Понятность – вещь не лингвистическая

диакон Андрей

— Не счи­та­ете ли Вы, что форма пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, исполь­зо­ва­ние арха­ич­ного ста­ро­сла­вян­ского, оттал­ки­вает от Церкви моло­дежь?

— А «ста­режь» это не оттал­ки­вает? Моло­дому-то легче понять ста­ро­сла­вян­ский язык, чем пожи­лому. Мыш­ле­ние у моло­дых более гибкое. Но ста­рики в храм ходят и не жалу­ются на «непо­нят­ность».

Отчего это язык, кото­рый был поня­тен негра­мот­ным кре­стья­нам XVIII в., вдруг стал непо­ня­тен кан­ди­да­там наук XXI в.? В цер­ков­но­сла­вян­ском (ста­ро­сла­вян­ском) языке всего лишь деся­ток корней, кото­рых нет в совре­мен­ном рус­ском языке. За послед­ние десять лет мы с вами выучи­лись словам типа «ваучер» и «фью­черс», «сайт» и «про­вай­дер», «хоббит» и «квид­дич». Неужели трудно понять, что озна­чают слова «живот», «присно», «выну» и так далее? Для обра­зо­ван­ного чело­века, я думаю, про­блемы это ника­кой не состав­ляет. А необ­ра­зо­ван­ной моло­дежи в храмах сейчас просто нет.

Бабуш­кам в храме не скучно и не непо­нятно. И если про­ис­хо­дя­щее в храме непо­нятно чело­веку с высшим обра­зо­ва­нием (осо­бенно с гума­ни­тар­ным) — значит, чело­век просто не желает при­ло­жить усилий к пони­ма­нию. А без воли к пони­ма­нию ника­кое пости­же­ние невоз­можно. Сле­до­ва­тельно, дело не в труд­но­сти и нераз­ре­ши­мо­сти задачи, а в неже­ла­нии при­сту­пить к ее раз­ре­ше­нию. Как спра­вед­ливо заме­тил архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров): «Неуместны доводы якобы непо­нят­но­сти для многих совре­мен­ных людей ста­рого цер­ков­ного языка; людей пого­ловно гра­мот­ных и даже обра­зо­ван­ных. Для тако­вых овла­деть совсем неболь­шим коли­че­ством неупо­тре­би­тель­ных в обы­ден­ной жизни слов — дело несколь­ких часов. Все без исклю­че­ния затра­чи­вают огром­ные усилия для усво­е­ния слож­ных тер­ми­но­ло­гий раз­лич­ных обла­стей науч­ного или тех­ни­че­ского знания; поли­ти­че­ских, юри­ди­че­ских и соци­аль­ных наук; языка фило­соф­ского или поэ­ти­че­ского… Почему бы понуж­дать Цер­ковь к утере языка, необ­хо­ди­мого для выра­же­ния свой­ствен­ных высших форм бого­сло­вия или духов­ных опытов?».

А потом, напрасно Вы дума­ете, что если в храме слу­жить на рус­ском языке, то там будет больше моло­дежи. Появятся другие отго­ворки: «Посты длин­ные, службы долгие, ска­мейки жест­кие, пол холод­ный, и вообще с пивом мы вчера пере­брали… Вот была бы на этом мра­мор­ном полу дис­ко­тека — вот тогда мы пришли бы…».

Есть люди, кото­рые ищут само­оправ­да­ния своей нецер­ков­но­сти. Они верят, но живут «мимо» Церкви. Сейчас прак­ти­че­ски нет людей, кото­рые были бы созна­тель­ными ате­и­стами. Их кредо — «что-то есть», и — «мы пра­во­слав­ные, потому что мы рус­ские». И как же им объ­яс­нить самим себе и дру­зьям свою нело­гич­ность, соче­та­ние своей полу­веры и своей полной нецер­ков­но­сти?

И тогда он нахо­дит как будто «раци­о­наль­ный» довод: «А у вас попы пьяные, и мне вообще непо­нятно, о чем вы там моли­тесь».

