округа и причтов при них во второй половине прошлого 1878 года, пишет между прочим, что духовенством округа собирались пожертвования деньгами и хлебом, в пользу раненых воинов и их семейств, преимущественно на Св. Пасху, во время хождения с иконами по домам прихожан. Каждый домохозяин, с полною охотою и чувством христианской любви и братолюбия, приносил свою жертву на пользу своего ближнего – хлеб и деньги; делился хлебом семянным, тем самым, который он приготовил, по местному обычаю, для поставления на нём св. икон и руконосного креста. Собранные таким образом жертвы по приходу раздавались, с согласия и указания попечителей прихода, семействам солдат: хлеб для обсеменения полей, а деньги на обработку поля. Возвратившиеся с поля военных действий солдаты весьма были обрадованы, что о семьях их пеклись однообщественники, а на засеянных полях оказалась хорошая жатва, Общая сумма денежных пожертвований, собранных в течение полугода духовенством округа, кроме частных пожертвований, простиралась до 500 рублей с лишним. Часть этой суммы представлена правительству, часть роздана на месте солдатским семействам, а часть оставлена для раздачи на первый раз раненым воинам⁶⁸.

Не ограничиваясь сбором пожертвований в пользу больных и раненых воинов и на нужды бедствующей армии, пастыри церкви я в храмах и вне храмов разъясняли народу нашу родственную связь с славянами, объясняли причины войны с Турциею, делились с народом сведениями о ходе военных действий. Поэтому в храмы наши православные простолюдины спешили не только из желания принести искреннюю молитву Богу за успехи русского оружия, но и затем, чтобы услышать слово пастыря об этом предмете. На воскресные и праздничные собеседования священников с прихожанами, которые ведутся у нас теперь во многих местах, крестьяне приходили послушать не только религиозно-нравственные беседы пастыря, но и получить от него сведения с театра военных действий. Является по обыкновению, говорит о. Цветков, священник на собеседование, прочитает дневное евангелие пли статью духовно-нравственного содержания, объяснит значение праздника, молитву. Народ слушает хотя и со вниманием, но чего-то ждёт ещё от священника. «Батюшка, говорит кто-нибудь из собеседников, ты читаешь газеты, порасскажи нам что-нибудь про войну. От сына, вот, давно вестей нет, жив ля он?» – А где он служит? – «В Лифляндском полку». – Лифляндский полк, как видно из газет, стоит за Балканами. – Тут протеснится вперёд старушка, подаст письмо, полученное ею от сына с театра военных действий, и просит прочитать его в слух. Начинается чтение, все слушают со вниманием, а в письме только и написано, что перечислены десятки имён родных и знакомых, которым кланяется воин до сырой земли, что он жив и здоров и впредь уповает на Бога, да просит родительского благословения, на веки нерушимого... При чтении многие плачут. Священнику, в видах удовлетворения пытливости собеседующих, приходилось иногда на долгое время оставаться на собеседовании, читать выдержки из газет о геройских подвигах наших воинов и перечитывать по нескольку раз не хитрые письма воинов, полученные их родными.

Кроме того, сознавая, что одни материальные пожертвования не составляют ещё всего, в чем имеют нужду русские войска, а также сознавая и то, что сообщение сведений о ходе военных действий не может охранить народный дух от уныния в случаях неудачи, и что в этом случае нужна ещё поддержка нравственная, благословение Божие, архипастыри и пастыри возносили в св. храмах молитвы ко всеблагому Богу о ниспослании победы русскому воинству, совершали напутственные молебны отправлявшимся войскам на театр военных действий, призывали прихожан к благодарности Богу в случае успехов русского оружия, и молились о положивших жизнь свою русских воинах за правое и святое дело, за освобождение славян из под турецкого ига. Можно сказать с уверенностью, что русское православное духовенство в минувшую войну вполне выполнило свою нравственную задачу.

Что касается военного духовенства, то оно, исполняя свои обязанности на поле брани, под градом пуль, явило редкие подвиги неустрашимости, самоотвержения и неутомимой заботливости о духовных нуждах войск. К сожалению, замечает «Новое Время», о деятельности военного духовенства слишком мало печатных известий.

Тогда как церковная летопись о деятельности приходского духовенства за время русско-турецкой войны обеспечена для истории массою проповедей, речей, архипастырских воззваний, посланий и т. п. материала, в изобилии печатавшегося в «Епархиальных Ведомостях» и других изданиях, – летопись о трудах военного духовенства на поле брани ограничивается немногими отрывочными корреспонденциями полковых священников. Между тем, нет сомнения, что во время войны в церковной практике военного духовенства встречалось множество интересных случаев, эпизодов и фактов. Геройские труды полковых священников достойно отличены почётными наградами. Полковых священников, имеющих за русско-турецкую войну 1877–1879 г. наперстные кресты на георгиевских лентах (награда, заменяющая духовным особам орденские знаки св. Георгия), насчитывается в настоящее время до 100 человек.

В заключение скажем, что полезные и благотворные труды русского православного духовенства в минувшую войну России с Турциею почтены знаком Монаршего внимания и благоволения. Государь Император, в 4-й день февраля сего 1879 года, «за доблестное и разнообразное на пользу, честь и славу нашего отечества действование православного духовенства во время минувшей брани», выразил «искреннюю признательность Святейшему Правительствующему Синоду, преосвященным архиереям, главным священникам, настоятелям и настоятельницам монастырей и всему православному русскому духовенству».

I. Приступая к описанию быта странников, мы считаем нужным заметить, что под странничеством мы разумеем не странническую секту, известную под этим именем в истории раскола, а явление, существующее в среде православного нашего народа. Это странничество составляет особый подвиг, принимаемый для спасения души, подвиг, нередко соединяющийся с подвигом юродства. Странники наши имеют некоторое сходство с древнерусскими паломниками и калеками перехожими: с паломниками наши странники сходны в том, что, по примеру их, предпринимают путешествия ко св. местам с религиозною целью; а с калеками они сходны в том, что, подобно им, всю свою жизнь проводят в путешествиях. Но, при таком сходстве странничества с древним паломничеством и калечеством, между первым и последними есть значительная разность, тогда как калеки ходили и славили имя Божие для снискания себе пропитания, наши странники имеют своей целью самое странничество. Милостыни они не просят, а между тем имеют всё необходимое для себя от подаяний христолюбцев и пользуются этими подаяниями, как бы законною данию. Прежние паломники предпринимая путешествия ко св. местам вследствие обетов, по выполнении которых они снова становились в ряд обыкновенных людей; между тем как странники весь свой век путешествуют, и только на недолгое время останавливаются то у христолюбцев, то в монастырях. Они сами себя нередко сравнивают с птичкой Божьей, которая не знает ни заботы, ни труда, не свивает себе долговечного гнезда, вечно поёт только хвалу Божию, и Бог одевает и питает её. Сравнение довольно меткое, хорошо определяющее характер и направление жизни наших странников. Почти все они не имеют своего крова, собственного дома и хозяйства, и постоянно почти гостят в чужих местах. Поживёт странник недолгое время в известном месте, пока не наскучит ему здешняя жизнь, и он отправляется далее, то на поклонение местным святыням русской земли, то на храмовые и другие праздники в соседние города и села. По дороге у странника, долго упражнявшегося в этом подвиге, есть известные станции, знакомые ему благочестивые люди, которые дают ему, в случае нужды, приют и пропитание и снабжают его, чем Бог послал, для дальнейшего странствования. Встречая на своём пути товарищей по подвигу, странник сообщает и им про странноприимных людей и рекомендует им дом их, как свой собственный. А где ещё не проторена дорога для странников, где они не знают ещё странноприимных людей, там наведываются об этих людях у их односельцев и нередко находят приют в домах священников и церковнослужителей. Случается, что и сами странноприимцы, завидя божьего человека, запрашивают его в свой дом и угощают его, как желанного гостя. А странника всегда легко узнать по смиренному его виду, длинным волосам и по монашеской одежде, посоху и дорожной сумке за спиной.

И недаром потратится христолюбивый человек, принимающий в своём доме странников. Живя в каком-нибудь захолустье и погруженный в сельскохозяйственные занятия, он хоть на короткое время отрешится от этих занятий, облегчит свою душу в беседе с людьми божьими. А странники – большие мастера беседовать о душеспасительных предметах и рассказывать виденное и слышанное ими, так что опытность некоторых странников в этом деле заслуживает иногда удивления. Мы не раз видали, как какой-нибудь грамотный странник из мещан, исходивший всю Россию вдоль и поперёк и имевший разнообразные столкновения с людьми, не только обнаруживал верные познания относительно географии, этнографии и промышленности России, но и пускался в суждения об европейской политике, вовсе не так наивные, как бы следовало, по-видимому, от него ожидать. Но чем особенно наши странники располагают к себе христолюбивых людей, так это своими «псальмами» и «кантами» духовного содержания. Псальмы и канты эти выражают собою такое или иное настроение религиозного чувства, возбуждаемого различными обстоятельствами человеческой жизни. В них есть и скорбные тоны, вызывающие слушателя на слёзы и заставляющие его выплакать накопившееся на душе горе; есть и энергические воззвания к грешной душе, чтобы она пробудилась от греховного сна на земле и искала вечного покоя на небесах; наконец, есть псальмы, воспевающие величие Божие и блаженство праведных на небе. Неграмотные из странников большею частию знают эти канты наизусть, а грамотные имеют их на бумаге; те и другие во время странствования все более и более увеличивают запас таких кант и псальм. Странноприимцы тоже перенимают их или наизусть, или записывают, если они грамотны, в особые сборнички. Нам приводилось видеть сборники, заключавшие в себе до полутораста №№; тут найдутся канты, соответствующие какому угодно душевному настроению, и странники выбирают из них такие, которые подходили бы к душевному настроению приютившего их странноприимца.

Нужно однако заметить, что не все странники одного и того же покроя и характера. Между ними существует значительное различие, определяемое как условиями, вызвавшими на странничество, так и личным характером и развитием каждого странника. Разница эта доходит иногда до противоположности, и вследствие этого – до соперничества и вражды между странниками. Нам приходилось встречаться более, чем с двадцатью странниками, и личным опытом убедиться в чрезвычайной разнохарактерности их. Большая часть из них принадлежала к бывшим помещичьим крестьянам; незначительное меньшинство происходило из мещан. В низших своих представителях странничество сближается иногда с раскольническими толками и мнениями и если не сложилось ещё в раскол, то, как кажется, единственно только потому, что их мнения и бредни ещё не систематизировались, остаются большею честью неизвестными нашему духовенству, не подвергаются их опровержениям и в свою очередь не получили ещё оппозиционного характера. Но лучшие представители странничества приближаются к чистоте православного мировоззрения. Последние принадлежат большею частию к мещанству и свободным сословиям, а первые принадлежали к помещичьим крестьянам.

Странники из бывших помещичьих крестьян принимали на себя подвиг странничества или по искреннему влечению к богоугодной жизни, или просто из желания избавиться тягостей крепостного быта. Во всяком случае, странники этого рода носят на себе резкий отпечаток крепостничества. Прежде всего этим людям предстояли большие затруднения к тому, чтобы посвятить себя на подвиг странничества. Помещику невыгодно было лишиться работника, и потому он не давал ему паспорта для свободного странствования, так что любителю странничества оставалось уходить от помещика тайно и странствовать без паспорта. При таких условиях, странник из крестьян постоянно находился в страхе быть пойманным и возвращённым помещику, мог странствовать только вблизи от места своего жительства и постоянно скрываться. Нередко случалось, что таких беспаспортных странников ловили и возвращали помещикам, которые наказывали их и заставляли отбывать повинности, и в редких только случаях предоставляли им свободу странствовать, когда видели, что с ними нельзя ничего сделать, и утешались только мыслию, что получивший свободу странник будет молить за них Бога. Но не у всякого помещика можно было добиться свободы и не у всякого из желающих странствовать доставало твёрдости воли и решимости добиваться себе свободы путём указанных истязаний и мытарств. Поэтому в большинстве случаев крестьяне и крестьянки, желающие спасения души, не отваживались принимать на себя подвига вечного странничества и ограничивались только ношением полу монашеской одежды и периодическими путешествиями к ближайшим святыням и на годовые праздники в соседние города и села, а также принятием странников в своих домах, пением страннических псальм и кант и т. п. Но такие люди известны уже более не под именем странников, а под именем богомолов и богомолок.

Другую черту крепостничества, отличающую странников помянутого разряда, составляет отсутствие грамотности, свойственное почти всем бывшим помещичьим крестьянам. К этому нужно прибавить ещё то обстоятельство, что странники этого рода почти совершенно лишены возможности странствовать в отдалённые места а следов. и расширить свой кругозор опытами собственных похождений, и мы поймём, каков должен быть уровень развития этих людей, претендующих иногда быть народными учителями в деле религии. Прежде всего обращает на себя внимание их грубый, эгоистический взгляд на дело личного спасения, которое притом они поставляют во внешних действиях и проявлениях грубого юродства. Странничество этих людей сопровождается иногда оставлением своего собственного семейства на произвол судьбы. Посвятив себя служению Богу, или лучше спасению своей души, странники этого рода считают себя людьми Божиими, которым остальные смертные должны оказывать всякое внимание и уважение и не отказывать им ни в чем. Нам случалось видеть одну старушку – странницу из крестьянок, которая любила распоряжаться в доме принявших её людей, как в своём собственном, ворчала, бранилась, требовала себе того, что ей нравилось, и на отказы отвечала упрёками, что они не дают ради Бога, а не ради её. Другие из подобных странников поступают ещё хуже, думая угодить Богу и спасти свою душу посредством соблазна и искушения других. Крайне уродливо понятая заповедь христианская о не осуждении других служит у них поводом к тому, что они намеренно делают публичные грехи для того, чтобы их осуждали другие, в той уверенности, что грех снимется с согрешившего и перейдёт на осудившего. «Не судите, да не судимы будете», этим выражением Спасителя они прикрывают иногда свои пороки, дурные наклонности и привычки. Мы видим, говорят они, как человек грешит, но не видим, как он молится и кается. А может быть, что кажущийся грешник святее нас самих осуждающих и грешит только для того, чтобы мы его осудили, притом же грех нужно судить не по его наружности и внешнему проявлению, а по духу и намерению допускающего этот грех. Можно допустить какой угодно телесный грех, но не участвовать в нём мыслию и духом, и грех не вменится согрешающему. На этом основании одна странница – девка, прижившая ребёнка, нисколько не стеснялась этим обстоятельством и не потеряла своей репутации в глазах своих собратий и странноприимцев. Один странник из крестьян, отец семейства, принявший на себя личину юродства, странствовал в сопровождении нескольких учениц его девиц, находился в подозрительных отношениях к ним и очень часто публично повторял свою любимую прибаутку:

Иванушко с Моловых

Любит девушек молодых:

У него только и родни,

Что девушки одни.

Эта прибаутка сопровождалась у него кривляньями и восклицаниями: «тёл, тёл, тёл»! Другой странник, Степанушко⁶⁹, по слухам, оскопивший себя ради Христа, обыкновенно бегал в красной или разноцветной одежде с колокольчиком в руке, ел публично скоромное по постам и ходил в баню с женщинами. Народ питал к нему такое уважение, что испрашивал «для благословения» лоскутки его одежды. Степанушко разрывал свои рубашки на клочки и раздавал их своим почитателям. До чего может доходить мистически настроенное воображение странников из крестьян, – это можно видеть на крестьянине Анике. Будучи болезненным от природы, Аника был плохой работник у помещика, постоянно уклонялся от выполнения работ и повинностей и наконец задумал спасать свою душу. Путём долгих и настойчивых усилий удалось ему отбиться от своего помещика, который наконец махнул на него рукой и предоставил жить, как ему угодно. Получив свободу, Аника пристал сначала к странникам, подучился немного грамоте, отрастил себе волосы и странствовал не вдалеке от своего дома. Вероятно, усвоенные им внешние приёмы странничества возбудили в Анике мысль, что он уже достиг духовного совершенства и сделался святым. Развиваясь более и более, это самообольщение дошло наконец до таких чудовищных размеров, что Аника вообразил себя Христом и стал подбирать себе учеников, чтобы отправиться с ними на проповедь; но в самом начале своей миссии он был открыт и отдан в руки властей. К чести остальных странников нужно заметить, что они пришли в ужас, когда узнали о самозванстве Аники.

С прекращением обязательных отношений крестьян к помещикам и следов. с уничтожением общественных условий, вызывавших подобного рода странничество и определявших его характер, должны исчезнуть и неграмотные странники – бродяги из крестьян, отличающиеся грубостью и уродливостью своих воззрений; но едва ли уничтожатся странники другого рода, выходящие из других сословий, напр. из мещанства. Эти странники представляют собою более отрадное явление в религиозной жизни русского народа, хотя и они, по крайней мере на первых ступенях своего подвига, ощупью, так сказать, идут к делу собственного спасения и целым рядом ошибок и заблуждений доходят до большей или меньшей чистоты христианского мировоззрения. Для примера сообщим некоторые сведения о жизни одного знакомого нам странника и богомола из мещан, А. А. Д. – Мать Д. в молодости отличалась весёлым характером, который не оставлял её и во время старости. Она имела двух сыновей и одну дочь. Младший сын А. уродился в мать: был резвый и шаловливый мальчик. В отрочестве своём он однажды приделал себе деревянные крылья, взошёл на гору и хотел было полететь вверх, но, бросившись со своими крыльями с горы, полетел вниз и, к счастию, остался жив. Достигнув зрелого возраста, А. Д. отправился на промыслы в Сибирь, просрочил там свой паспорт и был возвращён на место жительства по этапу. Это обстоятельство сильно подействовало на молодого, живого и впечатлительного Д. и расположило его к богоугодной жизни: он видел в этом обстоятельстве наказание Божие для себя и решился искупить свои грехи покаянием и подвижничеством. Начитавшись житий святых, А. Д. построил себе в родительском огороде две келейки, из коих одна служила постоянным его местожительством, а другая назначалась для покаянных подвигов, во дни поста или во время диавольских искушений. Не довольствуясь этим, он ископал себе пещеру в одном леску, опоясывающем ту самую гору, с которой он некогда хотел взлететь вверх. То был курган, носивший на себе следы искусственной обработки, с которым доселе соединяются замечательные устные народные предания. Курган этот, вместе с соседним оврагом, отделяет село, в котором жил Д., от древнего города, носящего финское название, или лучше от соборной церкви этого города, окружённой валом. По местным преданиям, в незапамятные времена подступила к этому городу девка – татарка, предводительствовавшая татарским войском. Она велела насыпать помянутый курган, взяла громадную железную палицу, встала на курган и бросила этой палицей в соборную городскую церковь. Громадная палица нисколько не повредила церкви и отскочила на луг, на котором образовалось после этого бездонное озеро, существующее и до сих пор. На кургане же до последнего времени находят «чёртовы пальцы» (окаменелости), свидетельствующие о чудесном спасении города от девки-татарки, и граждане этого города доселе употребляют следующую, по их мнению, самую сильную клятву: «вот те Церкви соборная!» – Вот, в этом-то леску, опоясывающем собою подошву таинственного кургана, вырыл себе А. Д. пещеру под корнями одного дерева, поставил в ней распятие, привесил лампаду и по временам удалялся в неё от мирских сует, для спасения своей души. Долго ли, коротко ли спасался он в этой пещере, – одному Богу известно. Однажды дьякон, односелец Д., отправился в помянутый лесок нарубить себе жердей для огорода, как – быть стал рубить то дерево, под которым ископана была пещера Д., и провалился в неё. Каково же было его изумление и ужас, когда он очутился в пещере, ископанной руками человеческими! Не рассматривая подробностей обстановки пещеры, диакон побежал в село и рассказал всем, что он открыл какую-то пещеру, по всей вероятности, убежище разбойников; нужно было освидетельствовать, кто проживал в этой пещере, чтобы предпринять надлежащие средства. После молитвы избранные смельчаки вошли в пещеру. Здесь нашли они распятие и лампаду и только по этим признакам убедились, что-то было не пещера разбойников, а убежище какого-нибудь угодника Божия. Общественное мнение указывало на А. Д. – Некоторые богобоязненные люди, после этого, стали уважать его, как святого человека, а другие сочли его за святошу и изувера и относились к нему с насмешками и презрением. Сам Д. сконфузился неожиданным для него открытием его пещеры и заменил свой подвиг отшельничества подвигом странничества.

Различные треволнения и неудачи на поприще спасения образумили нашего Д. и сгладили многие из крайностей его религиозного увлечения. В последующее время наш Д., не забывая совершенно своих келий, периодически отлучался в недалёкие странствования, носил полу монашескую одежду и длинные волосы, называл своих сверстников и сверстниц братьями и сёстрами, а старших отцами и матерями, и любил петь в церкви на клиросе, а дома – страннические псальмы и канты. Он и до сих пор живёт и отличается весёлостью нрава, которая ещё более умеряет крайности его аскетического настроения.

Кроме Д., мы знаем и других странников из мещан. Мы незнакомы с обстоятельствами их жизни и потому не можем сказать, переживали ли они такие же обстоятельства, какие пережил Д., но видим уже их на той степени духовного развития, на какой оставили Д. Подобно Д., и они носят полу монашескую одежду и длинные волосы, поют церковные песни и свои канты и псальмы и проч.; но отличаются от нашего Д. большею опытностью и большими сведениями. Об этих-то людях мы замечали выше, что они не только обнаруживают верные познания относительно географии, этнографии и промышленности России, но и пускаются в суждения об европейской политике. Что касается их религиозных воззрений, то они преимущественно выражаются в духовных псальмах и кантах.

В № 29 нашего журнала мы говорили, как необходимо людям, начинающим чтение свящ. Писания, иметь под руками краткое пособие, которое бы разрешало вопросы, невольно возникающие при первоначальном ознакомлении с свящ. книгами, и указали такое пособие в брошюре, изданной одним из членов Высочайше утверждённого общества для распространения свящ. Писания в России. Надеемся, что наши читатели вполне оценят эту брошюру, хотя пущенную в продажу по чрезвычайно дешёвой цене, но весьма дорогую по своему содержанию. Недавно мы встретили подобное же пособие для чтения молитвенника; далеко не излишним считаем ознакомить наших читателей и с этим произведением.

Свящ. писание и молитвенник, употребляемый православными христианами, находятся между собою в тесной, неразрывной связи. Первое просвещает ум, второй питает и развивает религиозное чувство. В первом мы слышим голос Бога, беседующего с нами, как с детьми своими, второй открывает возможность каждому из нас беседовать с Богом, как с своим отцом. При такой тесной связи обе эти книги равно необходимы для каждого православного христианина. Отсюда само-собою понятно, что и пастырь одинаково обязан заботиться как о распространении свящ. писания между прихожанами, так и о распространении молитвенника.

Но если при чтении книг свящ. писания, которые теперь уже все переведены на общепонятный язык, неизбежны затруднения и недоумения, требующие наставлений и руководства со стороны пастыря, то тем более нужно это сказать о молитвеннике, который употребляется только на славянском языке. Притом славянский перевод его, кроме слов и выражений устаревших, содержит много неточностей, крайне затемняющих смысл молитв даже для людей с высшим, но не специально богословским образованием. Непростительно пастырю предоставить прихожан в употреблении молитвенника самим себе. Не удобопонятность многих мест у одних будет запинать молитвенное чувство, в других совсем охлаждать, а сынам века сего может открыть даже повод к глумлению над православием. Но, с другой стороны, надлежащее уяснение молитвенника, при многосложных пастырских занятиях, есть дело столь же трудное для пастыря, как и руководство прихожан в чтении свящ. писания. В этом случае готовое пособие к уразумению темных мест молитвенника есть, можно сказать, для пастыря находка, точно так как и рекомендованное нами пособие при чтении свящ. писания. Такое именно пособие недавно мы встретили в журнале «Русская старина». Оно изложено в письме Преосвящ. Иннокентия Херсонского к В. Кн. Константину Николаевичу, просившему у Высокопреосвященного Архипастыря разъяснения непонятных мест в молитвеннике.

Кажется, уже одно указание на имя достопочтенного автора сего произведения достаточно свидетельствует о неоспоримых достоинствах его; поэтому не считаем нужным распространяться о них. Заметим только, что преосвященный, приготовляя своё произведение для Высокой Особы, употребил всё своё усердие, чтобы сделать его во всех отношениях удовлетворительным. Он в письме к В. Князю говорит: «так как темнота в молитвеннике происходит не от самого предмета, а от образа его изложения, то есть, от неточности и устарелости славянского перевода, то для рассеяния её естественно надлежало обратиться к подлиннику греческому и еврейскому, что и сделано мною с возможною точностью... Где самый подлинник, особенно еврейский, по глубокой древности языка и оригинальности выражений не представлял желанной ясности, – там призвана была мною на помощь свящ. археология». Вся учёная работа, употреблённая для истолкования темных мест, не приводится автором, так как это, по словам его, только распространило бы примечания и придало бы им школьный вид; он излагает одни результаты своей учёной работы, в которых и настоит существенная надобность.

Мы уверены, что издатели полезных книг рано или поздно оценят этот замечательный труд и поспешат распространить его для общей пользы. Но пока-то появятся у нас особые издания его, мы считаем долгом сообщить его в полном составе приходским пастырям, как имеющим неотложную нужду руководить прихожан в их домашних молитвах. Предлагая им это пособие, мы однако же признаем нужным заметить, что в настоящем виде оно не может считаться настолько достаточным, чтобы освобождало пастыря от дальнейших трудов. Оно писано для Особы, высоко стоящей по образованию, и потому касается сравнительно не многих мест молитвенника, таких, которые указаны были автору В. Князем, но, кроме их, для людей умственно неразвитых встретится множество других; да и самые изъяснения, представленные автором, хотя они вообще отличаются образцовою ясностью изложения, по той же самой причине, не все вполне могут быть усвоены простыми людьми без особого руководства со стороны пастыря. Мы, собственно, предлагаем этот труд как образец для приходских пастырей, как вести дело объяснения прихожанам темных мест молитвенника. Этим трудом для них путь теперь проложен; сделать дополнение к нему, сообразно с потребностями прихожан, или ещё более упростить заключающие в нём толкования уже – дело лёгкое, тем более, что в настоящее время в нашей литературе не мало сочинений, при помощи которых можно сделать такие дополнения. Желательно было бы, чтобы кто-либо из приходских пастырей, идя по следам преосв. Иннокентия, составил полное толкование молитвенника, пригодное для всякого простолюдина.

В предлагаемом труде преосв. Иннокентия толкования расположены в порядке страниц, которые показаны по Киевскому изданию молитвенника 1850 г; нумерация в начале стихов показывает именно эти страницы.

3. Блажени испытающии свидения Его.

Вникающие с усердием в повеления Его.

– Оправдания Твоя сохраню.

Уставы Твои я буду соблюдать.

– В чесом исправит юнейший путь свой.

Каким образом юноша может управить с успехом путь своей жизни?

– Научи мя оправданием Твоим.

Уставам – заповедям Твоим, кои оправдывают человека, им следующего.

– В заповедех твоих поглумлюся.

О заповедях Твоих всегда буду размышлять с удовольствием.

4. Раб же твой глумляшеся в оправданиях Твоих.

А раб Твой продолжал размышлять о заповедях Твоих.

5. Отыми поношение мое, еже не пщевах, яко судьбы Твои благи.

Отврати от меня поношение, которого страшусь; ибо судьбы Твои благи.

– И хождах в широте, яко заповеди Твоя взысках.

Я ходил свободно, как по равнине; ибо взыскал повелений Твоих.

– И глаголах о свидениях Твоих пред цари и не стыдяхся.

Буду говорить об откровениях Твоих пред царями и не постыжуся.

6. Усырися, яко млеко, сердце их, аз же закону твоему поучихся.

Огрубело сердце их, как сгустившееся молоко, а я законом Твоим утешаюсь.

7. Исчезает во спасение Твое душа моя, на словеса Твоя уповах.

Исчезает душа моя от желания спасения Твоего; на слова Твои я уповаю.

– Исчезоша очи мои в слово Твое, глаголюще: когда утешити мя; зане бых, яко мех на слане, оправданий Твоих не забых.

Выглядел я глаза на слово Твое, говоря: когда же Ты утешишь меня? Стал я похож на мех в сильном дыму (то есть соделался уныл, дряхл и неспособен к делу); но уставов Твоих не забыл.

– Во век не забуду оправданий Твоих, яко в них оживил мя еси.

Во век не забуду повелений Твоих, ибо Ты ими оживляешь меня.

Среда Средина.

8. Всякие кончины видех конец, широка заповедь Твоя зело.

Я видел предел всего совершенного; но Твоя заповедь крайне обширна.

– Наследовах свидения Твоя во век, яко радования моего сердца суть.

Я усвоил себе откровения Твои на век; ибо они составляют радость для моего сердца.

– Истаяла мя есть ревность Твоя, яко забыша словеса Твои врази мои.

Ревность моя снедает меня, видя, как мои враги забыли слова Твои.

– Предварих в безгодии и воззвах, на словеса Твоя уповах.

С греч. подлинника: во время безгодия и несчастия спешу к Тебе и взываю, ибо на слова Твои я уповал.

С еврейского: предваряю рассвет и взываю к Тебе: ибо на слова Твои уповаю.

19. Разботеют красная пустыни.

Затучнеют пажити пустынные, то есть – сделаются плодоносными.

– Рцыте Росподеви: коль страшна дела Твоя во множестве силы Твоея, солжут Тебе врази Твои.

Рцыте Богу: коль страшен Ты в делах Твоих; по безмерной силе Твоей преклоняются пред Тобою, хотя не искренно, самые враги Твои.

21. Путесотворите возшедшему на запады.

Равняйте – готовьте путь шествующему на запад.

С еврейского: пустынею.

– Царь сил возлюбленного, красотою дому разделити корысти.

Царь воинств Возлюбленного даст власть разделить добычи для украшения дома.

С еврейского: цари воинств бегут, бегут, а сидящая дома делит добычу.

– Аще поспите посреде предел.