Нет, не язык раз­де­ляет эти два мира: Цер­ковь и моло­дежь. Я не под­да­юсь оба­я­нию фор­мулы, гла­ся­щей, что если бы, мол, мы пере­шли на рус­ский язык, то люди пошли бы в храм. Да не пошли бы! Чело­век решает, идти или не идти в храм совсем не ради того, чтобы нечто «понять», «рас­слы­шать». А хочется ли ему пони­мать? Да и вообще за пони­ма­нием ли он в храм зашел? Ведь молитва — это не сводка теле­но­во­стей. Тут понят­ность не самое глав­ное. Будь оно иначе — пра­во­слав­ные интер­нет-стра­нички стали бы кон­ку­рен­тами храмов…

И с нашей сто­роны глав­ная труд­ность — не в языке бого­слу­же­ния, а в языке обще­ния людей. Если бы оптин­ские старцы моли­лись на китай­ском языке, люди все равно бы к ним шли, потому что старцы гово­рили на языке любви. Этого языка люди ждут, этот язык они чув­ствуют. И поэтому когда начи­на­ются дис­кус­сии о том, на каком языке вести службу, то, по-моему, это попытка уйти от глав­ного. Почему в наших храмах мало любви? Вот глав­ный вопрос. Осталь­ное потом.

Вот захо­дит в храм чело­век, не при­хо­жа­нин, а захо­жа­нин. Захо­дит в такую минуту, когда службы нет. Служба только что кон­чи­лась, и батюшка еще не успел из храма убе­жать. Чело­век захо­дит и видит: справа свеч­ной ящик, там бабушка свечки про­дает; а слева батюшка стоит, ничем не занят. Вопрос: к кому обра­тится зашед­ший?.. Вот и вы дружно отве­ча­ете, что к бабушке… Но тогда второй вопрос: ну почему нас, попов, так боятся? Если свя­щен­ники будут радо­ваться людям (не сбору, а людям!), то и люди будут радо­ваться свя­щен­ни­кам.

Но слиш­ком часто свя­щен­нику или епи­скопу нечего ска­зать людям. И это видно, когда он про­бует выда­вить из себя про­по­ведь или интер­вью. Видно, что нет у него ника­кого инте­реса к людям. В послед­нее время даже появился такой тип свя­щен­ника, у кото­рого нет даже эко­но­ми­че­ского инте­реса к людям. Потому что у него есть парочка бога­тых спон­со­ров, и этого ему хва­тает и на ремонт храма, и на стро­и­тель­ство дачи. Так что ему даже с точки зрения эко­но­мики не инте­ресно, чтобы у него больше при­хо­жан было. У него и так все хорошо.

Один рос­сий­ский архи­ерей лет пять назад при­ка­зал во всех храмах своей епар­хии про­бить выход из алтаря прямо на улицу, чтобы он мог сразу после службы сесть в «Волгу» и, избе­гая обще­ния с паст­вой, уехать. Вот пока у нас будут такие тайные лазы, отчуж­ден­ность людей от Церкви будет оста­ваться.

Беда наших при­хо­дов, на мой взгляд, в другом. Не в нали­чии цер­ков­но­сла­вян­ского языка, а в отсут­ствии языка любви. Я, повто­рюсь, уверен: если бы и пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский совер­шал Литур­гию на китай­ском, люди бы все равно к нему шли. Они ощу­щали бы дух этого пас­тыря, они видели бы его глаза, лицо, нерав­но­ду­шие к тем, кто стоит перед ним. Важно, кто свя­щен­ник — пас­тырь или наем­ник.

Свя­щен­ник из пред­сто­я­теля должен пре­вра­титься в пред­се­да­теля. В самом бук­валь­ном смысле этого слова. На бого­слу­же­нии свя­щен­ник именно пред-стоит. Он вместе с веру­ю­щими смот­рит в одной точку — на Восток, навстречу Вто­рому при­ходу Христа. Поэтому, кстати, пово­рот пре­стола и моля­ще­гося свя­щен­ника лицом к веру­ю­щим (что сде­лали про­те­станты и като­лики) раз­ры­вает дина­мику бого­слу­же­ния, замы­кает людей в их чисто чело­ве­че­ском и иерар­хи­че­ском обще­нии. В таком случае люди смот­рят друг на друга, насто­я­тель про­ти­во­по­став­лен моля­щимся…

Так вот, кроме — пред-сто­я­ния, свя­щен­ник должен еще и пред-седать: после службы, в собра­нии, чае­пи­тии, беседе. Нужна обыч­ная чело­ве­че­ская доступ­ность свя­щен­ника. И вот в этом смысле у тех же про­те­стан­тов лучше. Чем у нас. Нет-нет, не спе­шите обви­нять меня в эку­ме­низме. Я всего лишь повто­ряю то, о чем мечтал еще свя­ти­тель Феофан Затвор­ник: «Отчет я читал. Там нет ничего непра­во­слав­ного. Хвалит штун­ди­стов не как пра­во­ве­ру­ю­щих, а что как кто станет штун­ди­стом, так начи­нает добре жить. Цель у него завесть пра­во­слав­ную штунду. Ведь штунда, соб­ственно, есть собра­ние для бесед бла­го­че­сти­вых не в бого­слу­жеб­ные часы. Тут поют духов­ные стихи, читают Еван­ге­лие, книги, беседы ведут. Я реко­мен­до­вал ему этот отчет пред­ста­вить вла­дыке с той целью, чтобы воз­бу­дить его заво­дить везде пра­во­слав­ную штунду, вне­цер­ков­ные собра­ния и беседы».

Нет, я не встал в позу обли­чи­теля, тыка­ю­щего паль­чи­ком в чужие грехи и немощи. Ска­зан­ное мною — лишь часть нашего общего серьез­ней­шего недуга. Имя этому недугу — непра­во­сла­вие. Непра­во­сла­вие не в смысле ереси и отступ­ле­ния от догм. Непра­во­сла­вие в смысле невер­ной молитвы. Это и мой личный недуг. Бого­слу­же­ние очень часто отби­рает у меня силы, а не дает. Почему, при­ча­стив­шись Тела и Крови Христа, я чув­ствую себя устав­шим? Мне при­лечь хочется, вместо того чтобы, «с миром изыдя о имени Гос­под­нем», горы с места сдви­гать, ибо все могу в укреп­ля­ю­щем меня Гос­поде Иисусе (Флп. 4:13)… Эта после­ли­тур­ги­че­ская немощь есть при­знак духов­ной болезни. Знаю, что бывает иначе, что порой именно после службы летишь как на кры­льях. Но почему же так редко? Почему так в про­шлом?..

Нако­нец, говоря о «понят­но­сти», стоит пом­нить, что понят­ность — это вещь отнюдь не линг­ви­сти­че­ская. Есть непо­нят­ность, порож­да­е­мая раз­ли­чием лич­ного опыта. Есть непо­нят­ность, порож­да­е­мая рас­сто­я­нием между куль­ту­рами. Бого­слу­же­ние родом из визан­тий­ской куль­туры, и это уже пред­по­ла­гает, что его язык до неко­то­рой сте­пени ино­стра­нен. Даже если его пере­вели на рус­ский.

Вы встре­чали изда­ния Канона Андрея Крит­ского с пере­во­дом на рус­ский язык? И что, понятно? Да ничего не понятно! Чтобы его понять, надо на отлично знать Ветхий Завет.

Ну, пере­ве­дете вы с цер­ков­но­сла­вян­ского на рус­ский язык: «Нине­ви­тяны душе слы­шала еси каю­щи­яся Богу». Но что это скажет душе, кото­рая как раз нико­гда и не слы­шала про «нине­ви­тян» и про их пока­я­ние? Бес­по­лезно гово­рить: «Будь как Жанна д’Арк» — тому, кто нико­гда не слышал о ее жизни и подви­гах. Бес­по­лезно гово­рить: «Кайся, как нине­ви­тяне» — тому, кто и знать не знает, что такое Нине­вия, где она нахо­ди­лась и что там про­изо­шло…