Когда вы успокоитесь в своих пределах (то есть – по занятии земли Ханаанской).

– Внегда разнствит небесный цари на ней оснежатся в Селмоне.

С еврейск: когда небесный (Владыка) рассеет царей на земле (ханаанских), то они (Израильтяне) будут блистать, как снег на Селмоне.

22. Вскую непщуете горы усыренные, гора, юже благоволи Бог жити в ней, ибо Господь вселится до конца.

С еврейск: что завистливо смотрите вы, горы холмистые? Вот гора, на которой Бог благоволил обитать, и на которой Господь будет жить вечно! (то есть – гора Сионская, Иерусалим).

– Колесница Божия тмами тем, тысяща гобзующих.

Колесниц Божиих тмы, тысячи тысяч.

– Рече Господ: от Васана обращу, обращу во глубинах морских.

Господь сказал: от (горы) Васана приведу, приведу из глубины морской.

– Запрети зверем тростным, сонм юнец в юницах людских, еже затворити искушенная сребром.

Укроти зверя, живущего в тростнике (Египет), стадо волов с тельцами народов (Сирию), чтобы они поверглись пред Тобою с слитками сребра.

Псалом LXVII, из коего выставлены пять предшествующих мест, есть один из самых трудных к разумению, даже в подлиннике еврейском, по причине неопределённости его предмета и множества намёков на разные малоизвестные историко-географические обстоятельства. К разумению его может служить истолкование псалма, изданное преосвящ. митрополитом московск. Филаретом.

23. Углебох в тимении глубины и несть постояния.

Я увяз в блате глубоком и не на чем остановиться.

24. Да не потопит мя буря водная, ниже сведет о мне ровенник уст своих.

Да не увлечёт меня стремление вод, да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною колодезь отверстия своего.

25. Угодно будет Богу паче тельца юна, роги носяща и пазнокти.

Сие Господу приятнее, нежели юный телец, у коего только показываются рога и раздвояются копыта.

Богородичен.

Песнь в честь пресв. Богородицы.

Ирмос.

С греческого – связь; так названы заглавные стихи в каждой песни канона, потому что ими определяется порядок и размер других стихов, за ними следующих.

– Халдеи же опаляюще веление Божие, мучителя увеща вопити...

Пламень, попаливший, по повелению Божию, Халдеев (Вавилонян), побудил самого мучителя. (Навуходоносора) дать славу Богу.

31. Водитель милости извествован, яко Бог милостив.

Провозвещенная благожелательнице милости, яко божество премилосердое, трисветлая единице и проч...

33. Господоначальную Херувим и Богоначальную без сравнения Серафим.

Начальствующую над Херувимами, подобно Господу, и над Серафимами, подобно Богу.

– Ипакои гласа.

Ипакои с греч. значит послушание. Так называется стих, достойный особенного внимания. Глас – особый напев, коих в составе церковного песнопения восемь. Ипакой гласа следовательно, есть ипакой того гласа, который в известную неделю поётся в церкви.

34. Аще языком неизбежных и стропотных и крепких сетей обьяхомся.

Или если чрез язык мы уловлены в неудобоизбежные, лукаво запутанные и крепкие сети (врага).

44. Яко положити я хребет, во избытцех Твоих уготовити лице их.

Потому что Ты сокрушил силу (хребет) их; но, по избытку Своей благости, Ты сохранишь лице их. 47. И начинаем шестопсалмие со всяким молчанием и...

То есть чтение избранных шести псалмов с особенным благоговением.

– Пострадах и слякохся до конца.

Я утрудился, согбен и поник чрезмерно.

49. Яко от тука и масти да исполнится душа моя. Душа моя да исполнится тука (сытости) и елея (радости).

– Предадятся в руки оружия, части лисовом будут.

Сражены будут ударом меча, достанутся в добычу лисицам (шакалам).

54. В понедельник первого троична... а у прочих двою троичнов глаголати.

На утрени, когда поётся Аллилуия, а не Бог Господь, напр., во дни четыредесятницы, то вслед за сим поются или читаются троичны – песни во славу пресв. Троицы, заканчиваемые словами: свят, свят, свят еси, Боже наш, с присовокуплением в каждый день недели особенного припева, напр., в понедельник: предстательствы бесплотных твоих, в среду: силою креста твоего и проч. Троичнов по числу гласов пения восемь.

62. Икос.

Икос с греческ. буквально дом. Так называется песнь, непосредственно следующая в каноне за кондаком, в которой подробнее и пространнее излагается мысль кондака, обыкновенно заключающего в себе изображение праздника или святого только в чертах общих.

64. Аще убо несть неделя, по ирмосе: достойно есть, аще же неделя или полиелей пет, по катавасии ектения.

Если тот день, когда совершается служба, не есть воскресный, то, по окончании ирмосов, поётся тотчас: достойно есть·, если же будет воскресный или полиелей (служение полу праздничное), то, после ирмосов, поётся катавасия (песнь, для которой сходятся оба хора на средину церкви), а за нею ектения.

И светилен.

Светильны суть особые песни, непосредственно следующие за каноном, в коих содержится прошение о ниспослании света чувственного и духовного; ибо вслед за ними, после пс. (148): хвалите Господа с небес, возглашается служащим: слава Тебе, показавшему нам свет.

66. Ексапостилария всея седмицы.

Ексапостиларий – стих, для пения коего высылался из клироса на средину церкви особый певец; всея седмицы в продолжение всей недели.

Крестобогородичен.

В песнях сего рода Богоматерь представляется при кресте оплакивающею страдания И. Христа.

67. Троицу почитати святую, апостоли Спасовы. Апостолы Спаса И. Христа, шедше, проповедали по всей подсолнечной истинно святое воплощение Христа от Девы, обращая язычников от заблуждений, просвещая и поучая всех почитать св. Троицу.

Подобны.

Это песни, составленные по напеву и размеру самогласнов, кои сами составлены без подражания другим песням, как по числу слогов, так и по напеву.

Председателя мирликийского Николая.

Предстоятеля церкви в Мирликии, духовного вождя паствы Мирликийской.

68. Хвалите Господа от земли, огнь, град, снег «голоть».

Голоть – гололедица, иней и туман.

69. Да восхвалят имя Его в лице, в тимпане и псалтири да поют Ему.

Да хвалят Его целым хором, на тимпане и гуслях да бряцают Ему.

80. Тук свой затвориша, уста их глаголаша гордыню.

Они затворили сердце своё; устами своими говорят гордо.

81. Смятохся от гласа вражия и от стужения грешнича.

Я смущаюсь от молвы вражеской, от притеснения нечестивых.

85. Не даст во век молвы праведнику. Ты же, Боже, низведеши я в студенец истления.

Во веки не даст Он поколебаться праведнику. Ты же, Боже, низведёшь их (грешников) в ров погибели.

86. Не убоишися от стрелы, от сряща и беса полуденного.

Не убоишься ужасов ночи, стрелы летящей днём, от встречи (с заразою) и от злого дыхания (ветра) полуденного (самума).

89. И аще убо Бог Господь пет есть, изобразительная глаголем зде.

Изобразительный – служащий к изображению чего-либо. Служба изобразительных есть краткий образ чего либо, потому и поётся иногда вместо обедни и называется в просторечии обедницею.

92. Боже, и не предложити Тебе пред собою.

(Гордые) не представляли Тебя пред собою.

95. Начало изобразительных.

Смот. выше.

97. Заступи от житейских страстей прилога.

Защити от приражения житейских страстей.

99. Кондак.

Небольшой стих, в котором кратко изложена сущность праздника или жизнь и подвиги празднуемого святого.

Аще же есть храм Господский, глаголи первее храма.

Если же храм (в коем совершается служение) посвящён не святому, а воспоминанию о каком-либо событии из земной жизни Господа Иисуса, то читай прежде кондак храма; напр. в Преображенском храме читай прежде: на горе преобразился еси и т. д.

– Яко шипок священнейший от земли обретеся.

Как священнейший цветок...

– Тезоименитому Твоему новому жительству.

Новому жительству (христианскому), тебе соимённому (Христос – христиане).

103. Тебе молюся и Тебе милися дею.

Тебе молюсь и Тебя с особенным усердием и смирением прошу.

110. За упование, отложенное нам.

По упованию, нам предуставленному.

111. Сотворив со искушением и избытие, яко возмощи нам понести.

Господь при искушении даёт и облегчение так, чтобы иметь силу перенести его.

119. Во исповедание и велелепоту облеклся еси.

Ты облечён величием и благолепием.

– Тамо птицы возгнездятся, еродиево жилище предводительствует ими.

Там птицы будут вить свои гнезда, жилище аиста предводительствует ими.

121. Стихословие псалтыри.

Чтение известных псалмов по стихам, расположенное по особенному правилу. Зри устав церковный.

122. Пожерты быша при камени судии их.

Рассыпались по каменным утёсам судии их. (2Пар.25:12).

– Услышатся глаголы мои, яко возмогоша: яко толща земли проседеся на земли.

Будут слышаны слова мои, поскольку они возымели силу: как глыба земли, так они (грешники) распадутся по земли.

123. Стихиры.

Известные песнопения, поемые в начале, средине и под конец вечернего служения.

– Снеди сладкие видением смерть исходатаих и странен её ради Божия славы и жизни явихся. Воззрением на сладкую снедь я стяжал себе смерть, и чрез неё (снедь) сделался чуждым Божией славы и жизни.

124. Утоли пажить греховную.

Уничтожь во мне то, чем, как на пажити, питается грех.

125. Прокимны.

Краткие стихи, кои поются на утрени и на молебнах пред чтением Евангелия, на литургии пред чтением Апостола, на вечерни после Свете тихий и пред чтением паремий. Иные из них называются великими, по особенной торжественности своих напевов.

127. На стиховне стихиры.

Стиховны – стихиры: на вечерне, пред ныне отпущаеши, и на утрени, пред благо есть, называются так потому, что пред ними (исключая первую стихиру) возглашается по стиху из псалмов.

– Поношение гобзующих.

Поругание от надменных.

131. Великий канон.

Поётся на великих повечериях 1-й недели великого поста и в среду 5-й недели. Творение св. Андрея Критского.

135. Яко слышах гаждения многих, живущих окрест.

Ибо слышал злоречие от многих, живущих в окрестности.

Настоящие тропари.

Песни, составленные по размеру и напеву ирмосов.

142. И кости моя яко сушило сосхошася.

И кости моя, как сушило (место, где что-либо сушат), иссохли.

– Уподобихся неясыти пустынней.

Я сделался подобен неясыти (пеликану) пустынной.

– Бдех и бых, яко птица, особящаяся на зде.

Не сплю и сижу, как одинокая птица (струф) на кровле.

143. Да напишется сие в род ин и людие зиждемии восхвалят Господа.

Пусть напишется о сем последующим родам, и поколения, имеющие явиться на свет, будут хвалить Господа.

– Не возведи мене в преполовение дней моих, в роде родов лета Твоя.

Не восхить меня (от среды живых) в половине дней моих! Твои лета в роды родов.

147. Дух Твой благий наставит мя на землю праву.

Дух Твой благий да руководствует меня на землю правую (где живёт одна правда и истина).

149. Хвалите Его в тимпане и лице, хвалите в кимвалех восклицания.

Хвалите его с тимпаном целым хором; хвалите в кимвалах с воскликновением (во храме Иерусалимском были не только хоры певчих, но и различные музыкальные орудия, как-то: гусли, трубы, рога, литавры, цымбалы и пр.).

158. Страстей мя смущают прилози.

Меня смущают приражения и нападения от разных страстей, напр. честолюбия, сребролюбия и проч.

159. Богородице предвари и от бед избави, нас.

Предвари, то есть – поспеши избавить (еллинский оборот речи).

– Страстей моих смущение кормчию рождшая Господа.

Богоневесто! Ты, которая родила Господа – великого кормчего, утиши волнение моих страстей и бурю согрешений моих.

160. Сам ся издав смерти.

Сам себя добровольно предавший во власть смерти.

– Напастей решащу молвы и налоги бесов отгоняющу.

Я знаю, Дево, что Ты освобождаешь от множества напастей и избавляешь от искушений бесовских.

170. Соблюди нас от всякого мечтания и темные сласти кроме...

Сохрани нас от всякого (во сне) мечтания и бессознательного тёмного сладострастия.

178. Радуйся, Божественная ручко манны!

Радуйся, Божественная рукоять манны.

– Радуйся, адамово воззвание.

Радуйся, чрез которую Адам воззван (к первобытному блаженству)

179. Да возведет человека, яко един силен, в первое достояние с растворением.

Дабы, как един Всесильный, чрез соединение в себе Божеской и человеческой природы (с растворением) возвёл человека к первоначальному его достоинству.

180. Канон благодарен, его же краегранесие сицево.

Канон – до слова с греч. – правило; в смысле церковных песнопений канон есть собрание ирмосов со стихами, обыкновенно в числе 8-ми, а иногда 4-хь и 3-х. Краегранесие (акростих стиха) есть такой стих, которого каждая буква служит по порядку начальною буквою последующих стихов всего канона.

– Живый и независтный источниче.

Независтный – ни в чём не завидующий другим и ни в ком не возбуждающий зависти, по безмерному и для всякого всегда готовому обилию своих вод – источник.

180. Радуйся, стамно, манну носящая.

Радуйся, сосуде, манну носящий.

183. От тебе роса укану.

От тебя роса ниспала.

– Пристанище нам буди влающимся.

Будь пристанищем для нас, обуреваемых волнами моря (житейского).

185. Радуйся, еже како ни единого же научившая!

(Радуйся, свет неизреченно родившая!) Радуйся, никого не научившая, как совершилось это рождение!

– Радуйся, ниво, растящая гобзование щедрот.

Радуйся, нива, произращающая обилие щедрот.

187. Радуйся, тимения изимающая дел.

Радуйся, освобождающая от нечистоты грязных дел.

190. Вития многовещанные, яко рыбы безгласные видим.

Витий многоречивых мы видим, как рыб безгласных, когда им нужно говорить о Тебе.

Радуйся, Ты бо наказала еси окраденные умом.

Радуйся, Ты, которая просветила скудных умом! (еллинский оборот речи).

– Радуйся, тлителя смыслов упраздняющая.

Радуйся, приводящая в ничто растлителя умов (диавола)!

201. Исхити мя из руки льстивого Велиара.

Велиар – идол языческий; в переносном смысле – диавол.

218. Студных помышлений во мне точит.

Какое – тинистое и грязное блато, отлучающее ум мой от Бога, источает из себя во мне постыдные мысли! Заступниче мой, иссуши его во мне.

220. Облечеся псаломски из Тебе, Богомати, в краснейшее благолепие.

И облёкся, как в псалме (92) сказано, из Тебя, Богомати, в краснейшее благолепие (во святую плоть).

221. Милуя стенеши и сетуеши и дряхлуеши, посупления исполнен, Избавителю мой.

Милуя, стенаешь, сетуешь и скорбишь, и вид Твой долу преклонён, Защитниче мой.

– Ставилом дубравы и горы мерилом разума поставивый.

По ставилу (орудие для правильного установления чего-либо) устроивший дубравы и по мерилу – своего разума – горы.

228. И от онудными светлостьми облиставаеми, и светолитии вечно сияюще и свети бывающе втории. Бесплотные ангелы Божии, престолу предстоящие, и истекающими оттуда сияниями просвещаемые, и вечно сияющие обилием света, посему и сами – вторые светы...

– Света исполняеми и свещи сообращаеми, прилично показуеми.

Полные света, и яко светильники один к другому сообращающиеся, и в стройном чине являющиеся.

– Тропарь.

Песнь, содержащая самый краткий обзор жизни святого или событий праздника.

231. И веселие бысть во спасении твоем безвещном, вопиющим...

И веселие бысть во спасении твоём невещественным (духам), вопиющим Тебе...

234. В купине огнем Приснодевы Моисееви тайну явльшего.

Открывшего тайну Приснодевы Моисею в горящей, (по несгорающей), купине (кусте терновом).

246. На стиховне стихиры самогласны.

Песни самогласные, то есть составленные без подражания другим, как по числу слогов, так и по напеву.

– Воскресни, Господи, в покой Твой, Ты и кивот святыни Твоея.

Стань, Господи, на месте покоя Твоего, Ты и ковчег святыни Твоей.

249. Постиже руце досадительные дерзого, усечением суд нанес.

Буйные руки дерзкого (Аффония) суд постиг, усечением их Богу, ко славе своей, сохраншу честь одушевлённого своего кивота, в нём же слово плоть бысть (Этот еврей Аффоний устремился на несомый апостолами гроб Богоматери, чтобы опровергнуть его; но руки его, как только прикоснулись ко гробу, отпали от своего тела)

– От мертвых чресл произведшися, естеством подобна, чистая, исхождение разреши.

Родившись от смертных чресл, чистая, Ты совершила исход (подверглась смерти) сообразно естеству (человеческому), а, как породившая истинную жизнь, Ты преставилась к жизни божественной и ипостасной.

250. Испражнение преходящее земная, яко чудна дела Твоя.

Чудно было видеть одушевлённое небо Царя всех проходящим все пространства земные, яко чудны дела Твои.

251. Сосуд подобаше избранный пением Ти весь удивляем, Девице, исходен, весь освящен Богови... На песнопение во славу Твою, Дево, подобал сосуд избранный, полный восторга, весь вне себя от радости и проч.

252. Бесстудней ярости же и огню божественное желание сопротивлялся, огнь убо орошаше, ярости же смеющеся, Богодухновенною словесною преподобных тривещанною цевницею противовещая мусикийским органом, посреде пламене: препрославленный отцев и наш Боже, благословен еси.

Любовь к Богу, сопротивляясь лютой ярости (мучителя) и огню, росою охлаждала огнь, а ярости посмевалась; на гром музыкальных орудий, из среды пламени, она противуотвечала богодвижимою, словесною, троезвучною цевницею святых: благословен Ты, великий славою, Боже наш и отцев!

255. На хвалитех стихиры.

Песни, кои поются на утрени по каноне и по прочтении псалма: хвалите Господа с небес.

259. И еже по образу окалях, чистая, и по подобию. О, несчастный я! В гордыне ума моего, Пречистая, я осквернил то, что есть во мне по образу и подобию Божию, и куда теперь обращусь? но Ты, Дево, защити и помоги мне.

II. Страннические псальмы и канты преимущественно распеваются грамотными странниками из мещан; любимою их псальмою служит псальма о духовном странничестве, выражающая их идеальные стремления. Вот эта канта:

Что ты спишь, душе моя,

Непробудным крепким сном,

Почиваешь, грешная,

На краю погибельном?

Гостейка ты в мире сем

С горних, дальних, лучших стран;

Там отечество твоё,

Не забудь же свой талант!

Странница ты на земле,

Вовсе чуждой для тебя, –

Не засни в чужой стране,

Не проспи, мой друг, себя!

Путница ты на пути;

Тесен путь, далёк, высок,

Но его назначил Бог,

И тебе должно идти.

Смертные товарищи,

Друзья, братья и сёстры,

Ваши деды, прадеды, –

Все туда уже ушли,

И тебе пора идти

С полной верой и живой,

Держись правого пути

К вечной родине святой!

Весело там будет жить

В доме мудрого отца,

Вечну сладость, радость петь

Бога, твоего Отца.

Полно спать, душе моя!

Вспомни небо, светлый рай,

Вспомни, друг, Создателя,

Вспомни свой родимый край!

Там архангелы поют,

Там блаженства нет конца,

Они всех к себе зовут

Славить щедрого отца.

Так и мы пойдём с тобой,

Друг, бессмертная душа,

И возьмём елей с собой

Встретить светлого Царя.

Эта псальма чаще всего употребляется странниками, и нужно видеть и слышать, с каким восторгом и пафосом они поют её.

Остальные страннические псальмы и канты представляют из себя, можно сказать, дальнейшее развитие мыслей и чувств первой псальмы: они изображают различные состояния души, стремящейся к духовному совершенству. В одних из них ещё заметен осадок привязанности к миру и скорбь по случаю бедствий сего мира; в других рекомендуется оставить мирские прелести и утехи в виду мук, предстоящих грешникам на том свете; в иных воспеваются вечные награды праведникам на небесах и величие Божие, как источник всех небесных радостей. Скорбью о потерянных радостях мира отзывается следующая псальма:

Ах, несчастная моя доля,

Что досталось век страдать!

Живучи я против воли,

Где отрады мне искать?

Так как редакция этой псальмы, которою мы пользуемся, довольно искажена; то мы приведём из неё только некоторые отрывки.

Видно, век в слезах я проживу.

Нет надежды к утешенью,

А всё, к несчастью моему,

Ничего нет облегченья

Нежну сердцу моему.

Сердце ноет, грудь страдает...

Дни цветущие проходят,

А я в горести живу.

Злы напасти не отходят,

Повсечастно новых жду:

Лишь одна напасть проходит,

А другая настаёт,

Полно мне слезами омываться,

Жить в мученьи, как в огне!

Ты, Владыко над сердцами,

Помогай несчастной мне!

Ах, судьба моя презлая,

В коей я зарождена!

Так на что ты меня мучишь,

Иль на то я рождена?

За слезой слеза катится, –

Боже, будет ли конец?

Конец страданиям будет только на том свете:

Тамо с Богом нет разлуки,

Век в весельи буду жить.

Другая канта так же жалуется на суету и обманчивость мира, но преобладающий элемент в ней – обращение к Богу и надежда на Него.

Ныне, ныне я печален,

Ныне радости лишён,

Я остался безотраден,

Провождаю дни в слезах;

Беспрестанно воздыхаю,

Токи слез лию из глаз;

Крепко в перси ударяю,

Вознося к Творцу мой глас:

Ты услышь моё стенанье,

Боже мой, Небесный Царь!

Призри на моё страданье,

Укрепи бессильну тварь!

Ты в бедах мне будь отрада,

Непостижный в небесах!

Ты избавь меня от ада, –

Вопию к Тебе в слезах.

Ты унылых ободритель,

Неба и земли творец,

Будь в скорбях мне покровитель,

И заступник и отец.

На Тебя я уповаю,

О всесильный Боже мой!

И с надеждою взываю:

Защити в печали злой!

Не боюся я напасти,

Если будешь Ты со мной.

Разоритель адской власти,

Управляй моей судьбой!

Ты утешь мой дух смущённый!

Я, грехами отягчённый,

Прибегаю в Твой покров.

Ты услышь моё моленье,

С небеси мой глас внемли,

Даждь блаженно мне владенье,

Тамо жить мне повели!

Ум пленился мой Тобою,

Управителю сердец!

Дух стремится мой к покою,

Где печалям всем конец.

Подобного содержания другая псальма:

Боже, жизнь мою управи

Всемогущею рукой,

И от бед меня избави,

Даруй в жизни мне покой!

Боже, зри моё смиренье,

Зри мои плачевны дни,

Зри моё Ты огорченье,

И меня не обвини,

Что я смертна тварь дерзаю

Говорить с моим Творцом,

И что грешный называю

Беспорочного Отцом.

Покажи мне путь к спасенью,

В сердце утверди закон,

Ухо приклони к моленью

И услышь мой тяжкий стон!

Всю надежду полагаю

На тебя, всещедрый Царь,

И всегда к Тебе взываю,

Не надеяся на тварь.

Боже, Ты меня не остави,

Коль оставил человек,

И от бед меня избави,

И храни меня во век!

Не на то даны дни века,

Чтоб друг друга нам губить;

Человеку человека,

Творче, Ты велел любить.

К этому же разряду псальм можно отнести псальмы: «Жертву Богу приношу, благодати я прошу: Господи, помилуй создание Твое», и плач Иосифа, начинающийся словами: «Кому повем печаль мою»⁷¹.

Все эти псальмы, можно сказать, только примиряют человека с земными печалями и бедствиями; за то другие псальмы советуют забывать прелести мира сего и не прилепляться к ним, и советы свои мотивируют Божиим наказанием, какое неминуемо постигнет грешников, и мыслию о смерти и последнем суде. Вот отрывки некоторых из сего рода псальм:

Чу уныло завывает

Томный звон колоколов!

Знать родного провожают,

Спать в долину средь гробов.

От смерти ближнего певец переносятся мыслию к своей собственной смерти:

И за мною смерть с косою

Ходит бодренно, не спит.

Она ходит, назирает,

Чтобы снять с кого главу.

Она с бедного снимает

И богатых нещадит...

Так на чтож я суечуся,

Когда участь такова,

Когда в землю возвращуся,

Как суха – суха трава?

Другая псальма начинается таким образом:

Увы плачевно провожаю

Жизнь мою на свете сем,

Рай, блаженство забываю

И всея красоты в нем.

Я предал себя забавам,

Подражаю суетам,

И злодейским своим нравом

Жизнь мою в грехах веду.

Между тем за всяким человеком смерть крадётся, как тать, чтобы нечаянно похитить его жизнь:

Как класы пожинает

Вельможей и царей,

Как ветки посекает

От века смерть людей.

Ни златом, ни дарами

Её не обольстишь;

Ни тёплыми слезами

Возможно умолить;

Ни царские палаты,

Ни воинский булат,

Ни лук, ни меч, ни латы

От ней не защитят.

В пещере ли мне скрыться,

Где свету не видать, –

От смерти не сокрыться,

Никак не избежать.

От смертных я родился,

Мне должно умереть.

Что в жизни? Чем ни льститься, –

Все должен я презреть,

И я умру, о Боже!

Как бренный человек:

Гроб телу будет ложе,

А духу иной век.

Самый исход души из тела и посмертный суд на том свете описывается в следующей канте:

С другом я вчера сидел,

Ныне к смерти мой придел.

О горе мне великое!

Плоть мою во гроб кладут,

Душу же на суд ведут.

О горе мне великое!

За тем описываются результаты Божиего суда:

Милости не будет там,

Не помилован я сам.

Душа, осужденная на мучение, проходит мимо царства небесного:

Мимо царства прохожу,

Слёзно плачу и кричу:

О горе мне великое!

Образ страшного суда представляет собою всемирный потоп, который составляет содержание особой псальмы:

Потоп страшный умножался,

Народ, видя, испужался.

Гнев идёт, и проч.⁷²

В виду тленности мирских благ и страха будущих мучений, некоторые псальмы рекомендуют стоять в этой жизни на страже креста Христова:

Пребуди при кресте Иисуса,

О бедная душе моя!

Да в день тяжкого искуса

Не помрачится мысль твоя.

Ты в юдоли сей пустыни

Не безопасна никогда.

Воюй же со врагами ныне,

Чтобы стяжать венец тогда,

Когда ты верой и любовью,

И скорбью на путях креста,

Омытая заветной кровью,

Покой заслужишь от Христа. –

Бодрствование на страже спасения частнее определяется различными подвигами, особенно пустынно-жительством:

Я в пустыню удаляюсь,

От мирских бегу сует,

Тою мыслью утешаюсь,

Что спасенья в мире нет, и проч.

Другая псальма говорит о том, как –

Советалася свята братья

Во един тайный совет

о том, чтобы угодить Богу, как она удалялась в пустыню и зарывалась здесь рудожелтыми песками. Третья канта в пример пустынно-жителей указывает на Варлаама и Иоасафа и начинается словами:

Из пустыни старец

В царский дом приходит,

Он с собой приносит

Камень драгий, и проч.⁷³

Немаловажным поощрением к подвигам покаяния и спасения является в псальмах раскрытие евангельской притчи о заблудшей овце, которую пастырь отыскал, взял на рамо и принёс к отцу своему:

Где ты, агница, сокрылась,

Та, которую люблю,

И от пастыря отлучилась?

О душе её скорблю.

Агница моя, найдися,

Пастырь ищет твой тебя,

И к тому ты возвратися,

С неба сшел кто за тебя!

Агница моя не внемлет,

Дальше от меня бежит;

Но как пастырь её не дремлет,

О душе её скорбит!

Вы, луга, леса и речки,

Рцыте вашему творцу,

Невидали ли овечки,

Где овечку я сыщу?

Чем ближе мысль странников касается заслуг Искупителя, тем она становится успокоительнее и торжественнее. Душа, вкусившая сладости бесценных заслуг Искупителя, хочет войти во внутреннее, таинственное общение с Ним и иметь Его своим вождём и руководителем жизни:

Бесценный мой Спаситель,

Приди царём в мой дом!

Ты, Бог, будь в нём властитель,

Душе Ты будь вождём!

Познал я уязвлённый

Твою любовь к себе.

О, сколь Ты благ, бесценный,

Сколь счастлив я в Тебе!

В Тебе когда бываю,

Всего земного чужд;

Весь в небо улетаю,

Ни в чем не знаю нужд.

Очень часто также можно услышать от странников известный гимн:

Коль славен наш Господь в Сионе и проч.

К этому же роду хвалебных, торжественных кант можно отнести хвалебную канту Богородице:

На горах Сионских

Завет положен, и проч.⁷⁴

Наконец, есть канты, воспевающие блаженство праведных на небесах и обители Христовы, как напр. канта, начинающаяся словами:

Грядите вы, невесты,

В чертоги небесны и проч.

Вот круг страннических псальм и кант, слышанных нами в разные времена от странников и частию записанных нами на память, частию заимствованных из двух имеющихся у нас небольших страннических сборников псальм и кант. Чтобы дать им более полную и верную оценку, скажем несколько слов об их происхождении.

И так, на родину!.. Кругом сверкает море

И манит свежестью лазурного пути;

А мне так тяжело... в душе печаль и горе,

И больно мне сказать последнее «прости»!

* * *

Кому прости!? Тебе, святая Палестина,

Тебе, носившая пророков и Христа!

От детских лет к тебе влекла меня, как сына

К далёкой матери, любимая мечта.

* * *

И вот свидание продлилось больше года,

И вот прощание настало для меня:

Зачем же горько так гляжу я с парохода?

В душе печаль... о чём? боюсь сознаться я.

* * *

И нет печали той ни выхода, ни меры...

Болит душа моя, остывшая от лет...

Как мало в ней и здесь святой любви и веры!