Или — из Чина испо­веди: «Боже… Иже про­ро­ком Твоим Нафа­ном пока­яв­ше­муся Давиду о своих согре­ше­ниих, остав­ле­ние даро­ва­вый». Пере­вели на рус­ский: «Боже… Кото­рый через Своего про­рока Нафана даро­вал остав­ле­ние грехов пока­яв­ше­муся Давиду». Ну и что? Для того чтобы понять эту фразу, надо знать не цер­ков­но­сла­вян­ский язык, а то, кто такие Давид и Нафан, что про­изо­шло между ними (см.: 2Цар. 12) и в чем был грех Давида…

Другой же, и очень серьез­ный вопрос,— вопрос о мере нашего созву­чия уже не Библии, а визан­тий­ской лите­ра­туре. Меня­ются вкусы. То, что каза­лось пре­крас­ным визан­тий­ским лите­ра­то­рам, кажется пошлым совре­мен­ному чело­веку. Позо­ло­чен­ный пред­мет в быто­вом оби­ходе — что это: изыс­кан­ность или дур­но­вку­сие? Рас­кры­ваю один из ака­фи­стов Божией Матери и встре­чаю там выра­же­ние: «О Ручка позла­щен­ная». Может, визан­тий­цев это и при­во­дило в бла­го­го­вей­ный трепет. Если же это на рус­ский пере­ве­сти, то будет: «О позо­ло­чен­ная Ручка»! Чем лучше-то стало? Только еще больше видна дистан­ция, отде­ля­ю­щая нас от визан­тий­ской куль­туры и ее штам­пов. Это уже не вполне наш язык, не во всем наша куль­тура. И опять — нужны пояс­не­ния: Божия Матерь потому Ручка, что Ее Сын гово­рил: Я есть Дверь (ср.: Ин. 10, 7).

А если пояс­нять все — так и молиться не будет вре­мени… Чукот­ский писа­тель Юрий Рытхэу рас­ска­зы­вает, что впер­вые с поэ­зией Пуш­кина он позна­ко­мился в пере­воде, кото­рый его школь­ный учи­тель сделал для своих уче­ни­ков. Стре­мясь объ­яс­нить все непо­нят­ное, учи­тель полу­чил такой пере­вод: «У берега, очер­та­ния кото­рого похожи на изгиб лука, стоит зеле­ное дерево, из кото­рого делают копы­лья для нарт. На этом дереве висит цепь из денеж­ного металла, из того самого, из чего два зуба у нашего дирек­тора школы. И днем, и ночью вокруг этого дерева ходит живот­ное, похо­жее на собаку, но помельче и очень ловкое. Это живот­ное ученое, гово­ря­щее…».

Так что вопрос не в языке, а в посе­ща­е­мо­сти цер­ковно-при­ход­ских школ, в том, насколько мы знаем биб­лей­ские собы­тия и соот­но­сим их со своей жизнью. Я убеж­ден, что не форму бого­слу­же­ния надо менять, а цер­ков­ную жизнь за пре­де­лами бого­слу­же­ния надо раз­но­об­ра­зить. Не надо ничего менять во внут­рен­ней цер­ков­ной жизни: в том, что каса­ется бого­слу­же­ния, в том, что назы­ва­ется словом «Пра­во­сла­вие» (умение пра­вильно сла­вить Гос­пода). Исто­рия России пока­зы­вает, что народ очень болез­ненно вос­при­ни­мает, когда власть или отдель­ный чело­век при­ка­са­ются к этому жиз­нен­ному нерву Пра­во­сла­вия – обряду, молитве, Таин­ству, составу веро­уче­ния.

Но могут быть реформы в цер­ков­ном дворе. Не в цер­ков­ных стенах, а в цер­ков­ном дворе — на тер­ри­то­рии, окру­жа­ю­щей Цер­ковь, — тер­ри­то­рии, погра­нич­ной с миром внеш­ней куль­туры. Сту­пеньки, под­во­дя­щие к цер­ков­ной двери, могут ремон­ти­ро­ваться, рефор­ми­ро­ваться. Но соб­ственно цер­ков­ное про­стран­ство, обжи­тое, намо­лен­ное, доро­гое для людей, кото­рое уже в Церкви, я думаю, не стоит пере­стра­и­вать.

Пред­ставьте себе: мы, совре­мен­ные люди — сту­денты, аспи­ранты и прочие, живем в совре­мен­ной инфор­ма­ци­он­ной циви­ли­за­ции, и вот одна­жды кто-то из нас, какой-то внучек при­ез­жает в деревню к бабушке, на кани­кулы. А бабушка встре­чает его на око­лице и гово­рит: «Ты знаешь, я так тебя ждала, что к твоему при­езду у себя в избе евро­ре­монт сде­лала». Не думаю, что внучка сильно обра­дует такого рода сооб­ще­ние. Так что, при всей без­удерж­ной пере­мен­чи­во­сти нашей свет­ской жизни, просто хотя бы для того, чтобы не сойти с ума, нужны ост­ровки ста­биль­но­сти, ост­ровки арха­ич­но­сти, тра­ди­ци­он­но­сти. Поэтому я ни в коем случае не сто­рон­ник реформ Литур­гии.

Но если в храме или вне его, до службы или после будет воз­мож­ность для обще­ния людей, для встреч, дис­кус­сий, тогда и вопрос языка бого­слу­же­ния будет просто неин­те­ре­сен. Не устра­и­вая в храме евро­ре­монта, нужно просто рас­ши­рить дорогу, веду­щую в него.

И нельзя не учи­ты­вать здесь еще одно обсто­я­тель­ство, хотя оно не реша­ю­щее: у разных тек­стов разное назна­че­ние. Одни суще­ствуют для того, чтобы доне­сти до людей некую инфор­ма­цию, другие — чтобы совер­шить некий сдвиг в душе чело­века. Мы читаем утрен­ние молитвы не с той же целью, с какой читаем утрен­ние газеты. Поэтому кри­те­рий понят­но­сти здесь все же не глав­ный. Очень многие рели­ги­оз­ные тра­ди­ции мира сохра­няют это стран­ное дву­язы­чие: мусуль­мане всего мира молятся на араб­ском языке, неза­ви­симо от того, какой у них родной; буд­ди­сты всего мира молятся на пали или на тибет­ском языке (а не на кал­мыц­ком или бурят­ском); инду­и­сты молятся на сан­скрите, хотя он и не похож на совре­мен­ные языки Индии.

А знаете, как рус­ский чело­век пере­жи­вает цер­ков­но­сла­вян­ский язык, если только он раз­ре­шит себе с любо­вью вслу­шаться в его мело­дику? Об этом рас­ска­зал Вален­тин Рас­пу­тин. Пер­со­наж его пове­сти «Дочь Ивана, мать Ивана» так откры­вает мир нового для него языка (языка, а не «базара»): «Он взял с собой из дому на всякий случай книгу посло­виц рус­ского народа и цер­ков­но­сла­вян­ский сло­варь. И на всякий же случай на третий или чет­вер­тый день рас­крыл сло­варь. Поли­стал, вслух повто­ряя осто­рожно и тро­га­тельно, словно пробуя на вкус и боясь вспуг­нуть: лепота, вельми, верея, чресла, навет, зла­то­зар­ный, све­то­си­ян­ный… и отки­нулся в изне­мо­же­нии: что это? Если бы отыс­кался чело­век, вос­пи­ты­вав­шийся в глухом зато­че­нии и нико­гда не слы­шав­ший слов мама, люблю, доро­гой, спа­сибо, нико­гда от рож­де­ния своего не ведав­ший ласки и не засы­пав­ший под колы­бель­ную, он бы их тотчас понял и узнал при встрече, потому что он и не жил без них, все ждал и ждал, когда при­кос­нется к нему вол­шеб­ная палочка их зву­ча­ния и оживит его. Иван точно кла­виши пере­би­рал, и дивная музыка узна­ва­ния зву­чала в нем мяг­кими и тор­же­ствен­ными аккор­дами. Все эти слова, все поня­тия эти в Иване были, их надо было только раз­бу­дить… все-все зна­ко­мое, откли­ка­ю­ще­еся, давно сту­ча­ще­еся в стенки… Это что же выхо­дит? Сколько же в нем, выхо­дит, немого и глу­хого, заби­того в неве­до­мые углы, нуж­да­ется в про­буж­де­нии! Он как бы недо­рож­ден­ный, недо­рас­пу­стив­шийся, живу­щий в полу­тьме и сог­бе­нии».