Как горько прав был ты, великий наш поэт!⁷⁵

* * *

Вот целый долгий год рисуется мне смутно,

Как эта длинная песчаная коса:

Ни домика на ней, ни зелени уютной,

Лишь пятна тёмные бросаются в глаза.

* * *

И ту морская ширь как будто поглощает,

И ту вот наконец теряю из очей:

Вот так и жизнь меня охватит, забросает,

И палестинский год замрёт в немного дней...

* * *

Гляжу на край святой с единой малой данью

С любовью перед ним, с печалью о себе...

Уж море между нас лежит широкой гранью, –

Увидимся ль ещё? И в лучшей ли судьбе?

* * *

Ах, зыбь душевная сильней, чем зыбь морская!

Вздыхая, каяся, томительно скорбя,

И, может быть, на век святыню покидая,

Последнее «прости» твержу я про себя.

* * *

Прости, ещё прости! прощаюсь час целый

И всё от берега отвесть не в силах глаз,

И чуть заметные священные пределы

Целую мысленно ещё единый раз.

* * *

Порой, за дальние смеющия её горы,

Туда, где высится великих тайн град,

Ещё летят мои тоскующие взоры,

Ещё бы пасть пред ним, заплакать был бы – рад.

* * *

Хоть вера шепчет мне, что вся земля – Господня,

И духом, истиной найдёшь Его везде;

Но сердце бедное одно твердит сегодня,

Что гроба Господа другого нет нигде.

* * *

И весь священ. край, в прощальное мгновенье,

Наводит на сердце угрюмостью своей

Такую грусть-тоску, такое умиленье,

Что лучше многих благ и радостей людей...

* * *

Благослови ж меня, незримый ангел края,

Благослови, прости, любовию покрой!

О, много-много раз, живя и умирая,

Твой Иерусалим я вспомню всей душой.

* * *

И ныне, из святынь земли светлосиянной,

Как часто всходят мне на память и уста,

Бак ясно видятся душе моей туманной

Голгофа тихая и светлый гроб Христа!

* * *

И всё, что свято в ней, что время охладило,

Теперь – далёкое – так празднично горит,

Все больше прежнего и радостно и мило,

И пред душой моей евангельским глядит.

* * *

К вам мой последний клик, сердца мне дорогие,

Иерусалимские, далёкие друзья:

Когда пошлёт вам Бог моления благие,

У гроба Господа вы вспомните меня!

Вот Патмос!.. Вдали над водой

В тумане прозрачном восстали

Бугры с обнажённой главой,

Отвесные яркие скалы.

Печально глядят свысока

Остатки селенья и храма,

Лишь кой-где в крутые бока

Цепляется зелень упрямо.

Где люди? где жизнь? Ничего

Не вижу на нём с отдаленья,

И только былое его

Несёт мне живые виденья:

На берег сей дикой земли

Свершители царского слова

Однажды в ладье привезли

И бросили друга Христова.

Но горя апостол не знал,

Гнездился орлом по вершинам,

О Друге своём вспоминал

И жил Иисусом единым,

И, Им вдохновенный, он там

Грядущие тайны уведал

И словом возвышенным нам

Своё «Откровение» предал.

Он в ссылке любовью дышал

И лицам знакомого круга

Всегда говорил и писал:

«О, дети! любите друг друга»!

И верный себе каждый миг,

Скиталец сей необычайный

И вечность любовью постиг,

И понял предвечные тайны.

Однажды, там «в духе он был»

И, полный восторга святого,

Торжественно он возгласил:

«Въ нача́лѣ бѣ Сло́во»...

С. Пономарев

В Средиземном море.

Май 1874 г.

Различие между греко-российскою православною и западною римскою Церковью в учении о святейшем таинстве Евхаристии состоит в следующих пунктах: 1) православная Церковь учит, что в таинстве Евхаристии должно употреблять хлеб квасный⁷⁶, а Церковь западная употребляет хлеб опресночный⁷⁷; 2) православная Церковь верует и учит, что преложение хлеба и вина в истинное тело Христово и истинную кровь Христову совершается действием Духа Святого тогда, когда священнодействующий, по произнесении слов самого Господа, изречённых Им при установлении таинства Причащения, именно: пріимите, ядите: сіе есть Тѣло Мое, – пійте отъ нея вси: сія есть кровь Моя новаго Завѣта⁷⁸, особенною молитвою Церковною призывает Святого Духа на предлежащие дары и, благословляя их, говорит «и сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего; а еже в чаши сей честную кровь Христа Твоего, преложив Духом Твоим Святым⁷⁹»; а Церковь западная учит что пресуществление предложенных даров бывает во время самого произнесения слов Господних: приимите, ядите: сие есть Тело Мое... и сия есть Кровь Моя⁸⁰; 3) наконец, православная Церковь заповедует приобщать Таин Христовых каждого верующего под обоими видами, т. е. под видом хлеба и вина⁸¹; а Церковь римская не позволяет этого никому, кроме священнодействующих; прочих же верующих она повелевает приобщать только под видом хлеба⁸².

Такое различие в учении православной и римской Церкви хотя касается не самой сущности таинства Св. Евхаристии, но во всяком случае оно не маловажно, потому что Евхаристия есть величайшее из таинств христианских, в котором и малейшая неточность и нововведение не должны иметь места. Посему между учителями восточной и западной Церкви происходили сильные прения касательно этого предмета – всякий раз, как только какой-нибудь случай вызывал на это тех и других. В наше время споры эти умолкли; но так как разногласие продолжается, то необходимо знать сущность спорного дела и, по крайней мере, для себя решать подобные вопросы со всею основательностью.

I) На каком хлебе должно совершать святейшее таинство Евхаристии!

Мы знаем, что в первенствующей и во всей древней христианской Церкви таинство Св. Причащения совершалось на хлебе квасном. Это известно как из самого образа совершения сего таинства в то время, так и из прямых свидетельств об этом св. отцев Церкви и писателей церковных.

В древней Церкви не приготовляли особенного хлеба и вина для св. таинства Причащения; но, обыкновенно, брали для этого части от народных приношений, ибо тогда был повсеместный обычай – приносить к алтарю Христову хлеб и вино. Верующие приносили их в большем или меньшем количестве, смотря по тому, кто сколько мог и хотел. Из этих приношений отделялись части для служителей алтаря и бедных и, кроме того, устроились вечери любви, на которых богатый делился своим приношением с бедным, и все вместе вкушали от священной трапезы⁸³. Во времена апостольские эти вечери не отделялись от самого причащения. Св. апостол Павел, обличая злоупотребления в этом случае Коринфских христиан, пишет к ним так: сходящимся вамъ вкупѣ, нѣсть Господскую вечерю ясти: кійждо бо свою вечерю предваряетъ въ снѣде­ніе, и овъ убо алчетъ, овъ же упивается. Еда бо до­мовъ не имате во еже ясти и пити; или о Церкви Божіей нерадите, и срамляете неимущія; что вамъ реку; похвалю ли вы о семъ; не похвалю. Азъ бо пріяхъ отъ Господа, еже и предахъ вамъ, яко Господь Іисусъ въ нощь, въ нюже преданъ бываше, пріемъ хлѣбъ, и благодаривъ преломи, и рече: пріимите, ядите: сіе есть Тѣло Мое, еже за вы ломимое: сіе творите въ Мое воспоминаніе. Такожде и чашу, по вечери, гла­голя: сія чаша, новый завѣтъ есть въ Моей крови: сіе творите, елижды аще піете, въ Мое воспомина­ніе. Елижды бо аще ясте хлѣбъ сей, и чашу сію піете, смерть Господню возвѣщаете, дóндеже пріи­детъ. Тѣмже иже аще ястъ хлѣбъ сей, или піетъ чашу Господню недостойнѣ, повиненъ будетъ тѣлу и крови Господни. Да искушаетъ же человѣкъ себе, и тако отъ хлѣба да ястъ, и отъ чашгі да піетъ⁸⁴. Из этих слов апостола Павла ясно видно, что верующие причащались святых даров Христовых, уготованных священнодействующим из их же собственного приношения. Обычай этот долго существовал в древней Церкви; на него указывают св. отцы и писатели Церкви различных времён. Так, после св. Иустина Мученика⁸⁵ и Тертуллиана⁸⁶, в третьем веке св. Киприан ясно указывает на него в творении своём «о труде и милостыне», обличая в нём некую богатую жену, которая, приходя в храм и причащаясь Таин Христовых, не приносила ничего к алтарю Христову: «Ты, говорит он, приемлешь часть жертвы, которую принёс бедный»⁸⁷. В четвёртом веке блаженный Августин почти теми же словами говорит о том же предмете. Увещевая народ к усердию в приношениях Церковных, он говорит: «кто может делать приношения к алтарю и не делает, тому надобно стыдиться, когда он приобщается от чужого приношения»⁸⁸. В древнем жизнеописании св. Григория Двоеслова, которое надобно относить, по крайней мере, к концу шестого века, встречается не менее ясное свидетельство о таком же обычае в Церкви того времени; в нём приводится замечательное сказание о некоей женщине, которая, при причащении, услышав от св. Григория слова: тело Господа нашего Иисуса Христа и проч., не могла воздержаться от улыбки, и на вопрос Святителя о причине такого неблаговременного смеха отвечала: «я этот хлеб приготовила собственными руками, а ты говоришь, что это – тело Христово»⁸⁹. Из этих свидетельств видно, что в таинстве св. Евхаристии всегда употребляем был хлеб квасный. Приношения верующих к алтарю Христову, очевидно, состояли из того хлеба и вина, которые каждодневно употреблялись в пищу и питие. Если б верующие должны были приготовлять для этого особенный хлеб, то на это было бы непременно правило Церковное; но такого правила нигде не находим. Притом, во времена гонений на Церковь Христову, когда литургия совершалась не в определённое время, а тогда, когда это было возможно, нельзя и предполагать особенных приношений для Церкви: каждый представлял то, что имел, т. е. квасный пшеничный хлеб, бывший во всеобщем употреблении, и, у кого было, виноградное вино.

Такое заключение, и само по себе ясное и неоспоримое, подтверждают ещё свидетельства св. отцев Церкви. Так, например, св. Амвросий Медиоланский, говоря о таинстве св. Причащения, представляет следующее возражение: «ты, может быть, скажешь: мой хлеб есть хлеб обыкновенный? – Но он называется таким до произнесения таинственных слов»⁹⁰. А св Епифаний Кипрский, говоря о ереси евионитов, замечает, как особенность, употребление у них опресноков⁹¹. В жизнеописании римских первосвященников Мельхиада и Сириция находят, что в Риме самое таинство Евхаристии именовалось иногда просто fermentum, что значит – хлеб квасный⁹².

Итак, в древней Церкви таинство Евхаристии всегда и везде совершалось на квасном хлебе. Обычай этот, как мы видели, ведёт своё начало от времён апостольских. Но почему св. апостолы совершали св. Евхаристию на квасном хлебе? Чьим примером руководствовались они в этом священном деле? Без сомнения, примером самого Господа Иисуса Христа, из пречистых рук Которого они в первый раз приняли и вкусили Его истинное тело и истинную кровь под видом обыкновенного хлеба и вина. Об этом ясно свидетельствует св. евангелист Иоанн, точнее других евангелистов обозначивший время совершения тайной вечери Господней. Приступая к описанию вечери Господней и бывшему на ней омовению ног, он говорит, что это было прежде праздника Пасхи⁹³. В самом описании вечери св. евангелист замечает одно обстоятельство, из которого ясно видно, что в тот день Иудеи ещё не совершали свою Пасху. Когда Спаситель, разумея предательство Иуды, сказал ему: друже, еже твориши, твори скоро⁹⁴, и предатель удалился потом с вечери, то апостолы подумали, что Господь повелел ему купить, что нужно, для праздника⁹⁵. След., тогда ещё готовились к празднику, а самого праздника не было. В праздник Иудеи не могли ни покупать, ни продавать. Приведши Иисуса Христа на судилище Пилата, Иудеи, по замечанию св. евангелиста Иоанна, не вошли в претор, да не осквернятся, но да ядят Пасху⁹⁶, а это уже было на другой день вечери Господней. День этот, день страдания Господня, св. евангелист называет пятком пасце, παρασκευὴ τοῦ Πάσχα⁹⁷, т. е. приготовительным к пасхе: значит, в этот только день вечером должно было совершать Пасху. Следующую за тем субботу он именует днём по преимуществу великим: бе бо велик день тоя субботы⁹⁸. Почему же так? Очевидно потому, что суббота совпадала с пасхою, ибо вечер пятка принадлежал субботе. Все это показывает, что Господь совершил последнюю вечерю с учениками своими днём прежде, чем Иудеи совершали тогда свою Пасху, почему на этой вечери, как ещё не пасхальной, несомненно был хлеб квасный.

Здесь не бесполезно будет обратить внимание на самое название хлеба, послужившего к совершению таинства Причащения на вечери Господней. Хлеб сей именуется на греческом языке ἄρτος⁹⁹. Но пасхальный хлеб Иудеев нигде так не называется в св. Писании; его исключительное, единственное наименование – ἄζυμος – опреснок, почему и самые дни пасхальные именовались опресночными¹⁰⁰. Словом же ἄρτος всегда означается хлеб квасный. Греки, без сомнения, лучше всех могли знать смысл этого слова: посему-то они и указывали римским богословам на употребление этого слова в Евангелии, как на одно из сильнейших доказательств защищаемой ими истины. – Итак, православная Церковь, употребляя в таинстве Евхаристии хлеб квасный, основывается на предании апостольском и всей древней Церкви Христовой, и на примере самого Господа Иисуса Христа.

Обычай совершать таинство св. Евхаристии на опресноках есть нововведение в Церкви западной. Так как до XI века не было спора о нём, то весьма вероятно, что он не был там всеобщим и узаконенным правилами ранее десятого или даже одиннадцатого века. Употребление опреснок в таинстве Евхаристии встречаем первоначально только у еретиков, именно у последователей Евиона, еретика 1 века, и других неправых ревнителей иудейства, которых обличал Епифаний Кипрский. Вероятно, от евионитов употребление пресного хлеба при литургии заимствовано арианами и аполлинаристами, коих заблуждения имеют много сходного с заблуждением евионитов. Арианами и аполлинаристами употребление опресноков введено сперва в некоторых местах востока, а потом и на западе, – первоначально при дворе Карла, а потом и в Риме, где в 800 году они были с ним во время его коронования. Не противореча этому, объясняют начало опресноков у некоторых христиан и писатели западные. Бона пишет: «в употреблении опресноков согласны с Латинянами Марониты и Армяне. Марониты говорят, что сей обычай их есть древнейший, но начало его указать не могут. Об Армянах мнения различны. Некоторые говорят, что Григорий великий, первый просветитель и патриарх Армении, отправясь в Рим вместе с Тиридатом, Армянским царём, обращённым в христианство, для заключения союза, там узнал об употреблении опресноков и предал оное своей Церкви. Истинно или нет это повествование, но за верное должно полагать, что тогда римская Церковь ещё не употребляла опресноков. Другие догадываются, что обычай такого употребления первоначально приняли те, кои последовали евтихианам, исповедуя сим приношением одно естество во Христе, поскольку опреснок не имеет никакого соединения. Из истории армян видно также, что они около времён VI вселенского собора начали приносить пресный хлеб и вино без воды, как бы в знак отделения своего от Церкви вселенской. Спустя почти четыре века после VI вселенского собора возник спор между Греками и Латинянами о хлебе пресном и квасном». Вопрос о хлебе квасном и пресном в то время, когда римские первосвященники имели с патриархом константинопольским Фотием прения, не остался бы без внимания. Патриарх Фотий обличал западных епископов во многих нововведениях: опустил ли бы он без замечания такое нововведение, каково употребление опресноков в пресвятейшем таинстве Евхаристии? Михаил Керулларий первый восстал против этого нового обычая; посему, надобно думать, что обычай этот в его только время принят был на Западе за правило. Так думают некоторые и из самых западных писателей, более других беспристрастные исследователи древностей христианских. Кардинал Бона весьма правдоподобно объясняет и самое происхождение опресноков. Так как, говорит он, народ не приобщался уже так часто, как было в древние времена, и не делал приношений к алтарю Христову, то начали употреблять весьма немного хлеба для таинства Евхаристии, и приготовление оного поручили лицам, принадлежащим к клиру церковному. поскольку же приготовление опресночного хлеба гораздо легче и удобнее, чем хлеба квасного, особенно в малом количестве, то и начали употреблять, вместо квасного хлеба, опресноки¹⁰¹. Конечно, это нововведение не вдруг распространилось. Однакож восточные отцы церкви только в XI веке узнали об нём и начали укорять за него Латинян. Но так как западные первосвященники не любили уступать никому и считали как бы унижением для себя – исправлять нравы и обычаи подвластных им Церквей, по замечаниям греческой Церкви, то, вместо уничтожения нового и ни на чем не основанного учения или обычая, они начали оправдывать его, и таким образом делали повсеместным и как бы законным. Так было при появлении учения об исхождении Святого Духа и от Сына; так же, по всей вероятности, случилось и при введении опресноков.

Защищая новый обычай употребления опресноков при таинстве св. Евхаристии, западные богословы ничем не могут оправдать его введения и узаконения. Посему то являлись и на западе люди, более добросовестные, которые осмеливались порицать нововведение опресноков¹⁰²; только голос их не был слышен. В позднейшие времена, когда изучение древностей христианских лучше всякого другого способа начало служить к определению правоты или неправоты обычаев разных Церквей, западные учёные не могли не сознать незаконности употребления опресноков в Евхаристии; но уже не хотели отказаться от него, продолжая доказывать или его законность, или, по крайней мере, безразличие по отношению к сущности св. Евхаристии. Так остаётся дело и доселе.

II) Когда и как совершается преложение хлеба и вина в таинстве Евхаристии в истинное тело Христово и в истинную кровь Христову?

В литургии православной Церкви, непосредственно за благодарственною молитвою Богу о всех Его благодеяниях роду человеческому, особенно же о величайшей, несравненной, неисповедимой Его милости к нам, явленной в искуплении нас грешных бесценною кровью Господа нашего Иисуса Христа, следует воспоминание об установления таинства Евхаристии, с произношением самых слов установления: приимите, ядите: сие есть тело Мое; пийте от нея вси: сия есть кровь Моя, – а за тем молитва о ниспослании Духа Святого и преложении предлежащего хлеба и вина в истинное тело и истинную кровь Христову: «и сотвори убо хлеб сей честное тело Христа твоего, аминь, а еже в чаши сей честную кровь Христа Твоего, аминь, преложив Духом Твоим Святым, аминь, аминь, аминь». Молитва священнодействующего сопровождается благословением даров – знамением крестным, и в сие то время, как несомненно верует православная Церковь, на предлежащие дары нисходит Дух Святый и прелагает их в истинное тело и истинную кровь Христову, так что после сего остаются только виды хлеба и вина¹⁰³. В литургии римской Церкви нет сей молитвы о преложении даров; она учит, что преложение даров совершается во время произнесения священнодействующим слов Господних: приимите, ядите: сие есть тело мое... и потом: пийте от нея вси: сия бо есть кровь моя и проч. Православная Церковь и в этом случае неуклонно следует первенствующей Церкви; а учение римской Церкви есть опять нововведение и, при том, совершенно не основательное.

Что Церковь православная в образе освящения даров неуклонно следует первенствующей Церкви Христовой, это видно из древнейших литургий, сохранившихся до нашего времени, и из отеческих свидетельств о сем предмете.

В постановлениях апостольских излагается древнейшая литургия во всей полноте её, и там, после благодарственной молитвы Богу за все Его щедроты и милости к человеку, находится следующая молитва: «поминая все, что Он (Господь наш Иисус Христос) претерпел за нас, благодарение приносим Тебе, Боже всемогущий, не елико долженствуем, но елико можем, и заповедь Его соблюдаем. Ибо Он в ту ночь, в которую был предан, приявши хлеб святыми и непорочными руками Своими и воздвигши очи к Богу и Отцу своему, преломил и дал апостолам, говоря: сие есть таинство Нового Завета; приимите от него, идите: сие есть тело Мое, за многия ломимое, во оставление грехов. Подобно и чашу с вином, растворивши водою, освятил и дал им, говоря: пийте от нея вси, сия бо есть кровь Моя, за многия изливаемая, во оставление грехов. Сие творите в Мое воспоминание. Поминая убо страдания Его и смерть, и воскресение из мертвых, и восшествие на небо, равно и второе Его пришествие, в которое Он приидет со славою и властию судити живым и мертвым и воздати комуждо по делом его, Тебе, Царю и Богу, хлеб сей и чашу сию приносим, по заповеди Его, благодарение Тебе воздавая чрез Него же, поскольку Ты удостоил нас стати пред Тобою и священствовати. И молим Тебя, неоскудный Боже, милостиво воззри на дары сии, предложенные пред Лицем Твоим, и благоволи в них в честь Христа Твоего, и на жертву сию посли Духа Твоего Святого, свидетеля страданий Господа Иисуса, да соделает хлеб сей телом Христа Твоего и чашу сию кровию Христа Твоего, да причащающиеся Его утвердятся в благочестии, сподобятся отпущения грехов, свободятся от диавола и греха его, исполнятся Духом Святым, соделаются достойными Христа Твоего, и обрящут жизнь вечную, примирившись с Тобою, Боже всемогущий»¹⁰⁴. Подобные молитвы есть во всех древнейших литургиях, с различием между ними в одних только словах; слова же освящения даров почти одни и те же во всех этих молитвах¹⁰⁵. Отсюда очевидно, что св. апостолы, первые строители тайн Божиих, совершали освящение даров не чрез одно только воспоминание Божественного установления св. таинства Причащения и повторение слов Иисуса Христа: приимите, ядите и проч., но и чрез призывание животворящего Духа Божия на дары сии. Все литургии, несомненно, происходят от св. апостолов, хотя письменно изложены они уже после времён апостольских. Некоторые из них, как напр. литургия св. Апостола Иакова, брата Господня по плоти, первого епископа Иерусалимского, и св. апостола и евангелиста Марка, по преданию, даже написаны самими апостолами, под именами которых они и известны¹⁰⁶. Будучи совершенно согласны между собою касательно существенных пунктов своих, древние литургии тоже согласие представляют и в отношении ко времени и образу освящения даров. Следовательно, в наших литургиях св. Василия великого и св. Иоанна Златоустого, которые также древни, как и прочие, – или, лучше сказать, которые суть одна и та же литургия, которую совершали сами апостолы и потом предали преемникам, по званию священства Христова, с различием только в несущественных принадлежностях, – чин освящения даров есть чин апостольский. Напротив, в римской литургии, в которой нет слов призывания Святого Духа на дары, сделано опущение или исключение из сего древне-апостольского чина.

В писаниях отеческих также находим множество свидетельств в подтверждение этой истины. Опуская те из них, которые менее других ясны, приведём самые очевидные и вразумительные для каждого. Св. Кирилл Иерусалимский в тайноводственных поучениях своих говорит: «хлеб, уготованный для таинства Евхаристии, после призывания св. Духа, не есть уже более хлеб обыкновенный, но тело Христово¹⁰⁷». И ещё: «освятивши себя сими духовными песнями, мы молим человеколюбивого Бога, чтобы Он послал Духа Святого на предложенные дары, да соделает хлеб телом Христовым, а вино – кровию Христовою¹⁰⁸». Св. Василий великий в книге своей о святом Духе, доказывая важность священного предания, говорит между прочим: «кто из святых оставил нам в письмени слова призывания, произносимые при освящении Евхаристии и чаши благословения¹⁰⁹»? Блаженный Феодорит в одном из разговоров своих ещё яснее говорит о том же предмете, именно: «как ты называешь приносимый дар, прежде чем священник совершит призывание (πρὸ τῆς ἱερατικῆς ἐπικλήσεως)? – Пищею из таких-то семян... А после освящения как называешь это? – Телом Христовым и кровию Его¹¹⁰». Св. Амвросий Медиоланский в трактате о вере пишет; «всякий раз, как приемлем тайны, которые таинственною силою священной молитвы прелагаются в тело и кровь, мы возвещаем смерть Христову¹¹¹». Блаженный Иероним главною обязанностью священников поставляет совершать молитвами таинство тела и крови Христовой¹¹².

На чём же, после этого, думают основывать римские богословы своё учение об освящении даров повторением слов Господних: приимите, ядите и проч?.. Минуя св. Писание, западные богословы в этом случае основываются первее всего на своих заключениях, выводимых ими из примера самого Господа, Учредителя святейшей Евхаристии, и из понятия о силе и значении слов Его: приимите, ядите и проч., т. е. они утверждают, что на самой вечери Господней обыкновенные хлеб и вино преложены в истинное тело и истинную кровь Христову сими словами Иисуса Христа¹¹³, и что никакие другие слова не могут иметь такой же силы и значения в сем таинственном и высочайшем священнодействии¹¹⁴.

Но если св. апостолы, руководимые Духом Святым, составили Божественную литургию по примеру самого Господа и Спасителя, в чем нет никакого сомнения, то таинственный порядок самой вечери Господней надобно объяснять по преданию апостольскому, т. е. надобно верить, что таинство преложения хлеба и вина в тело и кровь Христову уже совершено было, когда Господь подал то и другое ученикам своим и сказал: приимите, ядите и проч. – В самом деле, это не только не противоречит повествованию святых евангелистов о последней вечери Господней, но даже основательно и справедливо может быть подтверждаемо оным. Св. евангелист Матфей так описывает установление св. таинства причащения: ядущимъ же имъ, пріемъ Іисусъ хлѣбъ, и благословивъ преломи, и даяше ученикомъ, и рече: пріимите, ядите: сіе есть тѣло Мое. И пріемъ чашу, и хвалу воздавъ, даде имъ, глаголя: пійте отъ нея вси: сія бо есть кровь Моя новаго завѣта, яже за многія изливаема, во оставленіе грѣховъ¹¹⁵. Отсюда видно, что раздаянию св. Евхаристии предшествовало благословение хлеба и вина и благодарственная молитва к Богу Отцу. – Не силою ли этого благословения и молитвы и совершилось самое освящение хлеба и вина и преложение их в тело и кровь Христову? Так, без сомнения. Посему-то св. апостол Павел чашу причащения называет чашею благословенія: чаша благословенія, юже благословляемъ, не общеніе ли крове Христовы есть¹¹⁶, указывая тем на самый способ, которым Господь преложил вино в кровь свою. Чтоб ещё яснее видеть основательность такого заключения, прочитаем священное повествование о той же вечери Господней св. евангелиста Марка: и ядущимъ имъ, говорится в Евангелии от Марка, пріемъ Іисусъ хлѣбъ, и благословивъ преломи, и даде имъ, и рече: пріимите, ядите: сіе есть тѣло Мое. И пріимъ чашу, хвалу воздавъ, даде имъ: и пиша отъ нея вси; и рече имъ: сія есть кровь Моя новаго завѣта, за многи изливаема¹¹⁷. В этом повествовании замечательно для нас особенно то, что Господь, подав чашу св. апостолам своим, сказал им: сия есть кровь Моя и проч. тогда, когда они вси пиша отъ нея. Не ясно ли отсюда, что таинство преложения хлеба и вина совершилось прежде раздаяния их апостолам, и прежде произнесения Иисусом Христом вышеозначенных слов: ядите... пийте? Если возразят, что св. евангелист Марк неточно обозначает порядок события, то мы должны иметь самые ясные доказательства на это от возражающих, чтоб приписать какую-нибудь силу этому возражению. Но где найти такие доказательства? Читая св. Евангелие от Марка, замечаем в нём, как одно из главных, отличительных свойств его, особенную точность в обозначении самых частных предметов повествования¹¹⁸.

Итак, в Евангелии не только нет основания для учения римской Церкви о времени пресуществления даров, но есть прямое почти обличение несправедливости оного. Что же касается до учения православной Церкви об этом предмете, то оно не требует и доказательств справедливости своей, будучи основано не на каких-либо выводах или заключениях, а на прямом и ясном предании св. апостолов, которые составили чин священной литургии по примеру самого Господа, вечерявшего с ними. Иисус Христос заповедал им творить, в Его воспоминание, тоже самое, что Он совершил тогда пред ними и для них и они, соблюдая заповедь Его, действительно воспоминают в литургии, пред освящением даров, неизмеримые и неисчислимые благодеяния Его к роду человеческому, воспоминают, как Он сам приобщал их пречистого тела и пречистой крови своей, а потом молятся, чтоб тоже таинство совершилось и на предложенных дарах, т. е. чтоб предлежащие хлеб и вино преложились, силою и действием Духа Святого, в истинное тело Христово и истинную кровь Христову. И как Спаситель совершил таинство благословением и молитвою, так и они к молитве присовокупили благословение, при освящении даров Евхаристии. Таким образом, что было на вечери Господней, тоже повторяется и теперь в литургии православной Церкви, преданной от святых апостолов, именно, повторяются благословение и молитва освящения даров, повторяются и слова Спасителя, сказанные св. апостолам при раздаянии освящённых Им даров, с тем только различием, что Господь наш, по молитве и благословении, желая открыть таинство апостолам, рек: приимите, ядите и проч.; ныне же священнодействующий, прежде вспоминает пред Богом Отцом все строение Сына Его о спасении человеков, тайную вечерю и слова, произнесённые Им на вечери, а потом молится, призывает Святого Духа, благословляет хлеб и вино знамением честного креста, произнося к Богу Отцу: «и сотвори убо хлеб сей» и проч.