Это не озна­чает, что я считаю цер­ков­но­сла­вян­ский язык в его нынеш­нем виде непри­кос­но­вен­ным. Цер­ков­но­сла­вян­ский язык всегда был языком храма, то есть он нико­гда не был языком улицы. Это изна­чально искус­ствен­ный язык, на нем никто нико­гда друг с другом не раз­го­ва­ри­вал. Это — эспе­ранто*. И в этом его огром­ное пре­иму­ще­ство, свя­зан­ное с тем, что цер­ков­но­сла­вян­ский язык легко под­да­ется рефор­мам. Поскольку это искус­ствен­ный язык, то при нали­чии воли его легко рефор­ми­ро­вать, осо­вре­ме­нить. Сде­лать то, что, соб­ственно, и про­ис­хо­дило на про­тя­же­нии сто­ле­тий. И конечно, совре­мен­ный цер­ков­но­сла­вян­ский язык — это не вполне язык Кирилла и Мефо­дия: между ними немало раз­ли­чий, появив­шихся в резуль­тате посте­пен­ной руси­фи­ка­ции цер­ков­но­сла­вян­ского языка. Каждый пере­пис­чик тек­стов изме­нял их язык отча­сти вольно, отча­сти невольно. А вот с появ­ле­нием типо­гра­фий этот про­цесс уда­лось взять под кон­троль. Этот путь не закрыт и сего­дня. По мень­шей мере два раза за послед­ние сто лет это про­ис­хо­дило: в начале XX сто­ле­тия был заново отре­дак­ти­ро­ван круг бого­слу­жеб­ных книг (изда­ние вышло под руко­вод­ством архи­епи­скопа, а позд­нее Пат­ри­арха Сергия), а в 70–80‑е гг. после­до­вал новый пере­смотр, под руко­вод­ством мит­ро­по­лита Пити­рима.

О такого рода пере­смот­рах мечтал свя­ти­тель Феофан Затвор­ник: «Ушин­ский пишет, что в числе побуж­де­ний к отпа­де­нию к штунду совра­тив­ши­еся выстав­ляют между прочим то, что у нас в Церкви ничего не пой­мешь, что читают и поют. И это не по дур­ному испол­не­нию, а потому, что само чита­е­мое — темно. Он пишет, что постав­лен был в тупик, когда ему про­чи­тали какой-то тро­парь или сти­хиру и про­сили ска­зать мысль. Ничего не мог ска­зать: очень темно. Из Питера писали мне две барыни тоже об этом: у Паш­кова все понятно, а у нас — ничего. Ничего — много; а что много непо­нят­ного — спра­вед­ливо. Пре­дер­жа­щей власти сле­дует об этом поза­бо­титься и уяс­нить бого­слу­жеб­ные книги, остав­ляя, однако, язык сла­вян­ский. Книги бого­слу­жеб­ные по своему назна­че­нию должны быть изме­ня­емы. Наши иерархи не ску­чают от неяс­но­сти, потому что не слышат, сидя в алтаре. Заста­вить бы их про­чи­тать службы хоть бы на Бого­яв­ле­нье!!! Бого­слу­жеб­ные книги надо вновь пере­весть, чтоб все было понятно. Архи­ереи и иереи не все слышат, что чита­ется и поется, сидя в алтаре. Потому не знают, какой мрак в книгах, и это по при­чине отжив­шего век пере­вода… Боль­шая часть из сих пес­но­пе­ний непо­нятны совсем». «И цер­ков­ные молит­во­сло­вия могут быть изме­ня­емы; но не всяким само­чинно, а цер­ков­ною вла­стию. Неиз­менны только сло­веса, Таин­ства совер­ша­ю­щие. Прочие все тро­пари, сти­хиры, каноны — текучи суть в Церкви. И власть цер­ков­ная может их — одна отме­нить, а другая вво­дить. В печат­ных цер­ков­ных служ­бах пере­вод уже уста­рел, много тем­ного и излиш­него… Начала чув­ство­ваться потреб­ность обнов­ле­ния».

Свя­ти­тель Нико­лай Япон­ский, кото­рого необ­хо­ди­мость пере­вода бого­слу­жеб­ных тек­стов на япон­ский язык заста­вила поближе позна­ко­миться с нашими цер­ков­но­сла­вян­скими пере­во­дами, не раз ока­зы­вался в тупике: «Что за труд­но­сти в кано­нах!.. А без гре­че­ского текста и совсем не понять бы их! Как жаль, что не исправ­ляют сла­вян­ский текст бого­слу­же­ния!.. Сла­вян­ский текст в иных местах — просто набор слов, кото­рых не свя­жешь, как ни думай. Хотел бро­сить, пока добуду гре­че­ский под­лин­ник; впро­чем, с при­со­чи­не­нием и опу­ще­ни­ями — пошло».

Так что и новые пере­воды, и «при­со­чи­не­ния», и «опу­ще­ния» при новых редак­циях цер­ков­но­сла­вян­ских тек­стов зна­комы цер­ков­ной исто­рии. И если при новом изда­нии выра­же­ние «неумыт­ный Судия» (из 3‑й коле­но­пре­кло­нен­ной молитвы на вечерне Пяти­де­сят­ницы) заме­нить на «непод­куп­ный Судия» или «нем­здо­им­ный Судия», то вряд ли духов­ный смысл и эсте­тика бого­слу­же­ния потер­пят какой-либо ущерб.

И все же в раз­го­во­рах о том, что «в Церкви все непо­нятно», есть изряд­ная неправда. Неправда прежде всего — в сло­вечке «всё». Как бы ни были непо­нятны дей­ствия свя­щен­но­слу­жи­теля или обо­роты цер­ков­но­сла­вян­ского языка, самая глав­ная цер­ков­ная молитва — «Гос­поди, поми­луй!» — пре­красно понятна, даже несмотря на то, что слово «Гос­поди» стоит в зва­тель­ном падеже, кото­рый отсут­ствует в совре­мен­ном рус­ском языке.

Еще одна неправда фор­мулы: «В Церкви все непо­нятно» — в том, что эта «непо­нят­ность» имеет очень даже понят­ное и благое мис­си­о­нер­ское послед­ствие. Люди устали жить в искус­ствен­ном мире, где все создано их голо­вами и руками (а по-насто­я­щему «понятно» только то, что тех­но­ло­гично, причем эта тех­но­ло­гия зна­кома «пони­ма­ю­щему»). Чело­век ищет опоры в том, что не явля­ется арте­фак­том, что не имеет слиш­ком уж брос­кой и наглой эти­кетки: «Made in совре­мен­ность». Оче­вид­ная ина­ко­вость строя цер­ков­ной жизни, мысли, ина­ко­вость даже языка и кален­даря, имен и эти­кета при­вле­кает многих людей, кото­рые не желают пре­вра­щаться в «гло­та­те­лей пустот, чита­те­лей газет» (выра­же­ние Цве­та­е­вой). Как раз это и есть при­знак истин­ной Церкви — непо­нят­ность ее, несво­ди­мость ее к нашим объ­яс­ни­тель­ным штам­пам и при­выч­кам. Это — при­знак неру­ко­твор­ного, при­знак Чуда. Чудо не может вме­стить себя в сим­волы, до конца понят­ные и вполне адек­ватно пере­ве­ден­ные на секу­ляр­ный язык. И поэтому язык Церкви (речь идет не только о языке веры и бого­слу­же­ния, но и о языке цер­ков­ной мысли) нико­гда не может стать до конца «родным», своим для людей, вос­пи­тан­ных во вне­цер­ков­ном, а сего­дня, пожа­луй, и в анти­цер­ков­ном мире. Может, в Цер­ковь, где все понятно, легче прийти. Но не стоит забы­вать, что из Церкви, где все понятно, также зна­чи­тельно легче уйти.