Говорят: могут ли иметь слова человеческие такое великое значение и такую силу, чтобы ими совершилось величайшее таинство Евхаристии, и как можно предпочитать их словам Господа? Но слова призывания в нашей литургии, конечно, не сами по себе имеют такую силу, чтоб служить к совершению святейшего таинства Евхаристии, да и никакое слово, само по себе, не может иметь такого значения. Таинство совершается потому, что Господь Сам даровал избранным лицам право и власть священнодействовать и призывать Духа Святого, и обетовал несомненно благодать преложения хлеба и вина в тело и кровь Свою. Какие бы слова ни произносил человек, необлечённый сею властию, таинство не совершится; но кто поставлен от Бога на такое служение, чтоб быть строителем тайн Божиих, тот совершает эти тайны и словом, и делом; и его слова и действия сильны потому, что законны, что происходят от него по воле Божией, а не по его собственному произволу, что он облечён властию свыше совершать священнодействия. С другой стороны, слова призывания в литургии не измышлены кем-нибудь, а преданы апостолами; слово же апостольское есть слово Духа Святого, научившего всему первых строителей тайн Божиих. Нет нужды, что молитва церковная, при освящении даров, не во всех древних литургиях читается совершенно одинаково: различие здесь не касается самого смысла и духа молитвы, но состоит только в словах и выражениях, а потому нисколько не подвергает сомнению Богодухновенности означенной молитвы. Наконец, слова призывания в литургии находятся в соответствии не словам самого Господа, изречённым Им при раздаянии св. Евхаристии апостолам, а Его благословению и молитве, которые совершил Он над хлебом и вином, претворяя их в тело и кровь Свою, как мы показали это выше. Следовательно, их подлежало бы сравнивать, если бы то было возможно, с тем призыванием, которым Господь совершил таинство, а не с теми словами Его, которые Он изрёк при раздаянии освящённых даров своих. Но Господь, по выражению св. отцев, «тело свое и кровь неизреченными призывании совершил»¹¹⁹, «неизреченными словесы тогда преложение сотворил»¹²⁰. Ни в евангелии, ни в писаниях апостольских нет ни одного из сих Божественных словес. Кто же, после этого, кроме апостолов, мог преподать чин совершения святейшей Евхаристии? Они и преподали его, и православная Церковь строго и свято хранит его.

Западные богословы искали и в отеческих писаниях подтверждения своему учению о времени пресуществления даров, и находили места, по-видимому, благоприятствующия им. Но так как смысл этих мест, по большей части, не ясно определён, то на них единственно основываться невозможно. Они, напр., ссылаются на одно место из бесед св. Златоуста. Выписываем его вполне. «Не человек творит предлежащие дары телом и кровию Христовою, но сам распятый за нас Христос. Устами священника произносятся слова: сие есть тело Мое, а силою и благодатью Божиею освящаются дары. И как тот глас божественный, который Он изрёк некогда (первым человекам): раститеся и множитеся, и на полняйте землю (Быт.1:28), хотя изречён однажды, но никогда не престаёт сообщать силу природе нашей к чадорождению: так и сие слово, хотя сказано однажды, но, на всех трапезах церковных, от того времени доселе, и даже до будущего пришествия Его, соделывает и будет соделывать жертву священною и спасительною»¹²¹. Если бы у святого Златоуста находилось одно только это место касательно рассматриваемого нами предмета, то можно было бы подумать, что Он имел мнение об образе и времени пресуществления даров, сходное с мнением нынешней церкви римской. Но вот другое место из бесед того же святителя, где ясно говорится о пресуществлении даров, чрез призывание на них священнодействующим Духа Святого. «Что ты делаешь, человек»! восклицает Златоуст, обличая неблагоговейно стоящих в храме Божием, – «что ты делаешь! когда священник стоит пред святою трапезою, воздевши к небу руки, призывая Духа Святого, да приидет и коснется предлежащих даров, когда Дух Святый сообщает благодать Свою, когда нисходит и касается предлежащих даров, когда видишь Агнца закланного и раздробленного, тогда производишь шум и проч.»¹²² Значит, приведённое место надобно объяснять не так, как объясняют его римские богословы. И в самом деле, вникнувши лучше в смысл его, мы можем и должны толковать его следующим образом: Христос – Спаситель, изрекший к апостолам: приимите и ядите: сие есть тело Мое и проч., и заповедавши им творить тоже, что Сам совершил на вечери с ними, даровал им и власть пресуществлять хлеб и вино в пречистое тело и пречистую кровь Его, так что собственные слова Его: сие есть тело Мое, сия есть кровь Моя, предшествуя ныне освящению даров, служат несомненным ручательством продолжения таинства, Им установленного и совершенного. Некогда Он сказал: раститеся и множитися и проч., и слово Его доселе исполняется, и неправды в Нем нет, так точно и слова Его: сие есть тело Мое, сия есть кровь Моя доселе исполняются, повторяемые над хлебом и вином строителями тайн Божиих; ибо Сам Он доселе невидимо совершает это таинство. Уста священника повторяют слова Его, а сила и благодать Божия действуют в таинстве. Впрочем, как бы ни объясняли это место, но ссылаться на святого Златоуста римским богословам значит вызывать против себя одного из величайших свидетелей правоты святой Церкви нашей: ибо самая литургия наша, преданная нам святым Златоустом, совершается в таком точно виде. После слов установления таинства, в ней полагается молитва о преложении святых даров в тело и кровь Иисуса Христа: это было бы совершенно излишне, если бы, по вере Златоуста, преложение сие совершалось словами установления и немедленно после их произнесения.

Других оснований для учения римской церкви о времени и образе освящения даров Евхаристии нет и не может быть, посему неправота его очевидна. Когда и как образовалось оно, не довольно известно. По свидетельству Бержье¹²³, оно появилось не ранее XIV века; следовательно, очень ново по своему происхождению.

Не считаем излишним припомнить здесь, что в конце XVII века это учение проникло было в наше отечество и было принято некоторыми. Но патриарх Иоаким и учёные Лихуды, прибывшие к тому времени из Греции в Россию, вооружились против него со всею ревностью. Российский патриарх сносился по этому случаю с патриархами восточной церкви и от них получил собрание свидетельств из преданий апостольских и писаний отцев церкви. Преемник Иоакима, патриарх Адриан, также писал об этом к восточным патриархам, которые и отвечали ему соборно, и в ответе их пишется о пресуществлении св. тайны Евхаристии следующим образом: «О таинстве мнение кафолической церкви приемлем и утверждаем, и благочестивомудрственно умствуем же и учим, верующе несомненно, яко предлежащие на жертвеннице хлеб и вино прелагаются по существу, по Господних словесех, нашествием святого Духа и освящением в самое оно, истинное тело и кровь Господа и Бога, и Спаса нашего Иисуса Христа»¹²⁴. Таким образом, неправославное учение скоро было посрамлено у нас и не могло утвердиться. От того времени остались для нас превосходные сочинения, написанные патриархом Иоакимом или Лихудами, под его руководством, именно: Остен и Щит веры, в которых подробно и основательно раскрывается и защищается учение православной церкви о времени пресуществления даров Евхаристии.

III) Все ли христиане должны приобщаться пречистых тайн Христовых под обоими видами, т. е. под видом хлеба и вина? Православная церковь Христова и в этом отношении неизменно соблюдает древний апостольский обычай приобщать тайн Христовых всегда и всех верующих под обоими видами святейшей Евхаристии, т. е. под видом хлеба и вина¹²⁵. Напротив, римская церковь постановила, чтобы, кроме священнодействующих, никто не приобщался под обоими видами, а только под одним видом хлеба. Такое постановление сделано было на соборах Констанском (1415 г.)., Базельском (1437 г.) и Тридентинском (1551 г.). Что римская церковь и в этом случае отступила от обычая древней церкви и от примера самого Спасителя, в этом уже ясно и откровенно сознаются сами западные писатели; но за то они стараются оправдать нововведение своей церкви, доказывая основательность и безразличие того или другого образа причащения в деле спасения¹²⁶. Но кто с полным беспристрастием захочет исследовать это дело, тот не может не убедиться, что приобщение мирян и вообще не священнодействующих, по обычаю римской церкви, под одним видом хлеба, как, с одной стороны, ново и не основано на примере древней церкви, так, с другой стороны, не имеет достаточных оснований к оправданию своему, и наконец никак не может считаться нововведением безразличным, неважным в деле спасения верующих.

Приобщение под одним видом хлеба несогласно ни с примером самого Господа, учредившего таинство Евхаристии, ни с учением и деяниями святых апостолов касательно сего предмета, ни с обычаем всей древней церкви христианской.

В евангельских повествованиях о тайной вечери Господней весьма определённо говорится, как Спаситель сподобил святых учеников своих пречистого тела и пречистой крови своей, и потом заповедал им творить сие в Его воспоминание, т. е. творить для верующих то, что Он Сам для них сотворил, и творить так, как Он сам сотворил. Достойно особенного замечания то, что Господь Иисус Христос, подавая на тайной вечери хлеб, сказал просто: приимите, ядите..; но, подавая чащу, прибавил: пийте от нея вси, как бы предвидя отступление от этого римской церкви и желая наперёд предотвратить и обличить оное при самом установлении святейшего таинства.

Говорят, что святые апостолы принимали святейшую Евхаристию под обоими видами потому, что они поставлены были строителями тайн Божиих, точно так, как и теперь, в римской церкви, совершающие таинство Евхаристии приемлют ого под обоими также видами. Но, во-первых, ни сам Спаситель, ни апостолы не показали никакого различия в приобщении святых Таин между самими священнодействующими и только присутствующими при священнодействии; во-вторых, сами апостолы не были ещё священнодействующими в то время, когда в первый раз сподобились причаститься животворящих Таин Христовых. Тогда священнодействующим был единый Господь наш Иисус Христос; апостолы же, хотя призваны были к своему служению, но не были ещё посвящены в оное осенением благодати Духа Святого, дарованной им уже по воскресении, а наипаче по вознесении Господнем, в день Пятидесятницы.

Как на историческое свидетельство в свою пользу из времён апостольских, богословы римской церкви указывают особенно на следующее место в книге деяний апостольских: по вся же дни терпяще единодушно въ церкви, и ломяще по домомъ хлѣбъ, пріимаху пищу въ радости и въ простотѣ сердца, хваляще Бога и имуще благодать у всѣхъ людей¹²⁷. Место это они разумеют о приобщении христиан пресвятой Евхаристии и потому выражение: ломяще хлеб по домом принимают за указание на самый древний обычай причащения христиан под одним видом. Но если в этом месте и действительно говорится не о простых только вечерях, но и о трапезе Господней (бывавшей за вечерями любви), то из него нельзя выводить такого заключения, какое выводят западные писатели. Здесь, очевидно, не вполне описывается причащение древних христиан (ибо оно не различается даже от простой вечери); а подобные неполные места надобно объяснять более полнейшими, а не наоборот. Полнейшее место о сем предмете мы имеем в писаниях апостола Павла, именно, в первом послании его к Коринфянам (1Кор.11:20–29), где он именно говорит о причащении святых Таин Христовых. Мы уже приводили это место: теперь только указываем на него, как на яснейшее и неопровержимое свидетельство того, что в апостольской церкви все верующие приобщались тела и крови Христовой под обоими видами.

После святых апостолов в древней церкви Христовой не делали никакого различия в этом отношении между христианами: священнодействующие и не священнодействующие, служители церкви Божией и миряне, люди знатные и простой народ, все одинаково приобщались святых Таин Божиих, т. е. вкушали тело и кровь Христову под видами хлеба и вина. Святый Игнатий Богоносец, в послании к Филадельфийцам, обращаясь ко всем верующим, заповедует им иметь одну веру, одно евангелие, одну Евхаристию: «ибо, говорит, – одно есть тело Господа Иисуса, и одна кровь Его, за нас излиянная; один также хлеб, всем преломляемый, и одна чаша, всем разделяемая». Святый Златоуст, в XVIII беседе на второе послание к Коринфянам, ещё яснее говорит о том же предмете: «теперь не так, как во времена ветхого завета, когда одно (из жертвы) отделялось для священника, другое же народу, и что назначалось священнику, того нельзя было давать народу, теперь всем преподаётся одно тело и одна чаша». В литургиях Василия великого и Иоанна Златоустого священник молится: «вонми, Господи Иисусе Христе Боже наш, от святого жилища Твоего, и от престола славы царствия Твоего, и прииди, во еже освятити нас, Иже горе со отцем седяй, и зде нам невидимо спребываяй: и сподоби державною Твоею рукою преподати нам пречистое тело Твое, и честную кровь, и нами всем людем»¹²⁸. Словом, в древней церкви христианской никогда и ни по каким причинам не приобщали мирян пречистых тайн Христовых под одним видом хлеба¹²⁹.

Появлялись отступления от такого правила, но были обличаемы, как заблуждения. В третьем веке некоторые (Енкратиты) начали было употреблять в Евхаристии одну воду без вина, под предлогом воздержания; и за то подверглись строгим обличениям священномученика Киприана¹³⁰. В четвёртом и пятом веке Манихеи, гнушавшиеся вином, как произведением темной силы, и почитавшие плоть Иисуса Христа призрачною, хотели ввести также причащение под одним видом; но святые отцы ревностно предостерегали православных чад своих от такого заблуждения¹³¹. В конце пятого века на западе в римской церкви, явились некоторые уже не из еретиков, а из православных, которые также уклонялись от чаши Христовой; но это было по суеверию, которое жестоко осуждаемо было пастырями той же западной церкви¹³². Вот примеры из древних времён употребления святейшей Евхаристии под одним видом: без сомнения, на них никто не захочет основываться.

Не на примерах и основано обыкновение римской церкви приобщать народ под одним видом. Начало этого обыкновения относится к XIII веку, когда в подлинное учение церкви начали вторгаться мудрования схоластиков. Тогда в некоторых церквах западных начали отказывать народу в чаше, из опасения и страха пролить кровь Христову. Как потом распространялось такое нововведение и к XV веку сделалось уже почти всеобщим обычаем на западе, не вполне известно. Без сомнения, оно принято было в самом Риме и там получило силу закона. Но, прежде чем утвердили его целые соборы западной церкви, оно встречало большие сопротивления и со стороны народа, не хотевшего быть отчуждённым от чаши нового завета¹³³, и даже со стороны учёнейших и знаменитейших мужей западной церкви того времени¹³⁴. Отсюда уже видно, что появление этого обычая было совершенно случайно; не было никаких важных побуждений и причин к отчуждению верующих от общения пречистой и животворящей крови Христовой. Опасение неосторожности со стороны народа при причащении чаши Христовой, очевидно, не может служить такою причиною. Посему соборы не упоминают об этом, они постановляют новый закон, но оснований для него совершенно никаких не показывают, без сомнения потому, что не могли показать ни одного основания; они только повелевают верить, что таинство святой Евхаристии, и под одним видом, полно и совершенно, стараясь, таким образом, оправдать своё нововведение¹³⁵.

Конечно, если б это последнее доказательство имело полную силу и справедливость, то оно хотя бы и не оправдывало вполне нововведения, по крайней мере защищало бы его догматическую непогрешимость. Но не так думали святые отцы церкви о лишении чаши Христовой, как думают отцы западных соборов: приобщение Таин Христовых под одним или под обоими видами, по их учению, никак не безразлично.

В самом деле, посмотрим, что говорили касательно этого древние пастыри и святители церкви. Св. священномученик Киприан, вооружаясь против тех, кои не хотели употреблять вина в таинстве святой Евхаристии, говорит, что «в сем случае надобно непременно держаться истины евангельской и предания божественного, и никак не отступать от того, что заповедал и учредил сам верховный Наставник Иисус Христос. Если кто, прибавляет он, из предшественников наших, по неведению или по простоте, не того держался, не то делал, что словом и примером преподал нам Господь, то ещё можно извинить такому человеку простоту его, и Бог, по милости своей, простит ему; но мы, зная важность и силу постановления Господня, не заслужим такого помилования»¹³⁶. Скажут, что обличение св. Киприана направлено не против обыкновения приобщать святейшей Евхаристии под одним видом. Но если он так сильно вооружался против тех, кои заменяли в этом таинстве вино водою, то не более ли того сказал бы против людей, совсем удаляющихся или удаляющих других от чаши Господней? Впрочем, мы имеем и другие, ещё яснейшие и сильнейшие, обличения святых отцев против уклонения от чаши Христовой. Так, св. Лев, папа римский, говорит: «некоторые недостойными устами приемлют тело Христово, а кровь искупления нашего совсем отметают... Если святотатственное притворство таких людей откроется и докажется, то властию священническою отлучать их от общения святых»¹³⁷. Геласий подобным же образом говорит: «мы узнали, что некоторые ограничиваются только святою частию священного тела, а от чаши священной крови совсем уклоняются, по какому-то суеверию. Такие люди или пусть принимают всецелое таинство, или совсем не причащаются оного, ибо разделение одного и того же таинства не может быть без величайшего святотатства¹³⁸.

Можно ли сказать, после этого, что в древней церкви христианской безразлично смотрели на приобщение святых Таин под одним или двумя видами, когда древние отцы и учители церкви первый образ приобщения называют святотатственным разделением таинства? Эти последние свидетельства достойны замечания особенно потому, что принадлежать отцам западной же церкви и явно дают разуметь, что западные христиане отступили во многом от учения не только восточных отцев, но и древних отцев собственной своей церкви.

С другой стороны, какую силу могут иметь доказательства позднейшего изобретения о законности причащения под одним видом против древнего апостольского учения о святейшей Евхаристии и против примера самого Господа и Спасителя нашего? Говорят, что Господь всецело пребывает под каждым видом святейшей Евхаристии. Но почему же Он сам преподал её под обоими видами? Почему святые апостолы, а за ними вся христианская церковь неуклонно держалась высочайшего примера сего? Можно ли допустить в таком высочайшем таинстве что-нибудь произвольное? Аще не снѣсте плоти Сына человѣческая, ни піете крове Его, живота не имате въ себѣ¹³⁹: так учил сам Господь, так показал и на деле, установив таинство святейшей Евхаристии. Он не разделял таинства, и заповедал творить тоже навсегда. Этому учению и примеру должно следовать, и ему всегда следовала и доныне следует православная, кафолическая, апостольская церковь, которой чадами удостоил нас быть Господь Иисус Христос.

В февральской книжке «Странника» помещён очерк Братцева под выписанным нами заглавием. Признавая, что содержание этого очерка вполне соответствует действительности недавнего прошлого, мы полагаем, что он будет иметь для наших читателей не только, так сказать, интерес исторический, но и педагогический. А потому мы считаем не излишним передать содержание названного очерка.

Главные герои очерка «Жертвы неразумного воспитания» – два мальчика: семи или восьмилетний Петя – сын священника, и сверстник его Федя, сын пономаря. Первого автор характеризует так: жиденький, золотушный и изнеженный ребёнок, любимец и баловень матери». К тому в нём с самого раннего возраста сказывался сластолюбец. Вечно гулял ли он или сидел дома, в кармане, а иногда во рту, был кусок сдобной лепёшки или по крайней мере сахару. Отец, благодаря тому взгляду, что на мальчика не стоит обращать внимания до той поры, пока не настанет время учить грамоте, оставил его на исключительном попечении матери. Это бы, пожалуй, и не беда. Но дело в том, что мать, любившая своё ненаглядное детище до безумия, всегда потворствовала его естественной склонности к капризам и не сдерживала его дурных привычек и наклонностей. Мало того: когда отец или кто другой указывал ей на проказы или вообще на дурное направление мальчика, она всегда брала сторону последнего, а сын ещё «пуще прежнего начинал кричать, капризничать и своевольничать». Так постепенно складывалось дурное направление мальчика и тотчас же сказалось во всей наготе, когда он вошёл в круг своих товарищей. Обижать тех, кто послабее его, злорадствовать, когда по его вине наказывают тех, кого он сам не в состоянии обидеть, не подчиняться в играх их требованиям и произвольно нарушать последние, мешая другим – стало отличительными чертами Пети.

Совершенно другой тип мальчика представлял собою Федя. Физически здоровый, он отличался наблюдательностью, терпеливостью и уступчивостью. Не было, правда, никого такого, кто развивал бы его хорошие задатки; но за то на первых порах, никто не имел на него исключительно дурного влияния. Старик отец, забывая о сыне, только и знал труд из-за куска хлеба; мать давно умерла, а тётка, искренно любившая племянника, хотя и не имела «доброго влияния на умственное развитие ребёнка», но и не развращала его. Предоставленный своим силам, мальчик развивался в кругу окружающей его природы. Невольно она манила к себе мальчика и приковывала его детское внимание: у мальчика развивалась наблюдательность. Развившееся же чувство любви к природе родило в нём стремление к воспроизведению её: он сам принялся рисовать окружающие его предметы. Отдаваясь своим работам, Федя как бы забывал о товарищах. Но когда «весёлые крики и голоса раздавались под его окном», он вспоминал о сверстниках и также доверчиво и вполне отдавался товариществу, как и природе.

Долго эти мальчики развивались бы на свободе в том направлении, какое каждый из них получил первоначально.

Но вот о. Матвей (отец Пети), видя что мальчик испорчен баловством матери, предпринимает, наконец, исправить сына и «засаживает его за азбуку». Последнее он советует сделать и Федосеичу (отцу Феди), потому что «неучёных в школу не повезёшь». Таким образом, начинается для наших героев роковое в их жизни учение. Действительно, о. Матвей сначала усердно принялся за дело исправления сына. Но, во-первых, он пользовался для того неправильными средствами, я во вторых, не отличался настойчивостью в своих начинаниях. Он полагал, что если усадить мальчика за «аз и склады», то дурное направление пройдёт само собою, помимо хороших примеров и наставлений отца и матери. Поставив целью исправить мальчика, он только на некоторое время лишал его свободы и нисколько не заботился ни об изыскании действительных средств исправления, ни об устранении дурного влияния матери. А между тем мать при всяком удобном случае твердила сыну: «ишь у тебя отец-то какой безжалостный: совсем тебя, моего милого, замучил; только и знает, что держит за книгой. А что толку, то и дело сидишь за ней: ещё успеешь намаяться в училище»! Не видя добрых плодов своей деятельности, о. Матвей пришёл к мысли: «без битья тут должно быть не обойдёшься»... и приложил её к делу. Но, как и это ни к чему доброму не приводило, он опустил руки, сказав: «что мне тут с ним возиться понапрасну! как-нибудь в училище его определю, а там пусть его учат, как знают; на то и школа, чтобы учить, учителям лучше знать как ребят на ум – разум наставлять»! И действительно он совершенно устранил себя от воспитания, если не считать воспитанием того, что все же таки на некоторое время засаживал он сына в комнату и насильно заставлял его твердить книгу. И вот уже в семье, где получаются задатки на всю жизнь, Петя рос таким мальчиком, для которого повесничать, бегать по селу и задворкам с пастушеским кнутом, передразнивать нищих, калек, стариков, опустошать чужие огороды, заводить ссоры с мальчиками, бить собак, разорять птичьи гнезда – было обыкновенным и почти постоянным занятием».

Если непостоянство о. Матвея дурно сказалось на его сыне, имевшем уже, впрочем, дурное направление, то, с другой стороны, не приносила пользы и настойчивость Федосеича. Если первый своею небрежностью способствовал укреплению в сыне дурного направления, то своим вниманием второй тормозил развитие и убивал хорошие задатки своего сына. Взявшись обучать его, будучи сам почти неграмотным, Федосеич свои собственные недостатки переносил на сына и винил в них ни в чем не повинного ребёнка. Не будучи в состоянии удовлетворить любознательности дитяти, он пришёл к убеждению, что сын его «тупица», и старался бит мальчика и сечь его, как можно более. Он думал, что ум и память «пришиваются» розгой. Впрочем, как бы там ни велось первоначальное воспитание, ему скоро наступил конец: мальчиков определили в школу.

Федя, с первых дней поступления в школу, начал проявлять примерное прилежание и усердие. Хотя и смутно, но всё-таки он сознавал, что теперь может многое узнать, многому научиться. Но приученный отцом к бессознательному, механическому усвоению памятью, он вообразил, что каждый урок нужно зубрить «буква в букву». (Правилом отца было: «тверди, тверди, хорошенько тверди урок»). До пота бедный мальчик трудился иногда, лишь бы усвоить урок. И так трудился он не по причине недостатка способностей, а по причине неуменья взяться за дело. Впрочем, к счастью Феди, один добрый учитель показал ему, как нужно усвоить уроки, и для него «открылся новый свет и приготовление уроков не стало представлять прежних затруднений». Мальчик заметно начал оказывать успехи; но, к сожалению, это хорошее время миновало для него скоро, и миновало безвозвратно. Причиною атому было следующее обстоятельство. Шалуна Петю, его товарища, наказали за проказы; случилось так, что в тот же день приехала его мать, и он обвинил Федю, как причину наказания. Рассерженная такой вопиющей неправдою мат, приехавши домой, приказала Федосеичу «унять» своего сорванца. Федосеич, для которого слова матушки были законом, отправился в город, задал «Федьке» самую жаркую баню сам и «поступился полтиной» старшим квартирантам, «прося сечь мальчишку без жалости». С удовольствием и аккуратностью принялись те за исполнение отцовского поручения. Издевательствам, обидам, побоям не было конца, и этим бедный мальчик был так расстроен физически, что совершенно начал тупеть и глупеть. Чувство, впрочем, самосохранения взяло своё: «мальчик бежал». Пойманный и представленный в училище, он был исключён из него. Вскоре потом он умер...

Совершенно иначе повлияла школьная обстановка на Петю. Правда, и ему, как Феде, трудно давалась школьная наука. Но он не задумывался над этим. «Как только урок бывал ему не под силу или почему-либо казался скучным, Петя бросал книгу и уходил в амбар, где были у него лепёшки, яблоки, орехи и другие лакомства». А надобно заметить, что неразумно-заботливая мять доставляла ему все это в изобилии. Влияние товарищей было недоброе, хотя проявлялось оно по отношению к Пете и не в такой форме, как по отношению к Феде. Теперь эти товарищи льстили Пете и угождали ему, проматывали с ним все деньги и посвящали его «во многие несвойственные его летам удовольствия, развлечения и пороки». В такой нравственной обстановке Петя «потерял всякую совесть и одеревенел ко всему доброму. Он стал думать и заботиться только о том, чтобы добыть у матери как можно больше денег и промотать их. Когда же, недоставало добытых денег, он не задумывался в средствах к изысканию: сорванца Петрушку заподозрили, наконец, в воровстве и чуть было не исключили. Всего этого мать как будто не замечала: её слепая любовь смежила ей глаза. Но скоро горьким опытом пришлось ей разочароваться в своём любимце. – О. Матвей занемог и на смертном одре пожелал благословить своего сына. Привезли его из училища домой, и тут он, пользуясь суматохой и домашними хлопотами о погребении отца, стащил деньги у матери. Не скоро спохватилась мать, а когда спохватилась, то пришла к мысли: «неужели это Петино дело? – кроме него никто не знал, где спрятаны деньги»... Надеялась мать, что сын сознается и возвратит похищенные деньги. «Не тут-то было. Петя клялся и божился, что денег не брал. Напрасно умоляла его мать сжалиться над ней и отдать деньги, напрасно указывала на своё сиротство, на бедность, на то, что ему и ей вскоре есть нечего будет, – ничто не действовало». После, впрочем, оказалось, что он действительно стащил деньги, и из похищенного мать возвратила едва половину. Не ждала уже бедная мать чего-нибудь хорошего от своего баловня сына; но все-таки не предполагала и того горького несчастья, какое скоро постигло как сына, так и её. Ленивый, сластолюбивый, испорченный Петрушка не мог быть долее терпим в школе: его исключили. Шатаясь по городу, он свёл знакомство с подобными ему людьми. Вместе с ними он был пойман в воровстве со взломом и с ними же, по судебному приговору, сослан в «одну из отдалённейших местностей России».

По дороге в ссылку догнала мать своего сына – арестанта; но эта грустная встреча, вызванная материнскою любовью к погибающему, не облегчила, а лишь усилила её горе и отчаяние. Теперь она в последний раз и окончательно убедилась, что сын её погиб безвозвратно. Не раскаялся он в своих проступках, не обнаружил сожаления к любящей матери, не вспомнил он об отце... Одно было у него на уме и на языке в эти минуты последнего свидания – это упрёк матери, что она не привезла ему денег!..

– ч.

В № 16 «Земледельческой газеты», за текущий год, некто г. Соколов – Бородкин рекомендует следующую меру для истребления хлебного жука:

Необходимо сделать запасы не вполне разложившегося навоза и собрать травы, дающие едкий дым (полынь, немицу, нехворощь молочай и т. п.), а также, если есть, конопляную полову, бодиль табака, но только перебродившего, и т д. Эти растения изрубить и смешать с навозом; к последнему можно примешать серу или другие вещества, способные давать при горении едкий дым.

Навоз раскладывается частыми кучами вокруг нив, занятых жуком; кучи укутываются перегнившею, или какою другою половою, предварительно смоченною на столько, чтобы она не могла легко гореть. Когда это все сделано, рабочие снабжаются, кроме обычных вил, лопат и грабель, жердями или палками, длиною в 2–3 аршина, с железными наконечниками, и навоз зажигается. – Жерди с железными наконечниками служат для того, чтобы управлять горением куч, и именно: не давать огню пробиваться в верх, для чего делаются почаще отверстия у основания куч с той стороны их, которая обращена к ниве. – При умелом управлении горением, дым потянется сплошным потоком по земле, через всю ниву, у корней хлебов или трав.

На основании собственных опытов, г. Соколов-Бородкин ручается, что, при употреблении этого средства, жук не успеет спастись, и весь с имеющимся зародышем погибнет.

В «Аугсбургской газете» напечатано письмо, следующего содержания: «28 марта, в одну из самых мучительных минут, зашёл ко мне товарищ и упомянул о каком-то новом средстве, входящем теперь в моду: об уколе больного места пчелою. Как ни наивен показался мне его совет, но боль превозмогла – я согласился, и приладил небольшую коробочку к больной ноге так, что могло выползать только по одной пчеле. Чтоб извлечь оттуда насекомое, я капнул мёдом на ногу – приманка помогла, и – укол следовал за уколом. Спустя некоторое время, как только унялась боль от ужаления, я повыдёргивал из опухоли жала, и ломота была как рукою снята. В тот же день я мог встать с постели, и беспрепятственно приступать к отправлению своих обязанностей (я лесничий). Дней 5 ещё продолжался жар в ноге, но боль не возобновлялась уже целые шесть недель. Довожу этот случай до сведения всех ревматиков, и желаю искренно, чтоб жало пчелы исцелило их так же скоро, как меня».

(Живопис. Обозр. № 22).

За веру и против неверия или:

Общепонятная защита главных оснований христианского вероучения.

Составил по лучшим апологетам законоучитель 3-ей Киевской Гимназии и преподаватель Киевской Духовной Семинарии священник X. М. Орда. Цена 60 коп. с пересылкою.

Можно получать в конторе редакции Воскресного Чтения при Киевской Д. Академии, в Киевских книжных магазинах, в Москве у книгопродавца А. А. Ферапонтова и в С. Петербурге у Н. Оглоблина.

Заметка от редакции

С 27 № нашего журнала счёт страниц, по ошибке наборщика и по медосмотру корректора, оказался неверным. Поэтому настоящий 32 № должен начинаться не с 385-й стр., а с 349-й.

«Во все времена», по свидетельству христианских богословов, «противники христианства обвиняли его в том, что оно своею строгою моралью (будто бы) убивает благородные порывы природы человеческой, – что евангелие, но мнению их, ослабляет любовь к семейству, отечеству, стремление к добру, прогрессу и свободе, – что любовь к Богу уничтожает всякую привязанность к твари, отечество небесное заставляет забывать об отечестве земном, – что даже самый прогресс есть слово без значения для того, кто владеет совершенною и неизменною истиною, данною миру уже более 18-ти веков». Да, во все времена божественная религия и её исповедники терпели и терпят такого рода обвинения и клеветы, которые, впрочем, по различию времён и обвинителей варьировались на разные манеры и лады... В первые времена появления божественной религии в мире, удивляемые и устрашаемые быстрым распространением её – язычники и даже иудеи слагали на христиан вину общественных бедствий, силясь доказать, что они, по законам своей религии, не почитают императоров, не уважают их правителей, предаются гнусным порокам, проводят время в праздности и бездействии, и таким образом, становясь врагами власти и общественного благосостояния, наводят на себя и прочих членов государства гнев богов, кару небес. Ни знаменитые апологии святого Иустина и Тертуллиана, ни сочинения бл. Августина (de civitate Dei) и других апологетов христианства не могли искоренить в язычниках мысли о вреде христианства для общественного благосостояния, – она могла умереть только с смертию самого язычества. Но как с смертию древнего язычества не умер исконный враг божественной истины, то не прекратились и клеветники на христианство. Бедствия христианских народов, повременно посещавшие их, частые войны их между собою и с народами иных вер, особенно – так называемые религиозные войны, бывшие на западе, соблазнительное поведение некоторых представителей западной церкви, их деспотизм, их анти прогрессивные тенденции, их враждебное отношение к успехам цивилизации, индифферентизм к общественной пользе, – все это и тому подобные несчастия христианских обществ, со времени отделения западной церкви от восточной и особенно – с развитием рационализма – стали выставлять на вид к унижению достоинства самой религии христиан. Являлись и доселе являются в среде уже самих христианских обществ лица, (– разумеется – уже не христиане по вере и жизни), которые если не всегда печатно, то устно не стыдится проповедовать, что христианская вера сама в себе заключает начала, не благоприятствующие благосостоянию гражданских обществ, что своим положительным учением, законами и уставами внешнего культа связывает, будто бы, и ум, и волю человека, останавливает их естественное развитие и тем препятствует развитию общественной цивилизации. Другие в своих суждениях о христианской вере идут далее, утверждая, что самая цивилизация европейских христианских государств, сложившаяся под влиянием начал христианства, служила и служит источником многих бедствий, – что если современная цивилизация и приносит благотворные плоды для человечества, то эти плоды суть следствие развития естествознания, которое «сломило господство старой, отжившей своё время, лжи, потушило костры ведьм и еретиков, сняло цепи с нашего ума, раскрыло пределы познания, научило своих учеников смотреть без головокружения вниз с воздушной верхушки скептицизма, на место произвола и сверхъестественности поставило закон, освободило даже чёрного человека (т. е. негра), покорило мир совершенно другим образом, чем когда-то Александр Великий Македонский и Римляне, сделалось истинною междунациональною связью народов».

Посмотрим, так ли это? И во 1-х, действительно ли христианская вера заключает в себе начала, не благоприятствующие благоденствию гражданских обществ, во 2-х, в таком ли отношении она находится к гражданским обществам и в такое ли отношение она ставит их к себе, в каких изображают её враги её, и в 3-х, в ней ли источник общественных бедствий и там ли наше счастие, где указывают нам наши попечители и усердные поклонники естествознания?

I.

Гражданское общество, как общество людей, соединённых между собою единством законов и постановлений, нравов и обычаев, не редко и единством религии и языка, справедливо сравнивают с индивидуумом. Как в последнем все части, каждая занимая в целом своё место, живут одною жизнью, под управлением одной силы ума, и совместно действуют одна в пользу другой; так и в каждом гражданском обществе должна быть основная идея, определяющая его жизнь и назначение, проникающая собою все законы и учреждения, и каждый отдельный член, живя собственною жизнью, должен жить общею идеею, подчиняться законам и общественным учреждениям, исполняя каждый свои частные обязанности, направлять свою деятельность и к общему благу. Отселе благоденствие всякого гражданского общества обусловливается, во-первых, мудрыми законами и постановлениями, которые бы не противоречили ни вообще народному духу и характеру, ни в частности личным правам и интересам членов, и прямо вели бы общество к его цели, – во-вторых, точным и честным исполнением своих обязанностей со стороны каждого члена общества – от главы до последнего подданного, – в третьих, чистотою нравов членов вообще, затем – возможно большею степенью просвещения и наконец – тем трудолюбием, от которого зависит развитие промышленности, торговли и т. под. средств собственно к внешнему благосостоянию народа. – В каком же отношении св. вера христианская находится к этим условиям общественного благоденствия? Что касается первого условия, то в христианской вере не только нет ни одного начала, которое противоречило бы этому условию, а наоборот – только в ней-то и заключается то идеальное начало жизни и благоденствия человека, к какому стремится и какого ищет в течение веков заблудшее человечество. Основное начало христианской жизни есть начало той беспредельной любви, на которой, по слову Господа, весь закон и пророцы висят. Это начало жизни и деятельности человека не ограничивается ни местом, ни временем, ни духом и характером народным; оно везде может найти себе почву и где только находит, везде приносит с собою жизнь, благо и счастие. Для него не нужно ни условий народности, ни условий местности и почвы, или лучше – каковы бы ни были эти условия, оно легко сживается с ними, все изменяя и направляя к лучшему, но само никогда не изменяясь. Стоить только вспомнить те гражданские общества, в которых любовь христианская поставляется в основу всех законов и учреждений, чтобы видеть, какие благотворные перемены происходили в них. Не достало бы времени исчислить все те плоды, которые приносило с собою это святое начало тем государствам, в которых оно положено было в основу законов и учреждений. Знакомым с историею жизни народов достаточно вспомнить состояние римской империи со времён мудрого императора её, св. и равноапостольного Константина, и нашего родного отечества со времён св. равноапостольного князя Владимира, и сравнить это состояние с тем, в каком находились сии государства до принятия христианской веры. Да и может ли такое начало гражданской жизни, какова любовь христианская, не быть прочным основанием благосостояния общества, когда оно есть – так сказать – всемирное начало жизни? И сами противники христианства не задумаются сказать, что это начало есть основание всей жизни, всей деятельности, как всякого нравственного индивидуума, так и всякого человеческого общества, к какому бы племени оно ни принадлежало, какую бы религию ни исповедывало, в каком бы состоянии просвещения и цивилизации ни находилось. И эта гуманность и эта филантропия, о которой так громко проповедуют современные прогрессисты – не в той ли же любви имеет своё начало? А эта любовь где чище, возвышеннее и совершеннее и вместе яснее, и подробнее определена и раскрыта, как не в христианстве? – При таком начале гражданской и государственной жизни, положенном в основание законов и учреждений, не может быть ни языческого деспотизма, ни грубого насилия и угнетения, ни того рабства, низводящего человека на степень бессловесного животного, какое узаконено было в древних языческих государствах, какое и ныне свойственно не христианским народам. Это начало исключает собою всякое притязание со стороны высших на права и интересы низших и всякое посягательство на личную свободу, потому что на основании его св. вера христианская положительно запрещает подобные насилия и притязания; высшим она заповедует исполнять относительно низших все, к чему обязываются они или добровольным условием, или гражданскими постановлениями (Мф.10:10, 20:8; Лк.17:7–8; 1Кор.9:9; 1Тим.5:18; Иак.5:4.). Мало того, она заповедует им делать все, что полезно для души, тела, имущества, чести и внешнего благосостояния низших (Втор.5:14; Мф.8:6; Еф.6:9; Флп.1:16). Супругам заповедует взаимное уважение и любовь (Еф.5:28–29; 1Кор.7:3), трудиться друг для друга (Мк.10:7–8; Еф.5:28), – мужу – уважать свою жену, как сонаследницу царства Божия (1Пет.3:7), жене – послушание и покорность мужу и должное почитание, как своей главе и образу самого Христа в отношении к телу – Церкви Его (Еф.5:22–24; Кол.3:18; Тим.2:5; 1Пет.3:1–6), – всем же вообще предписывает: «не пожелай дому ближнего, ни села его, ни раба его, ни вола его, ни осла его...» Короче: ев. вера христианская заключает в себе все те правила жизни, которые всеми здравомыслящими признаются как необходимые для соблюдения надлежащих отношений между членами общества, и определяет эти отношения так, как требуют того их права и общественные положения и как требуют самые враги христианства. Можно ли же после сего упрекать её в том, что она заключает в себе начала, неблагоприятствующие благоденствию гражданских обществ? Если же она и допускает рабство, – в чем упрекают её враги её, – предписывая рабам послушание их господам не только благим и кротким, но и строптивым (т. е. строгим), то это рабство отнюдь не такого характера, какой имело оно в древние времена у язычников, и не то рабство, которое убивает нравственную жизнь человека, отнимая у него свободу, и которое действительно вредит общественному благосостоянию У древних народов смотрели на раба, как на существо безличное, не имеющее никаких прав, кроме права жизни (и то не везде и не всегда). Там это мертвящее рабство не ограничивалось одними слугами, – оно простиралось ещё дальше: там и частные члены общества были рабами в отношении к целому обществу, потому что не имели самостоятельности в своих действиях; их значение, их свобода были совершенно задавлены и уничтожены идеею общества; там все, что принадлежало низшему, считалось собственностью высшего, – дети и жена – отцу и мужу, что было для себя – принадлежало сильному, пока наконец самая высшая власть и сила не принадлежала ничему. Таким образом и в отношении к обществу человек был тогда не гражданином отечества, а совершенным рабом его; все права и все чувства его были искажены и нарушены. Но то рабство, какое допускает христианская вера, есть не что иное, как только одна из степеней общественного положения человека, на которую он сам себя поставляет или добровольно, или по стечению обстоятельств, – состояние, условия которого он должен исполнять, как свою обязанность. Допуская такое рабство, св. вера не позволяет отнимать свободы у рабов, ни посягать на их человеческие права, – она ясно и положительно заповедует господам: господи! правду и уравненіе ра­бомъ подавайте, вѣдяще, яко и вы имате Господа на небесѣхъ (Кол.4:1), и повелевает им быть милосердыми, кроткими и сострадательными к слугам своим (Еф.6:9; Иак.2:13; Мф.8:5–14). Могут ли же быть худые следствия от такого учения христианской веры о рабстве для благосостояния гражданских обществ? Нет, христианское рабство, или лучше – рабство по духу веры Христовой, есть не что иное, как взаимное отношение низших и высших, основанное на личных свойствах и правах их и по духу всеобщего начала любви. А там, где есть любовь, не может скрываться зло, – доброе древо и плоды добрые приносит (Мф.7:17).

Итак, одно это чистое и святое, благотворное и спасительное, все проникающее и все освящающее начало жизни и деятельности христианской – начало любви ручается за достоинство святой веры христианской и совершенно устраняет мысль о её виновности в не благосостоянии гражданских обществ. Этим и можно бы было закончить речь об отношении христианской веры к первому условию благоденствия гражданских обществ. Но в ней есть ещё не менее важное начало жизни и деятельности для человека и человеческих обществ, которого уже совершенно не понимают враги божественной религии – это начало самоотвержения. Они говорят, что христианская вера, проповедуя самоотвержение, хочет исторгнуть человека из среды земных существ, заставляет его быть каким то не земным существом, препятствует свободному развитию его сил и умственных, и физических, делает его бесхарактерным, вялым и слабым членом общества, и потому мало способным к устроению общественного благосостояния. Говоря таким образом, враги веры Христовой или забывают, или не знают, что самоотвержение христианское есть не презрение человека к самому себе, по которому бы он нисколько не заботился об образовании своих сил, или о своём благосостоянии, оно есть отсутствие того самолюбия и самоугождения, которое заставляет человека удовлетворять всем своим склонностям и всем страстям; оно есть постоянная готовность человека лишаться всего лестного и приятного, всего даже драгоценного, коль скоро приобретение приятного и драгоценного, или пользование оным, соединено с чем либо противным закону Божию, или будет угрожать уму, воле и сердцу человека своим пленом. Очевидно, что такое самоотвержение предполагает с одной стороны бдительность и зоркость ума, твёрдость и несокрушимость воли, с другой чистоту и непорочность сердца, возвышенную нравственность, – словом, такие качества, которые составляют идеал разумно свободного существа. Вот как понимают и объясняют эту заповедь Спасителя святые исполнители Его учения: «Христос желает», говорит св. Златоуст в объяснение слов Спасителя: да отвержется себе, – «Христос желает, чтобы не жалели своего тела: бьют ли, гонят ли, жгут ли тебя, или другое что с тобою делают, не жалей себя. Ибо это самое и значит жалеть себя. Так и отцы тогда жалеют своих детей, когда, поручая их учителям, приказывают не щадить их. Подобным образом и Христос. Он даже не сказал: не жалей себя, но гораздо сильнее: отвергнись себя (Мк.8:34), т. е. ничего не имей общего с самим собою, но обрекай себя на опасности, и это переноси так, как бы то терпел кто либо другой» (Бесед. 55-я на ев. от Матф.). Может ли же быть плохим гражданином такой человек, который, не жалея себя, станет обрекать себя на все опасности и переносить оные с таким терпением и мужеством? Не такие-то ли напротив люди и суть истинные граждане, благонадежнейшие члены общества? И не из числа ли именно таких-то самоуничиженных большею частию являются герои отечества в минуты политических бурь и невзгод, и вообще общественных бедствий? Так, если кто, то именно эти самоотверженные и самоуничиженные всех более и способны к самопожертвованию на пользу своих ближних, ко благу своих сограждан. Для героизма Орлеанской девы, для героизма Минина и Сусанина, спасших отечество наше от таких тяжких бедствий и, может быть, от конечной гибели, мы не находим иного начала, кроме этого благодетельного начала христианской жизни – самоотвержения. Только оно могло подвигнуть их на столь великие подвиги в пользу своих ближних и принести себя в жертву злодеям для спасения жизни и благоденствия своих соотечественников.

Повторяем, христианская вера, кроме добрых, прочных и твёрдых начал общественной жизни ничего иного не даёт гражданским обществам. Посмотрим теперь на её отношение к другим условиям благосостояния гражданских обществ.

III. Говоря о происхождении страннических псальм и кант, мы будем иметь в виду не весь известный ныне состав их и ограничимся только теми псальмами и кантами, которые лично подслушаны или записаны нами от странников, и о которых мы говорили прежде. Само собою, впрочем, разумеется, что в таком тесном круге страннических псальм и кант, какой мы берём для себя, трудно указать происхождение каждой из них, взятой в отдельности; а потому нам придётся сопоставлять указанные нами канты и псальмы с другими подобными, известными в нашей учёной литературе, и ограничиваться иногда только параллелями и соображениями общего характера.

Стихи духовного содержании появились в России в очень древние времена, может быть, с самого введения христианства в Россию. Православная вера наша, допуская при богослужении родной язык народа, этим самым содействовала развитию народной поэзии в религиозной области. Но не такого происхождения наши псальмы и канты, как показывает уже и самое их название. Название «канта» происходит от латинского слова cantus и обязано своим происхождением латинской школе и церкви, в которой действительно употреблялись кантычки духовного содержания. Слово «псальма» есть искажение слова «псалом» и в настоящем своём значении тоже перешло к нам из католической Полыни. По свидетельству Симеона Полоцкого в предисловии к его рифмованной псалтири, православные христиане не только в Малороссии и Белоруссии, но и в самой Москве любят распевать псалмы польского переложения, хотя и не понимают по-польски, а довольствуются только сладостью одного пения¹⁴¹. По образцу польских кантычек и псалмов и в униатской церкви существовали песни благоговейные, или вновь сочинённые униатами, или же переделанные из народных песен. Нам известны два униатских сборника духовных стихов: «Песни благоговейные, в кратце собранные, поемыя при божественной литургии чтенной (тихой мше), к сим же праздникам Господским, богородичным и некоторым святым»... Почаев 1806 года, и «Богогласник, песни благоговейные праздником господским, богородичным и нарочитым святым чрез весь год приключающимся, к сим же некоторым чудотворным иконам служащыя»..., Почаев, 1825 года¹⁴². В самых православных южнорусских школах любили переводить и сочинять духовные стихотворения, переложения молитв, духовных песней, и псальмы, и канты. Псальмы и канты писались преимущественно на Рождество и Пасху как воспитанниками, так и наставниками. Потом их произносили, а чаще всего распевали, иногда целым хором певчих, пред училищным начальством, в домах богатых и знатных людей, которые за это распевавшим ученикам давали некоторые подарки, и даже на улице, перед народом. В сборнике г. Бессонова «Калеки перехожие» напечатано весьма много псальмов и кантов и других стихотворений духовного содержания. Кроме стихотворений на Рождество и Пасху, здесь есть стихи на Благовещение, рождество Иоанна Предтечи, Крещение, Преображение, вход Господень во Иерусалим¹⁴³. Сочинялись, наконец, и стихотворения чисто лирического характера, выражающие собою какое-либо религиозное чувство. Образцами для южнорусских учёных в этом деле служили, кроме польских кантычек и песней набожных, латинские гимны Мурета, составленные им по подражанию Горацию, как напр., гимны его «о св. мученице Варваре», о св. Екатерине, de vita instituenda, стихи о страхе смерти, об адских муках, и т. п. Кроме того, южнорусские учёные переводили и переделывали библейско-исторические элегии Барлея, напр., кант о потопе, описывающий сцену всемирного потопа, когда, при шуме разливающихся вод, от страха бежали жены с детьми, люди оставляли стол, разлучались жених и невеста и спешили спасаться на высотах гор, а также его элегии ко Христу висящему, об Иосифе, о св. Соломонии, матери Маккавеев, и т. д. Но особенным уважением южнорусских учёных пользовались, кажется, элегии Германского мистика Гуго-Германа из его сочинения: Pia desideria. Есть основание думать, что его элегии переводились на русский язык ещё в ΧVII веке¹⁴⁴.

Из школы обычай писать стихи переходил и в жизнь. Стихи, вместе с речами разного рода, составляли необходимую принадлежность всякого торжества, церковного и гражданского. Кроме праздников, они писались на дни тезоименитств, по случаю посещении знаменитых духовных и светских особ. При издании книг, стихи составляли также неизбежное украшение¹⁴⁵.

Во второй половине ΧVII в., вместе с освобождением Белой Руси и присоединением Малой, двинулись отсюда массою все влияния, все выработанные результаты, все главные и ревностные деятели, шедшие на Москву питаться от неё и питать её своим образованием. Вместе с тем перешли на север России не только готовые псалмы и канты, но и авторская производительность их. Выходцы продолжали здесь обработку стихов, правильнее псальм и кант, с собою принесённых, вообще продолжали своё творчество на письме, в литературе. Так, при переводной истории Варлаама и Иоасафа сложена в стихах и напечатана молитва Иоасафа. Известна также стихотворная псалтирь Симеона Полоцкого. Литературные стихи, дело выходцев, сначала распространены были лишь в верхних слоях общества и в течение ХVIII в. перешли всего более к духовенству. Здесь обстановка совершенно благоприятствовала их развитию, потому что по образцу южнорусских школ возникли здесь такие же школы, отличавшиеся стихотворною производительностью. Но стихи этих школ и людей уже значительно отличаются от южнорусских большею высотою, теплотою чувства и хорошим изложением, как напр., стихи, сочинённые св. Димитрием Ростовским, и образуют собою второй слой рукописей, родившихся уже на Великой Руси и уцелевших в достаточном количестве. Затем последовало издание цельного сборника их в печати, сделанное впервые Добрыниным в Москве 1799 года¹⁴⁶. Из позднейших изданий, предшествовавших сборнику Бессонова, мы знаем только небольшой сборничек Мусатова, изданный в 1851 г. Киеве, под заглавием: «Благоговейные чувства души, стремящейся к Богу, или духовные псальмы», между которыми есть стихи св. Димитрия Ростовского и Стефана Яворского.

Во второй половине ΧVΙΙΙ в., а особенно к концу его, школьные псальмы и канты потерпели значительное видоизменение. С итого времени духовные наши школы стали знакомиться с произведениями тогдашней нашей светской литературы, с различными одами, гимнами и песнями, которые стали заноситься в семинарские сборники песен. В этих сборниках нередко можно было встретить почти до позднейшего времени различные произведения светской литературы, как напр., оду Анакреона, переведённую Ломоносовым: «ночною темнотою покрылись небеса», песни Богдановича: «пятнадцать мне минуло лет», Николева «вечерком в румяну зорю», Карамзина: «кто мог любить так страстно», Дмитриева «голубка», «ах, когда б я прежде знала», «всех цветочков боле», Нелединского – Мелецкого: «выйду я на реченьку», «у кого душевны силы», «ты велишь мне равнодушным», а в последствии времени Мерзлякова «среди долины ровные», «а не думала ни о чем в свете тужить», и проч., а также песни: «я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест», «заря утреняя взошла, ко мне Маминька пришла», «взвейся выше, понесися сизокрылый голубок» и др.¹⁴⁷ Под влиянием этой светской литературы, духовные канты и псальмы переменили своё силлабическое стихосложение на тоническое; при этом нередко случалось так, что духовные стихи подделывались под тон и лад светской песни, и наоборот светские песни переделывались в духовные псальмы. Так напр., песня семинарского сборника –

Я в пустыню удаляюсь

От прекрасных здешних мест.

Сколько горестей смертельных

Мне в разлуке должно снесть.

Переделана в стих духовного содержания:

Я в пустыню удаляюсь,

От мирских бегу сует,

Тою мыслью утешаюсь,

Что спасенья в мире нет.

Довольно фривольная, сочинённая песня «заря утренняя взошла, ко мне Катенька пришла», говорит г. Бессонов по рукописям переделана в стихи «заря утренняя взошла, мне снятая мысль пришла». Подобная же романтическая песня «взвейся выше, понесися, сизокрылый голубок» превращена в стих «взвейся выше, понесися, о без смертный, чистый дух»! В одной рукописи... нам случилось даже видеть известную оду Анакреона, переведённую Ломоносовым: «ночною темнотою покрылись небеса», только вместо Купидона является посланник небес. Подобным образом встречаем: «Где ты агница сокрылась, Та, которую люблю»¹⁴⁸.

Кем производились подобные переделки светских песен в духовные стихи, это видно как из того, что некоторые из этих стихов, как увидим ниже, помешаются в семинарских сборниках песен, так и из содержания и характера некоторых из этих переложений. В одном семинарском сборнике песен мы нашли переложение известной песни «не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в стихи «не шей ты мне, батюшка, рясы голубой», выражающие собою чувства окончившего курс воспитанника семинарии, и следовательно обязанные своею переделкою какому-либо семинаристу. Впрочем, может быть, что из переложений светских песен на духовный лад сделаны русскими мистиками ΧVIII и начала XIX в., старавшимися возвести плотскую чувственную любовь, составляющую содержание этих песен, в любовь идеальную, духовную. По крайней мере на это намекают некоторые духовные стихи, очевидно позднейшего происхождения, которые воспевают внутреннее, таинственное единение человека со Христом.

Так или иначе произошли переделки светских песен в духовные стихи, трудно определить: во всяком случае то несомненно, что они сделаны людьми, помазанными школьною мудростью и знакомыми с техникою тонического стихосложения. Впоследствии времени они перешли к народу, или лучше, к странникам и доселе тщательно переписываются и поются ими. Тем более могли перейти к странникам и занять место между их псальмами и кантами духовные оды Ломоносова и Державина, их переложения псалмов и т. п. Между псальмами и кантами г. Бессонов находил следующие гимны и оды ХVIII в: «Хвалу всевышнему Владыке потщися, дух мой, воспевать», «Безсмертных тварей обладатель, Правитель небу и земли», «Господи, кто обитает в светлом доме выше звёзд», «Влажен, кто к злым в совет не ходит», «Кто принесёт хвалу, достойну Твоим, о Боже, чудесам», «О Ты, пространством бесконечный» и т. д., иногда с естественными переделками и объяснениями, иногда просто целиком¹⁴⁹.

Что касается собственно того не большого круга страннических псальм и кант, который мы имеем в виду, то только некоторые из них носят на себе следы более или менее древнего происхождения и могут быть относимы к XVII в. Сюда прежде всего нужно отнести канту о всемирном потопе – «потоп страшный умножался», которая, по всей вероятности, происходит, хотя и не по прямой линии, от элегии Мурета того же содержания. Равным образом не нового происхождения все канты, по-видимому, написанные первоначально силлабическим размером, как напр. плач Иосифа – «Кому повем печаль мою» и стих об Иоасафе и Варлааме – «Из пустыни старец в царский дом приходит», имеющие своих предшественников на Юго-западе России. Стих о Варлааме и Иоасафе отпечатан был, хотя и в другом виде, ещё в 1637 году при истории о Варлааме и Иоасафе. Кроме того, в доме одного священника К... губернии мы видели занесённый к нему странником список стиха об избавлении Почаевского монастыря молитвами Богородицы и Иова Почаевского от нашествия турок в 1675 году, с подстрочными примечаниями, заключающими в себе объяснение непонятных слов Западнорусского происхождения. Эта песнь, вероятно, составлена каким либо учёным монахом Почаевской Лавры вскоре после чудесного события, но написана на оснований народных преданий: в ней рассказывается о том, как турки отрубили голову одному Почаевскому монаху, который после этого взял свою голову, принёс её пред икону Богородицы и здесь испустил дух свой¹⁵⁰, – мотив, известный в древних народных преданиях о Меркурии Смоленском¹⁵¹. Из кант и псальм великорусской редакции до сих пор распевается странниками канта: «на горах Сионских завет положен», и по содержанию, и по напеву своему показывающая, что она прежде составляла поздравительный школьный стих на праздник Благовещения¹⁵². Язык её обличает северно-русское происхождение. Что подобные канты обязаны своим происхождением северно-русским духовным школам XVIII в., – это можно видеть из другого подобного стиха – «В кимвалех Давидских», составленного на Рождество Христово¹⁵³, который до последнего времени распевался хором в духовных училищах.

Далее, значительное число наших кант изложено тоническим стихотворным размером, и следов. по форме своей они принадлежат позднейшему времени, но содержанием и характером своим напоминают псальмы и канты южнорусского происхождения. Так напр. канта – «Бесценный мой Спаситель» напоминает собою содержание стихов на Рождество Христово, находящихся в рукописной риторике Георгия Конисского – «Кто есть царь страстем, богат в добродетель, к сему яко царь идёт Вседержитель»¹⁵⁴; Канта – «Что ты спишь, душе моя» сходна по содержанию с силлабическим стихом к простцу, – «Безумне, окаянне человече, в лености время губиши»¹⁵⁵; Канта – «Грядите вы, невесты, в чертоги небесны» – такого же содержания, как и отпечатанная в пятом выпуске сборника Бессонова – «Светлые в небе палаты, трапезы тамо богаты», отзывающаяся силлабическим стихосложением 3); наконец канты о суете мирской, смертном часе, Божьем суде и мздовоздаянии за гробом, напоминают собою подобные канты Киевских учёных, возникшие под влиянием элегий Барлея, Гуго-Германа и др.¹⁵⁶ Может быть, они представляют из себя только переделку или подновление прежних силлабических псальм и кант.

Наконец, между нашими псальмами и кантами есть и такие, которые переделаны в духовные стихи из светских песен. Таким образом переделана псальма – «Я в пустыню удаляюсь, от мирских бегу сует». Приведённая нами псальма – «Ах несчастная моя доля» – во многих местах напоминает собою выражения песенки Нелединского–Мелецкого – «Выйду я на реченьку» и, по всей вероятности, переделана из неё. Псальма – «Боже, жизнь мою управи Всемогущею рукой» первоначально была стихотворением полу духовного содержания и имела куплеты не совсем скромные, выражающие как бы некоторую угрозу Богу:

Если ж Ты меня оставишь,

Я в отчаянье впаду;

И от бед как не избавишь,

Во мгновенье пропаду¹⁵⁷.

Но в руках странников она приняла другой вид, и опустила некоторые из своих куплетов. Такое же изменение и сокращение испытала канта «Богу жертву приношу». Происхождение этих кант из светских песен доказывается и тем обстоятельством, что в более полном виде своём эти канты попадаются и в семинарских сборниках песен, наряду с светскими песнями. Так напр., в имеющемся у нас сборнике мы нашли три канты: «Боже, жизнь мою управи», «жертву Богу приношу», «Ах ты свете лестный».

Таким образом состав страннических псальм и кант отличается чрезвычайным разнообразием происхождения. Между прародителями своими они могут считать канты католического происхождения, как напр. канты Мурета и Барлея, мистические излияния чувств Гуго-Германа, школьные упражнения южнорусских и северорусских учёных, и в позднейшем развитии своём подчинились влиянию светской песенной литературы, а, может быть, и мистицизма франк-масонов. Но все эти разнообразные элементы давно перемешались между собою и сгладились и служат только различными аккордами в одном общем тоне мистического настроения странников. Рассматриваемые независимо от личности певцов и слушателей, эти канты и псальмы сами по себе хороши и могут располагать душу человека к религиозным чувствам и помыслам. Но беда, если те же самые канты и псальмы сильно подействуют на впечатлительную душу какого-нибудь неграмотного или полуграмотного Аники и даже нашего знакомца Д., способного самым крайним образом понимать, усвоить и проводить в жизнь схваченные им религиозные и нравственные истины, вне связи их с другими сродными истинами! Тогда канты и псальмы, с их мистическим характером, с отвращением от действительного мира, могут породить только изуверов и пустосвятов.

Н. П.

Грохочет якорь; по не многу

Зашевелился пароход,

Как будто ощупью дорогу

Он тихо пробует вперёд.

И вот уж след живой, бугристый

Волнисто вьётся за кормой,

Светло-зелёный, словно льдистый,

С пушистой белой бахромой.

Винт мощно движет великаном

И ценит волны по следам

И вверх рассыпчатым фонтаном

Он мечет брызги по водам.

А море полной грудью дышит,

Неся могучего пловца,

По лону зыбкому колышет

И напевает без конца;

Играет с ним без остановки

То нежно ластится с боков,

То пышно рядится в обновки

Все разных складок и цветов.

А там, как вольные резвушки,

Несутся Бог знает куда

Белоголовые верхушки

И тонут в море без следа.

Раскинув ленту дымовую

И рассекая массу вод,

Все вдоль, на ширь и глубь морскую,

Отважно мчится пароход.

Иной он шаг берет у моря

Как будто с бою на пролом,

И торжествует, шумно споря,

Лишь отряхается потом.

Порой над бездной загрохочет

И словно не хотя, дрожа,

Он опускает и бормочет

И всходит, трепетно дыша.

И мощь его, величье моря

Меня невольно увлекли

От края веры, края горя,

От тихой жалостной земли.

Прости, Восток! прости, желанный!

Стою в волненьи пред тобой;

Тускнеешь ты в дали туманной,

Тускнеет взор печальный мой.

На дальний берег, на заливы

Полупрозрачный пал покров,

И только горные извивы

Видны под слоем облаков...

В дорогу!.. На прощанье

Поклон всему Афону!

За хлеб-соль, за вниманье

По новому поклону!

За тёплое ж моленье,

За помощь сердцу в вере,

Одно лишь провиденье

Воздаст в достойной мере!

Ещё поклон пустыне

Мирского человека:

Святой Афон! и ныне,

И присно, и до века

Тверди о Боге людям,

Молись о людях Богу,

Да все готовы будем

В далёкую дорогу!

Конец всем странствиям, конец!

Уж близко!.. вот видна Россия!

И льётся радость из сердец,

Шумят приветствия живые.

О, здравствуй, родина моя,

Весёлый край воды и хлеба,

Вы – разноцветные поля,

Ты – светло серенькое небо!

О, здравствуй, стройный ряд церквей,

И шум Одессы щеголихи,

И говор леса и полей,

И запах меду и гречихи!

Повсюду добрая моя

Блестит пленительной окраской

И свято радует меня,

И несравненной веет лаской.

Как перед матерью родной

Я в умилении смолкаю,

И переполненной душой

Ея дыханию внимаю.

С. Пономарев

Благосостояние гражданских обществ, как было замечено, обусловливается ещё точным, беспристрастным и честным исполнением своих обязанностей со стороны каждого члена общества. Св. вера христианская и это условие не только не лишает силы, но и поддерживает и освящает своими ясными предписаниями, представляя вместе и сильнейшие, высоконравственные побуждения к соблюдению оного. Лицам, облечённым верховною властию, она предписывает подражать в исполнении своих обязанностей святейшему, премудрому и правосудному Богу, Которого слугами они поставляются на земле (Рим.13:7), и возвещает им, что их благочестие может иметь результатом благочестие и добродетельную жизнь самих подданных (2Цар.23:3) А что же может быть приятнее и утешительнее для верховной власти, как не добродетельная, высоконравственная жизнь членов государства? С другой стороны и всем подданным св. вера христианская заповедует почтение и повиновение не только верховной, но и вся­кой власти Господа ради: аще царю, яко преобладающу: аще ли же княземъ, яко отъ него посланнымъ (1Пет.2:13–14; Деян.4:22; Рим.13:1); противление же властям называет противлением воле самого Господа (Рим.13). К соблюдению этих обязанностей св. вера побуждает с одной стороны высотою и важностию верховной власти, с другой благоденствием самих граждан, которое представляет она, как естественное следствие должных отношений подданных к верховной власти и особенно молитвы за царя и за всѣхъ, иже во власти суть (1Тим.2:1–3).

Заповедуя свято соблюдать свои обязанности верховным властям; св. вера тоже заповедует и всем низшим властям, и каждому члену общества. Начальникам запрещает гордость, предписывает обращать внимание на заслуги подчинённых и награждать их по достоинству, чтобы не ослабить их ревность в служении; судьям заповедует беспристрастие и правосудие в подражание правосуднейшему Богу, нелицеприятие и бескорыстие, напоминая им, что они представители на земле праведного суда Божия (Втор.1:16; Исх.23:6,8; Втор.16:19; 2Пар.19:6; Сир.3:18–20, 10:7,27, 25:6–7); воспитателям и наставникам – заповедует стараться внушать питомцам страх Божий, развивать в них истинное благочестие, верность и преданность верховной власти, послушание и уважение к начальству и родителям (Притч.1:7, 13:1; Еф.6:1); торговцам запрещает она обман и ложь (Притч.20:10,23; Втор.25:13), и заповедует продавать товар по верному весу и верной мере (Притч.11:1; Втор.25:14–15; Лев.19:31); самим художникам и земледельцам она преподаёт свои правила, внушая им пред всяким делом обращаться с молитвою о помощи к всемогущему Художнику Богу (Исх.31:3–5) и о благословении трудов их. Вот каковы предписания христианской веры членам общества касательно исполнения их обязанностей. Можно ли думать, что они не согласны с теми требованиями, какие налагает на своих членов само общество, какие естественно вытекают из сущности их обязанностей. Очевидно, что все эти предписания христианской веры не только не противоречат сказанным требованиям, но вполне согласуются с ними, – мало того, они возвышают и усиливают значение и важность последних, привносят с собою новые побуждения. Результатом таких чистых и высоконравственных предписаний ничего не может быть, кроме счастия и благоденствия общества.

Благоденствие гражданских обществ обусловливается также чистотою нравов членов тех обществ и возможно высшею степенью умственного развития и просвещения. Чтобы видеть, в каком отношении христианская вера находится к этому условию, нам нужно бы было а) сделать сравнение нравственности, проповедуемой христианством, с нравственностью древних народов иных вер и нравственными понятиями новых моралистов, и б) посмотреть на состояние просвещения до появления христианства и со времени его появления. Но так как подробное исследование всего этого повело бы нас слишком далеко, то мы ограничимся лишь краткими замечаниями.

Что касается нравственности, то сравнивать христианскую нравственность с нравственностью древних языческих народов и новых моралистов – противников христианства, значит тоже, что сравнивать белое с черным, свет со тьмою. Там, где не было ни истинного понятия о законе нравственном, где самое слово «добродетель» видоизменялось на столько ладов, сколько было голов, умов, или частных школ, где не было ни сильных побуждений к добру, ни самого понятия о добре, – не могло быть и хорошей нравственности, не могло быть и благотворного влияния нравственного учения и нравственных правил на благосостояние обществ; а такова именно и была нравственность языческих народов: что одни из них почитали добром и согласным с нравственным законом, то другим казалось беззаконием, и что в сущности противно нравственному за кону и истинному понятию о добре, то принималось за самое добро, выдавалось за нравственное правило, поставлялось нравственною обязанностью. Одни, например, умерщвляли детей слабого телосложения и думали, что это согласно с нравственным законом; у других дети питались мясом своих умерших отцов в той уверенности, что только этим они и воздают должное почтение и почётное погребение драгоценному для них телу. Жён и рабов закалывали на гробах супругов и господ, считая такой подвиг священною обязанностью, выражением искренней преданности умершим. Сенека, Лукиан, Тертуллиан рассказывают о целых нациях, исполненных мужеложства и разврата, которые предавались своим гнусным порокам в полной уверенности, что их дела не противозаконны. О любви всеобъемлющей, всепрощающей, которая долго терпит, Милосердствует, не завидит, не превозносится, не раздражается, не мыслит зла (1Кор.13:4–5), – и особенно о любви ко врагам язычники не имели понятия; всякий иноверец и чужестранец был для другого уже врагом или варваром, достойным одной ненависти, преследования и смерти. Даже славнейшие из учителей, как Сократ, говорили, что греки только на себя должны смотреть, как на братьев, а на всех варваров – как на врагов; называли греков (разумеется – греческие мудрецы) друзьями по самой природе, а всех варваров по той же природе своими врагами. О братском союзе и гражданской равноправности не было там и речи: цари и жрецы были тиранами, заграждавшими путь к чести и счастию своих подданных; всякий господин был неограниченным судьёю, коего страшный деспотизм простирался на жизнь и смерть ему подчинённых¹⁵⁹. Дух постыдного, унизительного и гибельного рабства проникал даже в семейные отношения язычников: жена не была там помощницею мужа, – это было слабое существо, порабощённое сильнейшим, и лишённое всякого права на самостоятельность и уважение в обществе; сын не был другом своего отца, соединённым узами взаимной любви и преданности: это была вещь, которую домашний тиран мог продать и даже убить. Таким нравственным началам и убеждениям соответствовала и самая жизнь язычников. По изображению одного древнего мудреца, язычники «ниже́ жития, ниже браков чистых хранили; един другого или наветом убивал, или блудя оскорблял: вся же смешана суть, кровь и убийство, татьба и лесть, растление и смятение, душам осквернение, рождению пременение, браков бесчиние, прелюбодеяние и студодеяние» (Прем.14; Ср. Рим.1:26–32). Лучшие из язычников видели эту мрачную бездну, в которую повергло мир нечестие, но не имея ни сил, ни средств к избавлению своих сограждан от погибели, открыто заявляли, что человек должен ждать своего спасения только от Бога. Так Платон, приписывая Сократу живое сознание человеческого бессилия в деле нравственного исправления и ожидание высшей помощи, учил, что к благочестию можно руководить только при содействии Божием. Ямвлих в описании Пифагоровой жизни говорит: «угодное Богу трудно познать, и это может знать разве только слышавший посланника Божия, или самого Бога». Цицерон, часто высказывавший жалобы на человеческое неведение, заблуждения, испорченность нравов и бессилие человека к исправлению оных¹⁶⁰, прямо говорил, что законы человеческие недостаточны ни для того, чтобы руководствовать людей к добрым действиям, ни для того, чтобы удерживать их от худых¹⁶¹. Вечная гибель частных лиц, бедствия и гибель целых обществ, падение и гибель языческих государств были и всегда должны быть естественным следствием тех нравственных начал, каких держались не ведающие Бога истинного и Его святого закона, и той безнравственности жизни, какую мы видим у языческих народов.

Но лишь только явилась на земле вера христианская, как в тоже время люди получили и истинное понятие о нравственности, и высочайшие законы нравственной деятельности, и все средства к жизни истинно благочестивой и святой. Она определила эту нравственность не только в своих заповедях, но и в живом лице Богочеловека. В Нем именно воплотился тот идеал нравственности, к которому стремился род человеческий в продолжение тысячелетий, а вместе с Ним и от Него являются и все высочайшие правила нравственной деятельности. Вместо прежней, ограниченной любви христианство заповедует любовь безграничную, бескорыстную, свободную от всяких человеческих расчётов, любовь не к одним друзьям, или соотечественникам, но даже и ко врагам, не на словах только, но и на деле (1Ин.3:18), которая побуждает человека полагать душу свою за ближних своих (Ин.15:12–13). Вместо привязанности к пагубным чувственным наслаждениям, она заповедует воздержание и чистоту, нестяжательность и бескорыстие, трезвенность и целомудрие, словом – такое совершенство и святость, какие и выразил в себе святейший из святых Богочеловек Иисус Христос (Еф.5:1–2). Что же должно быть следствием столь возвышенного учения, столь чистых и совершенных правил нравственной деятельности, кроме чистоты и возвышенности мыслей и чувств, кроме святости жизни исполнителей сих правил? Это мы и видим на самом деле: с самого начала появления христианской веры мир увидел таких подвижников добродетели, которым удивлялись самые враги христианства, восторжествовавших над всеми низкими и плотскими стремлениями и возвышенных до той степени святости, где душа, проникнутая пламенною жаждою совершенства небесного, не ограничивается уже добродетелями отрицательными, т. е. не делать только того, что запрещено, но стремится осуществить все то, что повелено и что есть самого лучшего, самого дорогого в природе человеческой, и не удовлетворяясь никакими подвигами, старается более и более расширять круг своей нравственной деятельности, и стремится с бесконечным совершенством самого Бога. Такие люди были и во все времена христианства, они есть и теперь, хотя и не известны миру, и будут они дотоле, пока стоить мир, а мир будет стоять, пока будут они, потому что только семя свято стояние его, по учению слова Божия. Если же так чисто, возвышенно и спасительно нравственное учение христианства и так действительно совершенна нравственность исполнителей оного, как нигде, ни в какой религии, ни у какого народа вне христианства, то очевидно, что христианская вера не только не может вредить благосостоянию гражданских обществ, но в ней-то одной они и могут найти истинные и необходимые для нравственной чистоты и совершенства своих членов законы, побуждения и образцы, следовательно – и действительное условие своего благосостояния.

В столь же благотворном отношении находится христианская вера и к умственному образованию людей. Оставленный сам себе в древние времена человек не имел истинного понятия ни о Боге и мире духовном, ни о мире внешнем, ни о себе самом; хотя и много было людей, искавших истины, иные и близко подходили к ней, но самой истины они не видали и не могли указать другим; каждый из них шёл к ней своим путём, теряя из виду главный и прямой; нередко они сталкивались между собою, но в ту же минуту снова расходились все далее и далее, пока наконец окончательно не заблудились в тёмном лабиринте самоизмышлённых систем. Цицерон говорит, что «не было ни одной нелепости, которой бы не учил какой философ», – и пред появлением христианства не стало самой науки, её сменил губительный скептицизм.

Но то, чего не мог достигнуть разум человеческий собственными силами, христианская вера открыла и вполне уяснила. Она открыла ему мир духовный, сообщила чистейшее и возвышенное понятие о Боге истинном, как начале всего сущего и единственном мироправителе, о самом мире и человеке, его природе и назначении, его обязанностях и последней судьбе, словом, дала ему все, что нужно знать и что необходимо для удовлетворения его стремлений и его успокоения. Ей-то именно и обязаны своим развитием и совершенством все науки. В самых нехристианских системах философии нового времени нельзя не видеть влияния христианства, по крайней мере их составители и представители должны сознаться, что развитием философского мышления они обязаны именно христианской вере; а что есть лучшего и вполне достойного уважения в их системах, то решительно все принадлежит христианству. На первый взгляд эта мысль может показаться странною; а враги христианства прямо назовут её нелепостью. Они говорят, что христианское учение есть учение положительное, следов. исключающее возможность свободного мышления и свободного развития разума; а отселе заключают, что христианская вера не столько благоприятствует, сколько препятствует умственному развитию и просвещению гражданских обществ. Но в самом ли деле христианское учение стесняет свободную деятельность разума? – То несомненно, что разум человека, как разум ограниченный и притом поставленный среди двух видов бытия, чувственного и духовного, не может иметь абсолютного знания; его знание Может простираться только на одно конечное и условное; что выше конечного, к тому есть у него одно стремление, один только инстинкт и жажда к удовлетворению этого инстинкта. Где же теперь он должен искать средств к утолению своей жажды? В себе самом и в мире чувственном он не может их найти, потому что найденное всегда будет само конечно, не выше его самого, и следовательно – ниже того, что выше его. Очевидно, для познания высшего себя ему нужно иметь высшие себя средства; для познания сверхъестественного нужно иметь и средства сверхъестественные; следовательно, сверхъестественное учение, или тайны веры Христовой, превышающие разум человека, во-первых – совершенно необходимы для разума в деле знания, во-вторых – весьма благодетельны, как дополняющие собою естественные знания разума и удовлетворяющие его врождённому стремлению к вышеопытному; а из всего этого следует, что они нисколько и не стесняют свободной деятельности разума. Не стесняют, очевидно, потому что они начинаются там, где разум совершенно уже бессилен, где, следовательно, ничего не значит для него и свобода, где – можно сказать – и нет уже этой свободы. Тоже самое надобно сказать и вообще об учении христианской религии. Те истины этого учения, которые не превышают понятий разума, она предлагает ему, как его собственные, давно ему знакомые, которых он не имеет права не принять, с которыми необходимо следует ему соглашаться; предлагая такие истины, христианская вера, очевидно, не стесняет свободы разума, не насилует её, а оказывает услуги и облегчение, потому что избавляет его от напрасных трудов – искать того, что уже найдено, исследовать – что раскрыто и разъяснено. Разуму остаётся только принять эти истины, как несомненные, вникать в сущность их, более и более постигать важность и святость их, чтобы по ним располагать всю жизнь и деятельность свою, с помощию их и на основании их идти далее и далее в своём развитии и усовершенствовании. Притом же надобно помнить, что христианская вера, внушая разуму подчинение в послушание веры, требует от него не безусловного и не такого слепого послушания, которое не имеет никаких твёрдых начал и оснований и которое исключало бы всякую самодеятельность с его стороны, – она требует от него, так сказать, сочувствия, предлагает ему свой союз, от которого он все получает, но ничего не теряет; она не соединяется с ним насильно, но предлагает ему принимать свои истины с полным сознанием, «вся искушающе доброго держаться», чем не только не стесняет его свободы, но ещё расширяет сферу его деятельности, распространяет перспективу его умственного зрения. В этом отношении её можно сравнит с телескопом, который расширяет область чувственного зрения; иначе, т. е.. без пособия веры, разум доселе блуждал бы во тьме неведения, противоречий и заблуждений.

Таким образом и к умственному развитию и просвещению человечества христианская вера стоит в самых благотворных отношениях. Она обогащает разум новыми истинами и познаниями, дает ему прочные начала для мышления и чрез то содействует прочности и успехам всех наук. Мало того, она просвещает разум светом своего божественного учения, утверждая и укрепляя его силы, и открывая ему путь к божественной истине, к самой вечной Премудрости, даёт ему возможность познавать истину и Премудрость в её истинном значении, в её полном и совершенном виде. Вот почему так быстро и развивается просвещение у народов, исповедующих христианскую веру, вот почему они так высоко стоят пред народами иных вер! И мы смело можем говорить, что только то просвещение и прочно, которое основывается на началах веры Христовой, – тем более, что это сознавали даже самые враги христианства (напр. Волтер); говорить же, что вера стесняет разум и препятствует успехам просвещения, значит – не понимать ни веры, ни самого разума!

Следовало бы сказать ещё об отношении веры христианской к последнему условию благосостояния гражданских обществ – к развитию промышленности, торговли и т. под. средств собственно к внешнему благосостоянию народов. Но из того, что сказано об отношении христианской веры вообще к трудолюбию и исполнению обязанностей каждого члена общества ясно уже видно, что она отнюдь не противоречит и этому последнему условию. Ибо если она заповедует каждому ревностное прохождение и честное исполнение своих обязанностей, – если труд, по её учению, совершенно необходим для человека: то этим уже самым она и позволяет, и освящает промышленность и все другие благородные и честные средства к устроению внешнего благосостояния. Ея благоприятные отношения к этому условию, как и отношения к другим условиям, подтверждает и история жизни христианских обществ, которая представляет нам удивительные открытия и усовершенствования относительно материальных средств к внешнему благосостоянию людей, каких не знали ни древние народы, славившиеся промышленностью, которые не известны ещё и современным народам иных вер, особенно язычникам.

Из всего сказанного доселе ясно, что христианская вера не только не содержит в себе ничего неблагоприятствующего благосостоянию гражданских обществ, – напротив, в ней то именно и заключаются те истинные начала и правила, те сильные побуждения и действительные средства, которые надёжно и прочно обусловливают это благосостояние.

Нынешний год – год счастливый для нас, право славные! Бог «излил на нас благословение Свое, отверз нам сокровище Свое великое и благое, посылал нам благовременный дождь, ранний и поздний, отгонял от нас вся снедающая плод наш земный»... (Требн. молит. над сеянием): и наши хлеба ржаные и яровые были много-много лучше, сравнительно с годами прежними... Каждый из вас, в достаточном количестве, запасся теперь хлебом для себя и для семьи своей... Луга ваши тоже ныне принесли вам радость: с избытком вы запасли пищи и для своего домашнего скота... И веселее теперь смотрите вы в будущее... И легче дышит ваша бедная труженическая грудь... «Слава тебе, Господи! – Слава тебе, Господи»! – слышится там и здесь, от того и от другого из вас.

Приятно и отрадно пастырю вашему видеть в вас это проявление благодарного чувства сердца, от избытка которого ваши уста говорят. Неблагодарность, при виде Божиих милостей и благодеяний, свойственна только сердцам чёрствым, жёстким, загрубелым, каменным... Ваши сердца – не таковы!.. Но, православные, и хорошие сами по себе чувства сердца могут потерять свою цену и значение, если не поведут нас к делам хорошим, добрым, а словесное выражение, излияние вами ваших хороших чувств может обратиться вам даже в грех, если в след за этим излиянием хороших чувств вы стане делать дела, нимало им не соответственные, прямо худые...

«Слава тебе, Господи! Ныне хлебушка довольно, и травки были хороши»! говорит иной из вас, и в тоже самое время берет долю от своих избытков и с этой долей отправляется... куда? на соседний базар, где продаёт своё добро часто за бесценок, а вырученные деньги оставляет в кабаке!.. «Слава тебе, Господи»! твердит он и в питейном, сидя за вином, с своими соседями знакомыми... «Слава тебе, Господи»! иногда лепечет он, дойдя даже до бессмысленного и бесчувственного состояния. Идя домой в таком положении, он тоже повторяет «славу». Возвратившись домой перессорится с женою и детьми, поколотит их изрядно, выгонит из дому на все четыре стороны, перебьёт посуду, плошки и горшки и т. д. и т. п... В устах такого православного что значит его славословие? «Слава тебе, Господи, что ты дал мне возможность пьянствовать и буйствовать»! Вот что выражает, к чему сводится его славословие!.. Сводится к напрасному призыванию имени Божия, к кощунству!.. Не так ли, православные? Рассудительные и степенные из вас, конечно, сей час же согласятся со мною и скажут, что это совершенная правда, а по примеру их, думаю, согласятся со мною все остальные и тоже самое скажут... Не злоупотребляйте же милостью Божиею, – не употребляйте её в средство к вашим грехам!... Пьянство, самим вам известно, – губит нас; пьянством мы и Бога прогневляем и «в люди – хорошие и худые – пропускаем о себе худую славушку»... И теперь даже везде уже знают наши дурные замашки, наши греховные поползновения... Злой человек смеётся над нами, а добрый жалеет нас и преподаёт нам добрые советы... Есть между вами грамотные? Смотрите и читайте, что написано, – например, в одной душеполезной книге, печатаемой во святом, уважаемом всеми нами, граде Киеве. – Вот статья: горе от питей. – Смотрите, что в ней пишут:

«Как мы видим часто

Меж простых людей,

Что у них несчастья

Идут от питей».

Мужички лишь встанут,

В кабачок идут,

Дома кой-что стянут

И туда несут:

Тот идёт с овчиной,

Тот идёт с холстом,

Добытым с кручиной,

С тягостным трудом.

В их семьях голодных

Плач и вопли жён,

Дети их бесплодный

Испускают стон.

Руси православной

Православный люд!

Лучше жить исправно

И беречь свой труд.

Не ходи в губительный

Для души притон:

Всем яд заразительный

Разливает он»

(Руков. для сел. паст. 1878 г. № 32).

Не станем же, православные, заражать себя ядом пьянства и губить себя!.. Повторяю: если когда, то ныне – то особенно, при виде Божиих благодеяний, на нас излиянных, нам и следует слушаться этих хороших советов добрых людей, чтобы невоздержною и не трезвенною жизнью не прогневать Царя Небесного и, вместо милостей Божиих, не навлечь на себя Его праведное наказание!..

Было бы, однакож, большою несправедливостью с моей стороны, если бы я сказал обо всех вас, что все вы Божии милости и благодеяния обращаете в средства к жизни невоздержной: я знаю, – между вами есть много людей совершенно трезвых и воздержных... Но в этой воздержной среде, к сожалению, есть люди, обращающие Божии милости в средство для удовлетворения другой страсти, тоже пагубной для душ наших... Хорошо и нужно «беречь свой труд», – но всему есть и должна быть мера... А этой то «меры» у иных трезвых и воздержных людей и нет... Ведь не секрет ни для кого, что у некоторых из вас амбары полны хлебом ещё старым – залежалым... Безо всякой пользы для кого бы то ни было, хозяин держит его в своих амбарах, ожидая, не придёт ли для православного мира година тяжёлая, трудная, чтобы в эту годину ому можно было сбыть свой хлеб за высокую цену и чтобы таким образом ещё твёрже упрочить своё благополучие на развалинах благополучия других!.. Между тем, и от такого православного слышать можно славословие. «Слава тебе, Господи»! говорит и он, снявши хороший урожай хлеба и подальше прибравши его!.. В устах этого человека что выражает его славословие? Не то ли оно значит: «Слава тебе, Господи, что ты даёшь пищу моей скупости, жадности и скаредности, что даёшь мне возможность копить и гноить хлеб и затем, в голодное время, этот залежалый и затхлый хлеб продать бедным людям по высокой цене»?! Не к кощунству ли, стало быть, сводится славословие и такого православного, богатеющего в себя, а не в Бога!!. Было бы для него очень полезно и душеспасительно сколь можно чаще припоминать себе эти евангельские слова, сказанные Спасителем в притче о богаче: безумный! въ сію ночь душу твою возьмутъ у тебя, кому-же достанется то, что ты заготовилъ (Лк.12:20)? – припоминать себе чаще эти слова и громом этих речей будить свою спящую, нерадящую о своём спасении, душу!..

К чести вашей надо поставить вам на вид, что есть между вами и такие, которые своё благодарное чувство к Богу, при виде Божиих милостей, стараются выразить не словами только, но и делом; по окончании уборки хлебов, воздав свою словесную славу Богу, спешат возблагодарить Бога делом хорошим... Никольщины, которые они устрояют, по случаю счастливой уборки хлебов, вот их хорошее дело!.. Но во-первых это делают только некоторые, а во-вторых дело это, как оно делается у вас, разве в некоторой только степени может быть для вас душеспасительно... Что это за «Никольщины», которые иные из вас устрояют? «Позовут священника к себе в дом со св. иконами, отслужат в доме всенощную и молебен Святителю Николаю, освятят дом»! Хорошее дело это, повторяю, но для благодарного чувства, надлежаще направленного, этого хорошего дела ещё мало для принесения Богу достойной жертвы хвалы и благодарения за Его благодеяния!.. Положим, вы в след за молитвою обыкновенно предлагаете угощение своим «духовным», своим родным, соседям, знакомым – это дело хорошее само по себе. Но ведь вы угощаете тех, кто в вашем угощении собственно не совсем и нуждается, и кто так же, как и вы, по случаю хорошего урожая собственных хлебов, может угостить и вас, на что, конечно, почти всегда и рассчитывают делающие «никольщину»... А Спаситель наш сказал нам; когда ты дѣлаешь пиръ, не зови друзей своихъ, ни братьевъ твоихъ, ни род­ственниковъ твоихъ, ни сосѣдей богатыхъ, чтобы и они тебя когда не позвали, и не получилъ ты воз­даянія, но зови нищихъ, увѣчныхъ, хромыхъ, слѣ­пыхъ (Лк.14:12–13)... Следовательно, если и угощение на вашей «никольщине», делаемое вами для ваших друзей и знакомых, приложить к вашей молитве в доме и этим только ограничить вашу благодарность к Богу за Его благодеяния: она будет все-таки мала и для вас мало спасительна, особенно, если принять во внимание, что «никольщины» ваши, как и вообще все ваши праздники, по большей части кончаются у вас нетрезвостью, ссорами, драками и т. д.

«Что же делать нам»? вы спросите. «Как достойно возблагодарить Бога за Его великие благодеяния и милости»?

Для этой благой цели вам нужно, православные, решиться: после принесения, в доме или в храме, благодарственной молитвы Господу Богу за Его милости и щедроты, часть полученных вами даров Божиих употребить на пользу души своей и на пользу братий своих ближних, в вашей помощи нуждающихся...

Прежде всего я советую вам: от излиянных на вас даров Божиих – плодов земных приносить жертву в церковь Божию: этим вы исполните и свою обязанность в отношении к церкви, и сделаете доброе дело, собственно, для себя самих на пользу души своей.

Знаете ли?.. Все мы люди, по душе своей, как говорит слово Божие, и несчастны, и жалки, и нищи, и слѣпы, и наги (Откр.3:17)... Кто же нас одевает? Кто богатит? Кто доставляет радость и счастие (ст. 18)? – Это церковь Божия, церковь Христова... Кому из вас не известно, что лишь только родится человек, церковь вводит его «в крещёную веру» и облачает его нечистую, греховную душу в белую одежду... за тем сообщает ему дары Духа святого, помазуя его священным миром; падших после крещения церковь снова нас поднимает, восстановляет чрез таинство св. покаяния; церковь питает нас Божественною пищею – телом и кровью Христовою; церковь доставляет людям семейное счастие, благословляя и освящая союз двух лиц – мужчины и женщины в таинстве брака; церковь врачует наши недуги душевные и телесные в таинстве елеосвящения; церковь приготовляет и доставляет нам пастырей и учителей в таинстве священства; церковь учит нас истинам св. веры и правилам нравственности; церковь молится за нас; церковь освящает наши домы, наши поля, наши луга, наши «входы и исходы»... Короче: церковь, от самого появления нашего в мир сей даже до могилы, заботливо сопутствует нам на всех путях земного странствования нашего и наконец молитвенно провожает нас и «на тот свет», не преставая и после того воссылать о нас свои св. молитвы к Богу об упокоении душ наших в месте светле, в месте злачне... Видите, сколь благодетельна для нас св. церковь!.. Она низводит на всю жизнь нашу благословение Божие, она, что особенно важно, доставляет нам блага духовные, небесные, вечные – настолько высшие благ земных, насколько духовное выше мирского, небо – земли, вечная жизнь – жизни временной... Но церковь, для преподания нам благодати, освящения и спасения, нуждается во многих необходимых для того вещах; она для совершаемых в ней священнодействий должна иметь например: миро, вино, хлебы или просфоры, елей, свечи, ладан и проч. и проч... И сверх того она должна содержаться, без сомнения, в благолепии, приличном месту особенного присутствия Божия и Божией благодати... Кто же должен содержать церковь и доставлять ей все необходимое? Само собою – мы же, которые нуждаемся в этой церкви, а никак не люди посторонние: жертвуя в церковь, очевидное дело, мы будем жертвовать собственно на себя самих и для себя, чтобы нам нищим и бедным, чрез святую церковь, по слову Божию, обогатиться (Откр.3:18), разумеется духовно.

Я знаю, что церковный староста наш каждогодно ездит по деревням вашим и собирает от вас жертвы «на церковь Божию»... Но, во-первых, многие и зажиточные из вас не особенно то усердно делятся тогда с церковью, а другие и со всем уклоняются от жертв..., во-вторых, эти жертвы ваши, вследствие самого наезда старосты в деревни ваши и его просьб к вам о пожертвовании, суть жертвы как бы вынужденные, а доброхотного лишь дателя Бог любит, по слову Божию... Я не хочу, однакож, сказать, чтобы жертвы эти не имели уже никакой цены пред Богом: у Бога никакое добро наше не пропадёт, и за всякое добро Он заплатит нам..., как вы слышали уже и знаете из житий святых... А потому эти ваши жертвы приезжающему к вам за ними церковному старосте пускай остаются у вас по старому..., а доброхотные жертвы хлебом в церковь Божию, по собрании плодов ваших, пусть введутся у вас вновь, как выражение личной, свободной, осмысленной, сердечной благодарности вашей к Богу и Его св. церкви за великие милости и благодеяния, от Него на нас изливаемые...

При этом случае, не могу умолчать, чтобы не похвалить усердия тех из вас, которые, случится ли лишний у них грош, – несут его в церковь Богу на свечку, благословит ли их Бог обильем домашних животных, или наградит хорошим льном, например, и т. п., часть от этого обилия своего и этих наград сейчас же несут в матушку церковь Божию... Примеры, достойные того, чтобы подражать им каждому православному, особенно более или менее зажиточному, но при том «не в меру» бережливому, расчётливому – скупому, или же такому, который лучше в кабак снесёт «лишнее», но не пожертвует на дело доброе, или вообще такому, который безучастно, невнимательно, даже с гордым пренебрежением относится к церкви Божией, её потребностям и к делу своего спасения!!! Из этих примеров видно, что простые души, если не умом, то сердцем своим понимают, что церковь действительно есть мать наша, и что ей они обязаны всем, что только поистине дорого для нас, и свято, и спасительно...

Но, православные, ведь церковь, если разуметь под нею видимый храм, не сама собою доставляет нам дорогие, святые и спасительные для нас духовные блага, а доставляет их нам через тех, кто поставлен самим Богом служить в этой церкви... Кто вас, явившихся на свет, принимал на свои руки и вводил «в крещёную веру», облачал в белую одежду и запечатлевал дарами Духа святого? Кто вас исповедует, приобщает, сочетывает браком, «соборует маслом»? Кто «учит вас вере, благочестию и добрым делам»? Кто совершает дня вас «службы Божия», кто молится за вас, о вашем здравии и спасении, о вашем благоденствии и счастии, о благорастворении воздухов и об изобилии плодов земных? Кто освящает ваши домы, поля и луга? Кто принимает ваш предсмертный вздох, умерших молитвенно провожает в вечность и затем молится об упокоении душ ваших? Сами вы знаете, что все это делает священник, – священно церковно-служители... И если все это они делают для вас: стало быть, они для вас нужны, необходимы и должны быть дороги для вас, дороги настолько, насколько дорога душа ваша, насколько дорого вам вечное спасение ваше... А если они служат собственно для вас, если вы в них нуждаетесь, если для вас они необходимы: стало быть, от вас же они должны получать и содержание, вы должны доставлять им, в нужном для них количестве, все потребное для временной их жизни. Не думайте, что это слово моё к вам не имеет для себя иного основания, кроме моих собственных рассуждений. Вот вам, для примера, прямое и ясное учение Самого слова Божия, обязывающее вас питать и содержись своих священно-церковнослужителей: служащіе алтарю отъ алтаря должны питаться; Господь повелѣлъ проповѣдующимъ благовѣстіе жить отъ благовѣстія; если мы сѣемъ для васъ духовное, велико-ли – важно-ли, когда будемъ пожинатъ – получать отъ васъ тѣлесное (1Кор.9:13–14,11)? Так говорит и учит нас св. апостол Павел. Вот вам, для примера, учение относительно того же предмета и св. отцев церкви: питай учителя, питай диакона и священный лик! так говорит св. Иоанн Златоуст (в бесед. 18 на Деян.).

Вы скажете: «мы вам платим за труды и копейками, и хлебом: неужели вам все мало»?!. Отвечаю вам.

Поистине трудная, весьма трудная задача заводить с вами разговоры духовному пастырю вашему о телесных нуждах своих, о надлежащем своём собственном (материальном) обеспечении и об обеспечении других членов причта, при нём для вас служащих!!.. Он рискует унизить пред вами своё пастырское достоинство; о нём пойдёт в миру вашем недобрая молва; его обвинят в алчности, корыстолюбии, а пожалуй и в других пороках; он может нажить себе этим даже врагов, и притом непримиримых... Что же? Ужели молчать ему в виду всего этого?!. Да если и сам первоверховный св. апостол Павел, как видели вы сейчас, не стыдился и не боялся указывать верующим на телесные нужды их духовных служителей, считая удовлетворение их верующими слишком даже маловажным в сравнении с тою духовною пользою, какую эти верующие получают от духовных служителей, если св. отцы церкви делали и говорили тоже самое: нам ли грех говорить об этом?!. Не обязанность ли ещё наша выяснять пред вами наше положение и ваши обязанности в отношении к нам, чтобы, зная свои обязанности и исполняя их, как должно, вы могли получить себе душевную пользу?!. От нашего молчания в этом случае, кажется, больше зла может произойти и происходить, чем от глаголания... И ужели служитель Истины должен менять истину на ваши неправедные людские толки?! Верьте мне, православные, как пастырю вашему и служителю Истины, что не чувство корыстолюбия, не жажда земных приобретений, но правда, хотя и тяжёлая, и истина, хотя и горькая, говорят и будут говорить языком моим...

Действительно, того, что получаем мы от вас за нашу службу, мало, слишком даже мало для нашего существования... 60–80 лет назад, можно бы ещё, пожалуй, жить нам теми средствами, какие мы получаем от вас ныне, но с тех пор много воды утекло, люди «переменились», жизнь и нравы изменились; «все переменилось», только ваши подачки духовенству за службу почти не изменились за это время... Чтобы яснее видеть вам недостаточность наших материальных средств, я приведу пример: я, например, на свою долю всевозможных доходов и денежных, и хлебных, и притом в самый счастливый год, получу от вас всего на 120 рублей. Если присовокупить сюда моё годовое жалованье 88 рублей: то все мои годовые средства составят 208 рублей. У меня сын обучается в духовном училище: на него, за одну квартиру с содержанием «на хлебах», я плачу в год 60 рублей; да на обувь, на одежду, на книги и проч. и проч. должен издержать в год по крайней мере рублей 20–25... У меня дочь ещё поступила ныне на ученье в Ярославское училище, куда за содержание и обучение воспитанницы платится в год 60 рублей: итого выходит 140–145 рублей в год я должен издерживать на одно воспитание детей!.. От годовых средств моих, стало быть, у меня остаётся на моё собственное годовое существование 60 с небольшим рублей!.. Скажите: как же тут жить священнику, при нынешней дороговизне на все: на пищу, обувь, одежду, жилище, отопление, освещение и проч. и проч.?!.. А чем и как я должен пристраивать, выдавать в замужество вышедшую ныне же из Ярославского училища старшую мою дочь?!. Мог ли я накопить средств для этой цели?!... Но если так печально материальное положение вашего священника: что же сказать об этом положении остальных членов причта, получающих дохода почти вчетверо менее против своего священника?!.. Не удивляйтесь же, если вы встречаете у нас бедность поразительную; не удивляйтесь, что мы начинаем отдавать детей своих на ваши промыслы крестьянские в сапожники, портные, столяры, маляры и т. п: мы – нищие у вас, нищие по скудости и ничтожности получаемых нами средств, нимало несоответственных занимаемому нами положению, цели нашего служения и современным требованиям от нас...

Но мы нищие у вас и в самом прямом буквальном смысле. Вы знаете, что большую часть доходов мы получаем от вас натурой... Как получаем? С мешком за плечами, иногда с корзиной в руках, когда с ведром и т. д. и т. п. мы ходим по домам вашим, по подоконьям, по амбарам.., испрашивая подачек от вас, как действительные нищие, и притом тогда лишь ходим, когда получим от вас право на это нищенство, предварительно угостивши вас по мере чего вы определяете для нас и меру ваших даяний?!.. Какая злая насмешка над нашим высоким служением в этом способе нашего пропитания!!!. Где ещё, в какой стране, в какой вере так унижено верующими духовенство, как унижено оно у нас православных?!.. И сами вы все, разве за некоторыми лишь исключениями, всегда с насмешкою смотрите на своих церковных служителей, путешествующих по деревням вашим, по образу и подобию нищих!.. А что сказать о людях «чиновных» между вами, кидающих в нас – нищих, побирух, взоры своего пренебрежения и презрения?!. Но если способы нашего содержания в вас самих возбуждают насмешку и иногда пренебрежительные отношения к духовенству, если многие из вас открыто говорят: «Я бы, дескать, на месте попов, ни за что не пошёл бы сбирать, как нищий»: думаете ли, что выполнение этих способов легко для нас, священно церковно-служителей, которые во всяком случае развитее вас, и следовательно лучше даже вас понимают и чувствуют, что хорошо и что худо, и если сознательно идут на худо, то потому только, что вынуждаются к тому крайнею необходимостью, подобною той, какою вынуждается оборванный нищий идти под окно ваше за милостынею «ради Христа»?!. О, нищенство наше, вынужденное, необходимое, это один из самых великих и тяжких крестов, какие несут только служители церкви Божией, это такой крест, под тяжестью которого, естественно, не удивительно упасть слабому человеку... Это такой крест, который иные, по бессилию своему, даже совсем отказались нести...

Пожалейте же, православные, нас, ваших пастырей!.. Жалея нас, вы будете жалеть самих себя: мы «с радостью бы, а не с воздыханием, стали творить то св. дело, к которому мы призваны: это было бы для вас полезнее»... (Евр.13:17).

«Что же делать нам»? вы спросите.

Я чувствую, понимаю, вижу, знаю, что попусту разбросал бы, разметал бы! пред вами свои слова..., если бы стал говорить вам об увеличении ваших вознаграждений за нашу службу: до понимания нужды в этом большая часть из вас, к сожалению, подлинно ещё не доросла; притом же есть между вами такие люди, на которых никакие слова, никакие убеждения подействовать не могут, и на которых действовать может разве только сила сверхъестественная... По всему этому об увеличении вознаграждений за нашу службу и предоставляю судить вам самим.

Я обращаю теперь ваше внимание на другое дело, для вас нимало необременительное. Если невозможно для вас средства содержания нашего увеличить, то совершенно, конечно, возможно изменить способы получения от вас тех же самых средств, какими мы пользовались от вас доселе...

Прошу и молю вас, православные: избавьте нас от нищенского бродяжничества нашего по приходу за подаянием, бродяжничества, которое вас самих же соблазняет и над которым сами же вы смеётесь... Положите себе за правило: после принесения от плодов земных жертвы вашей в церковь Божию, жертву вашего усердия нести и духовным служителям вашим, в которых нуждаетесь вы, и которые, в свою очередь, нуждаются в вас, в вашей помощи... Ваша жертва для нас, в этом случае, получит вид и значение добровольного, свободного, осмысленного и разумного исполнения вами вашей обязанности в отношении к нам, и, без сомнения, будет несравненно выше и ценнее пред Богом, чем ваши, как бы вынужденные, подаяния нам у окон, у амбаров ваших и т. п. Найдёте неудобство в доставлении нам ваших жертв от каждого лица порознь? Можете доставлять жертвы и от целой деревни чрез одно какое-либо лицо, по вашему выбору... Было бы у вас только желание принять и выполнить мой совет и просьбу, а средства для выполнения просьбы, без сомнения, уже найдутся...

Что ещё какие добрые и душеполезные дела вы можете сделать, «в знак благодарности» к Богу, за Его милости к вам?

Хорошее, доброе и полезное для души своей и для ближних своих дело сделаете вы, православные, если, при большем изобилии ваших вещественных средств, обратите большее внимание и на положение вашей семьи, лиц самых к нам ближайших... За бедностью и скудостью средств, быть может, многие из вас не обучали грамоте своих детей?.. Ныне вы можете обуть, одеть детей, можете купить для них хоть азбуку, например, часовник, псалтирь, евангелие, молитвенник, бумаги, перьев, чернил и т. п. и затем отправить их в школу, за невозможностью же отправить в школу, – по дальности ли расстояния школы от жилищ ваших, или по другой уважительной причине, – можете отдать их в научение и какому либо домашнему доброму грамотею... Остальную семью свою вы тоже можете ныне лучше, против прежнего, одеть, обуть, накормить, чтобы не терпела она от холода и голода... А то, ведь, есть между вами такие отцы, которые не только своих собственных средств не употребляют для блага детей своих и для блага остальной семьи, но не употребляют для этой цели и тех средств, которые малые дети приобретают сами, своим собственным трудом... Жалкие эти отцы, как мне известно, безжалостно мучат своих детей, заставляя их полуголодных, а иногда и совсем голодных, с глубокого утра до позднего вечера, бродить по лесам за отыскиванием грибов, ягод и т. п., за тем лишь заставляя, что бы в не далёком будущем плоды трудов их пропить, а детей, в награду за труды, приколотить!.. Великий и тяжкий пред Богом грех принимают на свою душу такие отцы!.. И да будет им стыд и срам пред всеми добрыми людьми!.. Гнев Божий ещё здесь на земле может прийти на голову их, и кто знает, кого и что Всевышний изберёт орудием Своего гнева?!.. Голодные и холодные их дети «испускают» теперь «стоны», хоть и напрасные, но не совсем «бесплодные»: дурное семя, посеянное на сердцах их, укоренится, взойдёт и принесёт плод по роду своему...

А семя это есть семя ненависти и вражды к отцу... Нельзя без глубокой горести и смущения выслушивать рассказов о проявлениях в детях этой вражды и этой ненависти к своему жестокому отцу: «мы», говорят они о таком отце своём, «вырастем: так удавим его»!.. Не дай Бог, что бы когда-нибудь случилось что-либо подобное!!.. Предупреждайте же, отцы, всякие дурные последствия, какие происходят от вашего небрежения о детях и вашего дурного и жестокого с ними обращения!.. Учите их, пока время не ушло, пока у вас есть сила и средства, учите добру, уму-разуму, учите словом и делом, учите и книжною наукою, а паче всего примером своей собственной жизни, учите, чтобы они поминали вас впоследствии добром, а не «лихом»...

Хорошее и душеполезное дело, в знак благодарности к Богу, вы сделаете, если от избытков своих поможете и своим дальним, но бедным родственникам. Хорошее дело сделаете, если вообще будете помогать людям бедным и несчастным. Хорошее дело сделаете, если станете странников и путешественников принимать к себе в дом и покоить и т. д. и т. п. Я знаю, что между вами есть люди добрые, которые все эти и им подобные добрые дела благотворения и милосердия христианского совершают, но знаю и то, что у вас есть не только отдельные личности, но и целые деревни, которые, как бы сговорившись, не принимают в свои домы странников и путешественников, не взирая ни на какое время года, ни на какое время дня и ночи, ни на какую погоду... Им предлагают деньги за «покой» и за пищу: но и за деньги они не пускают к себе «ни пеших, ни конных», не пускают, хоть умирай тут, у окон их, с холода и голода!.. Если ещё, на беду, случится у путешественников, в деревне или около деревни этой, какое-либо несчастие – колесо ли, ось ли поломается, или «завёртка лопнет» и т. п.: что делать тогда в такой деревне бедному страннику?!.. И что же наживает себе такая деревня своим жестокосердием? Сколько проклятий ей шлют разные люди из разных концов и углов Русской земли!.. Жестоко, друзья, бесчеловечно так поступать!.. Поставьте сами себя на месте тех путешественников; что бы сказали вы тогда об этих немилосердых и жестоких деревенских жителях?!.. Не то же ли бы сказали, что и об вас говорят путешественники?!.. Подумайте: для того ли Бог награждает вас земными благами, для того ли благословляет труды ваши обилием плодов земных, для того ли одевает луга ваши травами тучными; чтобы затворяли вы утробы свои для неимущих и требующих от вас помощи!!.. Нет! это дело нехристианское, это дело варварское, это дело хуже языческого... Знаете ли?.. Не принимая к себе странников, вы не принимаете к себе Самого Христа!.. Страненъ бѣхъ: и не введосте Мене (Мф.25:43)! скажет Спаситель на последнем страшном суде Своем людям жестокосердым: идите-же отъ Мене проклятіи въ огнь вѣч­ный (Мф.25:41)!..

Православные! Делайте добро, пока день есть, ибо придет ночь – ночь смерти, когда никто не может уже делать!.. Из посылаемых на вас даров Божиих делайте надлежащее христианское употребление. Этим вы засвидетельствуете, что умеете ценить Божии благодеяния, низведёте на себя новые благословения Божии – земные и небесные, и приготовите себе за гробом, который всем нам предлежит, место светлое, место злачное, место покойное...

Священ. Аркадий Левашев

Троица Чудца.

Могут ли священники воспрещать прихожанам вносить детей, одержимых заразительными болезнями, в церковь для приобщения св. тайн? Известно, что между детьми часто распространяются то те, то другие заразительные болезни, каковы: корь, оспа, скарлатина и проч. В последнее время стала быстро распространяться по России новая детская заразительная болезнь, известная под названием дифтерита, который проник и в пределы нашей пензенской губернии. В местностях, где появляются эти болезни, светские власти иногда обращаются к священникам с требованием, чтобы они запрещали прихожанам приносить в церковь детей, заражённых эпидемией. Так, недавно начальник харьковской губернии и врачебное отделение харьковского губернского правления обратились к местному епар. начальству с просьбою сделать распоряжение, чтобы священники харьковской епархии запрещали своим прихожанам приносить в церковь детей, страдающих заразительными болезнями¹⁶².

По учению слова Божия и православной церкви, в т. евхаристии верующие причащаются истинного тела и истинной крови Христа Спасителя, – во исцеление не только души, но и тела. Потому, если пастыри церкви будут запрещать прихожанам приносить заражённых эпидемией детей в церковь для приобщения св. Таин, они поставят себя в ложное положение, сделают то, что прямо противоречит учению, которое они должны сообщать своим пасомым. Говоря о плодах таинства причащения, пастыри необходимо должны привести слушателей к убеждению, что приступающие к этому таинству или приносящие к нему детей своих с верою не только должны быть далеки от мысли о заражении от других посредством приобщения, но приступать к евхаристии и приносить к нему детей своих должны с полною уверенностью, что как здоровые дети не заразятся чрез причащение св. тайн одновременно с больными детьми, так и больные дети, по вере родителей и близких, могут получить от св. приобщения исцеление не только души, но и тела.

И так священникам крайне неудобно воспрещать прихожанам приносить больных детей в церковь. Впрочем священники, и не прибегая к такой неблаговидной мере, могут до известной степени исполнить требование светской власти относительно разобщения больных детей от здоровых. Во время распространения заразительной болезни священникам надобно совершать литургии не только в воскресные и праздничные, но и в будничные дни, и затем они могут требовать от прихожан, чтобы больные дети были приносимы в церковь для причащения св. Таин не в воскресные или праздничные дни, когда большое стечение богомольцев, духота и теснота в храме могут ускорить в детях развитие болезни, но во дни будничные, в которое больные дети будут причащаться свободно и скоро.

Если же почему-либо светские власти находят положительно невозможным допускать в церковь детей с заразительными болезнями; то они могли бы воспретить это сами, не прибегая к посредству священника и не ставя последнего в фальшивое положение.

(Пенз. Еп. Вед).

Выбор или назначение наказаний в древней церкви обусловливалось с одной стороны званием или внешним положением в церкви подсудимого, с другой тяжестью совершенного им проступка, т. е. прежде всего обращаемо было внимание на то, к клиру или разряду мирян принадлежал виновный. Если это был клирик, то его подвергали такому наказанию, которое состояло в лишении каких-либо клировых прав и преимуществ; если подлежащее наказанию лицо принадлежало к разряду мирян, то оно подвергалось наказанию, состоявшему в лишении благ и прав, присвоенных мирянам. Обычным, более всего употребительным, наказанием для мирян было, так называемое. –

Малое отлучение.

Под именем «малого отлучения» (ἀφορισμός, separatio, excommunicatio minor) разумеется такое церковное наказание, по которому грешник мирянин удаляем был на известное время от причащения св. Таин и участия в некоторых молитвах церковных, был кроме того осуждаем на понесение покаянных подвигов и поставляем в разряд кающихся. Таким образом «малое отлучение» слагалось из двух элементов: I, церковного покаяния и II, удаления от св. Тайн и молитв церковных.

I. Церковное покаяние, как подвиг сердечного сокрушения о грехах, как выражение искреннего раскаяния и свидетельство об исправлении жизни, существовало в самые ранние времена христианства. В писаниях отцев и учителей церкви, живших во 2 веке, мы встречаем уже указание на употребление его в то время. Так Ириней, упомянув о жене одного диакона, совращённой в ересь, замечает, что, обратившись снова к церкви, она все время жизни своей провела в покаянии (exomologes)¹⁶³. О Кердоне, тайно распространявшем в Риме своё лжеучение, тот же св. Ириней говорит, что он часто приходил в церковь и творил исповедь (exomologesin)¹⁶⁴. Употребляемое здесь Иринеем слово «exomologesis» взято с греческого языка, и употреблено им, очевидно, в том же смысле, в каком оно употреблялось греками, т. е. в смысле не только исповеди грехов, но и оплакивания их, самоосуждения и несения покаянных подвигов¹⁶⁵. Тертуллиан, живший в конце II и в начале III века, также упоминает об употреблении в его время exomologesis-a, и даже подробно объясняет, в чем он состоял и чего требовал от кающегося. «Покаяние, говорит он, должно быть соединено с внешними подвигами. Обряд сей именуется у нас обыкновенно исповедью (exomologesis). Исповедь сокрушает и уничижает человека... повелевает ему пребывать в пепле и вретище и погружать душу свою в горесть, дабы очистить её чрез страдание... Она запрещает ему всякое услаждение в пище и питии; требует, чтобы грешник питал и укреплял душу свою молитвою, постом, воздыханиями и слезами, чтобы день и ночь вопиял к Богу своему, чтоб преклонял колена пред священниками, повергался ниц пред престолом Божиим и просил братий своих молиться за него¹⁶⁶.

Церковное покаяние уже в первые времена христианства представляло собою два вида, различные по своему характеру. Одни из грешников несли подвиги покаяния гласно, в виду всей церкви, от чего и самое покаяние их называется публичным; другие раскаивались тайно, незаметно для других; покаяние таких людей было известно под именем сокровенного или тайного. Что касается публичного покаяния, то оно по самому характеру своему не могло быть определяемо всем и во всех случаях нарушения церковных узаконений. Церковный судья должен был взвесить все обстоятельства дела и наперёд определить, принесёт ли такое крайне строгое наказание пользу виновному и не будет ли оно для него более вредно, чем полезно. Отсюда при назначении такого наказания обращалось внимание прежде всего на лицо согрешившее, на его возраст, пол и общественное положение. Правда, письменные памятники христианской церкви представляют нам не мало примеров и свидетельств, из которых ясно видно, что пол, состояние и внешнее положение известного лица не всегда могли служить для церковного судьи препятствием к определению публичного покаяния, и что в древней церкви в ряду публично кающихся можно было видеть лиц обоего пола, многоразличных общественных положений и состояний. Так мы знаем, что в антиохийской церкви при епископе Вавиле в ряду публично кающихся находился некоторое время правитель Филипп¹⁶⁷. Историк Сократ упоминает о софисте Экивоме, приносившем покаяние публично¹⁶⁸; во время Иеронима в латеранской церкви публично каялась знаменитая женщина, по имени Фабиола¹⁶⁹. Эти примеры ясно, по-видимому, доказывают безразличное отношение церковного суда к полу, возрасту и общественному положению согрешившего лица. Но, с другой стороны, те же памятники древней христианской церкви представляют нам примеры противоположные, ясно говорящие в пользу той мысли, что церковь не всегда и не во всех случаях игнорировала личное, семейное и общественное положение грешника. Так от публичного понесения покаянных подвигов освобождались в древности такие лица, преступления которых могли служить соблазном в общежитии и навлекать на них несчастия. Сюда принадлежали, напр., замужние женщины, уличённые или добровольно сознавшиеся в нарушении супружеской верности. «Жен прелюбодействовавших, говорит св. Василий Великий, и исповедовавшихся в том или каким бы то ни было образом обличившихся, отцы наши запретили явными творити, да не подадим причины к смерти обличенных» (34 пр.), т. е. чтобы не убить душу их отчаянием и не сделать для них несносною самую жизнь. Точно также христиане молодые, и лица, занимавшие в обществе высокое положение, редко подвергаемы были публичному покаянию. Первые потому, что в них не достигает достаточной степени развития смирение, покорность, терпение и постоянство – качества столь необходимые для надлежащего и успешного понесения покаянных подвигов; вторые потому, что гласное покаяние могло быть причиною падения их личного авторитета, потери доверия и уважения к ним со стороны лиц подчинённых и т. п. Публичное покаяние всегда имело в виду исправление грешника, но никак не унижение его пред прочими членами церкви. Далее, церковный судья при определении того или другого вида церковного покаяния обращал внимание на свойство греха. Некоторые грехи не наказывались публичным покаянием потому, что чрез это они могли сделаться известными всему обществу и служить заразительным примером для сего последнего (напр. некоторые из плотских грехов); другие из тяжких преступлений, сделавшись известными чрез открытое покаяние, могли повлечь за собою преследование и наказание со стороны гражданской власти, и потому не были обнаруживаемы. Св. Лев, папа римский, строго воспретил епископам подвергать таковых грешников публичному покаянию, дабы они не уклонились от врачеств покаяния, боясь открыть свои преступления¹⁷⁰. Обращалось наконец внимание на собственное расположение грешника, на свойство его душевных сил, принималась также в соображение его готовность к понесению публичных покаянных подвигов. Готовность к такому подвигу служила некоторым ручательством за возможность исправления; нежелание обещало противоположные последствия. Точно также слабость душевных сил грешника, могущая повергнуть его в отчаяние, уныние, не могла остаться без влияния на дело исправления, и потому не могла быть игнорируема предусмотрительными пастырями церкви, направлявшими свои карательные действия к одной цели – уврачеванию нравственно больных.

Когда церковный суд находил возможным, нужным и полезным подвергнуть грешника публичному покаянию и изрекал свой грозный приговор, преступник нравственного закона должен был с этого времени начать новую жизнь, исполненную разных подвигов и лишений. Вступление в эту покаянную жизнь, причисление к, разряду кающихся сопровождалось разного рода обрядами и церемониями, носившими на себе скорбный отпечаток и прямо подготовлявшими грешника к новому положению в обществе христиан. Он обыкновенно являлся к церкви и становился у дверей. Здесь он был принимаем епископом, который вводил его в церковь и давал ему пепел и вретище. Пеплом кающийся должен был посыпать свою голову, а во вретище облещись. Потом грешник падал ниц, и в таком положении находился до тех пор, пока епископ приближался к нему, воздвигал его и возлагал на него свои руки. Затем епископ, сделавши приличное наставление грешнику, повелевал вывести его из церкви. Обряд этот сопровождался пением разных покаянных псалмов и молитвою за грешника.

С этого собственно времени и начиналась для согрешившего члена церкви новая жизнь; отсюда он должен был занять в среде верующих новое положение. Как нравственно больной, он уже не мог более оставаться среди здоровых и отделялся к подобным же себе грешникам. Как лице; обречённое на новую жизнь, он должен был видоизмениться и внешне, и внутренне. Соответственно своему положению, он должен был сообразоваться в своей жизни и деятельности уже не с теми общими правилами христианского благоповедения, которые предлагаются всем членам церкви, а с теми частными наставлениями, которые давались мудрыми врачами духовными, применительно к особенному душевному состоянию кающихся. Вот некоторые из этих наставлений и правил: «кающийся, говорит Тертуллиан, должен покрываться вретищем и пеплом и оставить все телесные украшения; должен дух смирить скорбью, пищу и питие употреблять простые, укрепляться молитвою и постом, воздыхать, плакать, стенать день и ночь пред Господом Богом, должен преклонять колена пред священниками, повергаться ниц пред престолом Божиим и просить братьев своих молиться за него»¹⁷¹. Тоже самое говорит и Киприан, епископ карфагенский, в следующих словах: «сколь много мы согрешили, столь тяжко должны и плакать. Глубокую язву надобно врачевать прилежно и долго. Покаяние не должно быть менее преступления. Надобно молиться усерднее и просить; надобно проводить день в рыдании, ночи в бдении и слезах, все время наполнить плачевным сетованием, – повергшись, приникнуть к земле, валяться в пепле, во вретищи и в грязи, после утраченной одежды Христовой не желать уже никакого убранства, после пищи диавольской возлюбить пост, прилежать к добрым делам, которыми очищаются грехи, подавать часто милостыню, которою души освобождаются от смерти»¹⁷².

Таких и подобных им наставлений мы встречаем довольно много в писаниях отцев и учителей церкви первых веков христианства, хотя мы и не можем сказать ничего определённого относительно происхождения их, т. е. мы не знаем, были ли эти наставления непосредственно предложены самими отцами церкви или же они заимствованы ими из действительности и представляют собою только напоминание того, что делалось на самом деле истинно раскаивающимися. Во всяком случае жизнь и деятельность публично кающихся были таковы именно, какими они изображены у Тертуллиана и Киприана. Так мы видим, что публично кающийся совлекал с себя прежде всего обычные одежды и облекался во вретище, которое более соответствовало его новому положению в обществе христиан, и более приличествовало его внутреннему душевному состоянию и настроению. Нищий добрыми делами должен был и одеваться в обычную одежду людей неимущих. В такой одежде, напр., публично раскаивался в своих согрешениях исповедник Наталис, склонившийся в ересь и потом обратившийся опять к церкви¹⁷³; во вретище же одевалась во время покаяния и Фабиола, знатная римская женщина, оставившая своего первого мужа и вышедшая за другого¹⁷⁴. В таком одеянии кающиеся ходили обыкновенно все время, назначенное для покаяния, и снимали его только тогда, когда получали формальное разрешение и снова были принимаемы в общение. Кроме того, в знак великого сокрушения о грехах своих, они посыпали голову свою пеплом, как это мы видим из примера того же исповедника Наталиса¹⁷⁵. Иногда публично кающиеся остригали волосы на голове, как видно ото из письма Амвросия Медиоланского, в котором он говорит о падении девы, посвятившей себя Богу. Если же женщины оставляли свои волосы целыми, то не должны были уже заботиться об их убранстве, а обязаны были оставлять их в беспорядке и распускать по плечам. В таком виде, по свидетельству Иеронима, стояла среди кающихся Фабиола. Кроме того, женщины надевали иногда на голову свою покаянные покрывала (velamen poenitentiae).

Что касается домашней жизни публично кающихся, то она получала совершенно иной характер вследствие применения её к тем правилам или наставлениям, какие встречаем мы в писаниях богомудрых пастырей церковных. Прежде всего кающиеся строго соблюдали заповедь о посте, как одном из главных средств к ослаблению греховных порывов плоти, укрощению бурного движения страстей, приобретению удобства сосредоточиться и замкнуться в самих себе, что так важно в деле самоисправления человека. Обычною пищею кающихся был простой хлеб, единственным питьём служила вода. То и другое употреблялось ими в количестве весьма ограниченном, потребном для необходимого поддержания жизни¹⁷⁶. И только с усилением ревности в деле прохождения публичного покаяния и по мере успешности в деле нравственного усовершенствования пост несколько ослаблялся. Если кающийся имел жену, то обязывался на все время покаяния прекращать свои супружеские связи с нею; неженатые не имели права вступать в брак до окончания покаянного времени. «Можно ли, говорит Амвросий Медиоланский, почитать истинно кающимся того, кто по честолюбию домогается достоинств, упивается вином и не прекращает своих супружеских связей?.. Надобно отказаться от мира, надобно самому сну предаваться менее, чем сколько требует природа, прерывать его рыданиями и воздыханиями; надобно жить так, чтобы умереть для этой жизни»¹⁷⁷.

Кроме пощения и удаления от разного рода пиршеств и увеселений, кающиеся грешники должны были укреплять себя в трудных покаянных подвигах ревностною и продолжительною молитвою. Как средство, очищающее душу и привлекающее к человеку благоволение Божие, молитва поставлялась пастырями церкви на ряду с пощением и вменялась публично кающимся в непременную обязанность. И мы действительно видим, что они неопустительно посещали богослужение во все воскресные и праздничные дни, строго соблюдали все празднества и торжества церковные. Хотя посещение богослужения составляло непременную обязанность всех вообще членов церкви, но для кающихся оно особенно было необходимо и, так сказать, обязательнее, чем для всех прочих. И поскольку каждый день долженствовал быть для них днём самоунижения и смирения, то они свои молитвы к Богу должны были соединять с коленопреклонением и другими покаянными знаками. Это обязательно было для них даже в такие богослужебные дни, когда прочие христиане должны были молиться стоя, как напр. во все время Пятидесятницы (Вас. Вел. пр. 91).

Далее, публично кающиеся должны были по мере возможности украшаться делами христианской благотворительности, как лучшим проявлением любви к ближним. «Можно ли, писал Киприан, почитать сетующим от всего сердца, умоляющим Господа постом, плачем и рыданием того, кто, пресыщаясь обильными пиршествами, утучняя себя жирными блюдами, не разделяет своих яств и пития с нуждающимися нищими».¹⁷⁸ Такое выражение христианской любви было особенно прилично кающимся, которые искали милости у Господа, обещавшего быть милостивым только к тому, кто милостиво и с любовью будет относиться к его меньшим братьям. Памятники первых веков христианства представляют нам поразительные примеры щедрости и благотворительности публично кающихся. По свидетельству Иеронима, богатая и знатная римлянка, Фабиола не только внимательно относилась в бедным и неимущим во время совершения покаянных подвигов, но даже и после, по принятии её в общение, не оставила своей благотворительности. Она продала своё огромное имение и деньги употребила на нужды бедным. Первая из всех устроила, но словам Иеронима, больницу, чтобы собирать сюда бедных с улиц и укреплять измождённых голодом и холодом нищих. «Сколько раз, говорит Иероним, Фабиола сама на своих плечах носила смрадных больных, поражённых желтухою! Сколько раз омывала гнойную кровь из ран, на которую иной не мог бы и взглянуть! Она собственноручно давала пищу больным, и лекарственным питьём поддерживала живой труп.... Какой монастырь не получил поддержки от её богатств! Какого больного и обнажённого не прикрыли её одежды? На чью нищету не излилась неожиданная и скорая её помощь? Для милосердия был тесен Рим, и она путешествовала по разным островам и областям с целью благотворения»¹⁷⁹... Вот в какой сильной степени проявляли иногда свою любовь к страждущему человечеству публично кающиеся, принадлежащие к классу лиц богатых, не только во время самого покаяния, но и после формального разрешения грехов и вторичного допущения к общению. Требование от кающихся любви и сострадания к ближним научало их любить ближнего и усиливало эту любовь до громадных размеров. В некоторых церквах (преимущественно африканских) кающимся – людям неимущим вменялось в обязанность погребать умерших¹⁸⁰, что также было делом милосердия христианского и способствовало развитию в них христианской любви.

II. Пост, молитва и благотворительность, требовавшиеся от публично кающихся и составлявшие непременные принадлежности «Малого отлучения» «носили на себе характер не столько карательный, сколько исправительный. В чем же, спрашивается, заключалась собственно карательная сторона этого наказания? «Сущность всех вообще церковных наказаний состояла в лишении каких-либо прав и преимуществ, свойственных членам церкви Христовой. Каких же, спрашивается, преимуществ и духовных благ лишало «Малое отлучение»? – Чтобы ответить на этот, важный для нас в настоящем случае, вопрос, нам необходимо коснуться положения публично кающихся в богослужебных собраниях христиан, обозначить меру участия их в молитвах церковных и таинствах. В одном из памятников первобытного христианства, известном под именем апостольских постановлений, мы встречаем такое определение: если кто тяжко согрешит и откажется от понесения подвигов покаяния, тот должен быть почитаем, как язычник и мытарь. Но если он изъявит готовность покаяться, то должно принимать его так же, как язычников, желающих обратиться к церкви, – дозволять ему присутствовать при чтении слова Божия и проповеди, но не иметь с ним никакого общения до тех пор, пока он по исполнении времени покаянного не будет опять принять в церковь. После чтения слова Божия он должен оставлять богослужебные собрания, дабы это отделение от верующих сильнее побудило их к исправлению жизни¹⁸¹. Просматривая богослужебный чин первых веков христианства, мы находим, что это действительно так и было на деле. После чтения слова Божия и проповеди, диакон выходил на амвон и возглашал: «да никто от послушающих (кающихся), да никто от неверных», и сими словами повелевал удалиться им из храма¹⁸². Таким образом карательная сторона «Малого отлучения» заключалась собственно в отлучении грешников от участия в молитвах с прочими верными в таинстве Евхаристии.

III. Что касается продолжительности времени, назначаемого для отлучения и покаяния, то в ранние времена христианства, т. е. в первые два века и в первой половине третьего, мы не встречаем никаких положительных узаконений относительно этого. Во времена, близкие к апостольским, церковь руководилась в своих карательных действиях примерами самих апостолов и не имела надобности заходить далее и приступать к каким-либо законоположениям по этому предмету. Апостолы же, как известно, отлучая грешников от общения, не означали периода времени, на который назначается наказание, относились безразлично к продолжительности времени покаяния, и допускали к общению грешника непосредственно после исправления. Так ап. Павел, предав сатане коринфского грешника, не назначил при этом никакого определённого времени для отлучения, и повелел снова принять его в церковь, когда тот обнаружил исправление. Слишком продолжительное отлучение апостол почитал даже вредным для грешника и способным принести вместо пользы вред. Довольно таковому (грешнику), писал он коринфянам, запрещение сие... тем же сопротивное паче вы да даруете, да не како многою скорбию пожерт будет таковый¹⁸³. Точно также поступил Иоанн Богослов по отношению к юноше, проводившему порочную жизнь между разбойниками. После искреннего и глубокого раскаяния со стороны падшего юноши он принял его с любовью и возвратил в церковь¹⁸⁴.

Имея в виду такие действия апостолов по отношению к грешникам, первенствующая церковь обращала более внимания на степень раскаяния, чем на продолжительность покаяния. Мы не встречаем никаких определений относительно времени покаяния, но оно предоставлялось благоразумию церковного судии, произносившего грешнику карательный приговор. Тертуллиан, как известно, написал целую книгу о «покаянии», и в ней он нигде не упоминает о существовании в его время каких-либо узаконений относительно этого предмета. Далее в его сочинении «о целомудрии», в котором проводятся строгие монтанистические воззрения, мы не встречаем ни малейшего указания на то, на какой период времени назначалось наказание за то или другое преступление. Прекрасный пример покаяния представляет в эту эпоху исповедник Наталис, склонившийся к ереси Артемона и потом возвратившийся с раскаянием в церковь. Каково же было его покаяние? Вторичное допущение его к общению было ли отложено до известного времени? – Евсевий рассказывает, что Наталис надел вретище, посыпал голову пеплом, со слезами пал к ногам папы Зефирина, валялся у ног не только клира, но и мирян. И после нескольких усиленных просьб он опять принят был в общение¹⁸⁵. Только при Киприане, вследствие отпадения множества христиан от веры в жестокое гонение Декие, соборы епископов начали составлять покаянные каноны или иначе правила, какими должно руководствоваться при допущении грешников к общению. Киприан в своём письме к Антониану замечает: «рассуждение о том, что надлежало бы постановить касательно дела падших, я отложил до другого времени с тем, чтобы, по наступлении спокойствия и тишины, когда соберутся вместе епископы, определить чему быть должно»¹⁸⁶. Несколько ниже в том же самом письме он говорит: «когда открылась возможность собраться вместе, собрались в большем числе мы епископы и, рассудив по божественным писаниям, постановили» и т. д.¹⁸⁷ Таким образом в ранние времена христианства не существовало никаких покаянных степеней, никаких определённых правил относительно времени покаяния и отлучения; срок продолжительности его зависел единственно от воли епископа. Этим же, между прочим, объясняется то явление, что в правилах апостольских, изображающих состояние древнейшей практики церковной, и ясно говорящих о малом отлучении мирян, не находится никаких определений о продолжительности его. Карательный приговор изрекается просто в словах «да будет отлучён» или «да отлучится».

IV. Если грешник, наказанный малым отлучением, исправлялся, то он был разрешаем от грехов своих и опять принимаем в общение с церковью, снова получал право на пользование теми духовными благами, от которых он был устранён на время в наказание за преступление. Это вторичное принятие в общение совершалось уже после того, как грешник исправлялся и с покорностью исполнял подвиги покаяния, тесно связывавшиеся с сим последним. Епископ, безрассудно щадивший христианина, подлежавшего церковному наказанию, и разрешавший его прежде удовлетворения за грех, «почитался обыкновенно осквернявшим и собственное достоинство, и вверенную ему церковь Божию»; посему, говорят далее апост. постановления, неправеден он и перед Богом, и пред людьми праведными, как виновнике соблазна для многих¹⁸⁸. Киприан во многих письмах жалуется на крайнюю и неблагоразумную снисходительность некоторых епископов и пресвитеров, допускавших падших к общению слишком поспешно, прежде понесения ими наказания и удовлетворения за грех. Так в письме к мученикам он говорит между прочим: «некоторые пресвитеры, не имея страха Божия, вопреки закону Евангельскому, прежде принесения покаяния падшими, прежде возложения на них руки епископом, дерзают приносить за них жертву и преподавать им Евхаристию... Долг предстоятелей вразумлять как поспешающих, так и неведущих; иначе долженствующие быть пастырями овец сделаются хищниками»¹⁸⁹. В другом своём письме к клиру Киприан сильно порицает некоторых пресвитеров по поводу допущения ими падших к общению прежде окончания гонения и без согласия епископов, и порицает их не столько за то, что они сделали это без согласия епископов, сколько за то, что приняли падших к общению преждевременно, до понесения ими наказания и до формального, разрешения их чрез возложение рук и чтение молитв¹⁹⁰. Подобного рода практика существовала и до Киприана, что ясно видно из тех упрёков, которые делает Тертуллиан папе Зефирину за то, что он давал разрешение лицам виновным в нарушении целомудрия после того, как они выполняли подвиги покаяния¹⁹¹. Сам Тертуллиан почитал столь необходимым для примирения с церковью полное понесение церковного покаяния, что не хотел почитать действительными и придавать значение ходатайству мучеников и тем свидетельствам, которые они выдавали¹⁹². Он почитал неразумными тех, кои домогаются разрешения прежде раскаяния, и сравнивал их с людьми, простирающими свои руки за товаром и не желающими в тоже время отдать за него должной платы¹⁹³. Если мы переступим границы рассматриваемого нами периода времени, и обратимся к творениям отцев и учителей церкви, живших в IV и V веках, то встретим много новых доказательств раскрываемой мысли. Можно думать, что изображённая нами практика церкви находилась в тесной связи, полнейшем согласии и гармонии с древнейшим обычаем допускать тяжких грешников к публичному покаянию только однажды¹⁹⁴. Публичное покаяние почиталось решительною мерою для исправления грешника, и следовательно, кто после такого покаяния снова впадал в тяжкий грех, тот этим самым обнаруживал свою неспособность к совершенному исправлению. Если таким образом тяжкие преступники допускались к публичному понесению подвигов покаяния только однажды, то могли ли быть они разрешаемы и освобождаемы от наказания прежде понесения ими наказания? Поступать так не значит ли разрушать одною рукою то, что создала другая?..

V. Когда предстоятель церкви почитал нужным доложить конец подвигам покаяния и отлучению, которому подвергался тот или другой грешник за то или другое преступление, то он поступал обыкновенно таким образом: прежде всего давал знать о своём намерении самим кающимся. Эти последние являлись к церкви в своей покаянной одежде и становились у дверей. Настоятель, прочитав молитвы за кающихся, повелевал им войти в самый храм. Тут он делал приличное случаю наставление, именно говорил им о бесконечности милосердия Божия, прощающего величайших грешников, напоминал о той перемене, которая с этого времени должна произойти в их жизни и деятельности, и за тем возлагал на них свои руки и читал разрешительную молитву¹⁹⁵. Чтением молитвы и заканчивался обряд допущения грешников к церковному общению. Обряды эти совершались по большей части в четверток или пяток страстной седмицы. Время это почиталось самым приличным для прощения кающихся потому, что дни страстной седмицы посвящены воспоминанию страданий Христа, чрез которые и за которые оказано помилование и прощение грешному человеческому роду.

И. Милованов

Что человеку должно умереть, в этой истине каждый уверен, и как она не страшна – должен с нею помириться. Но тяжёлым гнетом ложится на душу представление о положении людей, заживо погребённых, которые преданы в лоно земли потому только, что исполнители этого последнего над ними долга не могли отличить мнимой смерти от действительной. Многим приходилось слышать из устных рассказов, или же читать газетные известия о том, как некоторые лица, уже совершенно приготовленные к погребению, вдруг, к удивлению и даже ужасу всех присутствующих, поднимались из своих гробов и ещё некоторое время продолжали жить. Когда-то в газетах был рассказан такой случай, что при самом опускании в могилу умерший поднялся, вследствие чего испуганный народ и священник убежали с места погребения. Оставленный без помощи мнимоумерший едва дополз до своего жилья. Но испуганный народ и тогда ещё не хотел признать его за живого человека, и думал, что этот труп совершает своё движение при содействии нечистой силы. Никто не осмелился оказать помощи больному; все сторонились; наконец потребовали от больного перекреститься и тогда только уверились, что здесь действует не злая сила, но что это был больной человек, которого приготовили к погребению, когда он был в состоянии обморока. Хотя больному была подана помощь, но так как ему пришлось прийти домой ползком, в лёгкой погребальной одежде, в зимнее время, то болезнь его усилилась, и он скоро умер действительною смертию. Вот и ещё подобный же факт; в одном селе была похоронена мнимоумершая женщина. Дети священника, гуляя на кладбище, услышали стон из не глубокой свежей могилы и сообщили о том своему отцу: священник велел отрыть могилу и там нашли женщину, изменившую обыкновенное гробовое положение, и возле неё живого младенца. Была подана своевременная помощь младенцу, и он возвращён был в общество живых, хотя пробудившаяся мать его задохнулась во гробе. Много можно было бы представить фактов пробуждения мнимо умерших, если бы собрать об этом отовсюду сведения.

Многие факты мнимой смерти подали повод призадуматься над этим обстоятельством и указать действительное средство для избежания его. К этому, между прочим, направлено распоряжение начальства погребать покойников не раньше трех суток после смерти. Но так как, по мнению медицины, мнимая смерть может продолжаться и долее трех дней, так например, столбняк кровеносных и дыхательных органов может заглушить жизнь не только на восемь дней, но и на несколько недель, то это распоряжение начальства не может предотвратить всех случаев погребения мнимо-умерших. В других странах, как, например, в Англии, для предотвращения подобных случаев, существуют на кладбищах смертные домы, в которых помещают покойников на несколько суток, при чем надевают на указательный палец кольцо, от которого проведена проволока к колокольчику в отделение сторожа. Пробудившийся от мнимой смерти обыкновенно совершает первое движение указательным пальцем, вследствие чего звонит колокольчик в комнате сторожа, и последний спешит подать помощь пробудившемуся.

В настоящее время медицина старается найти популярное средство для отличия мнимой смерти от действительной. Для этого доселе были опубликованы следующие средства.

Накапывают на тело сургуч или же прижигают его, мёртвое тело при сильном прижоге может только почернеть, а на теле, в котором ещё таятся искры жизни, делается воспаление на месте прижога.

Советуют воткнуть глубоко в мёртвое тело стальную иголку и чрез несколько времени вынуть; если тело мёртвое, то иголка сохранит свой блеск: но если в теле таится жизнь, то иголка темнеет в той её части, которая находилась в теле. Это объясняется присутствием в теле живой крови, вследствие чего поверхность иголки окисляется.

Ещё для определения действительной смерти советуют смотреть против света на ладонь руки умершего: если сквозь пальцы просвечивается румяный цвет, то это признак присутствия жизненного процесса; у действительного умершего цвет руки против света мраморный без всякого румяного отлива.

Важность вопроса о способах отличить мнимую смерть от действительной побудила парижскую академию наук учредить особую премию за указание верной пробы, посредством которой можно было бы всякому с точностью узнать наступление смерти во всякое время и без помощи каких-нибудь инструментов. В последнее время доктор Магнус, из Бреславля, для отыскания такого средства предварительно поставил себе вопрос о том, в каких отправлениях живого организма надобно искать признаков истинной смерти. По его мнению, этих признаков следует искать в сфере растительной жизни, в отправлениях дыхания и кровообращения. Такая важность кровообращения заставила Магнуса сделать опыты над органами этой группы. Перевязывая, например, ниткой палец на живом человеке, мы видим, что чрез очень недолгое время палец начинает краснеть, несколько набухать, и потом делается багровым и синебагровым; это окрашивание происходит равномерно по всему пальцу, кроме места перевязки, где цвет беловатый. На загрубелых мозолистых руках это явление замечается не так отчётливо. В таком случае для этой же цели может служить другая часть тела, например, ушная серёжка. На трупе никогда такого окрашивания не бывает, так что большое число или целый ряд опытов над умершими от различных причин дали решительно отрицательные результаты. Пока организм живёт, перевязка пальца должна вызывать равномерно окрашивание его, начиная от перетяжки до конца члена, потому что крепкая перевязка пальца представляет механическое препятствие движению венозной крови, которая застаивается в волосных сосудах. Как бы ни было слабо течение крови, наложенная нитка должна нарушать его и производить застой венозной крови, а вместе с тем и окрашивание в синевато красный цвет члена. Таким образом этим простым опытом можно доказать, что в перетянутом члене кровь находилась в обращении, которое было нарушено перевязкой; следовательно, перевязка, например, пальца или ушной серёжки может произвести такие изменения, которые постоянны на живых людях и не мыслимы на трупах. Окрашивание перевязанного члена говорит за сохраняющуюся ещё жизнь, и противоположное тому явление можно назвать верным и общедоступным признаком смерти.

Желательно, чтобы эти популярные средства для определения действительной смерти были распространены в простом народе; быть может это избавит многих от несчастия быть заживо погребёнными.

(Подольск. Епар. Вед.)

Народная медицина – это пока ещё тёмная сторона жизни нашего народа. Жизнь народа, поскольку она проявляется в народной медицине, мало нам известна. Мы знаем о народной медицине только то, что существует в нашем народе вера в знахарей, заговоры против укушения змеёю, бешеным зверем, против зубной боли, течения крови, вера в нашёптывание кореньев, воды «гущи», вера в «симпатические средства». Кто жил среди народа, тот не мог не слышать также про «порчу», про «присуху», про «дурной глаз», и т. п. Все эти верования так или иначе живут среди народа, влияют более или менее на его жизнь. Но имеют ли эти верования, обыкновенно называемые суеверием, какую-нибудь правдивую подкладку? Можно ли объяснять их невежеством и легкомыслием народа?

Народ наш, как известно, только недавно начал обращаться ко врачам, да и теперь ещё предпочитает им своих знахарей и знахарок. Общее мнение об этих знахарях и знахарках обыкновенно таково, что они морят русский люд. Но нам кажется, что нельзя им отказать в том, чтобы они не лечили иногда правильно и с пользою. Если бы не было выздоровлений, происходящих действительно от народного лечения, то не было бы возможности знахарству удержаться так долго в народе. Народ бы по своему здравому смыслу постиг ложь знахарства и оставил бы его. Но он держится за него упорно и до сей поры, когда у него существует школа, когда он более или менее умнеет и развивается.

Значит, есть что-нибудь истинное и в народной медицине. Вот факт, свидетельствующий о том, что народная медицина имеет иногда и верные средства для излечения. Издавна существовал в народе способ лечения водянки русскими тараканами. Лекарство из тараканов народ приготовляет так: «В горшок наливают бутылки полторы воды и насыпают в него несколько горстей тараканов и горсти две малины, замазывают горлышко горшка тестом или глиной и ставят париться в печь. По прошествии примерно 8–10 часов массу, образовавшуюся в горшке, выжимают, жидкость процеживают и пьют в день стакана по два – по три». В газете «Современность» (№ 33-й 1879 г.) мы читаем известие о тараканах, записанное, вероятно, одним из слушателей известного профессора Боткина. «Профессор Боткин, сообщая студентам о средствах против водянки, указал на русских тараканов, как на блистательное противоводяночное средство». «В тараканах, говорит газета, содержится, по всей вероятности, какое-то особенное вещество, называющееся в медицине янтагидротин подобно тому, как в шпанских мухах содержится кантаридин. Но тараканы, скоро освобождая больного от водянки, не излечивают тех основных причин и повреждений организма, которые вызывают водянку, и потому к несчастию лечение тараканами не может быть признано радикальным». Боткин находит даже простонародный способ приготовления тараканов более рациональным, чем тот, который предлагается докторами, занимавшимися изучением действия тараканов на организм. Доктора эти советуют сушить тараканов, толочь и приготовлять из них порошок или пилюлю. «Но зачем нам, прибавляет газета, сушёные и толчёные тараканы, когда мы можем достать их сколько угодно свежими». В народной медицине, вероятно, много подобных средств, но жаль, что все это так и остаётся среди народа, глохнет у него и предаётся забвению.

Наше сельское духовенство, живя среди народа, следовательно более или менее зная хорошо его быт, условия его жизни, зная те приёмы его бытовых отношений ко всему и ко всем, из которых слагается народная жизнь, могло бы принести несомненную пользу медицине и изучению народного быта вообще, если бы оно обратило внимание на эти секреты «знахарей и знахарок», познакомилось бы с этими секретами и обнародовало бы их печатно, или сообщив о них своим земским врачам. Священник, но обязанностям своего служения, поставленный в близкие отношения к народу, к больным, легко и без труда мог бы заняться знакомством и изучением этой стороны народной жизни. Изучая и обнародуя эти средства, духовенство естественно могло бы принести пользу изучению нашего народного быта. Ведь были же у нас лица, которые своею специальною целью поставляли изучение народной жизни: собирали народные заклинания (Майков), апокрифические духовные стихи (Варенцов)., заплачки и причитания (Безсонов), народные сказки (Афанасьев) и проч. Почему же сельскому священнику между делом не заняться изучением и собиранием секретов знахарей? Для светских лиц изучение народного быта было не совсем удобно, потому что народ им не мог довериться вполне, к священнику же он стоит ближе и доверчивее, нежели к светским лицам. В этом отношении выгода за священником. Пусть известное средство нелепо, объявите его, пусть им займутся специалисты, и они, может быть, найдут в нём такое средство, какое они нашли в тараканах, с которыми наш русский народ ведёт постоянную войну и в которых народный инстинкт подсказал ему найти средство против являющейся в среде его болезни. Конечно, мы далеки от того, чтобы ставить сельским пастырям знакомство с знахарскими секретами в непременную обязанность; мы хотим только сказать, что не мешает обратить внимание и на эту сторону народной жизни; в ней есть, вероятно, нечто истинное и полезное.

Кроме указанной пользы от исследования народной медицины, сельский пастырь может принесть народу пользу и тогда, когда он будет убеждать его не следовать знахарскому лечению. Хотя мы и не отрицаем существования в народной медицине средств против некоторых болезней, однако не можем не пожелать того, чтобы народ оставил эти средства, потому что он обращается с ними, не понимая их силы и значения (они иногда яды). Польза для народа будет очевидна, когда пастырь церкви откроет ему глаза на опасности лечения у знахарей. Но это ещё не значит, что с чем невежественный знахарь обращается, как с опасным орудием, вредно во всех отношениях и при всяких условиях и поэтому должно быть оставлено. Стоит только посмотреть повнимательнее на дело специалисту, и вредное средство в руках народа окажется хорошим и полезным средством против известной болезни в руках людей опытных.

Н. А.

Все кислоты портят более или менее зубную эмаль, и потому они должны быть исключаемы из зубных составов так же, как кремортартар, сахар и проч. Напротив того, химические соли, не вредя нисколько эмали зубов, имеют то преимущество, что съедают винный камень. Самый лучший состав есть следующий: берут берёзового угля, в порошке, 1 унц. и хлорной извести ½ грана; затем мятной воды такое количество, чтобы составилось тесто. Хлорную известь толкут в стеклянной ступке, подливают мятной воды и растерши, прибавляют понемногу угля. Наблюдают, чтобы тесто было несколько жидко, чтобы оно находилось в плотно закрытом сосуде. Этим составом чистят зубы, самой мягкою щёткой. Это делают ложась спать. Довольно выплюнуть слюну, но не надобно полоскать рта, а напротив, нужно оставить состав действовать в продолжении ночи. Утром чистят зубы другой щёткой и другой смесью, состоящей 4 унц. водки, 4 унц. мятной воды и ложки раствора хлорной извести. В короткое время зубы сделаются весьма белы, и если бы которые из них крошились, то состав не позволит другим гнить; этим же составом уничтожается дурной запах во рту. Не должно прибавлять никаких благовоний к мятной воде, ибо она теряет свою крепость, производящую во рту свежесть и отвращающую зубную боль.

Максименко рекомендует против лихорадки следующее средство: выбрав жирный мускатный орех (выбрать легко: нужно сделать на поверхности ореха накол иглою, и в скважине его покажется масло), воткнуть на вилку, или другое орудие, держать на огне, пока он не воспламенится; дать ему гореть, пока будет синий огонь, а затем притушить тряпкой для того, чтобы не дать тлеть ореху, иначе он будет иметь вкус и запах гари. Приготовленный таким образом орех стереть в порошок и давать больному до начала пароксизма выпить в рюмке водки, или просто в рюмке воды. На один прием нужно брать один орех. Лекарство это тем удобно, что не имея ни горечи, ни кислоты и обладая приятным запахом, может быть даваемо даже детям. 10-летний опыт убедил в действительности этого средства, случайно рекомендованного одним днестровским охотником, который часто получал лихорадку в болотах и постоянно излечивался от неё мускатным орехом.

(Под. Еп. Вед.).