Неправда фор­мулы: «В Церкви все непо­нятно» — и в пред­по­ло­же­нии, что Цер­ковь только для того и суще­ствует, чтобы с мак­си­маль­ным ком­фор­том встре­тить автора этого «крика души», под­ве­сти его к цер­ков­ному порогу и мак­си­мально «так­тично», «понятно» и «куль­турно» рас­ши­рить его кру­го­зор. Но ведь Цер­ковь суще­ствует не только и не столько ради осу­ществ­ле­ния мис­си­о­нер­ских про­ек­тов. Люди сего­дня напрочь забыли, что формы пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния были созданы не для обра­ще­ния вче­раш­них ате­и­стов, а для помощи уже веру­ю­щим людям в их духов­ном труде. При­ве­сти чело­века к порогу хри­сти­ан­ства не так уж трудно. Но чело­веку надо жить дальше. И Церкви есть что ска­зать не только нео­фи­там. Если же все в речи Церкви понятно начи­на­ю­щему — значит, в даль­ней­шем для него закрыт путь к воз­рас­та­нию. Если чело­веку, еще дале­кому от хри­сти­ан­ства, в храме «все понятно» — значит, в этом храме пусто. Если бы пяти­класс­ник взял учеб­ник пятого курса инсти­тута и ему там вдруг все стало бы понятно — это озна­чало бы, что дистан­ция в десять лет учебы между пятым клас­сом и пятым курсом ока­за­лась излиш­ней, пустой. Пяти­курс­нику не сооб­ща­ется ничего такого, чего не мог бы быст­ренько понять и усво­ить ребе­нок. Цер­ков­ная же речь пред­по­ла­гает при­об­ре­те­ние чело­ве­ком такого опыта, кото­рого у него не было прежде. В этом смысле цер­ков­ная речь эзо­те­рична. Профан же тре­бует, чтобы ему «сде­лали понятно» еще до того, как он прошел ини­ци­а­цию. У Церкви нет ника­ких сек­ре­тов. Просто у нее есть такой опыт, кото­рый рож­да­ется и под­дер­жи­ва­ется в душах цер­ков­ных людей. Им пита­ется обряд, и ради его сохра­не­ния обряд и сло­жился.

В общем, нико­гда в храме не может быть понятно «всё» или даже глав­ное, если чело­век не будет при­ла­гать усилия к росту. Непо­нят­ность должна быть вызо­вом, побуж­де­нием к росту и к изме­не­нию самого недо­уме­ва­ю­щего, а не пово­дом к тому, чтобы цер­ков­ная жизнь стала все­цело понятна секу­ляр­ному мыш­ле­нию. Не пони­мать Еван­ге­лие — стыдно. Если душа бежит от «непо­нят­ной» пра­во­слав­ной службы — значит, душа нездо­рова. «Непо­нятно» — это при­го­вор, выно­си­мый Еван­ге­лием совре­мен­ной циви­ли­за­ции, а не кон­ста­та­ция «болезни» и «отста­ло­сти» Церкви.

Тре­бо­ва­ние «обнов­ле­ния» Церкви в боль­шин­стве слу­чаев не более чем сред­ство пси­хи­че­ской само­за­щиты. Чело­век пыта­ется объ­яс­нить сам себе (и отча­сти окру­жа­ю­щим), почему все-таки он не может рас­слы­шать еван­гель­ский зов. В глу­бине сердца чув­ствуя истин­ность еван­гель­ских цен­но­стей, чело­век ста­ра­ется заглу­шить голос сове­сти.

В цер­ков­ной жизни и молитве «все непо­нятно» людям, живу­щим вда­леке от Церкви, но при этом почему-то жела­ю­щим рефор­ми­ро­вать не свою, а чужую среду оби­та­ния.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки