Сын Чело­ве­че­ский

про­то­и­е­рей Алек­сандр Мень

Свет­лой памяти моей матери



От автора

Для чего напи­саны эти стра­ницы? Нужны ли они, если об Осно­ва­теле хри­сти­ан­ства было уже столько ска­зано?

Любая новая книга на еван­гель­скую тему может вызвать подоб­ные вопросы. Кроме того, оче­видно, что ника­кой труд, посвя­щен­ный жизни и учению Иисуса Христа, не в состо­я­нии заме­нить своего пер­во­ис­точ­ника. “Есть книга, – писал неза­долго до смерти Пушкин, – коей каждое слово истол­ко­вано, объ­яс­нено, про­по­ве­дано во всех концах земли, при­ме­нено ко все­воз­мож­ным обсто­я­тель­ствам жизни… Сия книга назы­ва­ется Еван­ге­лием, – и такова ее вечно-новая пре­лесть, что если мы, пре­сы­щен­ные миром или удру­чен­ные уны­нием, слу­чайно откроем ее, то уже не в силах про­ти­виться ее сла­дост­ному увле­че­нию и погру­жа­емся духом в ее боже­ствен­ное крас­но­ре­чие”[1]. В самом деле, кто, кроме еван­ге­ли­стов, сумел спра­виться с этой гран­ди­оз­ной зада­чей — запе­чат­леть образ Иисуса Наза­ря­нина, причем поль­зу­ясь уди­ви­тельно ску­пыми сред­ствами?

Итак, если мы хотим знать правду о Христе, то должны искать ее прежде всего в Еван­ге­лии.

Но тот, кто впер­вые берет его в руки, может столк­нуться с извест­ными труд­но­стями. Ведь авто­ров Нового Завета отде­ляют от нас почти две тысячи лет. Совре­мен­ному чело­веку бывает нелегко понять многие их намеки, обо­роты речи, а подчас даже самый ход их мысли, что вызы­вает необ­хо­ди­мость в ком­мен­та­риях, кото­рые давали ключ к Еван­ге­лию.

Изу­че­ние ново­за­вет­ной пись­мен­но­сти давно уже стало целой наукой. Сотни тол­ко­ва­те­лей – бого­сло­вов, исто­ри­ков, фило­ло­гов – про­де­лали огром­ную работу по раз­бору и сопо­став­ле­нию тек­стов, по уточ­не­нию их смысла. Они кро­пот­ливо иссле­до­ва­тели каждую главу и каждый стих Еван­ге­лия.

Цен­ность этих ана­ли­ти­че­ских трудов бес­спорна. Они помогли уяс­нить немало важных подроб­но­стей. Однако авторы их сле­до­вали методу, кото­рый нередко остав­лял на втором плане глав­ное. Обшир­ные кри­ти­че­ские экс­курсы о Матфее, Марке, Луке и Иоанне почти засло­нили самого Христа. А ведь еван­ге­ли­сты стре­ми­лись доне­сти до нас именно весть о Сыне Чело­ве­че­ском, Кото­рый есть альфа и омега хри­сти­ан­ства; без Него оно лиша­ется души, попро­сту говоря, не суще­ствует.

Вот почему за послед­ние пол­тора века в еван­гель­ской исто­рио­гра­фии, наряду с бого­слов­ским и лите­ра­тур­ным ана­ли­зом, стали исполь­зо­вать также и метод обоб­ще­ния, син­теза. Авторы, кото­рые пошли по этому пути, хотели, опи­ра­ясь на данные тек­сту­аль­ной кри­тики, вос­со­здать целост­ную кар­тину земной жизни Христа.

Одним из первых этот подход при­ме­нил извест­ный рус­ский про­по­вед­ник, архи­епи­скоп Инно­кен­тий Хер­сон­ский (Бори­сов). Его очерки вышли в 1828 году под назва­нием “Послед­ние дни земной жизни Иисуса Христа”. Книга с тех пор выдер­жала много изда­ний и про­дол­жает поль­зо­ваться широ­кой попу­ляр­но­стью. Однако она охва­ты­вает только собы­тия Страст­ной недели.

Оста­ется сожа­леть, что опыт подоб­ной “био­гра­фии” Христа, напи­сан­ной в форме связ­ного повест­во­ва­ния, был пред­при­нят впер­вые авто­ром нехри­сти­ан­ским. Речь идет об Эрне­сте Ренане, фран­цуз­ском исто­рике и мыс­ли­теле, книга кото­рого “Жизнь Иисуса” появи­лась в 1863 году.

В ней автору уда­лось нари­со­вать яркую и прав­ди­вую пано­раму еван­гель­ской эпохи и необы­чайно живо изоб­ра­зить Самого Осно­ва­теля хри­сти­ан­ства, хотя, будучи по миро­воз­зре­нию скеп­ти­ком-пози­ти­ви­стом, Ренан в зна­чи­тель­ной мере иска­зил Его облик.

Успеху “Жизни Иисуса” немало спо­соб­ство­вало и то, что цен­траль­ная тайна Еван­ге­лия – тайна Бого­че­ло­ве­че­ства – в хри­сти­ан­ском созна­нии ока­за­лась фак­ти­че­ски утра­чен­ной. Это есте­ственно при­вело к реак­ции, выра­зи­те­лем кото­рой стал Ренан. Вскоре после выхода в свет его книги сооте­че­ствен­ник Ренана пастор Эдмон Прес­сансе писал: “Чело­ве­че­ство Христа очень часто при­но­си­лось в жертву Его Боже­ству, забы­вали, что послед­нее неот­де­лимо в Нем от пер­вого и что Хри­стос… не Бог, скрыв­шийся под видом чело­века, но Бог, сде­лав­шийся чело­ве­ком, Сын Божий, уни­жен­ный и пору­ган­ный, говоря смелым языком ап. Павла, Хри­стос, дей­стви­тельно под­чи­нив­ший Себя усло­виям земной жизни… Христа очень часто пред­став­ляли нам как отвле­чен­ный догмат, и потому бро­си­лись в про­ти­во­по­лож­ную край­ность”[2].

И поклон­ни­ков, и про­тив­ни­ков Ренана сна­чала больше зани­мали его фило­соф­ские взгляды; когда же инте­рес к ним остыл, а стра­сти, раз­го­рев­ши­еся вокруг “Жизни Иисуса”, стали ути­хать, отчет­ливо обна­ру­жи­лись досто­ин­ства при­ме­нен­ного в книге метода[3].

Харак­те­рен случай, кото­рый рас­ска­зы­вали о Вла­ди­мире Соло­вьеве. Одна­жды, бесе­дуя с обер-про­ку­ро­ром Синода К.П. Побе­до­нос­це­вым – чело­ве­ком крайне кон­сер­ва­тив­ным, фило­соф попро­сил у него поз­во­ле­ния издать по-русски “Жизнь Иисуса”, снаб­див ее кри­ти­че­скими при­ме­ча­ни­ями.

- От вас ли я это слышу? – воз­му­тился обер-про­ку­рор. – Что это вам в голову пришло?

- Но ведь надо же нако­нец народу о Христе рас­ска­зать, – отве­тил, улы­ба­ясь, Соло­вьев.

Сам он отно­сился к Ренану отри­ца­тельно, но хотел под­черк­нуть, что, как пра­вило, бого­слов­ские труды кри­ти­ков и тол­ко­ва­те­лей мало при­бли­жали людей к еван­гель­скому Христу, скорее даже отда­ляли от Него. В этом смысле на их фоне мог выиг­ры­вать и Ренан.

Неуди­ви­тельно, что вслед за кни­гами архиеп. Инно­кен­тия Хер­сон­ского и Ренана стали выхо­дить другие, напи­сан­ные в том же жанре, и число их с каждым деся­ти­ле­тием уве­ли­чи­ва­лось. Нередко, правда, резуль­таты полу­ча­лись спор­ными и про­ти­во­ре­чи­выми. Одни хотели видеть в Наза­ря­нине только рефор­ма­тора иудей­ства, другие – послед­него из про­ро­ков; сто­рон­ники наси­лия изоб­ра­жали Его рево­лю­ци­о­не­ром, тол­стовцы – учи­те­лем непро­тив­ле­ния, оккуль­ти­сты – “посвя­щен­ным” эсо­те­ри­че­ского ордена, а враги тра­ди­ци­он­ных обще­ствен­ных устоев – борцом против рутины. “Есть нечто тро­га­тель­ное, – заме­чает извест­ный исто­рик Адольф Гарнак, — в этом стрем­ле­нии всех и каж­дого подойти к этому Иисусу Христу со сто­роны своей лич­но­сти и своих инте­ре­сов и найти в Нем самого себя или полу­чить хотя бы неко­то­рую долю в Нем”[4]. С другой сто­роны, в таких попыт­ках обна­ру­жи­ва­лась узость людей, кото­рые сили­лись раз­га­дать “загадку Иисуса”, исходя только из своих, подчас весьма одно­сто­рон­них воз­зре­ний.

Между тем лич­ность Христа неис­чер­па­ема, она пре­вос­хо­дит все обыч­ные мерки; вот почему каждая эпоха и каждый чело­век могут нахо­дить в Нем новое и близ­кое им. Об этом в част­но­сти сви­де­тель­ствует и исто­рия искус­ства. Если мы срав­ним фреску в ката­ком­бах Рима или древ­не­рус­скую икону с изоб­ра­же­нием Христа у Эль Греко или модер­ни­ста Шагала, то легко убе­димся, как по-раз­ному пре­лом­лялся Его образ на про­тя­же­нии веков.

Как же можно про­ве­рять и кор­рек­ти­ро­вать эти трак­товки в живо­писи, в науке и лите­ра­туре?

Един­ствен­ным кри­те­рием здесь явля­ется само Еван­ге­лие, на кото­ром осно­ваны все попытки изоб­ра­зить Сына Чело­ве­че­ского.

Правда, неко­то­рые исто­рики утвер­ждают, что Еван­ге­лия слиш­ком лако­ничны, чтобы дать мате­риал для “био­гра­фии” Иисуса. Дей­стви­тельно, в них опу­щены многие факты, ряд кон­крет­ных дета­лей оста­ется неяс­ным, но непредубеж­ден­ный иссле­до­ва­тель найдет в них все важ­ней­шие черты жизни и учения Христа. К тому же ску­дость источ­ни­ков обычно не мешает созда­вать жиз­не­опи­са­ния вели­ких людей, о кото­рых сохра­ни­лось куда меньше досто­вер­ных данных[5].

Есть и бого­словы, отвер­га­ю­щие воз­мож­ность изло­жить еван­гель­скую исто­рию лишь на том осно­ва­нии, что Новый Завет не “объ­ек­тив­ный рас­сказ”, а про­по­ведь о спа­се­нии и Спа­си­теле мира. Но если даже Еван­ге­лия и воз­никли как книги цер­ков­ные, бого­слу­жеб­ные, содер­жа­щие бла­го­ве­стие веры, это вовсе не исклю­чает их исто­ри­че­ской цен­но­сти. Создан­ные не лето­пис­цами и не исто­ри­ками, они, однако, содер­жат сви­де­тель­ство, при­шед­шее к нам из пер­вого века Церкви, когда еще были живы оче­видцы зем­ного слу­же­ния Иисуса.

Повест­во­ва­ния еван­ге­ли­стов под­твер­жда­ются и допол­ня­ются антич­ными и иудей­скими авто­рами, а также откры­ти­ями совре­мен­ных архео­ло­гов. Все это поз­во­ляет счи­тать задачу био­гра­фов Иисуса Христа вполне осу­ще­стви­мой.

Разу­ме­ется, чисто исто­ри­че­ский аспект не может являться глав­ным в Его “био­гра­фии”.

Сын Чело­ве­че­ский при­над­ле­жит не только про­шлому. Сего­дня, как и в то время, когда Он жил на земле, Его любят, в Него верят и с Ним борются.

Однако нельзя забы­вать, что путь Хри­стов про­хо­дил среди людей опре­де­лен­ного вре­мени, что к ним в первую оче­редь было обра­щено Его слово. Св. Иоанн Зла­то­уст реко­мен­до­вал, читая Еван­ге­лие, пред­став­лять себе кон­крет­ную обста­новку, слу­жив­шую фоном свя­щен­ных собы­тий. Теперь мы можем сле­до­вать этому совету успеш­нее, чем во дни самого Зла­то­уста, поскольку рас­по­ла­гаем более подроб­ными све­де­ни­ями об Иудее I века.

Уви­деть Иисуса Наза­ря­нина таким, каким видели Его совре­мен­ники, – вот одна из глав­ных задач книги о Нем, если она стро­ится по прин­ципу исто­рико-лите­ра­тур­ного син­теза. Среди хри­сти­ан­ских авто­ров, руко­вод­ство­вав­шихся этим прин­ци­пом, наи­боль­шую извест­ность при­об­рели Фре­де­рик Фаррар, Кон­нин­гем Гейки, Аль­фред Эдер­шейм, Анри Дидон, Фран­суа Мориак, Дмит­рий Мереж­ков­ский, Анри Дани­ель-Ропс, Фултон Орслер, Артур Нисин. Но поскольку все они писали для Запада, появ­ле­ние еще одной книги этого направ­ле­ния, ори­ен­ти­ро­ван­ной на рус­ского чита­теля, может быть оправ­дано.

В ней автор не ставил себе иссле­до­ва­тель­ских целей, а стре­мился лишь к тому, о чем гово­рил Вл.Соловьев в беседе с Побе­до­нос­це­вым, – просто рас­ска­зать о Христе. Рас­ска­зать на осно­ва­нии Еван­ге­лий, лучших ком­мен­та­риев к ним, а также других источ­ни­ков[6]. При работе были при­няты во вни­ма­ние важ­ней­шие резуль­таты совре­мен­ной ново­за­вет­ной кри­тики, но с учетом того, что и она сама нуж­да­ется в кри­ти­че­ском под­ходе.

Пред­на­зна­чена эта книга в основ­ном для тех, что прочел Еван­ге­лие впер­вые или даже совсем незна­ком с ним*. Поэтому рас­сказ начи­на­ется с внеш­них собы­тий, лишь посте­пенно при­бли­жа­ясь к темам более глу­бо­ким и слож­ным.

Впро­чем, иску­шен­ный чита­тель, быть может, тоже найдет здесь для себя нечто новое, хотя прямо ему адре­со­ван только раздел, отно­ся­щийся к “теории мифа” и про­ис­хож­де­нию Еван­ге­лий.

Автор наде­ется, что книга ока­жется небезын­те­рес­ной и для неве­ру­ю­щих. Любому чело­веку сле­дует иметь пред­став­ле­ние об Осно­ва­теле рели­гии, кото­рая стала неотъ­ем­ле­мой частью миро­вой куль­туры.

Цити­руя Новый Завет, автору при­шлось отка­заться от обще­упо­тре­би­тель­ного сино­даль­ного пере­вода. Досто­ин­ства его несо­мненны, но, сде­лан­ный более полу­тора веков назад, он уста­рел как в науч­ном, так и в лите­ра­тур­ном отно­ше­нии. Поэтому в книге исполь­зо­ван (с неко­то­рыми поправ­ками) новый пере­вод, осу­ществ­лен­ный в Париже под редак­цией архи­епи­скопа Кас­си­ана[7].

Ссылки на лите­ра­туру при­ве­дены только в самых необ­хо­ди­мых слу­чаях. Жела­ю­щие углу­бить свои знания в этой обла­сти могут обра­титься к трудам, ука­зан­ным в биб­лио­гра­фии.

Если пред­ла­га­е­мый очерк помо­жет чита­телю лучше понять Еван­ге­лие, про­бу­дит к нему инте­рес или просто заста­вит заду­маться, цель автора будет достиг­нута.

Пер­во­на­чально книга печа­та­лась отдель­ными гла­вами в “Жур­нале Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии” и “Цер­ков­ном Вест­нике” (Бол­га­рия); цели­ком же она вышла в изда­тель­стве “Жизнь с Богом”, кото­рое так много сде­лало для эку­ме­ни­че­ского сотруд­ни­че­ства хри­стиан. Под­го­то­вить новый пере­ра­бо­тан­ный вари­ант автор решил по просьбе друзей, а также учи­ты­вая отклики и поже­ла­ния чита­те­лей. Бла­го­дар­ность людям, помо­гав­шим в работе, автор не может выра­зить ничем, кроме молит­вен­ной памяти об их само­от­вер­жен­ном труде.

про­то­и­е­рей Алек­сандр Мень

Пролог

Весной 63 года до н.э. на доро­гах Пале­стины пока­за­лись колонны рим­ских солдат. За ними со скри­пом тяну­лись обозы, гро­хо­тали тяже­лые осад­ные орудия, в тучах пыли бле­стели пан­цири леги­о­не­ров и колы­ха­лись боевые зна­мена.

Коман­до­вал армией соро­ка­трех­лет­ний пол­ко­во­дец Гней Помпей. Втайне мечтая о миро­вом гос­под­стве, он любил рядиться в тогу меж­ду­на­род­ного арбитра и гово­рил, что явился в Сирию не для захвата чужих вла­де­ний, а как защит­ник порядка и осво­бо­ди­тель. В эти годы он достиг зенита славы и был окру­жен любо­вью воен­ных. То, что Помпей рас­пра­вился с пира­тами – этим бичом море­пла­ва­те­лей — и побе­до­носно завер­шил кам­па­нию против Мит­ри­дата Пон­тий­ского и Тиг­рана Армян­ского, укре­пило его пози­ции как в Риме, так и за его пре­де­лами.

Ближ­ний Восток Помпей застал в состо­я­нии войны, кото­рую вели между собой мест­ные царьки и пра­ви­тели. Поэтому он поспе­шил водво­рить там мир, раз­да­вая титулы и короны, и в то же время объ­явил все сирий­ское побе­ре­жье про­вин­цией Рима.

Этот момент совпал с упор­ной борь­бой за иеру­са­лим­ский пре­стол двух бра­тьев-пре­тен­ден­тов — Ари­сто­була и Гир­кана. Они обра­ти­лись к Помпею с прось­бой решить их спор. Но пока в Дамаске тяну­лись пере­го­воры, Ари­сто­бул вне­запно пере­ду­мал и отка­зался от помощи римлян. Узнав об этом, раз­гне­ван­ный Помпей быст­рым маршем дви­нулся на Иеру­са­лим…

Пале­стина, или Страна Изра­иля, по кото­рой шли теперь когорты и где через сто лет должен был про­зву­чать голос Христа, рас­по­ло­жена на пере­крестке Европы, Азии и Африки, что посто­янно делало ее ябло­ком раз­дора. Многие заво­е­ва­тели на про­тя­же­нии веков поку­ша­лись на ее тер­ри­то­рию, хотя она нико­гда не сла­ви­лась осо­бен­ным пло­до­ро­дием или при­род­ными богат­ствами.

Эта неболь­шая полоса земли, про­тя­нув­ша­яся по бере­гам Иор­дана и Мерт­вого моря, вклю­чает все­воз­мож­ные оттенки кли­мата и рельефа. Неда­ром ее назы­вают краем кон­тра­стов. Вечные снега лежат на вер­ши­нах изра­иль­ских гор; зимой снег нередко выпа­дает даже на юге, а кое-где летом жара дости­гает почти тро­пи­че­ской силы. Пальмы и гра­на­то­вые дере­вья, смо­ков­ницы и кипа­рисы сосед­ствуют с зарос­лями ореш­ника и ивня­ком; зеле­ные рав­нины чере­ду­ются с голыми ска­ли­стыми гря­дами.

В древ­но­сти наи­бо­лее цве­ту­щим был север­ный округ – Гали­лея, рас­по­ло­жен­ный на запад от озера Кине­рет (Ген­ни­са­рет), кото­рое иногда назы­вали Гали­лей­ским морем. Среди насе­ле­ния этой мест­но­сти жило много ино­пле­мен­ни­ков, из-за чего ее име­но­вали “Гали­леей язы­че­ской”. С юга к ней при­мы­кает область Сама­рия. Когда-то вместе с Гали­леей она состав­ляла Север­ное Изра­иль­ское Цар­ство, уни­что­жен­ное в 722 году до н.э. асси­рий­цами. Заво­е­ва­тели угнали в плен жите­лей горо­дов, а на их место пере­се­лили людей из Месо­по­та­мии и Сирии. Коло­ни­сты сме­ша­лись с изра­иль­тя­нами и при­няли их веру, сохра­нив, однако, свои старые обычаи. Иудеи отка­зы­ва­лись при­знать в этих сама­ря­нах собра­тьев, считая их полу­языч­ни­ками, что вело к кон­флик­там, о кото­рых упо­ми­нают и Еван­ге­лия. Несколько сот сама­рян и сего­дня живут в Изра­иле. Подобно своим пред­кам, они почи­тают свя­щен­ной гору Гари­зим, где неко­гда стоял их храм.

Южная часть страны, или соб­ственно Иудея*, пред­став­ляет полную про­ти­во­по­лож­ность Северу. Непри­вет­ли­вая и бес­плод­ная, она похожа на гори­стую пустыню с оази­сами. Ее суро­вый, но здо­ро­вый климат зака­лил иудеев, сделав их вынос­ли­вым, чуждым изне­жен­но­сти наро­дом.

На пути римлян в Иеру­са­лим послед­ним пунк­том, еще сохра­ня­ю­щим пре­лесть бла­го­дат­ного Севера, был Иери­хон; он сла­вился целеб­ными источ­ни­ками и паль­мо­выми рощами. Именно там разбил свой лагерь Помпей и оттуда привел солдат к стенам иудей­ской сто­лицы.

Иеру­са­лим, пере­жив­ший пят­на­дцать веков славы и паде­ний, уже давно стал леген­дар­ным горо­дом. Он был рас­по­ло­жен на горе и пред­став­лял собой мощную кре­пость. Вид его стен смутил Помпея, кото­рый знал толк в осад­ном деле. Однако ему помогли раз­доры, буше­вав­шие внутри города. Ари­сто­бул сдался на милость римлян, а партия его брата Гир­кана открыла им ворота. Только те, кто не желал мириться с при­сут­ствием чуже­зем­цев, запер­лись в хра­мо­вой цита­дели, гото­вые стоять насмерть.

Целых три месяца шла осада, пока рим­ляне с вели­чай­шим трудом не раз­ру­шили одну из башен. Когда они хлы­нули в ограду Храма, то с изум­ле­нием уви­дели, что свя­щен­ники про­дол­жают совер­шать бого­слу­же­ние. Все время, покуда дли­лась отча­ян­ная обо­рона, духо­вен­ство не поки­дало алтаря и погибло вместе с защит­ни­ками свя­тыни.

Поль­зу­ясь правом побе­ди­теля, Помпей захо­тел осмот­реть зна­ме­ни­тый Храм, в том числе и Дебир, Святая Святых, место, куда мог вхо­дить, да и то раз в году, только пер­во­свя­щен­ник.

Пере­сту­пить запрет­ный порог тол­кало рим­ля­нина неудер­жи­мое любо­пыт­ство: ведь о рели­гии иудеев ходили такие фан­та­сти­че­ские слухи. Одни рас­ска­зы­вали, что в Дебире нахо­дится золо­тое изоб­ра­же­ние осли­ной головы, другие уве­ряли, что там прячут чело­века, обре­чен­ного на закла­ние. Что же скры­ва­ется в нем на самом деле? Каких только сюр­при­зов не под­но­сил зага­доч­ный Восток людям Запада!

В напря­жен­ной тишине ото­дви­ну­лась завеса… И что же? Удив­ле­нию Помпея и его офи­це­ров не было границ. Они ожи­дали уви­деть нечто необык­но­вен­ное, по край­ней мере какой-то образ – пре­крас­ный или оттал­ки­ва­ю­щий. Но там было пусто. Там оби­тало Незри­мое…

Со стран­ным чув­ством, к кото­рому при­ме­ши­вался суе­вер­ный страх, поки­нули рим­ляне Храм, не при­кос­нув­шись ни к чему. Но, навер­ное, они уди­ви­лись бы еще больше, если бы узнали, что судьба поста­вила их лицом к лицу с рели­гией, пред­на­зна­чен­ной стать колы­бе­лью учения, кото­рое заво­юет Восток и Запад, бело­мра­мор­ную Элладу и их родной Рим.

Чем же отли­ча­лась эта рели­гия от прочих?

Отве­тить на вопрос можно, лишь начав изда­лека.

Уже тогда, когда свет разума впер­вые вспых­нул в чело­веке, он ощутил реаль­ность некоей Высшей Силы, объ­ем­лю­щей миро­зда­ние. Для пер­во­быт­ных охот­ни­ков было есте­ственно отож­де­ствить Ее с тем, что мы теперь назы­ваем при­ро­дой. Поэтому всюду – в обла­ках и звез­дах, в реках и живых суще­ствах люди искали при­сут­ствия Боже­ствен­ного.

Сна­чала, как пра­вило, это при­во­дило к гру­бому идо­ло­по­клон­ству, к обо­го­тво­ре­нию отдель­ных пред­ме­тов и явле­ний. Позд­нее в Индии, Греции и Китае культ при­роды поро­дил веру в то, что види­мый мир есть един­ственно под­лин­ная дей­стви­тель­ность. Но такой взгляд шел враз­рез с обще­че­ло­ве­че­ским духов­ным опытом и не полу­чил широ­кого при­зна­ния.

Напро­тив, с при­хо­дом рели­ги­оз­ной и фило­соф­ской зре­ло­сти куль­тур укре­пи­лось убеж­де­ние, что вер­хов­ная Реаль­ность в корне отли­ча­ется от всего част­ного и огра­ни­чен­ного. Послед­ним словом дохри­сти­ан­ской мысли стало учение о Боже­стве, Чье сокро­вен­ное, неис­по­ве­ди­мое бытие нахо­дится по ту сто­рону зри­мого. Как бы ни назы­вать Его – Небом, Отцом, Судь­бой, – глу­бина Его не может быть познана никем из смерт­ных. Идея эта не только выте­кала из пере­жи­ва­ний мисти­ков, но имела и логи­че­ское осно­ва­ние. Поис­тине – какой разум в состо­я­нии охва­тить Саму Бес­пре­дель­ность?..

Однако таин­ствен­ный порыв ввысь не погас в чело­веке. Он все время стре­мился пре­одо­леть дистан­цию, отде­ля­ю­щую его от Неба, свя­зать свою жизнь с иным миром. В резуль­тате про­дол­жали суще­ство­вать две тесно пере­пле­тен­ные веры: вера в Непо­сти­жи­мого и – в сти­хий­ные боже­ства. Послед­ние, каза­лось, стояли ближе к чело­веку, и с ними можно было всту­пить в прямой кон­такт. Счи­та­лось, что есть сек­рет­ные маги­че­ские приемы, с помо­щью кото­рых люди спо­собны влиять на демо­нов и духов. Подоб­ный ути­ли­тар­ный взгляд оста­вался гос­под­ству­ю­щим в тече­ние тысяч лет.

Мно­го­бо­жие и магия тщетно пыта­лись запол­нить про­пасть, отде­ля­ю­щую землю от неба.

Впер­вые эта раз­дво­ен­ность была снята в биб­лей­ском Откро­ве­нии. Оно учило о Боге “святом”, то есть несо­из­ме­ри­мом с тварью, и одно­вре­менно – о чело­веке как Его “образе и подо­бии”. Таин­ствен­ное род­ство бес­ко­неч­ного Духа и духа конеч­ного делает, согласно Библии, воз­мож­ным Завет между ними.

Завет, или Союз, есть путь к еди­не­нию чело­века не с богами, а именно с высшим Нача­лом, пре­бы­ва­ю­щим над Все­лен­ной.

При­ме­ча­тельно, что рели­гию Завета испо­ве­до­вал народ, кото­рый не создал могу­ще­ствен­ной циви­ли­за­ции, не выде­лялся в поли­ти­че­ском отно­ше­нии и лишь на корот­кое время достиг наци­о­наль­ной неза­ви­си­мо­сти. Однако вер­ность Богу он сумел про­не­сти через долгие сто­ле­тия своей мучи­тельно труд­ной исто­рии.

Предки этого народа с неза­па­мят­ных времен коче­вали между Сирией и Егип­том. Пре­да­ние сохра­нило память о пле­мен­ном вожде евреев Авра­аме (ок. 1900 г. до н.э.), с именем кото­рого свя­зано начало вет­хо­за­вет­ной рели­гии. Первая ее запо­ведь ука­зы­вала на важ­ность чело­ве­че­ских поступ­ков перед лицом Неба. “Я – Бог Все­мо­гу­щий; ходи передо Мной и будь непо­ро­чен”. Авра­аму было обе­щано, что через его потом­ков “бла­го­сло­вятся все пле­мена и народы земли”, хотя оста­ва­лось тайной, что будет озна­чать это бла­го­сло­ве­ние[8].

В XVII веке до н.э. гони­мые голо­дом евреи пере­се­ли­лись на восток ниль­ской дельты, где посте­пенно под­пали под дес­по­ти­че­скую власть фара­о­нов. Вера Авра­ама была почти забыта.

Около 1230 года группа еврей­ских кланов, носив­ших имя “Сыны Изра­иля”, или просто Изра­иль, была объ­еди­нена Мои­сеем – их вели­ким про­ро­ком и зако­но­да­те­лем. Он вернул народ к “Богу отцов”, к “Богу Авра­ама, Исаака и Иакова” и вывел сопле­мен­ни­ков из “дома раб­ства”. В память об “исходе” и осво­бож­де­нии Мои­сеем был уста­нов­лен празд­ник Пасхи.

Скрыв­шись в Синай­ской пустыне, изра­иль­тяне неко­то­рое время оби­тали в окрест­но­стях свя­щен­ной горы Синай и оазиса Кадеш, где пророк тор­же­ственно про­воз­гла­сил основы рели­гии Завета.

Моисей запо­ве­дал народу чтить лишь одного Бога, Вла­дыку и Созда­теля мира, Кото­рый есть Ягве, Сущий, Тот, Кто обла­дает бытием, будучи Сам пре­выше всего чув­ствен­ного[9]. Пророк запре­тил покло­няться каким-либо при­род­ным богам и даже делать изоб­ра­же­ния Самого Ягве. Знаком Его пре­бы­ва­ния среди верных был только ковчег, боль­шой ларец, укра­шен­ный фигу­рами кры­ла­тых существ – керу­бов[10]. Его укреп­ляли на длин­ных шестах и во время битвы несли перед вои­нами.

Моисей учил, что по воле Сущего Изра­иль должен стать избран­ным Его ору­дием, “наро­дом святым и цар­ством свя­щен­ни­ков”, то есть общи­ной людей, пред­на­зна­чен­ной слу­жить истин­ному Богу.

Культ кочев­ни­ков-изра­иль­тян был сво­бо­ден от обилия цере­мо­ний, свой­ствен­ного всем древним рели­гиям[11]. Учение про­рока кратко сфор­му­ли­ро­вано в Дека­логе, десяти запо­ве­дях, кото­рые были начер­таны на двух камен­ных плитах. Суть их сво­ди­лась к вер­но­сти Гос­поду-Изба­ви­телю, а также основ­ным нрав­ствен­ным нормам: чти отца и мать, не убивай, не кради, не пре­лю­бо­дей­ствуй, не кле­вещи, не зави­дуй. Из куль­то­вых обы­чаев Дека­лог упо­ми­нает лишь один — закон суб­бот­него дня, посвя­щен­ного Богу.

Кроме Десяти запо­ве­дей к той же эпохе, веро­ятно, отно­сится и молитва-испо­ве­да­ние, начи­нав­ша­яся сло­вами: “Слушай, Изра­иль! Ягве – Бог наш, Ягве – един. И воз­люби Ягве, Бога твоего, всем серд­цем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими!”[12]

Вели­че­ствен­ная про­стота Мои­се­е­вой веры и ее запо­веди, сле­до­вать кото­рым и до сих пор ока­зы­ва­ется столь нелегко, зна­ме­но­вали корен­ной пово­рот в рели­ги­оз­ном созна­нии. Неуди­ви­тельно, что Моисей должен был пере­жить тра­ге­дию непо­ня­того про­рока.

Библия повест­вует о том, с каким трудом вос­при­ни­мали вче­раш­ние рабы уроки своего учи­теля, как они вос­ста­вали против него, как сильна была над ними власть при­выч­ных суе­ве­рий. Но пророк не отсту­пал даже тогда, когда ему каза­лось, что дело про­иг­рано. И его усилия не про­пали даром. Рели­гия Завета стала тем проч­ным корнем, из кото­рого выросли духов­ная стой­кость и един­ство народа.

Еще при Моисее изра­иль­тяне начали про­ни­кать в Ханаан, как тогда назы­вали Пале­стину, а после его смерти боль­шая их часть пере­шла реку Иордан и заво­е­вала страну. Осу­ще­стви­лась мечта многих поко­ле­ний: жить на “земле Авра­ама”.

Племя иудей­ское осело в районе гори­стого Юга, а осталь­ные колена – на Севере. Но вскоре ока­за­лось, что дети пустыни попали в поло­же­ние побе­ди­те­лей, кото­рым при­шлось поко­риться куль­туре побеж­ден­ных. Циви­ли­за­ция хана­неев, род­ствен­ная фини­кий­ской, была по тем вре­ме­нам высо­ко­раз­ви­той. Тем не менее хана­ан­ские культы про­дол­жали сохра­нять древ­ний изу­вер­ский харак­тер. В них прак­ти­ко­ва­лись и чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния, и риту­аль­ные убий­ства детей, и хра­мо­вая про­сти­ту­ция. Празд­ники, свя­зан­ные с пло­до­ро­дием, сопро­вож­да­лись у хана­неев чув­ствен­ными обря­дами и орги­ями.

Под воз­дей­ствием народа, среди кото­рого ему при­шлось жить, Изра­иль стал быстро терять свою духов­ную само­быт­ность. Почи­та­ние Ваалов и других зем­ле­дель­че­ских богов Хана­ана неза­метно вошло в быт еврей­ских кре­стьян. Как гово­рит Библия, “Сыны Изра­иля укло­ни­лись от Ягве, Бога своего”.

Около 1100 года на хана­ан­ский берег выса­ди­лись воины, при­шед­шие с ост­ро­вов Эгеиды. То были фили­стим­ляне, народ, уже овла­дев­ший сек­ре­том выплавки железа. Они быстро уста­но­вили власть над стра­ной, и от них впо­след­ствии она полу­чила свое гре­че­ское назва­ние – Пале­стина. Изра­иль­тяне и хана­неи, имев­шие только брон­зо­вое оружие, не могли про­ти­виться заво­е­ва­те­лям.

Прошло почти пол­века, прежде чем иго чуже­зем­цев было осмыс­лено как небес­ная кара за отступ­ни­че­ство. И тогда яви­лись про­по­вед­ники, при­зы­вав­шие воз­вра­титься к вере отцов. Они про­бу­дили народ­ные силы и воз­гла­вили вос­ста­ние против фили­стим­лян.

Война дли­лась долго и закон­чи­лась побе­дой. В резуль­тате ее было обра­зо­вано неза­ви­си­мое еврей­ское цар­ство. Около 1000 года при царе Давиде оно объ­еди­нило несколько род­ствен­ных племен и про­стерло свои гра­ницы “от Нила до Евфрата”. Рели­ги­оз­ной и поли­ти­че­ской сто­ли­цей Давид сделал хана­ан­скую кре­пость Иеру­са­лим, куда по его при­казу пере­несли ковчег. Пророк Нафан пред­ска­зал царю, что его пре­дан­ность вере будет воз­на­граж­дена: один из потом­ков Давида станет осно­ва­те­лем веч­ного цар­ства[13].

По обычаю Востока, когда чело­века про­воз­гла­шали монар­хом, свя­щен­ник воз­ли­вал на его голову кубок елея. Елей, масло оливы, счи­тали сим­во­лом проч­но­сти. Обряд же “пома­за­ния” напо­ми­нал о том, что власть дару­ется от Бога, Дух Кото­рого отныне будет пре­бы­вать на Избран­нике. Поэтому каждый вла­сте­лин Изра­иля (а иногда и пророк) име­но­вался Пома­зан­ни­ком, Мес­сией, или по-гре­че­ски – Хри­стом. Однако со вре­ме­нем этот титул стали отно­сить лишь к вели­кому Царю гря­ду­щего.

Для изра­иль­тян обе­то­ва­ние о Мессии сли­ва­лось с общей надеж­дой на свер­ше­ние неве­до­мых замыс­лов Гос­под­них. Эта надежда издавна была харак­тер­ной чертой Вет­хого Завета. Она заро­ди­лась еще во дни Авра­ама; потом вожде­лен­ной целью стала “земля обе­то­ван­ная”, куда указал путь Моисей, и, нако­нец, про­ро­че­ство Нафана дало новое направ­ле­ние народ­ным чая­ниям.

Не сле­дует, впро­чем, думать, что духов­ная жизнь Изра­иля оста­ва­лась в ту пору неза­мут­нен­ной. В каждой главе биб­лей­ской исто­рии есть дра­ма­ти­че­ские стра­ницы, повест­ву­ю­щие о борьбе и соблаз­нах, паде­ниях и отступ­ни­че­стве. Мало­ду­шие и стра­сти, тяга к чужим куль­там и рас­четы поли­ти­ков не раз коле­бали веру.

После Давида кон­такты с Фини­кией и Егип­том вновь уси­лили вли­я­ние язы­че­ства. Хотя в Храме, кото­рый построил царь Соло­мон, не было изоб­ра­же­ния Бога (то есть соблю­дался Мои­сеев завет), рядом с ним раз­ме­сти­лись капища ино­вер­цев. Когда же в 922 году цар­ство рас­па­лось на Север и Юг, Изра­иль и Иудею, угроза идо­ло­по­клон­ства стала еще реаль­ней. Повсюду воз­дви­га­лись алтари и свя­щен­ные рощи в честь Ваалов и Астарты, каза­лось, еще один шаг – и язы­че­ство будет при­знано второй офи­ци­аль­ной рели­гией Изра­иля.

Духов­ный кризис сопро­вож­дался кри­зи­сом соци­аль­ным. Само­дер­жа­вие монар­хов, кото­рые все больше рас­ши­ряли свои при­ви­ле­гии, рост иму­ще­ствен­ного нера­вен­ства, бес­пра­вие и разо­ре­ние кре­стьян, огром­ные налоги, про­ник­но­ве­ние в страну фини­кий­ской рос­коши – все это не могло не тре­во­жить людей, кото­рые верили в миссию Изра­иля и ужа­са­лись его упадку. Их взоры были обра­щены к иде­а­лам Синая, к чистой вере пат­ри­ар­халь­ной ста­рины.

Из среды этих оппо­зи­ци­о­не­ров и вышли про­роки, Божии посланцы, звав­шие народ очнуться от спячки.

Обычно они про­по­ве­до­вали в храме. Не наме­ре­ва­ясь созда­вать новую рели­гию, про­роки хотели воз­ро­дить и очи­стить ту, что была уна­сле­до­вана от времен Моисея[14]. Про­роки отка­зы­ва­лись во имя ложно поня­того пат­ри­о­тизма льстить толпе и без коле­ба­ний начали пере­оценку всего строя наци­о­наль­ной жизни.

Дея­тель­ность про­ро­ков сов­пала с той эпохой, когда боль­шин­ство циви­ли­зо­ван­ных стран всту­пило в полосу рели­ги­оз­ных рево­лю­ций. Это был исто­ри­че­ский пере­лом, кото­рый можно срав­нить лишь с появ­ле­нием хри­сти­ан­ства. Старое миро­воз­зре­ние, ста­вив­шее в центр ритуал, закли­на­ние, магию, начало коле­баться. Повсюду, от Китая до Италии, появи­лись миро­вые учи­тели, пытав­ши­еся найти новые ответы на жгучие вопросы жизни и веры. Авторы Упа­ни­шад, Будда, Маха­вира, Лао-Цзы, Кон­фу­ций, Зара­ту­стра и гре­че­ские фило­софы – вот те, кто духовно сфор­ми­ро­вал мир, в кото­рый пришел Иисус Наза­ря­нин. Они были Его пред­те­чами, но в стро­гом смысле слова назы­вать так можно только изра­иль­ских про­ро­ков.

Многое роднит их с вели­кими муд­ре­цами Востока и Запада. Подобно отшель­ни­кам Индии, они знали, что Бог как абсо­лют­ный источ­ник бытия пре­вос­хо­дит все земное; подобно пер­сид­скому рефор­ма­тору Зара­ту­стре, верили в Него как в совер­шен­ный Свет и Добро; подобно Герак­литу, они созер­цали в Нем дина­ми­че­скую, “огнен­ную” силу; подобно Анак­са­гору и Пла­тону, гово­рили о Нем как о все­лен­ском Разуме, или Пре­муд­ро­сти. Но при этом про­роки были далеки от того, чтобы вместе с Буддой счи­тать эту жизнь злом, тягост­ным маре­вом; в отли­чие от мета­фи­зи­ков Эллады, не учили, что Творец и мир есть нераз­дель­ное целое.

Они знали, что Бог, как бы ни был велик Он, связан узами любви со Своим тво­ре­нием, что чело­век – Его избран­ник, кото­рому Он Себя откры­вает.

Самое непо­сти­жи­мое в про­ро­ках – тайна их вдох­но­ве­ния. Они не стро­или гипо­тез, не созда­вали умо­зри­тель­ных систем, Бог непо­сред­ственно через них воз­ве­щал Свою волю. Речь про­ро­ков обычно начи­на­лась сло­вами: “Так гово­рит Ягве”. Дух Гос­по­день овла­де­вал ими с поко­ря­ю­щей силой, и люди вни­мали их голосу, как голосу Неба. Это чудо потря­сало самих про­ро­ков. Иногда им было даже трудно охва­тить умом все открыв­ше­еся.

Про­роки отчет­ливо созна­вали себя ору­ди­ями, гла­ша­та­ями и послан­ни­ками Все­выш­него. Но в то же время они были непо­хожи на язы­че­ских про­ри­ца­те­лей, вроде пифий, кото­рые вещали, нахо­дясь в состо­я­нии бес­со­зна­тель­ного транса. В опыте биб­лей­ских про­вид­цев про­свет­лен­ный чело­ве­че­ский дух пред­стоял Сущему, откры­ва­ю­щему Себя как Лич­ность. Бог гово­рил с миром и ждал от него ответа. Таким обра­зом, в про­ро­ках осу­ществ­ля­лось еди­не­ние твари с Твор­цом, осу­ществ­лялся тот Завет, кото­рый был осно­вой веры Изра­иля.

Про­роки не только пере­жи­вали встречу с Богом в глу­бине своего суще­ства, но видели Его руку в жизни наро­дов. Это было откро­ве­нием, уни­каль­ным среди других рели­гий.

“Вечный закон, кото­рый греки усмат­ри­вали в строй­ном раз­ви­тии и дви­же­нии мате­рии, – пишет англий­ский мыс­ли­тель Кри­сто­фер Даусон, – для иудеев осу­ществ­лялся в пре­врат­но­стях чело­ве­че­ской исто­рии. В то время как фило­софы Индии и Греции раз­мыш­ляли об иллю­зор­но­сти или веч­но­сти кос­ми­че­ских про­цес­сов, про­роки Изра­иля утвер­ждали нрав­ствен­ную цель исто­рии и объ­яс­няли пре­хо­дя­щие собы­тия своего вре­мени в их отно­ше­нии к боже­ствен­ной воле”[15].

Наблю­дая неиз­мен­ные ритмы при­роды: вос­ходы и закаты, смену времен года и дви­же­ние планет – боль­шин­ство древ­них фило­со­фов пришло к мысли оцик­ли­че­ском харак­тере бытия. Все, пола­гали они, несется по кругу, все один раз слу­чив­ше­еся повто­рится опять, и ничто не может быть в корне изме­нено. Рож­да­ясь, умирая и воз­ни­кая вновь, Все­лен­ная и чело­век обре­чены на вечный кру­го­во­рот. В про­ти­во­вес этому взгляду Библия учит о тво­ре­нии, кото­рое устрем­лено ввысь, к совер­шен­ству. И хотя одно­вре­менно с добром воз­рас­тают и злые силы, в конеч­ном счете они будут побеж­дены, и миру откро­ется сво­бод­ный путь к Цар­ству Божию. Иными сло­вами, про­роки стали пер­выми, кому откры­лись направ­ле­ние и смысл исто­рии.

Бла­го­даря про­ро­кам, учение Моисея при­об­рело черты миро­вой рели­гии*. По словам Пас­каля, един­ствен­ным выра­же­нием биб­лей­ской веры “должна быть любовь к Богу, и Бог осуж­дает все осталь­ное”[16]. Эта любовь тре­бо­вала не столько цер­ков­ных цере­мо­ний, сколько чело­веч­но­сти, добра и правды. Поэтому в про­по­веди про­ро­ков такое боль­шое место зани­мала идея соци­аль­ной спра­вед­ли­во­сти.

Как бы ни раз­ли­ча­лись учи­тели Изра­иля по своему харак­теру, тем­пе­ра­менту и обще­ствен­ному поло­же­нию, их всех

объ­еди­няла бес­ком­про­мисс­ность в отно­ше­нии к отступ­ни­кам, тира­нам и лице­ме­рам, кото­рые наде­я­лись “задоб­рить” Творца дарами и жерт­вами.

Вот пла­мен­ный Илия (ок. 850 г. до н.э.), защит­ник гони­мых и обез­до­лен­ных, кото­рый без коле­ба­ния бро­сает упрек в лицо самому царю.

Вот пастух Амос (ок. 770 г.), чело­век из народа, не жела­ю­щий даже назы­вать себя про­ро­ком; но он не может мол­чать, когда Гос­подь пове­лел ему идти по горо­дам и воз­ве­щать День Суда. Пусть не наде­ются изра­иль­тяне на свою избран­ность. Ее будут достойны лишь те, кто сле­дует закону правды Божией.

Не подобны ли сынам эфи­о­пов
для Меня вы, сыны Изра­иля? – гово­рит Ягве. —
Не вывел ли Я Изра­иль из Египта,
как фили­стим­лян из Крита
и сирий­цев из Кира?[17]

Вот левит Осия (ок. 750 г.), опла­ки­ва­ю­щий духов­ное вырож­де­ние Север­ного цар­ства. Он про­воз­гла­шает, что любовь между людьми дороже Богу всех пышных риту­а­лов. “Мило­сер­дия хочу, а не жертвы”, – гово­рит Гос­подь через про­рока[18].

Вот Исайя, иеру­са­лим­ля­нин знат­ного рода, вли­я­тель­ный совет­ник царя (ок.730 г.). Его не может обма­нуть показ­ной блеск двора, не радуют толпы во дворе Дома Гос­подня. Ника­кие вос­ку­ре­ния и молитвы не в состо­я­нии заме­нить чистоты сердца и спра­вед­ли­вых поступ­ков.

К чему Мне мно­же­ство жертв ваших? —
гово­рит Ягве…
Когда вы при­хо­дите пред лице Мое,
кто тре­бует от вас этого?
Довольно топ­тать дворы Мои,
и не при­но­сите больше ненуж­ных даров…
Уда­лите от очей Моих зло­де­я­ния ваши,
пере­станьте делать зло,
научи­тесь делать добро,
Ищите правды, удер­жи­вайте насиль­ни­ков,
защи­щайте сироту, всту­пай­тесь за вдову[19].

Про­ро­ков нередко назы­вают соци­аль­ными уто­пи­стами. Но на самом деле они не пред­ла­гали ника­ких поли­ти­че­ских реформ. Если Платон раз­ра­бо­тал проект режима с общ­но­стью иму­ще­ства и кон­тро­лем пра­ви­тель­ства над всеми сфе­рами жизни, а фило­соф Ямбул мечтал о Городе Солнца, где все будут равны, то про­роки ста­вили на первое место веру и нрав­ствен­ные задачи чело­века. Они знали, что одних внеш­них пере­мен недо­ста­точно, что гар­мо­ния в мире воз­можна лишь в резуль­тате гар­мо­нии между волей Божией и волей людей.

Но именно поэтому про­роки не соби­ра­лись мириться с язвами обще­ства. Их страст­ный про­тест был про­дик­то­ван верой в высо­кое пред­на­зна­че­ние чело­века. Они гово­рили о “Дне Гос­под­нем”, когда кон­чится цар­ство зла среди людей. Духов­ному взору Исайи пре­под­но­си­лось явле­ние Пома­зан­ника, через Кото­рого Сущий уста­но­вит Свое Цар­ство. Тогда все народы познают вечную правду, оста­вят идолов и пре­ступ­ные дела. Бог “отрет каждую слезу”, и земле снова будет воз­вра­щен Эдем[20]. Пророк Иере­мия (ок.630 г.) свя­зы­вал конец ста­рого мира с Новым Заве­том, кото­рый будет начер­тан уже не на камен­ных скри­жа­лях, а в душах людей[21].

Эсха­то­ло­ги­че­ские чаяния про­ро­ков обостряли в них чув­ство ответ­ствен­но­сти за свой народ. Ему дано откро­ве­ние, и потому его грехи пре­ступны вдвойне. Ему пору­чена миссия при­ве­сти чело­ве­че­ство к Богу, но если избран­ные ока­жутся недо­стой­ными, небес­ный покров поки­нет их. Из даль­них стран придут языч­ники, чтобы раз­ру­шить Изра­иль­ское и Иудей­ское цар­ства.

Гроз­ные пред­ска­за­ния скоро сбы­лись. В 772 году Север­ная монар­хия евреев была сме­тена с лица земли Асси­рией, а в 586 г. хал­дей­ский царь Наву­хо­до­но­сор II взял штур­мом Иеру­са­лим, сжег храм и угнал основ­ную массу иудеев в Вави­лон.

Каза­лась, такая ката­строфа могла при­ве­сти к пол­ному исчез­но­ве­нию Изра­иля и его рели­гии. Но этого не слу­чи­лось. Закваска про­ро­ков была настолько сильна, что и вдали от оте­че­ства иудеи про­дол­жали созна­вать себя наро­дом Божиим. Испы­та­ние углу­било в них пока­ян­ное чув­ство, и с тех пор язы­че­ские соблазны пере­стали манить их, как прежде. Про­роки, жившие среди изгнан­ни­ков, — Иезе­ки­иль (ок. 580 г.) и Исайя Второй (ок. 550 г.) – про­дол­жали дело своих пред­ше­ствен­ни­ков[22]. Они про­по­ве­до­вали в молит­вен­ных домах, вели беседы, писали книги. Под их вли­я­нием иудей­ство посте­пенно пре­вра­ща­лось в спло­чен­ную Общину – Цер­ковь Вет­хого Завета.

Через пол­века “плен на реках Вави­лон­ских” кон­чился, Халдея была захва­чена пер­сами. В 538 году царь Кир, осно­ва­тель вели­чай­шей дер­жавы Востока, раз­ре­шил всем пере­се­лен­ным в Вави­лон ино­зем­цам вер­нуться на родину. Оду­шев­лен­ные речами про­по­вед­ни­ков, многие иудеи напра­ви­лись в землю отцов. Но смелые мечты энту­зи­а­стов, вооб­ра­зив­ших, что дни Мессии насту­пят немед­ленно, раз­би­лись о непри­гляд­ную дей­стви­тель­ность. Вместо преж­него Изра­иля было обра­зо­вано малень­кое кня­же­ство, под­чи­нен­ное Персии, кото­рое вклю­чало лишь Иеру­са­лим с его при­го­ро­дами. Кре­пость Давида лежала в руинах, ново­при­быв­шие тер­пели нужду.

Прошло время про­ро­ков; нужно было теперь учиться жить по их заве­там, но ни у кого не было ни сил, ни энер­гии, ни уве­рен­но­сти в буду­щем. Когда из Вави­лона около 400 года прибыл свя­щен­ник Эзра (Ездра), он нашел кое-как отстро­ен­ный храм и народ в состо­я­нии полной апатии.

Эзра привез с собой полный текст Закона Божия, име­ну­е­мый Торой, или Пяти­кни­жием Мои­се­е­вым. Тора выросла из Десяти Запо­ве­дей и допол­ня­лась на про­тя­же­нии веков. Свя­щен­ники запи­сали устные пре­да­ния и уставы времен Моисея, а также внесли в книгу бого­слу­жеб­ные пра­вила. Отныне ей пред­сто­яло слу­жить рели­ги­оз­ным, нрав­ствен­ным и граж­дан­ским кодек­сом Изра­иля.

Опа­са­ясь вли­я­ния язы­че­ских сосе­дей, Эзра и его про­дол­жа­тели книж­ники заду­мали отде­лить иудеев от всего мира. Неукос­ни­тель­ное соблю­де­ние суб­боты, пище­вые запреты и другие обычаи пре­сле­до­вали одну цель – ограж­де­ние Общины.

На первый взгляд созда­ется впе­чат­ле­ние, что закон­ники похо­ро­нили насле­дие про­ро­ков под грудой мелоч­ных пред­пи­са­ний. Однако, как пока­зало время, их крутые обосо­би­тель­ные меры были оправ­даны. Именно бла­го­даря их мощ­ному пан­цирю рели­гия Библии вышла невре­ди­мой из той битвы, кото­рая разыг­ра­лась в Пале­стине при гре­че­ском царе Антиохе Епи­фане[23].

Греция к этому вре­мени давно пере­стала быть ост­ро­вом демо­кра­тии. Ее погу­били пар­тий­ная борьба, войны и распри. Повсюду народ тяго­тел к силь­ному цен­тра­ли­зо­ван­ному пра­ви­тель­ству. Поэтому, когда в IV веке до н.э. Алек­сандр Маке­дон­ский про­воз­гла­сил себя монар­хом, он лишь привел к логи­че­скому концу про­цесс, начав­шийся уже за сто лет до него.

Чтобы при­дать цар­ской власти высший авто­ри­тет, Алек­сандр при­чис­лил себя к сонму богов. Так посту­пали и его наслед­ники, и среди них был Антиох Епифан (175–163). Этот царь, все­рьез возо­мнив­ший себя сверх­че­ло­ве­ком, хотел спаять под­власт­ные ему народы, насаж­дая среди них единую циви­ли­за­цию элли­низма, ее стиль, вкусы, рели­гию. Пред­при­я­тие Антиоха нигде не встре­чало пре­град, и только вера Изра­иля стала тем камнем, о кото­рый он спо­ткнулся.

Рядо­вое духо­вен­ство, книж­ники и народ сна­чала ока­зы­вали ему лишь пас­сив­ное сопро­тив­ле­ние, но когда царь осквер­нил Храм, устроив там жерт­вен­ник Зевсу, и начал путем тер­рора вво­дить мно­го­бо­жие, против него вспых­нуло вос­ста­ние. Оно быстро пере­росло в осво­бо­ди­тель­ную войну, воз­глав­лен­ную Иудой Мак­ка­веем, пол­ко­вод­цем из Хас­мо­ней­ского рода.

В годы борьбы вновь про­зву­чало про­ро­че­ское слово. Неве­до­мый про­ви­дец, скрыв­шийся под именем Дани­ила, напи­сал книгу, где клей­мил тира­нию и рели­ги­оз­ные пре­сле­до­ва­ния. Автор изоб­ра­зил вели­кие дер­жавы в виде алчных зверей и пред­ска­зал, что наста­нет час, когда с неба явится Изба­ви­тель и поло­жит конец импе­риям-хищ­ни­кам. В отли­чие от чудо­вищ, оли­це­тво­ряв­ших цар­ства мира сего, Мессия, согласно Дани­илу, будет подо­бен чело­веку, “Сыну Чело­ве­че­скому[24]. Этот кон­траст ука­зы­вает на корен­ной пере­во­рот, кото­рый ожи­дает мир.

Прилив вооду­шев­ле­ния творил чудеса. Мак­ка­вей нанес армии Антиоха ряд чув­стви­тель­ных ударов, осво­бо­дил Иеру­са­лим от врагов и выбро­сил из Храма “мер­зость”, как назы­вали иудеи язы­че­ский алтарь. Когда же Мак­ка­вей погиб в бою, его дело про­дол­жили братья. В 140 году Симон Хас­мо­ней был коро­но­ван и стал царем-пер­во­свя­щен­ни­ком. Изра­иль добился неза­ви­си­мо­сти и вер­нулся к гра­ни­цам, какие имел при Соло­моне.

Укре­пи­лись и общины за пре­де­лами страны. Эти “церкви рас­се­я­ния” слу­жили свя­зу­ю­щим звеном между Иудеей и осталь­ным миром. Их тру­дами Библия была впер­вые пере­ве­дена на гре­че­ский язык. Ко вре­мени Рож­де­ства Хри­стова из 4 мил­ли­о­нов иудеев почти 3 мил­ли­она жили в чужих землях. Впо­след­ствии суще­ство­ва­ние их очагов, раз­бро­сан­ных повсюду, окажет нема­лую услугу апо­сто­лам хри­сти­ан­ства.

Хас­мо­ней­ская дина­стия не оправ­дала, однако, ожи­да­ний народа. Новые цари скоро пре­вра­ти­лись в зауряд­ных дес­по­тов, не желав­ших счи­таться с Зако­ном Божиим. Про­из­вол вла­стей вызвал отчуж­де­ние рев­ни­те­лей веры от цар­ству­ю­щего дома. К тому же закон­ными монар­хами по тра­ди­ции счи­та­лись лишь потомки Давида. В силу этого Хас­мо­неев просто тер­пели как вре­мен­ных пра­ви­те­лей.

Душой оппо­зи­ции двору стала группа бла­го­че­сти­вых людей, кото­рых назы­вали “отде­лив­ши­мися”, или фари­се­ями. Сна­чала они про­бо­вали сверг­нуть дина­стию, но в 88 году их мятеж был бес­по­щадно подав­лен. Сотни фари­сеев были рас­пяты на кре­стах царем Алек­сан­дром Яннаем.

После смерти Янная поло­же­ние фари­сеев упро­чи­лось. Но посте­пенно они отошли от поли­тики, все­цело посвя­тив себя рели­ги­оз­ной дея­тель­но­сти. Многие из фари­сеев стали тол­ко­ва­те­лями Закона и учи­те­лями, рав­ви­нами. В школах и сина­го­гах они вели труд­ную, но необ­хо­ди­мую работу: укреп­ляли в людях основы веры и нрав­ствен­но­сти. Непо­ко­ле­би­мая пре­дан­ность Богу, проч­ные семей­ные устои, гуман­ность, любовь к сво­боде и спра­вед­ли­во­сти – все это было при­вито народу луч­шими пред­ста­ви­те­лями фари­сей­ства, среди кото­рых осо­бенно выде­лялся крот­кий мудрец Гил­лель, при­быв­ший в Иеру­са­лим около 40 года до н.э. По его мнению, сущ­ность Закона заклю­чена в золо­том пра­виле: не делай другим того, чего не жела­ешь себе[25], а все осталь­ное Гил­лель считал лишь “ком­мен­та­рием”.

Было в закон­ни­че­стве и другое направ­ле­ние. Его вождем стал сопер­ник Гил­леля – Шаммай. Если первый охотно при­об­щал ино­пле­мен­ни­ков к вере, то второй пре­зри­тельно гнал их от себя. Шаммай при­да­вал огром­ное зна­че­ние так назы­ва­е­мым “пре­да­ниям стар­цев”. Его уче­ники умно­жали число обря­до­вых пред­пи­са­ний и любили выстав­лять напо­каз свое бла­го­че­стие.

Фари­сеи поль­зо­ва­лись боль­шим ува­же­нием в народе. Зато сад­ду­кеи — свя­щен­ни­че­ская ари­сто­кра­тия, свя­зан­ная со двором – отно­си­лись к ним враж­дебно и не раз­де­ляли их воз­зре­ний. В отли­чие от фари­сеев сад­ду­кеи счи­тали, что со смер­тью для чело­века все кон­ча­ется. Они при­зна­вали только Пяти­кни­жие, а на писа­ния про­ро­ков смот­рели как на вто­ро­сте­пен­ные[26]. Эти бога­тые и над­мен­ные люди не слиш­ком дове­ряли пред­ска­за­ниям о Мессии и ори­ен­ти­ро­ва­лись лишь на земную поли­тику.

Парал­лельно с фари­сей­ским брат­ством около 160 года в Пале­стине возник полу­мо­на­ше­ский орден “Сынов света” или ессеев[27]. Не желая иметь ничего общего с гре­хов­ным миром, ессеи избрали уеди­нен­ную жизнь в пустыне. Около 140 года их глава, кото­рого они назы­вали Учи­те­лем Пра­вед­но­сти, осно­вал коло­нию на берегу Мерт­вого моря в Кумране. Там, вдали от суеты, ессеи тру­ди­лись сообща, про­водя сво­бод­ное время в риту­аль­ных тра­пе­зах, молит­вах и чтении Библии. В их общины, насчи­ты­ва­ю­щие в целом до 4 тысяч чело­век (число зна­чи­тель­ное для малень­кой страны), сте­ка­лись все­воз­мож­ные меч­та­тели, а также разо­ча­ро­ван­ные и устав­шие от жизни люди. Боль­шин­ство ессеев при­дер­жи­ва­лось без­бра­чия, хотя неко­то­рые и сохра­няли семей­ный образ жизни.

Уве­рен­ные в скором явле­нии Христа, “Сыны света” гото­ви­лись достойно встре­тить Его приход. Они не сомне­ва­лись, что в День Суда всех, кроме них, ждет поги­бель.

Выпады сек­тан­тов против Хас­мо­ней­ского дома при­вели к гоне­ниям на Учи­теля Пра­вед­но­сти. Его почи­та­тели гово­рили, что в нака­за­ние за это монар­хию должна постиг­нуть суро­вая кара.

Пред­ска­за­ние ессеев испол­ни­лось через пол­века после смерти их вождя. В 63 году Пале­стину заняли войска Помпея. Он при­со­еди­нил ее к импе­рии и оста­вил Гир­кану II только тень вер­хов­ной власти. А в 40 году Рим­ский сенат даро­вал титул царя Иудеи иду­мей­скому вое­на­чаль­нику Ироду, кото­рый после трех­лет­ней граж­дан­ской войны всту­пил на пре­стол Давида.

Между тем евреи “рас­се­я­ния” про­дол­жали активно усва­и­вать эле­менты гре­че­ской куль­туры. Наи­бо­лее обра­зо­ван­ные среди них стре­ми­лись согла­со­вать антич­ную фило­со­фию с Биб­лией. В этом направ­ле­нии осо­бенно много сделал Филон Алек­сан­дрий­ский, совре­мен­ник Ирода. Он учил о боже­ствен­ной Силе, кото­рую вслед за муд­ре­цами Эллады назы­вал Лого­сом, Словом.

Тайна Боже­ства, гово­рил Филон, необъ­ятна и невы­ра­зима, но, когда Оно про­яв­ляет Свое могу­ще­ство и бла­гость, то дей­ствует через Слово. Словом Сущий творит и под­дер­жи­вает Все­лен­ную, в нем Он откры­ва­ется смерт­ным. Фило­нов­ская идея Логоса как посред­ника между Твор­цом и кос­мо­сом помогла впо­след­ствии изла­гать Еван­ге­лие на языке фило­со­фов[28].

Сбли­же­ние иудеев с элли­ни­сти­че­ским миром при­вело к тому, что многие языч­ники заин­те­ре­со­ва­лись их рели­гией. Отри­ца­ние идо­ло­по­клон­ства, здо­ро­вая нрав­ствен­ность, живое рели­ги­оз­ное чув­ство иудеев – при­несли им первых ново­об­ра­щен­ных. Начали нако­нец сбы­ваться слова про­ро­ков о наро­дах, кото­рые придут к Богу истины, добра и спра­вед­ли­во­сти. Кое-где слово “иудей” стало при­об­ре­тать веро­ис­по­вед­ное зна­че­ние.

Во II и осо­бенно в I веке до н.э. про­зе­литы, то есть люди, пере­шед­шие в иуда­изм, в боль­шом числе появ­ля­лись в разных частях Рим­ской импе­рии. Неко­то­рые из них обра­ти­лись под вли­я­нием книг, напи­сан­ных от лица гре­че­ской ясно­ви­дя­щей Сивиллы. Это имя было псев­до­ни­мом, кото­рым поль­зо­ва­лись иудей­ские мис­си­о­неры Египта. Они пред­ре­кали миру гибель за то, что он отдал себя во власть исту­ка­нов и дес­по­тов. Из уст в уста пере­да­ва­лась весть о том, что из Иудеи выйдет Некто, пред­на­зна­чен­ный стать вла­сте­ли­ном наро­дов.

Но между тем в дей­стви­тель­но­сти миро­вое гос­под­ство все больше сосре­до­то­чи­ва­лось в руках римлян.

Пре­вра­ще­ние Рима в импе­рию нача­лось уже около 200 года до н.э. после его победы над глав­ным кон­ку­рен­том – Кар­фа­ге­ном. Однако при этом воен­ная мощь ока­за­лась пагуб­ной для рес­пуб­ли­кан­ского строя самой Италии. Слиш­ком много земель при­хо­ди­лось дер­жать в пови­но­ве­нии, слиш­ком вли­я­тель­ной стала армия, чтобы демо­кра­ти­че­ские эле­менты прав­ле­ния смогли сохра­ниться. Обещая, при­нуж­дая, под­ку­пая, дик­та­торы неза­метно свели к нулю боль­шин­ство поли­ти­че­ских свобод. Рес­пуб­лика была заду­шена, и Рим на всех пару­сах шел к еди­но­лич­ной тира­нии.

После граж­дан­ских войн и кро­ва­вого тер­рора 30‑х годов до н.э. пле­мян­ник Юлия Цезаря Окта­виан Август довольно легко уста­но­вил само­дер­жав­ный поря­док. По словам Тацита, Август, “именуя себя кон­су­лом и якобы доволь­ству­ясь три­бун­ской вла­стью для защиты прав народа, сна­чала поко­рил своими щед­ро­тами воинов, раз­да­чами хлеба – толпу, и всех вместе – сла­дост­ными бла­гами мира, а затем, наби­рая мало-помалу силу, начал под­ме­нять собой сенат, маги­страты и законы”[29].

Еще Юлий Цезарь запре­тил все союзы и орга­ни­за­ции, даже самые без­обид­ные, режим же Авгу­ста возвел посто­ян­ный надзор за граж­да­нами в прин­цип. Разыг­ры­вая демо­крата, Окта­виан бди­тельно следил за любым воз­мож­ным очагом недо­воль­ства. Этой цели хорошо слу­жила раз­ветв­лен­ная сеть шпи­о­нов.

Впро­чем, многие пола­гали, что абсо­лю­тизм – вполне уме­рен­ная плата за спо­кой­ствие, ста­биль­ность и дли­тель­ный меж­ду­на­род­ный мир. “Век Авгу­ста” назы­вали лучшим пери­о­дом Рима, золо­тым веком его куль­туры. При Авгу­сте Капи­то­лий гор­де­ливо воз­несся над миром, внушая почте­ние и страх. Рим­ский орел рас­ки­нул крылья от Атлан­тики до Ближ­него Востока и от Бри­та­нии до афри­кан­ских бере­гов. Город на семи холмах пре­вра­щался в центр, куда “вели все дороги”.

Бле­стя­щая воен­ная тех­ника, орга­ни­за­ция и дис­ци­плина заво­е­вали рим­ля­нам поло­же­ние хозяев Сре­ди­зем­но­мо­рья. Пра­ви­тель­ствен­ные чинов­ники выво­зили из поко­рен­ных стран несмет­ные богат­ства. Со всех концов текли они в Рим: рабы, сло­но­вая кость и звери для цирка из Нуми­дии, мрамор из Греции, хлеб из Египта, стекло и пурпур из Фини­кии. Ком­мер­че­ские кара­ваны достав­ляли ковры, ткани и дра­го­цен­но­сти из Вави­лона, Аравии, Индии и даже Китая. Сто­лица была пере­стро­ена. Гово­рили, что цезарь принял ее кир­пич­ной, а оста­вил мра­мор­ной.

Пре­вос­ход­ные маги­страли соеди­нили Рим с окра­и­нами; ожи­ви­лись тор­говля и кон­такты между про­вин­ци­ями. Юри­ди­че­ское равен­ство всех, кто стал “рим­ским граж­да­ни­ном”, спо­соб­ство­вало сбли­же­нию наро­дов Востока и Запада. Каза­лось, мечта фило­со­фов-сто­и­ков о едином госу­дар­стве, где каждый чело­век – граж­да­нин Все­лен­ной, близка была к вопло­ще­нию.

Неуди­ви­тельно, что при­двор­ные поэты пре­воз­но­сили Авгу­ста и не ску­пи­лись на пане­ги­рики. Сам цезарь поощ­рял льсте­цов и всеми сред­ствами под­дер­жи­вал свой авто­ри­тет. Для этого испод­воль, начи­ная с восточ­ных про­вин­ций, стал созда­ваться культ импе­ра­тора. Вскоре по всей дер­жаве уже дей­ство­вали храмы Авгу­ста; ему пелись сла­во­сло­вия, его про­воз­гла­шали “отцом оте­че­ства”, “соте­ром” — спа­си­те­лем наций.

Зре­лище под­ни­ма­ю­щейся импе­рии с чело­ве­ко­бо­гом во главе пора­жало совре­мен­ни­ков. Заго­во­рили уже о “неру­ши­мом цар­стве”, уста­нов­лен­ном на века. Однако поко­рен­ные народы не хотели мириться с этой пер­спек­ти­вой. В конце прав­ле­ния Авгу­ста нача­лись вол­не­ния во многих про­вин­циях, где на Рим смот­рели как на пора­бо­ти­теля. Иудеи верили, что этот апо­ка­лип­ти­че­ский Зверь падет от меча Мессии.

Заво­е­ва­ния не изба­вили Рим от тяжких внут­рен­них кон­флик­тов. Земель­ные вла­де­ния и финансы все больше сосре­до­то­чи­ва­лись в руках оли­гар­хии. Разо­рен­ные кре­стьяне Италии тол­пами шли в Рим, где кор­ми­лись слу­чай­ными зара­бот­ками и подач­ками пра­ви­тель­ства. Долгие войны бук­вально навод­нили сто­лицу рабами (их там было около мил­ли­она). Рабы много раз под­ни­мали вос­ста­ния, пыта­ясь вер­нуться в родные края, но эти попытки неиз­менно кон­ча­лись рас­пра­вами. Так, после раз­грома гла­ди­а­то­ров Спар­така шесть тысяч непо­кор­ных были рас­пяты вдоль дороги от Капуи до Рима.

Не менее глу­бо­ким был и духов­ный кризис. Древ­ние веро­ва­ния и мифы у многих стали вызы­вать насмешку. Рели­гия теряла свое зна­че­ние, пре­вра­ща­ясь в состав­ную часть граж­дан­ских обя­зан­но­стей. Еще Цице­рон гово­рил, что офи­ци­аль­ный культ нужен только для соблю­де­ния порядка в массах.

Нахо­ди­лись и люди, кото­рые готовы были идти куда дальше. Поэт Лукре­ций видел в рели­гии просто вред­ное заблуж­де­ние. В своей книге “О при­роде вещей” он вос­кре­шал мате­ри­а­лизм старых гре­че­ских фило­со­фов Демо­крита и Эпи­кура. Согласно их док­трине, Все­лен­ная есть не что иное, как слу­чай­ное обра­зо­ва­ние, порож­ден­ное пляс­кой атомов. Рано или поздно ее ждет гибель. Лукре­ций уже видел повсюду симп­томы миро­вой осени, пред­ве­щав­шей конец и распад мира. Подоб­ные идеи широко рас­про­стра­ни­лись не только на Западе, но также в Индии и Китае.

Однако сама при­рода чело­ве­че­ского духа не поз­во­ляла ему слиш­ком легко при­ми­риться с бес­смыс­ли­цей. Даже разу­ве­рив­шись во всем, люди не хотели при­знать жизнь слу­чай­ным всплес­ком мате­рии, вслед за кото­рым насту­пает тьма.

Поэтому, позна­ко­мив­шись с рели­ги­ями Востока, рим­ляне жадно потя­ну­лись к ним. Нача­лось под­лин­ное заво­е­ва­ние Запада чуже­зем­ными куль­тами. Еги­пет­ской Исиде стали молиться от Бри­та­нии до Балкан, в Риме соору­жа­лись иудей­ские сина­гоги, храмы фри­гий­ской богине-матери Кибеле, пер­сид­скому богу Митре. Улич­ные про­по­вед­ники воз­ве­щали истины, при­не­сен­ные с бере­гов Ганга, из Парфии и Сред­ней Азии. Воз­ро­ди­лись гре­че­ские мисте­рии, кото­рые сулили их участ­ни­кам бес­смер­тие и позна­ние высших миров. Оккульт­ные учения, аст­ро­ло­гия, магия и ворожба нахо­дили после­до­ва­те­лей во всех клас­сах обще­ства. Погоня за чудес­ным вызвала рост суе­ве­рий и шар­ла­тан­ства.

Видя это, люди скеп­ти­че­ски настро­ен­ные готовы были вообще отка­заться от надежды раз­га­дать смысл жизни. По их мнению, на вопрос “что есть истина?” ответа не суще­ствует. Словом, раз­брод в умах был полный. Мисти­че­ские иска­ния и без­ду­хов­ность, жажда чистоты и нрав­ствен­ное раз­ло­же­ние могли встре­титься в одной семье. Нередко отец замы­кался в сто­и­че­ском пре­зре­нии к суете мира, мать ходила на ночные раде­ния сек­тан­тов, а сын изоб­ре­тал новые виды удо­воль­ствий и острых ощу­ще­ний.

Чело­век стоял на рас­пу­тье и со всех сторон слышал при­зыв­ные голоса: будь рав­но­ду­шен к печа­лям и радо­стям жизни, погру­зись в спо­кой­ное созер­ца­ние — гово­рили буд­ди­сты и стоики; живи согласно при­роде, как все суще­ства, — учили киники и эпи­ку­рейцы; сча­стье в знании и раз­мыш­ле­нии – воз­ра­жали им фило­софы-есте­ство­ис­пы­та­тели; очищай себя тай­ными обря­дами и обре­тешь бес­смер­тие – уве­ряли настав­ники мисте­рий; храни вер­ность еди­ному Богу и соблю­дай Его закон – воз­ве­щала рели­гия Изра­иля; а рим­ский орел, высмат­ри­вая добычу, парил над этим водо­во­ро­том духа, где, как в пер­во­здан­ном хаосе, сме­ша­лись про­ти­во­бор­ству­ю­щие начала.

Время от вре­мени ожи­вала надежда, что появится тот, кто выве­дет мир из лаби­ринта. Поэт Вер­ги­лий пред­ска­зы­вал рож­де­ние мла­денца, с кото­рого нач­нется новая Сатур­нова эра. Буд­ди­сты ждали Будду Май­трейю, инду­и­сты — оче­ред­ное вопло­ще­ние бога Вишну, персы – Спа­си­теля-Сао­ши­анта, иудеи – Мессию…

В Пале­стине с каждым годом сгу­ща­лась атмо­сфера мисти­че­ских чаяний. Наде­я­лись, что вот-вот явится с неба пророк Илия и совер­шит пома­за­ние над Послан­ни­ком Божиим. Многие думали, что Он будет вели­ким воином, кото­рый сокру­шит язы­че­ские цар­ства. Другие же верили в конеч­ное тор­же­ство добра над злом, света над мраком, бес­смер­тия над смер­тью, верили, что “Бог посе­тит народ Свой”[30].

Нако­нец, когда все, каза­лось, было уже испы­тано исчер­пано, над темным гори­зон­том исто­рии зажглась утрен­няя заря. В два­дца­тый год прав­ле­ния Авгу­ста в малень­ком селе­нии Наза­рет гали­лей­ская Дева услы­шала весть: “Ты родишь Сына и наре­чешь Ему имя ИИСУС. Он будет велик и наре­чется Сыном Все­выш­него, и даст Ему Гос­подь пре­стол Давида, отца Его; и будет цар­ство­вать над домом Иакова вовеки, и Цар­ству Его не будет конца”.

Часть I. От Виф­ле­ема до Капер­на­ума

Глава первая. “Во дни царя Ирода”

4 г. до н.э.

Пере­не­семся теперь мыс­ленно в Иудею послед­них меся­цев Иро­дова прав­ле­ния.

Жители Иеру­са­лима, при­вык­шие, что их город часто посе­щают пили­гримы из даль­них стран, веро­ятно, не обра­тили вни­ма­ния на кара­ван чуже­зем­цев, кото­рый дви­гался по его улицам зимой 750 года от осно­ва­ния Рима. Но вскоре о них заго­во­рили, так как стало известно, что путе­ше­ствен­ники разыс­ки­вают царя Иудеи, причем вовсе не Ирода, а дру­гого, недавно родив­ше­гося. “Мы видели вос­хож­де­ние его звезды и пришли покло­ниться ему”, – объ­яс­няли они. Ока­за­лось, что это были восточ­ные маги, обна­ру­жив­шие в небе знак вели­кого Вла­сте­лина[31]. То, что разыс­ки­вать его они пришли в Иеру­са­лим, уди­вить никого не могло. Все слы­шали про­ро­че­ства о таин­ствен­ном Чело­веке из Иудеи, Кото­рому над­ле­жало поко­рить мир[32].

“Где родив­шийся Царь Иудей­ский?” – спра­ши­вали волхвы, но вместо ответа испу­ган­ные люди торо­пи­лись пройти мимо. Нужно было хоть немного знать о поло­же­нии дел в Иеру­са­лиме тех лет, чтобы понять, насколько вызы­ва­ю­щим и неосто­рож­ным казался сам этот вопрос. Но пут­ники, ехав­шие изда­лека, едва ли дога­ды­ва­лись о своей оплош­но­сти. Веро­ятно, они пре­бы­вали в полном неве­де­нии отно­си­тельно всего, что тво­ри­лось в Иудее при Ироде.

Жизнь этого монарха, про­зван­ного льсте­цами Вели­ким, могла бы дать сюжет для несколь­ких тра­ге­дий в духе “Мак­бета”. Захва­тив власть при под­держке римлян и против воли народа, он тщетно пытался заво­е­вать попу­ляр­ность. За трид­цать три года его цар­ство­ва­ния, внешне бле­стя­щего, враж­деб­ность к Ироду только уве­ли­чи­лась[33].

Чело­век жесто­кий и често­лю­би­вый, посто­янно тер­за­е­мый стра­стями, Ирод был далек от рели­ги­оз­ных про­блем, кото­рые вол­но­вали тогда иудеев. Двор­цо­вые интриги и жен­щины, войны и стро­и­тель­ство погло­щали его цели­ком. При нем страна вновь полу­чила авто­но­мию. Ирод покрыл ее десят­ками кре­по­стей и воз­двиг в горо­дах мно­же­ство зданий в запад­ном стиле. Он с оди­на­ко­вым усер­дием зани­мался соору­же­нием теат­ров, иппо­дро­мов, свя­ти­лищ в честь своего покро­ви­теля Авгу­ста и ремон­том Иеру­са­лим­ского Храма. Правда, послед­ний был пред­ме­том осо­бен­ных забот царя. В своем тще­сла­вии Ирод хотел затмить древ­него Соло­мона. Он гор­дился Храмом, в кото­рый вложил огром­ные сред­ства и кото­рый пре­вра­тил в одно из чудес света. Однако даже этим он не мог заво­е­вать дове­рия под­дан­ных.

Отец Ирода был иду­мей­ским санов­ни­ком, а мать – араб­ского про­ис­хож­де­ния, поэтому закон­ных прав на корону он не имел. Как все узур­па­торы, царь стра­дал болез­нен­ной мни­тель­но­стью, и ему всюду мере­щи­лась измена. Хас­мо­неи, потомки сверг­ну­той им дина­стии, вызы­вали наи­боль­шие опа­се­ния Ирода; поэтому он исполь­зо­вал любой повод, чтобы изба­виться от них.

Роко­вую роль в судьбе царя сыг­рало то обсто­я­тель­ство, что его жена Мари­амна (кажется, един­ствен­ное суще­ство, кото­рое он искренне любил) была княж­ной хас­мо­ней­ского рода. В этой гордой и смелой кра­са­вице жил дух воинов, боров­шихся за неза­ви­си­мость страны. Она не умела скры­вать своего пре­зре­ния к мужу, а ее мать Алек­сандра, часто вме­ши­ва­ясь в их жизнь, воз­буж­дала тре­вогу и без того подо­зри­тель­ного Ирода.

Когда Алек­сандра, исполь­зуя вли­я­ние еги­пет­ской царицы Клео­патры, доби­лась для своего сем­на­дца­ти­лет­него сына звания пер­во­свя­щен­ника, она невольно толк­нула его на гибель. Ирод заме­тил, что юноша стал поль­зо­ваться любо­вью в Иеру­са­лиме, и не мог этого стер­петь. В 35 г. до н.э. во время празд­ни­ков брата Мари­амны уто­пили ночью на глазах у царя. Его конец был пред­став­лен как несчаст­ный случай, но сестра и мать пре­красно пони­мали, что про­изо­шло в дей­стви­тель­но­сти.

В 30 году поло­же­ние Ирода было проч­ным как нико­гда. После Актий­ской битвы, кото­рая при­несла Окта­виану пол­ноту власти, царь Иудеи полу­чил надеж­ный поли­ти­че­ский ори­ен­тир. Дове­рие и под­держка Авгу­ста обес­пе­чи­вали незыб­ле­мость его трона. Но чем удач­нее шли дипло­ма­ти­че­ские дела Ирода, тем невы­но­си­мей ста­но­ви­лась жизнь в его соб­ствен­ном доме.

К 29 году семей­ная драма достигла ката­стро­фи­че­ской точки. Нена­висть Мари­амны стала столь явной, что царь запо­до­зрил и ее в при­част­но­сти к заго­вору. И одна­жды, под­стре­ка­е­мый род­ствен­ни­ками, Ирод в при­падке ярости вынес при­го­вор той, что была ему дороже всего. Послуш­ные судьи быстро согла­си­лись с волей царя.

На казнь Мари­амна шла, не прося пощады, и дер­жа­лась с уди­ви­тель­ным досто­ин­ством. Мать же в страхе за свою участь пуб­лично поно­сила ее. Эта сцена повергла в содро­га­ние всех сви­де­те­лей послед­них минут царицы.

Ирод с трудом пере­жил роко­вой день. Когда все было кон­чено, он почти лишился рас­судка. Его пре­сле­до­вал образ убитой, он без конца звал Мари­амну по имени, кричал, чтобы ее при­вели к нему, напи­вался до бес­чув­ствия, про­во­дил ночи в оргиях, устра­и­вал беше­ные скачки, но при­зраки не остав­ляли его. Здо­ро­вье царя было настолько подо­рвано, что, каза­лось, он на пороге смерти.

Тем не менее Ирод попра­вился и с удво­ен­ной энер­гией про­дол­жал вак­ха­на­лию убийств. Он казнил Алек­сан­дру, казнил мужа своей сестры и многих других близ­ких и царе­двор­цев.

Сыно­вей от Мари­амны, Алек­сандра и Ари­сто­була, при­быв­ших из Рима после долгой отлучки, Ирод сна­чала принял радушно, но вскоре и они вызвали у него недо­ве­рие. Фаль­ши­вые письма, доносы, пока­за­ния, вырван­ные под пыт­ками у слуг, – все было пущено в ход в отвра­ти­тель­ной игре, кото­рая кон­чи­лась тем, что обоих князей пове­сили в Сама­рии.

Послед­ние годы жизни Ирода были осо­бенно мрач­ными. Хотя партия “иро­диан” видела в нем иде­аль­ного монарха, чуть ли не Мессию, он знал, что нена­висть народа к нему только воз­росла. Эти настро­е­ния под­дер­жи­ва­лись в стране фари­се­ями, кото­рые бой­ко­ти­ро­вали любые начи­на­ния царя. Многие из них были каз­нены за то, что пред­ска­зы­вали скорый закат пре­ступ­ного прав­ле­ния.

Легко вооб­ра­зить, в какое смя­те­ние пришел семи­де­ся­ти­лет­ний царь, когда узнал, что какие-то восточ­ные послы рас­спра­ши­вают в городе о “родив­шемся Царе Иудей­ском”. Кто этот оче­ред­ной пре­тен­дент на пре­стол? Какие силы стоят за ним?… Самым непри­ят­ным в изве­стии было для Ирода то, что он впер­вые слышал об этом оче­ред­ном заго­воре.

Встре­тив­шись с чуже­стран­цами, Ирод выяс­нил, что речь, по-види­мому, идет о Ребенке, Кото­рого счи­тают буду­щим Мес­сией. С такого рода пося­га­тель­ствами на свою власть царь не раз имел дело и пони­мал, что здесь нужны быст­рота и реши­тель­ность. Он стал выяс­нять у свя­щен­ни­ков, где ожи­да­лось рож­де­ние Мессии, и, когда ему назвали Виф­леем, послал туда волх­вов, прося их сооб­щить подроб­ные све­де­ния о ново­яв­лен­ном Царе Иудей­ском. Меньше всего Ирода забо­тило испол­не­ние биб­лей­ских про­ро­честв. Пому­тив­шийся разум ста­рика строил планы новой рас­правы.

Виф­леем был рас­по­ло­жен неда­леко от сто­лицы. Когда чуже­земцы при­были в горо­док, там уже давно знали о таин­ствен­ном Мла­денце, родив­шемся в укры­тии для овец. Мест­ные пас­тухи – первые, кто видел Его, – рас­ска­зы­вали о необык­но­вен­ных зна­ме­ниях, кото­рые при­вели их в пещеру.

Плот­ник Иосиф и Мария, роди­тели Мла­денца, были выход­цами из Гали­леи; они появи­лись в Виф­ле­еме года пол­тора назад во время пере­писи, про­во­див­шейся в связи с при­ся­гой Авгу­сту[34].

Рас­ска­зы­вали, что когда Мать пришла с Мла­ден­цем в Иеру­са­лим для выпол­не­ния очи­сти­тель­ных обря­дов и посвя­ще­ния пер­венца, Ее Сыну пред­ска­зали вели­кое буду­щее. Про­зор­ли­вый старец Симеон, взяв из рук юной Матери Дитя, принес бла­го­да­ре­ние Богу и сказал, что теперь может уме­реть спо­койно, ибо видел Спа­се­ние, кото­рое Бог “уго­то­вал для про­све­ще­ния языч­ни­ков и славы Изра­иля”. Пра­вед­ник бла­го­сло­вил изум­лен­ных роди­те­лей и доба­вил, обра­ща­ясь к Марии: “Вот Он лежит на паде­ние и на вос­ста­ние многих в Изра­иле и в зна­ме­ние пре­ре­ка­е­мое, Тебе же самой душу прой­дет меч”[35].

Пошла в нагорную страну
Пошла в нагор­ную страну

Об этом про­ро­че­стве услы­шали многие нахо­див­ши­еся в Храме. Те, кто ожидал “уте­ше­ния Изра­и­лева”, пере­да­вали его из уст в уста. Дошло оно, конечно, и до Виф­ле­ема. Поэтому волхвы без труда смогли отыс­кать Иосифа и Марию. Войдя в их дом, они сло­жили у ног Ребенка свои дары и, покло­нив­шись Ему, уда­ли­лись…

Ирод без­ре­зуль­татно ждал вестей: маги пред­по­чли идти на родину другим путем, минуя Иеру­са­лим.

Иосиф ночью взял младенца и мать
Иосиф ночью взял мла­денца и мать

Убе­див­шись, что его план не удался, царь решил разом покон­чить с пред­по­ла­га­е­мой опас­но­стью. В Виф­леем был направ­лен отряд солдат с рас­по­ря­же­нием умерт­вить там всех мла­ден­цев моложе двух лет.

В какой сте­пени приказ был выпол­нен, неиз­вестно. Ирод несо­мненно давал его в глу­бо­кой тайне. Даже Иосиф Флавий, писав­ший о тех вре­ме­нах, не упо­ми­нает о Виф­ле­ем­ской тра­ге­дии. Впро­чем, в его глазах она была слиш­ком незна­чи­тель­ной в срав­не­нии с бес­чис­лен­ными звер­ствами Ирода.

Египет
Пошел в Египет

Как бы то ни было, Тот, Кого искали убийцы, был уже далеко от города. Гали­лей­ская семья скры­лась вскоре после ухода волх­вов. Иосиф знал, что разум­нее совсем поки­нуть пре­делы Иро­до­вых вла­де­ний, и отпра­вился в Египет — один из бли­жай­ших цен­тров, где жили евреи “рас­се­я­ния”.

Таким обра­зом, мы видим, что с первых же дней мир встре­тил Мессию нена­ви­стью и угро­зами. Но это был не весь мир. Те, кто верил и ждал, кто был чист серд­цем и полон надежд, встре­тили Христа иначе. Виф­ле­ем­ские пас­тухи, старец Симеон и восточ­ные муд­рецы при­знали в Нем гря­ду­щего Царя.

Весной того же года тяжкая болезнь при­ко­вала Ирода к постели. Его про­дол­жали мучить страхи, он то и дело выслу­ши­вал донос­чи­ков, несколько раз менял заве­ща­ние. Царю не давала покоя мысль, что народ с нетер­пе­нием ждет его конца. Узнав, что какие-то юноши, под­стре­ка­е­мые рав­ви­нами, раз­били на Храме золо­че­ного орла – эмблему Рима, он велел их немед­ленно аре­сто­вать и судить со всей стро­го­стью. Невзи­рая на недуг, Ирод нашел в себе силы даже при­сут­ство­вать на про­цессе. Обви­ня­е­мых при­го­во­рили к сожже­нию на костре, что вызвало бурю него­до­ва­ния в Иеру­са­лиме.

Египет
И был там

Уми­ра­ю­щего царя увезли в Иери­хон, где пыта­лись лечить водами. Был момент, когда боли чуть не при­вели Ирода к само­убий­ству; его едва успели спасти. Шум и крики челяди донес­лись до стар­шего сына царя, нахо­див­ше­гося под стра­жей, тот решил, что отец скон­чался, и просил тюрем­щика осво­бо­дить его. Но страж­ник донес об этом Ироду, и тот в ярости отдал приказ немед­ленно умерт­вить князя. А через пять дней смерть настигла и самого монарха.

Агония его была ужасна, он сыпал про­кля­ти­ями, бредил новыми каз­нями. Гово­рят, будто он велел пере­ре­зать группу знат­ных залож­ни­ков, чтобы хоть таким обра­зом лишить народ радо­сти и заста­вить его про­ли­вать слезы. День смерти Ирода стал впо­след­ствии наци­о­наль­ным празд­ни­ком евреев.

Семья царя устро­ила ему пышные похо­роны. Обла­чен­ное в пурпур тело несли на золо­тых носил­ках. За ними в сопро­вож­де­нии гвар­дей­цев шли его сыно­вья: Архе­лай, Антипа, Филипп и другие, родив­ши­еся от мно­го­чис­лен­ных жен Ирода. Но не успели смолк­нуть вопли наем­ных пла­каль­щиц, как нача­лась борьба за власть между наслед­ни­ками[36]. По заве­ща­нию Иор­дан­ская область и Гали­лея отхо­дили к Антипе, земли к северу от них – Филиппу, а иеру­са­лим­ский трон, Иудея и Сама­рия – Архе­лаю. Однако для утвер­жде­ния раз­дела нужно было ехать в Рим. Перед отбы­тием цар­ской семьи в городе вспых­нули бес­по­рядки; народ тре­бо­вал нака­зать соучаст­ни­ков пре­ступ­ле­ний Ирода. Архе­лай отверг все пети­ции и уехал, пору­чив Иеру­са­лим рим­скому коман­до­ва­нию, кото­рое жестоко рас­пра­ви­лось с вос­став­шими. Тем не менее страна про­дол­жала бур­лить, а к импе­ра­тору отпра­ви­лись деле­гаты с прось­бой о полном устра­не­нии нена­вист­ной дина­стии.

Август одоб­рил заве­ща­ние Ирода. Каждый из трех его сыно­вей полу­чил свою долю наслед­ства. Но Архе­лай, вопреки его ожи­да­ниям, вер­нулся домой без цар­ского титула. Цезарь дал ему только звание “этнарха”, пра­ви­теля народа, хотя при этом обещал, что сде­лает его царем позд­нее, если он дока­жет свою лояль­ность сенату.

Глава вторая. Наза­рет

3 г. до н.э. – 27 г. н.э.

Когда изве­стие о смерти Ирода достигло Египта, плот­ник Иосиф, наде­ясь, что опас­ность мино­вала, стал соби­раться на родину. Но он боялся пре­сле­до­ва­ний со сто­роны Архе­лая и не вер­нулся в Виф­леем. Он пред­по­чел пере­се­литься на Север, в неболь­шой горо­док Наза­рет, где еще прежде жил с Марией.

В те вре­мена Гали­лея была густо­на­се­лен­ной обла­стью, а гео­гра­фи­че­ское поло­же­ние делало ее откры­той всем ветрам мира. “Тут были вблизи Фини­кия, Сирия, Аравия, Вави­лон и Египет. Ост­рова языч­ни­ков и все слав­ные страны Европы были почти видны за бле­стя­щими водами Запад­ного моря. Зна­мена Рима раз­ве­ва­лись на рав­нине… Фара­оны и Пто­ле­меи, эмиры и арса­киды, судьи и кон­сулы – все боро­лись за обла­да­ние этой пре­крас­ной обла­стью. Здесь бле­стели копья ама­ле­ки­тян, тряс­лась земля под колес­ни­цами Сезо­стриса, по ней шли маке­дон­ские фаланги, здесь слы­ша­лись удары широ­ких рим­ских мечей, здесь пред­на­зна­чено было раз­да­ваться крикам кре­сто­нос­цев, гре­меть артил­ле­рии Англии и Фран­ции. Каза­лось, что на этой рав­нине Изре­эль при­хо­дили в столк­но­ве­ние Европа и Азия, иудей­ство и язы­че­ство, вар­вар­ство и циви­ли­за­ция, Ветхий и Новый Завет, исто­рия про­шлого и надежды буду­щего”[37].

Впро­чем, сам Наза­рет стоял в сто­роне от этих боль­ших исто­ри­че­ских дорог, в еван­гель­скую эпоху он счи­тался захо­луст­ным селе­нием. Сло­жи­лась даже пого­ворка: “Может ли быть что доброе из Наза­рета?” И словно для того, чтобы опро­верг­нуть все чело­ве­че­ские оценки, именно этот бедный посе­лок стал “оте­че­ством” Христа; в нем прошла боль­шая часть Его жизни. Почти 30 лет Он ходил по его каме­ни­стым улицам и под­ни­мался тро­пин­ками на окрест­ные холмы. Немно­гие знали о дей­стви­тель­ном месте Его рож­де­ния, но даже те, кто слышал об этом, назы­вали Его Ханоцри, Наза­ря­ни­ном.

Назарет
Воз­вра­ти­лись в Наза­рет

Если бы мы могли очу­титься в Наза­рете тех лет, то уви­дели бы около сотни белых домов с плос­кими кры­шами, раз­бро­сан­ных на горе, обрам­лен­ной вино­град­ни­ками и олив­ко­выми рощами. С поло­гих воз­вы­шен­но­стей откры­ва­ется живо­пис­ная пано­рама, на кото­рой, веро­ятно, не раз поко­ился взор Иисуса: голу­бые цепи гор, зеле­ные долины, засе­ян­ные поля.

Многое изме­ни­лось с тех пор, но при­рода Гали­леи оста­лась почти такой же, как две тысячи лет назад. Путе­ше­ствен­ники в один голос утвер­ждают, что Наза­рет и его окрест­но­сти – непо­вто­ри­мый уголок святой земли, его назы­вают “горной розой” и “земным раем”. Воздух высот чист и про­зра­чен. После зимних дождей наза­рет­ские склоны пре­вра­ща­ются в сад; их покры­вают раз­но­об­раз­ные цветы самых нежных оттен­ков: лилии, горные тюль­паны, ане­моны. Иисус любил цветы. Он гово­рил, что с ними нельзя срав­нить даже укра­ше­ния царя Соло­мона.

Весной поля Наза­рета огла­шают трели жаво­рон­ков, далеко раз­но­сится вор­ко­ва­ние гор­ли­нок, в густой синеве неба про­плы­вают стаи розо­вых пели­ка­нов. Птицы, как и цветы, стали в речах Хри­сто­вых обра­зом души, воз­ло­жив­шей свое упо­ва­ние на Бога. Он при­во­дил их в пример сует­ным и мно­го­за­бот­ли­вым людям.

Назарет
В Наза­рете

Гали­ле­яне – здо­ро­вые, силь­ные, непо­сред­ствен­ные люди – в боль­шин­стве своем зани­ма­лись сель­ским хозяй­ством. Они выра­щи­вали вино­град, смо­ков­ницы, олив­ко­вые дере­вья, пасли на лугах коз и овец, обра­ба­ты­вали поля. По утрам наза­рет­ские жен­щины шли с кув­ши­нами к род­нику, кото­рый и поныне снаб­жает округу водой. К нему же ходила Дева Мария. Коло­дец и сейчас носит Ее имя.

Как жила Она в Наза­рете? Как жил Иисус? Апо­кри­фи­че­ские легенды рас­ска­зы­вают об этих годах мно­же­ство подроб­но­стей. Но мы не можем счи­тать их досто­вер­ными, хотя бы уже потому, что они нахо­дятся в резком про­ти­во­ре­чии с еван­гель­ским духом[38]. Матфей же и Лука, каса­ясь этого пери­ода жизни Христа, пред­по­чли сдер­жан­ный лако­низм и гово­рили лишь о том, что им было хорошо известно.

Только два факта, сооб­ща­е­мых апо­кри­фами, кажутся заслу­жи­ва­ю­щими дове­рия. Они утвер­ждают, что Иосиф умер, когда Иисусу было девят­на­дцать лет[39]. Легенды же обычно склонны при­во­дить сим­во­ли­че­ские числа*. Иисуса во время Его обще­ствен­ного слу­же­ния назы­вали “Сыном Марии”, а это значит, что Иосифа уже не было в живых. Согласно дру­гому ска­за­нию, Иисус, будучи под­рост­ком, пас овец[40]. Инто­на­ции, кото­рыми про­ник­нуты Его притчи о пас­ту­хах, кос­венно под­твер­ждают это. Во всяком случае, наза­рет­ский Отрок посто­янно видел людей, забот­ливо охра­ня­ю­щих свои стада.

Видел Он и вино­гра­да­рей, под­вя­зы­ва­ю­щих лозы, сея­те­лей на весен­них полях, жнецов с сер­пами, сре­за­ю­щих коло­сья. Позд­нее все эти кар­тины послу­жили обра­зами для Его притч. Они пере­но­сят нас в мир тихого гали­лей­ского селе­ния, кото­рый с юных лет окру­жал Иисуса.

По суб­бо­там семья Иосифа при­хо­дила в наза­рет­ский молит­вен­ный дом, сина­гогу, где народ слушал Св.Писание и беседы настав­ни­ков. Чтец про­из­но­сил сла­во­сло­вия, а все при­сут­ству­ю­щие вто­рили ему. Иисус любил эти выра­же­ния искрен­ней веры, и позд­нее в Его про­по­веди не раз про­зву­чат отго­лоски молитв, слы­шан­ных Им в Наза­рете с юных лет[41].

Но было бы неверно рисо­вать жизнь Гали­леи в виде без­мя­теж­ной идил­лии. И там кипели стра­сти, и там меч­тали о сво­боде. Народ нахо­дился под двой­ным и даже трой­ным гнетом: мытари выко­ла­чи­вали из него импер­ские подати, Иеру­са­лим брал свою деся­тину, а мест­ные зем­ле­вла­дельцы при­тес­няли кре­стьян. Люди, однако, верили, что рано или поздно вос­тор­же­ствует спра­вед­ли­вость. Книги про­ро­ков, кото­рые читали в сина­го­гах, и апо­ка­лип­ти­че­ские писа­ния, ходив­шие по рукам, все­ляли надежду на скорый конец ста­рого мира.

Когда умер Ирод, по Гали­лее про­ка­ти­лось вос­ста­ние. Его воз­гла­вил Иуда Гав­ло­нит, пред­во­ди­тель партии зело­тов, “рев­ни­те­лей”. Анар­хи­сты рели­ги­оз­ного толка, Иуда и его еди­но­мыш­лен­ник фари­сей Садок отвер­гали любую власть над наро­дом Божиим, кроме власти Самого Творца.

Толпы отча­ян­ных гали­леян, вооду­шев­лен­ных тео­кра­ти­че­ской идеей, обра­зо­вали целую армию и с боем взяли город Сеп­фо­рис, где нахо­дился арсе­нал. Леги­о­не­рам Квин­ти­лия Вара с трудом уда­лось пода­вить мятеж. Сотни повстан­цев были рас­пяты на кре­стах.

В 6 году Архе­лай, кото­рый уна­сле­до­вал пороки, но не госу­дар­ствен­ные таланты Ирода, был смещен и отправ­лен в ссылку. Управ­лять его зем­лями стал пер­во­свя­щен­ник Иеру­са­лима, а общий кон­троль над обла­стью был пере­дан про­ку­ра­тору Копо­нию. Как и при Помпее, ее вклю­чили в состав сирий­ской про­вин­ции Рима. Антипа и Филипп, хотя и сохра­нили мари­о­не­точ­ную власть тет­рар­хов, ока­за­лись в еще боль­шей зави­си­мо­сти от импе­рии.

Сразу же после низ­ло­же­ния Архе­лая губер­на­тор Сирии Кви­ри­ний начал пере­пись по всей Пале­стине с целью уста­но­вить раз­меры подати. Иуда Гав­ло­нит, вос­поль­зо­вав­шись этим, снова поднял Гали­лею против римлян, но скоро был убит в сра­же­нии. Его гибель не смогла однако, уга­сить дух воин­ствен­ного мес­си­а­низма. Пра­ви­тель Гали­леи Ирод Антипа, чело­век, больше всего на свете ценив­ший свой покой, терял его очень часто. Каждый раз, когда появ­лялся новый вождь, звав­ший народ к оружию, гали­ле­яне немед­ленно устрем­ля­лись за ним, уповая, что в кри­ти­че­ский момент с неба сойдут ангелы и вместе с ними сокру­шат рим­ского орла. “Этих бойцов, – пишет Флавий, – нико­гда нельзя было упрек­нуть в недо­статке муже­ства”[42]. Неда­ром шесть­де­сят лет спустя, когда армия Вес­па­си­ана шла через Гали­лею, ей при­хо­ди­лось брать штур­мом почти каждую деревню.

В доме Иисуса должны были знать о вос­ста­нии Иуды, так как Сеп­фо­рис нахо­дился вблизи Наза­рета. Быть может, там появ­ля­лись неко­то­рые из пар­ти­зан, и Сын Марии видел их. Сам Он тоже будет гово­рить о сво­боде и вла­ды­че­стве Божием, но между Ним и людьми, избрав­шими путь наси­лия, про­ля­жет про­пасть. В Наза­рете гото­вился духов­ный пере­во­рот, смысл кото­рого оста­нется непо­нят­ным зело­там.

Авторы апо­кри­фов не ску­пи­лись на опи­са­ние чудес, кото­рыми в дет­стве якобы пора­жал всех Иисус. Но из Еван­ге­лий видно, что в то время Он ничем не обна­ру­жи­вал пре­вос­ход­ства над дру­гими людьми и, напро­тив, как бы скры­вал от посто­рон­них Свою тайну. Лишь один раз Он дал понять роди­те­лям, что при­над­ле­жит не им, а иному, выс­шему миру. Это слу­чи­лось в пас­халь­ные дни, веро­ятно, неза­долго до гали­лей­ского вос­ста­ния.

Как и все набож­ные иудеи, Иосиф каждый год ходил в Иеру­са­лим на празд­ник. Жен­щи­нам палом­ни­че­ство в обя­зан­ность не вме­ня­лось, но Мария, любив­шая Храм, всегда посе­щала святой город. Когда Ее Сын достиг цер­ков­ного совер­шен­но­ле­тия, Она взяла Его с Собой*.

В те дни по доро­гам, веду­щим к сто­лице, тяну­лись пест­рые вере­ницы людей, а над доли­нами зву­чало пение псал­мов. В Иеру­са­лим при­бы­вали тысячи бого­моль­цев, стража с трудом под­дер­жи­вала поря­док. Пло­щадь перед Храмом была запру­жена тол­пами народа, непре­станно при­но­си­лись жертвы, а вече­ром семьи соби­ра­лись в домах для празд­нич­ной тра­пезы.

По окон­ча­нии тор­жеств Иосиф и Мария отпра­ви­лись в обрат­ный путь. Они шли вместе с род­ными и сосе­дями, и поэтому первое время их не тре­во­жило, что Иисуса нет с ними. Когда же они поняли, что Он остался в городе, то, охва­чен­ные смя­те­нием, поспе­шили в Иеру­са­лим. Время было неспо­кой­ное, и сердце Марии сжи­ма­лось в страхе.

Назарет
Стали искать

В пере­пол­нен­ном городе Сына было найти нелегко. Иосиф и Мария долго ходили по улицам, пока не пришли в одну из гале­рей, окру­жав­ших Храм. Там обычно про­во­дили время в бого­слов­ских бесе­дах и тол­ко­ва­нии Закона рав­вины и книж­ники. Среди них Мать и уви­дела Иисуса. Он сидел, слушая речи ученых и зада­вая им вопросы. Зна­токи Писа­ния изум­ля­лись “разуму и отве­там” без­вест­ного гали­лей­ского Отрока, не учив­ше­гося в их школах…

- Дитя Мое, – вос­клик­нула Мария, – почему Ты с нами так посту­пил? Вот отец Твой и Я с болью Тебя ищем.

- Что же вы искали Меня? – отве­тил Иисус. – Не знали вы, что Мне над­ле­жит быть во вла­де­ниях Отца Моего?

Каза­лось, вне­запно Он стал дале­ким и зага­доч­ным, и Его слова вызвали у роди­те­лей заме­ша­тель­ство. Они не поняли, что Он имеет в виду. Однако Иисус тут же под­нялся и после­до­вал за ними. Един­ствен­ный раз незем­ной луч сверк­нул из-за облака и скрылся. Он снова – обык­но­вен­ное Дитя, подоб­ное прочим детям.

Назарет
Нашли в храме посреди учи­те­лей

После про­ис­ше­ствия в Иеру­са­лиме Иисус, по словам еван­ге­ли­ста, жил “в пови­но­ве­нии” у роди­те­лей, “пре­успе­вая в пре­муд­ро­сти и воз­расте и в любви у Бога и людей”. Мария же “сохра­нила в сердце Своем” этот первый знак испол­ня­ю­ще­гося про­ро­че­ства[43].

Иисус не учился в бого­слов­ской школе, как Его сверст­ники, имев­шие рели­ги­оз­ное при­зва­ние. Он стал плот­ни­ком и камен­щи­ком и после смерти Иосифа кормил Мать тру­дами Своих рук*.

Еван­ге­лист Лука гово­рит, что окру­жа­ю­щие любили Иисуса; но для них Он был лишь сель­ским юношей, хотя, быть может, несколько стран­ным, часто погру­жен­ным в какие-то Свои, никому не ведо­мые думы. Зная Его близко, стал­ки­ва­ясь с Иису­сом почти каждый день, жители Наза­рета не заме­чали в

Нем ничего сверхъ­есте­ствен­ного. Когда Он начал про­по­ве­до­вать Цар­ство Божие, это застало их врас­плох и повергло в искрен­нее удив­ле­ние. По-види­мому, среди зем­ля­ков у Него не было дове­рен­ных друзей. Никто из них, кроме двух-трех женщин, не после­до­вал за Иису­сом.

Неве­рие наза­рян изум­ляло Самого Христа[44]. По Его словам, они под­твер­дили посло­вицу: “Нет про­рока в своем оте­че­стве”.

У Марии и Ее Сына было в городке много родных: сестра Марии с семьей, дво­ю­род­ные братья и сестры Иисуса[45]. Однако и эти люди в боль­шин­стве своем оста­лись духовно далеки от Него. Их тесный мир огра­ни­чи­вался своей улицей, домом, рабо­той. Позд­нее, узнав о про­по­веди и делах Иисуса в Капер­на­уме, братья Его были встре­во­жены и решили, что Он обе­зу­мел.

Душев­ное оди­но­че­ство Иисуса отра­жают и не запи­сан­ные в Еван­ге­лии Его слова: “Те, кто рядом со Мной, Меня не поняли”[46]. Един­ствен­ным близ­ким суще­ством оста­ва­лась лишь Мать.

Еван­ге­ли­сты мало гово­рят о Ней; но даже если бы они не ска­зали о Марии ни еди­ного слова, это не ума­лило бы вели­чия Матери Мессии. Он рос у Нее на глазах, Она давала Ему первые мате­рин­ские уроки, Она была един­ствен­ной сви­де­тель­ни­цей совер­шав­ше­гося в Нем чуда.

Марии было открыто, что Ее Сын – Пома­зан­ник Гос­по­день, но нам сейчас трудно понять, как много нужно было духов­ных сил, чтобы сохра­нить веру в это; ведь мы смот­рим в другой пер­спек­тиве. Если же пред­ста­вить себе буд­нич­ную наза­рет­скую жизнь, то можно дога­даться, что между Бла­го­ве­ще­нием и Вос­кре­се­нием Мария прошла долгий путь испы­та­ний.

Сын плотника
Сын плот­ника

Фран­суа Мориак, тонкий знаток чело­ве­че­ской души, сделал попытку уви­деть этот путь. “Ребе­нок ста­но­вился юношей, взрос­лым чело­ве­ком. Он не был велик, Его не назы­вали Сыном Все­выш­него; у Него не было пре­стола, но лишь табу­ретка у огня в бедной хижине. Мать могла бы усо­мниться, но вот сви­де­тель­ство Луки: “Мария сохра­няла все в сердце Своем”… Она хра­нила про­ро­че­ства в сердце и не гово­рила о них никому, быть может, даже Своему Сыну”[47].

Ста­нов­ле­ние любой лич­но­сти, а осо­бенно – необык­но­вен­ной, всегда загадка, тем более не дано нам про­ник­нуть в тайну души Иисуса. Можем ли мы знать, о чем думал Он, рабо­тая в малень­кой мастер­ской, о чем молился? Одно только кажется бес­спор­ным: Он был сво­бо­ден от кон­флик­тов, кото­рые с дет­ских лет тер­зают чело­века; над Ним не имели власти демо­ни­че­ские стихии. Если и знал Он внут­рен­нюю тра­ге­дию, то рож­дали ее лишь оди­но­че­ство, состра­да­ние, боль от сопри­кос­но­ве­ния с миром зла, а не муки греха и борьбы с тем­ными инстинк­тами. Об этом сви­де­тель­ствует все, что известно о харак­тере Иисуса.

Назарет
Испол­нялся пре­муд­ро­сти

Даже такой враж­деб­ный хри­сти­ан­ству ученый, как Давид Штраус, после дли­тель­ных раз­мыш­ле­ний над Еван­ге­лием при­знал, что гар­мо­нич­ность духа Иису­сова была не след­ствием внут­рен­него кри­зиса, а резуль­та­том есте­ствен­ного рас­кры­тия зало­жен­ных в Нем сил. “Все харак­теры, – писал Штраус, – очи­щен­ные борь­бой и силь­ными потря­се­ни­ями, напри­мер, Павел, Авгу­стин, Лютер, сохра­нили неиз­гла­ди­мые следы такой борьбы, их образ дышит чем-то суро­вым, резким, мрач­ным. Ничего подоб­ного нет у Иисуса. Он сразу пред­стает перед нами как совер­шен­ная натура, пови­ну­ю­ща­яся только своему соб­ствен­ному закону, при­зна­ю­щая и утвер­жда­ю­щая себя в своем созна­нии, не име­ю­щая нужды пре­вра­щаться и начи­нать новую жизнь”[48].

В Нем не было чув­ства гре­хов­но­сти, кото­рое при­суще каж­дому свя­тому, не было ничего ущерб­ного. Пусть даже часто Он оста­вался непо­нят и одинок, это не омра­чало про­свет­лен­но­сти Его духа; Иисус посто­янно был с Тем, Кого Он назы­вал Своим Отцом.

Веро­ятно, в сво­бод­ные от труда часы Иисус, как и позд­нее, в годы про­по­вед­ни­че­ства, любил ухо­дить в уеди­нен­ные места, где среди тишины звучал в Нем небес­ный голос. Там, на холмах Наза­рета, неза­метно гото­ви­лось буду­щее мира…

Кто мог знать об этом в то время? Рим­ские поли­тики не подо­зре­вали, что придет день, когда их потомки пре­кло­нят колена перед Плот­ни­ком из дале­кой восточ­ной про­вин­ции.

Вели­кие и малые собы­тия сме­няли друг друга. Гер­манцы нанесли леги­о­нам пора­же­ние в Тев­то­бург­ском лесу; пооче­редно вспы­хи­вали мятежи на Дунае и Рейне, в Галлии и Фракии. Умер Август, при­чис­ляв­ший себя к сонму богов, а его наслед­ни­ком стал сумрач­ный и подо­зри­тель­ный Тибе­рий. Умерли Овидий, Тит Ливий, Гил­лель. Родился Плиний Стар­ший; фило­соф Сенека вер­нулся в Рим из Египта. В Иудею был назна­чен пятый про­ку­ра­тор Понтий Пилат.

В Наза­рете же внешне все, каза­лось, про­те­кало без пере­мен. Однако долгий под­го­то­ви­тель­ный период жизни Иисуса бли­зился к концу. Ему было около трид­цати лет, когда, полный духов­ных и телес­ных сил, Он уже только ждал знака, чтобы бро­сить в мир первые семена Благой Вести.

И знак был дан.

Глава третья. Пред­теча. Иисус в путыне

27 г.

Одна­жды группа людей, состо­яв­шая из духо­вен­ства и книж­ни­ков, вышла за ворота Иеру­са­лима и отпра­ви­лась по дороге, веду­щей к бере­гам Иор­дана. Пред­при­нять путе­ше­ствие их побу­дил слух о моло­дом пустын­нике Иоанне. За корот­кое время о нем стало известно по всей стране. Посоль­ству было пору­чено выяс­нить, каковы при­тя­за­ния этого чело­века, чему он учит и не явля­ется ли он опас­ным воз­му­ти­те­лем народа.

Иоанн назы­вал себя “гласом вопи­ю­щего”*, что само по себе гово­рило о многом.

Пять веков назад, когда кон­чи­лись дни изгна­ния и иудеи смогли вер­нуться из Вави­лона, вели­кий учи­тель веры Исайя Второй сложил гимн о Бого­яв­ле­нии. В нем опи­сано пас­халь­ное шествие через бес­плод­ную пустыню, кото­рая рас­цве­тает перед лицом Гос­под­ним, пре­вра­ща­ясь в сад. Впе­реди – гла­ша­тай. Он при­зы­вает рас­чи­стить путь Иду­щему[49].

С тех пор мес­си­ан­ские надежды свя­зы­ва­лись с этим виде­нием. Ожи­дали, что пред­те­чей Изба­ви­теля станет сам пророк Илия, кото­рый вновь будет послан на землю.

Жившие у Мерт­вого моря ессей­ские монахи уве­ряли, что роль гла­ша­таев выпа­дет именно на их долю[50]. Но им каза­лось, что мир слиш­ком глу­боко погряз в без­за­ко­ниях и только “Сыны света” достойны встре­тить Мессию. Оби­та­тели Кумрана смот­рели на себя как на един­ствен­ных избран­ни­ков. Исто­рия мира, по мнению ессеев, не уда­лась, и все, кроме них, обре­чены. Они жили за сте­нами своих посел­ков пунк­ту­ально соблю­дая обряды и веря, что только с ними будет заклю­чен Новый Завет, пред­ска­зан­ный про­ро­ком Иере­мией*.

Конечно, и среди сек­тан­тов попа­да­лись люди, кото­рых забо­тил жребий “сынов тьмы”. Не каждый из них мог радо­ваться гибели мира или спо­койно при­ми­риться с ней. Один из кумран­ских бого­сло­вов писал: “Разве не все народы нена­ви­дят Кривду?.. Разве не из уст всех наро­дов раз­да­ется голос Истины?”[51] Но тут же он с горе­чью при­зна­вал, что на деле никто не сле­дует правде Божией. А если так, то рас­счи­ты­вать греш­ни­кам не на что. Святые должны оста­ваться на страже. Что им за дело, если нече­стивцы полу­чат по заслу­гам?..

Про­по­ведь Иоанна, веро­ятно, при­вела ессеев в заме­ша­тель­ство. Им не в чем было упрек­нуть его, и тем более не могли они при­чис­лить отшель­ника к “сынам тьмы”. Иоанн вел жизнь аскета, еще более стро­гую, чем кумранцы. Он оде­вался в грубую пас­ту­ше­скую вла­ся­ницу из вер­блю­жьей шерсти, хранил назо­рей­ские обеты, то есть не стриг волос и не пил вина. Его пищу состав­ляли сушен­ная на солнце саранча и дикий мед[52]. Однако этот пустын­ник не раз­де­лял холод­ного само­до­воль­ства ессеев, не отвер­нулся от мира, а стал про­по­ве­до­вать “всему народу изра­иль­скому”.

Иоанн про­ис­хо­дил из свя­щен­ни­че­ского сосло­вия. Он рано поте­рял роди­те­лей, и его вырас­тили чужие люди. Весьма веро­ятно, что он был усы­нов­лен не кем иным, как ессе­ями, кото­рые нередко брали сирот на вос­пи­та­ние[53]. Но когда Иоанну испол­ни­лось трид­цать лет, Бог при­звал его поки­нуть пустыню. Ему было открыто, что на него воз­ло­жена миссия стать “гласом вопи­ю­щего”, пред­ше­ствен­ни­ком Изба­ви­теля.

Из пустыни Иоанн пришел в сосед­нюю с ней долину Иор­дана, где и начал свою про­по­ведь. “Покай­тесь, – гово­рил пророк, – ибо близко Цар­ство Небес­ное!” Его слова упали на под­го­тов­лен­ную почву и сразу же нашли широ­кий отклик. К реке тол­пами шли люди из окрест­ных горо­дов и сел. Шли книж­ники и сол­даты, чинов­ники и кре­стьяне. Впе­чат­ле­ние от речей и самого облика про­рока было огром­ным. Он гово­рил о Суде над миром, и, каза­лось, все вокруг Иоанна дышало пред­чув­ствием бли­зо­сти вели­ких собы­тий.

Сим­во­лом вступ­ле­ния в мес­си­ан­скую эру Иоанн избрал обряд погру­же­ния в воды Иор­дана, реки, кото­рая издревле счи­та­лась рубе­жом Святой земли. Подобно тому как вода омы­вает тело, так и пока­я­ние очи­щает душу. Когда языч­ник при­со­еди­нялся к вет­хо­за­вет­ной церкви, над ним совер­шали тевилу, омо­ве­ние[54]. Пророк же тре­бо­вал этого от самих иудеев в знак того, что они роди­лись для новой жизни. Поэтому Иоанна назы­вали “Хамат­ви­лом”, Кре­сти­те­лем*.

Многих изра­иль­тян заде­вало, что им пред­ла­гают пройти через омо­ве­ние, словно они – ново­об­ра­щен­ные ино­верцы. Разве при­над­леж­ность к народу Божи­ему не освя­щает сама по себе? Но Кре­сти­тель, не колеб­лясь, объ­явил подоб­ный взгляд заблуж­де­нием. Когда он увидел на берегу книж­ни­ков, он заго­во­рил с ними резко и сурово: «Отро­дье зме­и­ное! Кто указал вам бежать от буду­щего гнева? И не думайте гово­рить сами себе: “Отец у нас Авраам”, ибо говорю вам, что может Бог из камней этих воз­двиг­нуть Себе детей Авра­ама»[55]. Не рож­де­ние делает сынами Завета, а вер­ность запо­ве­дям Гос­под­ним.

Иоанн упре­кал в лег­ко­мыс­лии и тех, кто рас­счи­ты­вал, что одного обряда тевилы уже доста­точно для про­ще­ния грехов. Он тре­бо­вал пере­оценки всей жизни, искрен­него рас­ка­я­ния. Перед кре­ще­нием люди “испо­ве­до­вали грехи свои”[56]. Но и этого было мало. Нужны были реаль­ные резуль­таты внут­рен­ней пере­мены. “Сотво­рите, – гово­рил пророк, – достой­ный плод пока­я­ния!.. Уже топор лежит при корне дере­вьев; итак, всякое дерево, не при­но­ся­щее доб­рого плода, сру­ба­ется и бро­са­ется в огонь”[57].

Крестились от Него
Кре­сти­лись от него

Чего же хотел Иоанн? При­зы­вал ли он народ бежать от мира и запе­реться в мона­стыр­ских стенах? Это зву­чало бы вполне есте­ственно в устах аскета. Но Кре­сти­тель хотел боль­шего: чтобы люди, оста­ва­ясь там, где живут, сохра­няли вер­ность слову Божию.

По сви­де­тель­ству Иосифа Флавия, Иоанн учил народ “вести чистый образ жизни, быть спра­вед­ли­выми друг к другу и бла­го­го­вей­ными к Пред­веч­ному”[58]. Под­чер­ки­вая важ­ность эти­че­ских норм Закона, Кре­сти­тель тем самым сле­до­вал тра­ди­ции древ­них про­ро­ков. Мало говоря о риту­а­лах, он ставил на первое место нрав­ствен­ный долг чело­века: “У кого две рубашки, пусть поде­лится с неиму­щим, у кого есть пища, пусть так же посту­пает”[59]. Пророк не пред­ла­гал сол­да­там бро­сать свою службу и гово­рил, что для них важнее избе­гать наси­лия и науш­ни­че­ства. Ко все­об­щему изум­ле­нию он не осудил даже пре­зи­ра­е­мое ремесло сбор­щи­ков нало­гов – мыта­рей, но тре­бо­вал только, чтобы они не вымо­гали больше поло­жен­ного*.

В то же время по отно­ше­нию к силь­ным мира сего Иоанн вел себя настолько неза­ви­симо, что скоро вызвал недо­воль­ство. По пре­да­нию, Кре­сти­тель одна­жды посе­тил Иеру­са­лим и там высту­пил против членов Совета. Когда его спро­сили, кто он и откуда, Иоанн сказал: “Я чело­век, и жил там, где водил меня Дух Божий, питая меня коре­ньями и дре­вес­ными побе­гами”. На угрозу рас­пра­виться с ним, если он не пере­ста­нет сму­щать толпу, Иоанн отве­тил: “Это вам надо пере­стать тво­рить ваши низкие дела и при­ле­питься к Гос­поду Богу своему”. Тогда ока­зав­шийся в собра­нии ессей по имени Симон пре­зри­тельно заме­тил: “Мы еже­дневно читаем свя­щен­ные книги, а ты ныне вышел из леса, как зверь, и смеешь учить нас и соблаз­нять людей своими мятеж­ными речами”[60]. После этого Кре­сти­тель больше нико­гда не при­хо­дил в сто­лицу.

Иоанн обычно жил близ Бета­нии, или Бета­вары, – речной пере­правы, где и кре­стил при­хо­дя­щий к нему народ[61]. Вскоре вокруг него обра­зо­ва­лась община, кото­рой Иоанн дал свои пра­вила и молитвы. По имени мы знаем только двух из уче­ни­ков Кре­сти­теля – Андрея из Виф­са­иды и юношу Иоанна, сына Зеве­де­ева. Оба были рыба­ками и пришли с бере­гов Гали­лей­ского моря[62].

Как смот­рели иоан­ниты на учи­теля? Скорее всего, они видели в нем эсха­то­ло­ги­че­ского Про­рока, чей приход ожи­дался мно­гими[63]. Но у неко­то­рых сло­жи­лось убеж­де­ние, что сам Кре­сти­тель и есть обе­то­ван­ный Мессия.

Вли­я­ние Иоанна воз­рас­тало с каждым днем. В своих речах он стал затра­ги­вать и Ирода Антипу, кото­рому при­над­ле­жала Иор­дан­ская область. В резуль­тате, пишет Флавий, тет­рарх “начал опа­саться, как бы власть Иоанна над мас­сами не при­вела к каким-нибудь бес­по­ряд­кам”[64].

Был встре­во­жен и Синед­рион, и именно поэтому на Иордан был отправ­лены свя­щен­ники с пол­но­мо­чи­ями от него.

- Кто ты? Не Мессия ли? – задали они вопрос Кре­сти­телю.

- Я не Мессия, – отве­чал тот.

- Что же? Ты Илия?

- Я не Илия.

- Пророк?

- Нет.

- Тогда кто же ты, чтобы дать нам ответ послав­шим нас? Что ты гово­ришь о самом себе?

- Я глас вопи­ю­щего: “В пустыне выпрямьте дорогу Гос­поду”, как сказал пророк Исайя.

- Что же ты кре­стишь, – спро­сили его, – если ты не Мессия, и не Илия, и не Пророк?

И тогда они услы­шали ответ, полный сми­ре­ния и веры, кото­рый ясно опре­де­лил при­зва­ние Иоанна как Пред­течи Христа:

- Я крещу водою, посреди же вас стоит Тот, Кого вы не знаете, Идущий за мною, Кото­рый впе­реди меня стал, Кому я недо­стоин раз­вя­зать ремень обуви Его… Он будет кре­стить вас Духом Святым и огнем. Лопата Его в руке Его, и Он очи­стит гумно Свое и собе­рет пше­ницу Свою в жит­ницы, а мякину сожжет огнем неуга­си­мым[65].

Все поняли, что это значит. Мир должен пройти через огонь правды Божией, Иоанн же – лишь пред­вест­ник очи­сти­тель­ной грозы.

О Мессии гово­рили уже давно, но только иор­дан­ский учи­тель воз­ве­стил, что дни Его при­хода нако­нец насту­пили. Слушая Пред­течу, народ посто­янно “нахо­дился в ожи­да­нии”. Многие знали, что Изба­ви­тель долго будет скры­ваться неузнан­ным, поэтому слова Иоанна: “Он стоит среди вас” – застав­ляли уча­щенно биться сердца.

В это самое время на берегу среди толпы появился Чело­век из Наза­рета.

Приход Его едва ли при­влек вни­ма­ние, тем более что Он вместе с дру­гими гото­вился при­нять кре­ще­ние от Иоанна. Однако, когда Он подо­шел к воде, всех пора­зили стран­ные слова про­рока, обра­щен­ные к Гали­ле­я­нину: “Мне надо кре­ститься от Тебя”.

Был в пустыне со зверями
Был в пустыне со зве­рями

Знал ли Иоанн еще прежде или только теперь почув­ство­вал, что перед ним не про­стой чело­век, а Некто, боль­ший его самого? Ответ Иисуса: “Допу­сти сейчас, ибо так подо­бает нам испол­нить всякую правду” – ничего не объ­яс­нил окру­жа­ю­щим[66]. Хотел ли Он ска­зать, что “нам”, людям, нужно начи­нать с пока­я­ния? Хотел ли дать пример? Или смот­рел на кре­ще­ние как на акт, зна­ме­ну­ю­щий начало Его миссии? Во всяком случае для Иоанна эти слова имели опре­де­лен­ный смысл, и он согла­сился совер­шить обряд.

Это была сим­во­ли­че­ская встреча. Отшель­ник во вла­ся­нице, с почер­нев­шим от солнца, измож­ден­ным лицом, с льви­ной гривой волос, вопло­щал собой тер­ни­стый путь дохри­сти­ан­ской рели­гии, а новое Откро­ве­ние при­но­сил Чело­век, Кото­рый внешне, каза­лось, ничем не отли­чался от любого про­сто­лю­дина из Гали­леи.

В тот момент, когда Иисус стоял в реке и молился, про­изо­шло нечто таин­ствен­ное. Впо­след­ствии Иоанн гово­рил своим уче­ни­кам: «Я увидел Духа схо­дя­щего, как голубь, с неба, и Он пребыл на Нем. И я не знал Его, но Послав­ший меня кре­стить водою, Тот мне сказал: “На ком уви­дишь Духа схо­дя­щего и пре­бы­ва­ю­щего на Нем, Он есть кре­стя­щий Духом Святым”. И я увидел и засви­де­тель­ство­вал, что Он есть Сын Божий»[67].

После кре­ще­ния Иисус тотчас же поки­нул Бета­нию и углу­бился в пустыню, лежа­щую к югу от Иор­дана. Там, в окрест­но­стях Мерт­вого моря, среди голых без­жиз­нен­ных холмов, где мол­ча­ние нару­ша­лось лишь плачем шака­лов и кри­ками хищных птиц, Он провел в посте более месяца. По словам еван­ге­ли­стов, в те дни на пороге Своего слу­же­ния Он был “иску­шаем дья­во­лом”.

Пред­стало ли Иисусу виде­ние, как это обычно любят изоб­ра­жать худож­ники, пытался ли кто-нибудь из оби­та­те­лей пустыни увлечь Его на ложный путь, или все свер­ша­лось в душе Хри­сто­вой незримо? Об этом не мог рас­ска­зать никто, кроме Самого Иисуса. Но Он пове­дал уче­ни­кам только суть про­ис­хо­див­шего[68]. Сатана пред­ло­жил Мессии три соб­ствен­ных спо­соба заво­е­вать Мир. Первый заклю­чался в том, чтобы при­влечь массы обе­ща­нием земных благ. Накорми их, “сделай камни хле­бами”, и они пойдут за Тобой куда угодно, гово­рил иску­си­тель. Но Иисус отка­зался при­бег­нуть к подоб­ной при­манке: “Не хлебом единым жив чело­век…”

В другой раз Наза­ря­нин стоял на высо­кой горе. У ног Его лежали пепель­ные зубцы скал, за кото­рыми уга­ды­ва­лись “цар­ства мира сего”. Где-то далеко дви­га­лись непо­бе­ди­мые рим­ские леги­оны, плыли по морю корабли, вол­но­ва­лись народ­ные толпы. Что правит ими, что царит над миром? Не сила ли золота, не власть ли меча, не стихия ли эго­изма, жесто­ко­сти и наси­лия? Кесарь потому лишь пове­ле­вает наро­дами, что при­знал вла­ды­че­ство темных начал в чело­веке. “Тебе дам всю эту власть, – сказал Сатана, – и славу их, потому что мне пре­дана она, и я, кому хочу, даю ее”. Стань таким, как пове­ли­тели импе­рий, и люди будут у Твоих ног. Подоб­ного Мессию-воина ждали иудей­ские зелоты. Однако Иисус не усту­пил соблазну меча; не для того пришел Он, чтобы идти по стопам пора­бо­ти­те­лей. “Отойди от Меня, Сатана, – был Его ответ, – напи­сано: Гос­поду Богу твоему покло­няйся и Ему одному служи”.

Из пустыни Иисус напра­вился в Иеру­са­лим. Но и там дух зла не отсту­пал от Него. “Бросься вниз”, – пред­ло­жил он, когда Хри­стос стоял на одной из высо­ких хра­мо­вых пло­ща­док; ведь толпа, увидев чело­века, кото­рый упал на камни и остался невре­дим, навер­няка сочтет Его вели­ким чаро­деем. Но и путь кри­ча­щего чуда, по кото­рому пошли как ложные мистики, так и поклон­ники “тех­ни­че­ских чудес”, не мог быть принят Иису­сом. Свою силу Он всегда будет ста­раться скры­вать, избе­гая духов­ного наси­лия над людьми.

Еван­ге­лия гово­рят, что побеж­ден­ный Сатана отсту­пил от Христа “до вре­мени”. Иными сло­вами, иску­ше­ния не огра­ни­чи­ва­лись этими пере­лом­ными днями Его жизни.

Возвратился в Галилею в силе Духа
Воз­вра­тился в Гали­лею в силе Духа

Воз­вра­ща­ясь в Гали­лею, Иисус на неко­то­рое время снова оста­но­вился в Бета­нии. Когда Иоанн увидел Его, он сказал, обра­ща­ясь к окру­жав­шим его людям: “Вот Агнец Божий, Кото­рый берет грех мира”[69]. Слово “Агнец” напо­ми­нало о про­ро­ках, кото­рых пре­сле­до­вали и уби­вали, а в Книге Исайи Агнцем был назван Слу­жи­тель Гос­по­день, Чьи муки совер­шатся ради искуп­ле­ния грехов чело­ве­че­ства.

Кре­сти­тель повто­рил свое сви­де­тель­ство и в кругу близ­ких уче­ни­ков, после чего Андрей и Иоанн стали искать встречи с Иису­сом[70]. Одна­жды, увидев Его, они робко пошли за Ним, не зная, как начать раз­го­вор. Иисус обер­нулся и спро­сил:

- Чего вы хотите?

- Равви, где Ты живешь? – спро­сили они, немного рас­те­ряв­шись.

- Пой­демте и уви­дите.

Они пришли с Ним в дом, в кото­ром Он оста­но­вился, и про­были с Иису­сом весь день. Мы не знаем, о чем бесе­до­вали они, но на сле­ду­ю­щий день Андрей отыс­кал своего брата Симона и с вос­тор­гом заявил: “Мы нашли Мессию…”

Учитель где ты живешь
Учи­тель где ты живешь

Пора­зи­тель­ная весть мигом рас­про­стра­ни­лась среди гали­леян, кото­рые пришли на Иордан. Неко­то­рые коле­ба­лись. Уж очень все было непо­хоже на пред­ска­зан­ное. Один из зем­ля­ков Андрея, Нафа­наил, недо­вер­чиво качал голо­вой: Мессия из Наза­рета? Но ему отве­тили просто: “Пойди и посмотри”. Нафа­наил согла­сился, и первые же слова Наза­ря­нина прон­зили его душу. Намек, обна­ру­жив­ший про­зор­ли­вость Иисуса, рас­сеял все сомне­ния.

- Равви, Ты Сын Божий, Ты Царь Изра­и­лев! – вос­клик­нул Нафа­наил.

- Истинно, истинно говорю вам, – сказал в ответ Иисус, – уви­дите небо отвер­стым и анге­лов Божиих, вос­хо­дя­щих и нис­хо­дя­щих на Сына Чело­ве­че­ского.

Он не про­из­нес слова “Мессия”, однако выра­же­ние “Сын Чело­ве­че­ский” было им понятно; оно озна­чало, что новый Учи­тель – Тот, Кого все давно с нетер­пе­нием ждали.

Утром вставши рано
Утром вставши рано

Скорее всего, эти про­сто­сер­деч­ные люди решили, что най­ден­ный ими Царь скры­ва­ется лишь до поры до вре­мени, но придет час, и вокруг Него спло­тятся смелые люди, силы небес­ные воз­ве­дут Его на пре­стол, а они, узнав­шие Христа, стя­жают славу в мес­си­ан­ском Цар­стве…

Итак, на Север Иисус пришел уже не один, а в сопро­вож­де­нии при­вер­жен­цев.

Глава чет­вер­тая. Гали­лея. Первые уче­ники

Весна 27 г.

Вна­чале могло пока­заться, что про­по­ведь Хри­стова была лишь про­дол­же­нием миссии Иоанна Кре­сти­теля. Оба гово­рили о бли­зо­сти Цар­ства Божия, оба звали народ к пока­я­нию и при­няли в каче­стве обряда водное кре­ще­ние[71]. Тем не менее неко­то­рое раз­ли­чие между двумя учи­те­лями стало замет­ным сразу. Если Иоанн ждал, пока к нему собе­рутся слу­ша­тели, то Иисус сам шел к людям. Он обхо­дил города и селе­ния; по суб­бо­там Его речь зву­чала в молит­вен­ных домах, а в осталь­ные дни – где-нибудь на холме или у моря под откры­тым небом. Иной раз толпа бывала настолько велика, что Иисус садился в лодку и оттуда обра­щался к рас­по­ло­жив­ше­муся на берегу народу.

Живя в Гали­лее, Учи­тель неиз­менно вста­вал рано и часто встре­чал восход на уеди­нен­ных вер­ши­нах[72]. Там уче­ники нахо­дили Его и про­сили про­дол­жать беседы с при­шед­шими. День Иисуса был запол­нен напря­жен­ным трудом: до самой тем­ноты за Ним по пятам сле­до­вали боль­ные, ожидая облег­че­ния неду­гов, веру­ю­щие жадно ловили Его слова, скеп­тики зада­вали неле­пые вопросы или всту­пали с Ним в споры, книж­ники тре­бо­вали разъ­яс­не­ния труд­ных мест Библии. Порой Иисусу и Его уче­ни­кам неко­гда было поесть. Однако в Еван­ге­лиях только дважды гово­рится, что Учи­тель сильно устал[73]. Обычно же мы видим Его неуто­ми­мым и полным энер­гии. “Пища Моя, – гово­рил Он, – тво­рить волю Послав­шего Меня и совер­шать Его дело”.

Нас не должно удив­лять, что не сохра­ни­лось изоб­ра­же­ний Христа, сде­лан­ных Его совре­мен­ни­ками. Ведь не суще­ствует досто­вер­ных порт­ре­тов ни Будды, ни Зара­ту­стры, ни Пифа­гора, ни боль­шин­ства других рели­ги­оз­ных рефор­ма­то­ров, а в Иудее вообще не было при­нято изоб­ра­жать людей.

Пер­во­хри­сти­ане не сохра­нили памяти о внеш­них чертах Иисуса; им прежде всего был дорог духов­ный облик Сына Чело­ве­че­ского. “Если мы и знали Христа по плоти, – гово­рил ап.Павел, – то теперь уже не знаем”[74].

Самые ранние фрески, где лик Иисуса пред­став­лен таким, каким он окон­ча­тельно уста­но­вился в цер­ков­ном искус­стве, отно­сятся ко II или даже III веку. Трудно ска­зать, насколько этот образ связан с устной тра­ди­цией. Но во всяком случае Учи­тель, совер­шав­ший долгие пере­ходы под зной­ным солн­цем Пале­стины, руки Кото­рого знали тяже­лый физи­че­ский труд, едва ли похо­дил на Христа ита­льян­ских масте­ров. Он оде­вался не в антич­ную тогу, а в про­стую одежду гали­леян — длин­ный поло­са­тый хитон и верх­нюю накидку; голова Его, веро­ятно, была всегда покрыта белым плат­ком с шер­стя­ной пере­вя­зью*.

В рус­ской живо­писи XIX века наи­бо­лее досто­ве­рен внеш­ний облик Христа у Поле­нова, но его кар­тины не пере­дают той духов­ной силы, кото­рая исхо­дила от Сына Чело­ве­че­ского[75].

Именно ее и запе­чат­лели еван­ге­ли­сты. В их рас­ска­зах чув­ству­ется поко­ря­ю­щее воз­дей­ствие Иисуса на самых разных людей. Он почти мол­ние­носно завла­дел серд­цами Своих буду­щих апо­сто­лов. Хра­мо­вые стражи, кото­рых послали задер­жать Наза­ря­нина, не смогли выпол­нить приказ, потря­сен­ные Его про­по­ве­дью. Было в Нем нечто, застав­ляв­шее даже врагов гово­рить с Ним почти­тельно. Книж­ники назы­вали Его Равви, Настав­ник. У Пилата один вид и немно­гие слова Иисуса вызвали против воли тайное ува­же­ние.

Назарет
Наза­рет

Какая-то вол­ну­ю­щая загадка, необъ­яс­ни­мая при­тя­га­тель­ность созда­вали вокруг Него атмо­сферу любви, радо­сти, веры. Но нередко уче­ни­ков охва­ты­вал рядом с Иису­сом свя­щен­ный трепет, почти страх, как от бли­зо­сти к Непо­сти­жи­мому. При этом в Нем не было ничего жре­че­ского, напы­щен­ного. Он не считал ниже Своего досто­ин­ства прийти на сва­дьбу или делить тра­пезу с мыта­рями в доме Матфея, посе­щать фари­сея Симона, Лазаря. Меньше всего Он похо­дил на отре­шен­ного аскета или угрю­мого начет­чика. Свя­тоши гово­рили о Нем: “Вот чело­век, кото­рый любит есть и пить вино”[76].

Рас­ска­зы­вают, что один сред­не­ве­ко­вый монах про­ехал мимо живо­пис­ного озера, не заме­тив его. Не таков Иисус. От Его взгляда не усколь­зают даже житей­ские мелочи; среди людей Он дома.

Глу­боко чело­веч­ным рисуют Христа еван­ге­ли­сты. На глазах Его видели слезы, видели, как Он скор­бит, удив­ля­ется, раду­ется, обни­мает детей, любу­ется цве­тами. Речь Его дышит снис­хо­ди­тель­но­стью к сла­бо­стям чело­века, но Своих тре­бо­ва­ний Он нико­гда не смяг­чает. Он может гово­рить с нежной доб­ро­той, а может быть строг, даже резок. Подчас в Его словах мель­кает горь­кая ирония (“отце­жи­вают комара и про­гла­ты­вают вер­блюда”). Обычно крот­кий и тер­пе­ли­вый, Иисус бес­по­ща­ден к ханжам; Он изго­няет из храма тор­гов­цев, клей­мит Ирода Антипу и закон­ни­ков, упре­кает в мало­ве­рии уче­ни­ков. Он спо­коен и сдер­жан, порой же бывает охва­чен свя­щен­ным гневом. Тем не менее внут­рен­ний разлад чужд Ему. Иисус всегда оста­ется Самим Собой. За исклю­че­нием несколь­ких тра­ги­че­ских момен­тов, ясность духа нико­гда не поки­дает Христа. Нахо­дясь в гуще жизни, Он одно­вре­менно как бы пре­бы­вает в ином мире, в еди­не­нии с Отцом. Близ­кие люди видели в Нем Чело­века, Кото­рый желает лишь одного: “тво­рить волю Послав­шего Его”.

Хри­стос далек от болез­нен­ной экзаль­та­ции, от исступ­лен­ного фана­тизма, свой­ствен­ных многим подвиж­ни­кам и осно­ва­те­лям рели­гий. Про­свет­лен­ная трез­вость — одна из глав­ных черт Его харак­тера. Когда Он гово­рит о вещах необык­но­вен­ных, когда зовет к труд­ным свер­ше­ниям и муже­ству, то делает это без лож­ного пафоса и над­рыва. Он мог запро­сто бесе­до­вать с людьми у колодца или за празд­нич­ным столом, и Он же мог про­из­не­сти потряс­шие всех слова: “Я – Хлеб жизни”. Он гово­рит об испы­та­ниях и борьбе, и Он же повсюду несет свет, бла­го­слов­ляя и пре­об­ра­жая жизнь.

Писа­те­лям нико­гда не уда­ва­лось создать убе­ди­тель­ный образ героя, если порт­рет его не отте­нялся недо­стат­ками. Исклю­че­ние состав­ляют еван­ге­ли­сты, и не потому, что были непре­взой­ден­ными масте­рами слова, а потому, что они изоб­ра­жали непре­взой­ден­ную Лич­ность.

Нельзя не согла­ситься с Руссо, утвер­ждав­шим, что выду­мать еван­гель­скую исто­рию было невоз­можно. По мнению Гете, “все четыре Еван­ге­лия под­линны, так как на всех четы­рех лежит отблеск той духов­ной высоты, источ­ни­ком кото­рой была лич­ность Христа и кото­рая явля­ется боже­ствен­ной более, чем что-либо другое на земле”[77].

В про­ти­во­по­лож­ность отшель­ни­кам Кумрана, Иисус не отво­ра­чи­вался от мира, не прятал от него сокро­вищ духа, а щедро отда­вал их людям. “Когда, – гово­рил Он, – зажи­гают све­тиль­ник, не ставят его под сосуд, но на под­свеч­ник, и светит всем в доме”[78]. Слово Божие должно быть “про­по­ве­дано на кров­лях” – такова Его воля.

Древ­не­ев­рей­ский язык к тому вре­мени пре­вра­тился в лите­ра­тур­ный. Для раз­го­во­ров же обычно поль­зо­ва­лись ара­мей­ским наре­чием. Именно его Хри­стос упо­треб­лял, бесе­дуя с наро­дом. Об этом сви­де­тель­ствуют ара­мей­ские слова и выра­же­ния, сохра­нив­ши­еся в Новом Завете[79].

В Своей про­по­веди Иисус при­бе­гал к тра­ди­ци­он­ным формам свя­щен­ной биб­лей­ской поэзии. Нередко слова Его зву­чали вели­че­ствен­ным речи­та­ти­вом, напо­ми­ная гимны древ­них про­ро­ков. Кроме того, Он сле­до­вал при­е­мам книж­ни­ков: выра­жался афо­риз­мами, ставил вопросы, не пре­не­бре­гал и логи­че­скими дово­дами. Осо­бенно любил Иисус при­меры из повсе­днев­ной жизни – притчи. В них наи­бо­лее полно запе­чат­ле­лось Его учение.

Притчи издавна были известны в Изра­иле, но Иисус сделал их основ­ным спо­со­бом выра­же­ния Своих мыслей. Он обра­щался не к одному интел­лекту, а стре­мился затро­нуть все суще­ство чело­века. Рисуя перед людьми зна­ко­мые кар­тины при­роды и быта, Хри­стос нередко предо­став­лял самим слу­ша­те­лям делать выводы из Его рас­ска­зов. Так, избе­гая абстракт­ных слов о чело­ве­че­ском брат­стве, Он при­во­дит случай на иери­хон­ской дороге, когда постра­дав­ший от раз­бой­ни­ков иудей полу­чил помощь от ино­верца-сама­ря­нина. Подоб­ные исто­рии запа­дали в душу и ока­зы­ва­лись дей­ствен­нее любых рас­суж­де­ний.

У моря Галилейского
У моря Гали­лей­ского

Побе­ре­жье Гали­лей­ского моря, куда пришел Иисус, впо­след­ствии сильно постра­дало от войн; только срав­ни­тельно недавно этот край стал обре­тать преж­ний облик. В еван­гель­ские же вре­мена Ген­ни­са­рет отли­чался, по словам Флавия, “изу­ми­тель­ной при­ро­дой и кра­со­той”[80]. Фрук­то­вые сады, пальмы и вино­град­ники окайм­ляли голу­бые воды. За огра­дами росли акации, оле­андры, мир­то­вые кустар­ники с белыми цве­тами. Урожай сни­мали в тече­ние всех меся­цев. Озеро давало обиль­ный улов. Днем и ночью его поверх­ность была усеяна рыбац­кими лод­ками.

Есть глу­бо­кий смысл в том, что про­по­ведь Еван­ге­лия ока­за­лась тесно свя­зан­ной с этой стра­ной. Весть о Цар­стве Божием впер­вые про­зву­чала не в душных, пыль­ных сто­ли­цах, а у бере­гов лазур­ного озера, среди зеле­не­ю­щих рощ и холмов, напо­ми­ная о том, что кра­сота земли есть отра­же­ние вечной кра­соты Неба.

Вдоль Ген­ни­са­рета тянулся ряд неболь­ших при­мор­ских город­ков, из кото­рых Иисус отдал пред­по­чте­ние Капер­на­уму. Еван­ге­ли­сты даже назы­вают Капер­наум “Его горо­дом”. Там, рядом с сина­го­гой, постро­ен­ной рим­ля­ни­ном-про­зе­ли­том, жил Он в доме Симона, брата Андрея; оттуда Иисус шел про­по­ве­до­вать, направ­ля­ясь по берегу в Виф­са­иду, Хора­зин, Маг­далу, оттуда ходил на празд­ники в Иеру­са­лим и туда воз­вра­щался. В Капер­на­уме люди стали сви­де­те­лями Его первых исце­ле­ний и видели, как Он одним словом оста­но­вил кон­вуль­сии одер­жи­мого, кото­рый кричал: “Оставь! Что Тебе до нас, Иисус Наза­ря­нин? Ты пришел погу­бить нас! Знаю Тебя, Кто Ты, Святой Божий!..”

Капернаум
Посе­лился в Капер­на­уме при­мор­ском

Родные Иисуса, узнав о Его про­по­веди и чуде­сах, решили, что Сын Марии “вышел из себя”. Они поспе­шили в Капер­наум, желая силой увести Иисуса обратно в Наза­рет; но им так и не уда­лось про­ник­нуть в дом, кото­рый бук­вально оса­ждался наро­дом.

С тех пор Марии было уже тягостно оста­ваться среди наза­рян, кото­рые смот­рели на Иисуса как на безумца. Было выска­зано пред­по­ло­же­ние, что она пере­се­ли­лась на время в Кану, где какие-то люди, веро­ятно, род­ствен­ники, дали Ей приют[81].

Одна­жды, когда в их семье справ­ляли сва­дьбу, туда был при­гла­шен Иисус с уче­ни­ками, и Мать смогла вновь уви­деть Его[82].

В самый разгар скром­ного тор­же­ства, к вели­кому огор­че­нию и стыду хозяев, кон­чи­лось вино. Оче­видно, все лавки уже закры­лись, и нечем было уго­щать собрав­шихся. Мария, заме­тив это, обра­ти­лась к Сыну: “Вина нет у них”.

На какую помощь Она наде­я­лась? Или просто ждала слов обод­ре­ния? Кажется непо­нят­ным и ответ Иисуса, про­из­не­сен­ный как бы со вздо­хом: “Что Мне делать с Тобой? Час Мой еще не пришел” – так при­мерно можно пере­дать смысл Его слов. Тем не менее Мария поняла, что Он все же готов как-то помочь, и ска­зала слугам: “Сде­лайте все, что Он вам скажет”. Иисус велел налить воды в боль­шие камен­ные сосуды, пред­на­зна­чен­ные для омо­ве­ний, и, почерп­нув из них, нести рас­по­ря­ди­телю пира. Слуги в точ­но­сти испол­нили стран­ное при­ка­за­ние, и когда рас­по­ря­ди­тель попро­бо­вал напи­ток, то, пора­зив­шись, сказал жениху: “Хоро­шее вино всегда подают сна­чала, а ты сберег его до сих пор…”

Так про­яв­ле­ние власти Христа над при­ро­дой нача­лось не устра­ша­ю­щими зна­ме­ни­ями, а за празд­нич­ным столом, под звуки сва­деб­ных песен. Он упо­тре­бил ее, чтобы не омра­чился день весе­лия, как бы невзна­чай. Ведь Он пришел дать людям радость, пол­ноту и “избы­ток” жизни[83].

В Кане Галилейской
В Кане Гали­лей­ской

Гали­лей­ские рыбаки были глу­боко пора­жены про­ис­шед­шим в Кане. Еван­ге­лист Иоанн гово­рит, что именно с этого момента они по-насто­я­щему уве­ро­вали в Иисуса. И когда одна­жды, найдя их на берегу, Он позвал их сле­до­вать за Собой, они без коле­ба­ний оста­вили свои сети и отныне цели­ком при­над­ле­жали только Учи­телю.

Ново­об­ра­зо­ван­ная община, кото­рую несколько лет спустя стали назы­вать “Наза­рей­ской”, в отли­чие от орде­нов Будды или св. Фран­циска, не была нищен­ству­ю­щей. Она рас­по­ла­гала сред­ствами и была даже в состо­я­нии ока­зы­вать помощь бедным. Деньги посту­пали от уче­ни­ков и при­над­ле­жали всему брат­ству. Этот прин­цип был позд­нее усвоен иеру­са­лим­ской Цер­ко­вью[84].

Веро­ятно, все первые после­до­ва­тели Иисуса были молоды. Стар­шин­ство при­над­ле­жало рыбаку родом из Виф­са­иды – Симону бар-Ионе*. Его имя стоит в начале каж­дого списка апо­сто­лов. Когда Учи­тель о чем-либо спра­ши­вал уче­ни­ков, Симон обычно отве­чал за других. Хри­стос дал ему про­звище Кифа, камень, что по-гре­че­ски звучит как Петр. Смысл этого имени Иисус объ­яс­нил Своему уче­нику позд­нее. Поры­ви­стый тем­пе­ра­мент соче­тался в Симоне с робо­стью. Но он больше осталь­ных уче­ни­ков был при­вя­зан к Настав­нику, и эта любовь помо­гала Петру побеж­дать свой­ствен­ное ему мало­ду­шие.

Симон и Андрей
Симон и Андрей

Симон жил в Капер­на­уме с братом, женой и ее мате­рью. Иисус посто­янно поль­зо­вался их госте­при­им­ством и лодкой Петра. Дом Симона надолго стал Его домом.

Петра привел к Учи­телю его брат Андрей, о кото­ром мы знаем так же мало, как и об Иакове, сыне рыбака Зеве­дея. Зато другой сын Зеве­дея, Иоанн, млад­ший из апо­сто­лов, обри­со­ван в Еван­ге­лиях полнее. Веро­ятно, он похо­дил на свою мать Сало­мею, энер­гич­ную, искренне веру­ю­щую жен­щину, кото­рая впо­след­ствии тоже при­со­еди­ни­лась к Иисусу. Слушая про­по­веди Кре­сти­теля, Иоанн про­никся убеж­де­нием в бли­зо­сти Цар­ства Мессии. Юноша “некниж­ный и про­стой”, он, однако, был, по-види­мому, знаком с уче­нием ессеев, что углу­било в нем апо­ка­лип­ти­че­скую настро­ен­ность. Он хотел видеть в Иисусе гро­мо­вержца, Кото­рый будет пора­жать мол­ни­ями Своих врагов. Иоанн и Иаков втайне меч­тали занять первые места у трона Хри­стова. Иисус назы­вал обоих бра­тьев Бене­ге­рес, “сынами грозы”[85]. Пылкий Иоанн стал Его люби­мым уче­ни­ком.

Иаков и Иоанн
Иаков и Иоанн

В Капер­на­уме у берега нахо­ди­лась таможня. Посе­тив ее, Иисус встре­тил там мытаря Левия, по про­звищу Матфей, и сказал ему: “Следуй за Мной”. Матфей не только сразу же при­со­еди­нился к наза­рет­скому Учи­телю, но и привел к Нему других мыта­рей. Позд­нее этот чело­век, веро­ятно, первым начал запи­сы­вать слова Хри­стовы[86].

Левий-Матвей
Левий-Матфей

Кроме четы­рех ген­ни­са­рет­ских рыба­ков и Матфея, в бли­жай­ший круг при­вер­жен­цев Иисуса вошли Нафа­наил бар-Толо­мей* из Каны, его другФилипп, житель Виф­са­иды, лучше других вла­дев­ший гре­че­ским языком, Симон Зелот, кото­рый оста­вил ради Христа партию воин­ству­ю­щих экс­тре­ми­стов, рыбак Фома**, а также Иуда Фаддей и Иаков Алфеев. Все они про­ис­хо­дили из Гали­леи, южа­ни­ном был только уро­же­нец города Кери­ота Иуда бар-Симон[87]. Послед­нему Иисус пору­чил хра­не­ние денеж­ных средств Своей общины. Тем самым Он, быть может, хотел под­черк­нуть Свое дове­рие к Иуде.

Имя этого чело­века давно стало сим­во­лом низо­сти и веро­лом­ства. Однако сомни­тельно, чтобы Хри­стос желал при­бли­зить к Себе мораль­ного урода, суще­ство нрав­ственно без­на­деж­ное. Веро­ятно, пред­став­ле­ния Иуды о деле Учи­теля были пре­врат­ными, но в этом он мало отли­чался от Петра и других апо­сто­лов. Всем им было трудно пре­одо­леть иллю­зии, прочно уко­ре­нив­ши­еся в созна­нии. Многие уче­ники отошли от Иисуса, когда стало ясно, что Он не таков, каким они вооб­ра­жали Мессию. Драма Иуды также была свя­зана с поте­рей веры в Учи­теля. Но разо­ча­ро­ва­ние родило в нем чув­ство озлоб­лен­но­сти и толк­нуло на пре­да­тель­ский шаг. Быть может, таким обра­зом он желал ото­мстить за раз­ру­шен­ные често­лю­би­вые планы. Во всяком случае, счи­тать, что Иудой руко­во­дила только алч­ность, значит непра­во­мерно упро­щать еван­гель­скую тра­ге­дию.

Все еван­ге­ли­сты утвер­ждают, что эти люди, кото­рых Иисус при­бли­зил к Себе, первое время плохо пони­мали Его Самого и Его цели. Подчас им было трудно уло­вить даже про­стую мысль Учи­теля. Это, конечно, должно было огор­чать Иисуса, но Он тер­пе­ливо вос­пи­ты­вал уче­ни­ков и радо­вался каждый раз, когда что-то про­яс­ня­лось для них. “Славлю Тебя, Отче, Гос­поди неба и земли, — вос­кли­цал Иисус в такие моменты, – что Ты скрыл это от мудрых и разум­ных и открыл это мла­ден­цам!”[88] Если бы Благая Весть была сна­чала вру­чена “муд­ре­цам”, воз­никла бы опас­ность, что ее суть оста­нется затем­нен­ной. Так про­изо­шло сто лет спустя, когда новую веру при­няли восточ­ные оккуль­ти­сты и пере­плели хри­сти­ан­ство с гно­сти­че­ской тео­со­фией. В под­лин­ной же чистоте Еван­ге­лие смогли сохра­нить именно про­стецы, чуждые гор­до­сти и “лидер­ства”, не отрав­лен­ные сухой казу­и­сти­кой и мета­фи­зи­че­скими тео­ри­ями, люди, кото­рые внесли в учение Иисуса мини­мум своего. Лич­ность, мысль, воля Гос­пода были для них един­ствен­ным и самым доро­гим сокро­ви­щем[89].

Иисус любил эту духов­ную семью и ставил Свою связь с ней выше кров­ного род­ства. Когда во время боль­шого скоп­ле­ния народа Учи­телю сооб­щили, что сна­ружи у дверей Его ждут Мать и братья, Он указал на уче­ни­ков: “Вот Мать Моя и братья Мои…”

Посте­пенно молва о гали­лей­ском Настав­нике и Цели­теле рас­про­стра­ни­лась по всей округе. За Иису­сом посто­янно сле­до­вали толпы. Стоило Ему уда­литься, чтобы побыть одному, как уче­ники нахо­дили Его: “Все ищут Тебя”. И тогда Иисус снова и снова шел к ожи­дав­шим Его.

Но были и в этой подвиж­ни­че­ской жизни редкие дни или, вернее, часы покоя. Когда дума­ешь о них, невольно пред­став­ля­ется вечер на берегу Ген­ни­са­рета. Солнце захо­дит за горо­дом. Мас­сив­ный силуэт сина­гоги резко выде­ля­ется на фоне заката. Ветер чуть шеве­лит трост­ник и ветки дере­вьев. На востоке рас­ки­ну­лись фио­ле­то­вые холмы. Издали доно­сится пение воз­вра­ща­ю­щихся домой рыба­ков.

Иисус сидит на при­бреж­ных камнях, глаза Его обра­щены к затих­шей глади воды. Появ­ля­ются Симон и другие уче­ники. Они молча оста­нав­ли­ва­ются, боясь потре­во­жить Учи­теля. А Он сидит непо­движно, погру­жен­ный в молитву, оза­рен­ный тихим вечер­ним светом. Пони­мают ли, дога­ды­ва­ются ли уче­ники, глядя в этот момент на Иисуса, что в Нем откро­ется им то Высшее, что сози­дает и движет Все­лен­ную?..

Корот­кие южные сумерки, и вот уже над морем заго­ра­ются звезды. Все идут в дом Симона. Ком­ната осве­щена колеб­лю­щимся огнем гли­ня­ной лампы; у стола собра­лись Учи­тель и уче­ники. Жен­щины подают скром­ный ужин. Иисус про­из­но­сит бла­го­дар­ствен­ную молитву и пре­лом­ляет хлеб. Он гово­рит о Цар­стве, ради кото­рого нужно смело и реши­тельно оста­вить все; тот же, кто “взялся за плуг и обо­ра­чи­ва­ется назад”, для дела Божия непри­го­ден.

У Симона, наверно, есть много вопро­сов, но он робеет, хотя готов идти за своим Гос­по­дом на край света. Глаза Иоанна свер­кают; в его уме про­но­сятся виде­ния все­мир­ного Суда и образ Сына Чело­ве­че­ского, увен­чан­ного коро­ной Давида…

Иисус про­дол­жает гово­рить.

Над Капер­на­у­мом спус­ка­ется ночь.

Глава пятая. Благая весть

Учение Хри­стово есть Благая, или Радост­ная, Весть. Так его назы­вал Он Сам: Бесора по-ара­мей­ски, по-гре­че­ски Еван­ге­лие.

Он принес миру не новые фило­соф­ские док­трины, не про­екты обще­ствен­ных реформ и не позна­ние тайн поту­сто­рон­него. Он в корне изме­нил самое отно­ше­ние людей к Богу, откры­вая им тот Его лик, кото­рый прежде лишь смутно уга­ды­вался. Благая Весть Иисуса гово­рит о высшем при­зва­нии чело­века и о радо­сти, кото­рую дарует ему еди­не­ние с Твор­цом.

Неис­чер­па­е­мое богат­ство Еван­ге­лия в крат­ких чертах обри­со­вать нелегко, поэтому мы оста­но­вимся лишь на глав­ном.

Небес­ный Отец и бого­сы­нов­ство

Ветхий Завет чаще всего гово­рил об отно­ше­нии между Богом и наро­дом. Еван­ге­лие же выдви­гает на первое место отно­ше­ние между Богом и душой.

Про­по­ведь Иисуса обра­щена не к “массам”, не к без­ли­кому мура­вей­нику, а к лич­но­сти. В толпе духов­ный уро­вень людей сни­жа­ется, они ока­зы­ва­ются во власти стад­ных инстинк­тов. Поэтому Хри­стос при­дает такое зна­че­ние отдель­ным судь­бам. В любом чело­веке заклю­чен целый мир, бес­ко­нечно ценный в очах Божиих.

Если Иисус и поль­зо­вался словом “стадо”, то в Его устах оно зву­чало совсем иначе, нежели в наши дни. Для Его слу­ша­те­лей оно ассо­ци­и­ро­ва­лось с пред­ме­том любви и посто­ян­ной заботы: на овец смот­рели почти как на членов семьи. “Добрый пас­тырь, – гово­рил Иисус, – каждую овцу зовет по имени” и готов “поло­жить за нее жизнь”.

Когда книж­ники удив­ля­лись, почему Учи­тель обща­ется с людьми сомни­тель­ной репу­та­ции, Он отве­чал им прит­чей:

«Кто из вас, имея сто овец и поте­ряв одну из них, не поки­дает девя­но­ста девяти в пустыне и не идет за про­пав­шей, доколе не найдет ее? И найдя, он берет ее на плечи, раду­ясь; и, придя к себе в дом, созы­вает друзей и сосе­дей, и гово­рит им: “Пора­дуй­тесь со мною, потому что я нашел овцу мою про­пав­шую”. Говорю вам, что так на небе­сах радость будет больше об одном греш­нике каю­щемся, чем о девя­но­сто девяти пра­вед­ни­ках, кото­рые не нуж­да­ются в пока­я­нии. Или какая жен­щина, име­ю­щая десять драхм, если поте­ряет одну драхму – не зажи­гает све­тиль­ника, и не метет дома, и не ищет усердно, доколе не найдет? И найдя, она созы­вает подруг и сосе­док и гово­рит: “Пора­дуй­тесь со мной, потому что я нашла драхму, кото­рую поте­ряла”. Так, говорю вам, бывает радость перед анге­лами Божи­ими об одном греш­нике каю­щемся»[90].

Говоря о Сущем, Иисус под­ра­зу­ме­вал “Бога Авра­ама, Исаака и Иакова”, то есть Бога, откры­вав­ше­гося в рели­ги­оз­ном созна­нии Вет­хого Завета; и, подобно биб­лей­ским про­ро­кам, Еван­ге­лие Хри­стово учит не столько о Боге “в Самом Себе”, сколько о Боге, обра­щен­ном к миру и чело­веку.

Изо всех имен, кото­рыми Творец назы­ва­ется в Писа­нии, Иисус пред­по­чи­тал слово Отец. В Его молит­вах оно зву­чало как Авва. Так по-ара­мей­ски обра­ща­лись дети к своим отцам.

Выбор этот глу­боко зна­ме­на­те­лен.

“Отцом” в миро­вых рели­гиях вер­хов­ное Начало име­но­вали нередко. Но обычно Его пред­став­ляли в виде дес­по­тич­ного и власт­ного пове­ли­теля. Такой взгляд, несу­щий на себе печать страха людей перед бытием и перед зем­ными вла­ды­ками, ска­зался даже на вет­хо­за­вет­ном мыш­ле­нии. Когда иудей про­из­но­сил слово “Отец”, оно, как пра­вило, ассо­ци­и­ро­ва­лось у него с поня­тием о суро­вом Гос­по­дине и Покро­ви­теле всего народа.

Только Иисус гово­рит об Отце, Кото­рого может обре­сти каждая чело­ве­че­ская душа, если захо­чет этого. Еван­ге­лие при­но­сит людям дар бого­сы­нов­ства. На тех, кто примет его, испол­нятся обе­то­ва­ния Христа. Они узнают, что с Созда­те­лем Все­лен­ной можно гово­рить один на один, как с “Аввой”, как с любя­щим Отцом, Кото­рый ждет ответ­ной любви.

Любовь Божия не навя­зы­вает себя, она обе­ре­гает чело­ве­че­скую сво­боду. Гос­подь подо­бен хозя­ину дома, кото­рый зовет всех к себе на пир и для кото­рого гости – вели­кая радость. Еще яснее выра­зил Хри­стос эту мысль в притче о свое­воль­ном сыне.

Моло­дой чело­век потре­бо­вал от отца при­чи­та­ю­щу­юся ему долю наслед­ства и уехал в чужую страну. Рас­ста­ва­ясь с ним, отец не про­из­нес ни одного слова упрека. Он не хотел вынуж­ден­ной любви и поэтому не удер­жи­вал сына. Когда же юноша про­мо­тал все, что имел, и вер­нулся назад нищим, наде­ясь стать хотя бы послед­ним слугой в доме, отец не только принял его, но и устроил пир в честь воз­вра­ще­ния блуд­ного сына.

Это вызвало зависть и досаду стар­шего брата.

- Вот я столько лет служу тебе, – сказал он, – и нико­гда запо­веди твоей не пре­сту­пал, и мне ты нико­гда не дал коз­ленка, чтобы пове­се­литься мне с дру­зьями моими. А когда пришел сын твой этот, про­ев­ший твое имение с блуд­ни­цами, ты зако­лол для него откорм­лен­ного теленка.

- Дитя мое, – воз­ра­зил отец, – ты всегда со мною, и все мое – твое, но надо было воз­ве­се­литься и воз­ра­до­ваться тому, что брат твой этот мертв был и ожил, про­па­дал и нашелся[91]..

Вдали от Бога нет под­лин­ной жизни; уходя от Него, чело­век пожи­нает горь­кие плоды греха, но Гос­подь всегда готов при­нять каю­ще­гося – таков смысл рас­сказа. Небес­ную волю в нем сим­во­ли­зи­рует не тре­бо­ва­тель­ный гос­по­дин, гроз­ный царь или стро­гий судья, но чело­век, ува­жа­ю­щий сво­боду дру­гого, отец, кото­рый любит и про­щает. Этот образ наи­бо­лее точно соот­вет­ствует откро­ве­нию Христа о Боге. Как отец тер­пе­ливо ожидал сына, сидя у порога, так и Гос­подь ищет сво­бод­ной любви чело­века.

Привели детей
При­вели детей

Одна­жды жен­щины при­вели к Иисусу детей, чтобы Он бла­го­сло­вил их. Уче­ники, боясь уто­мить Его, не поз­во­лили им войти в дом. Но Учи­тель сказал: “Пустите детей, не пре­пят­ствуйте им при­хо­дить ко Мне, ибо тако­вых есть Цар­ство Небес­ное”. А когда уче­ники спро­сили Христа, кто боль­ший в Цар­стве Божием, Он подо­звал ребенка, поста­вил среди них и, обняв его, сказал: “Истинно говорю вам, если не обра­ти­тесь и не ста­нете как дети, не вой­дете в Цар­ство Небес­ное”[92].. Откры­тость и довер­чи­вость дет­ской души есть образ дове­рия чело­века к своему Боже­ствен­ному Отцу*. Вот почему Иисус любил дет­ское слово “Авва”.

“Послал, – гово­рит ап. Павел, – Бог Духа Сына Своего в сердца наши, Духа, взы­ва­ю­щего: Авва, Отче! Так что ты уже не раб, но сын”[93]. Тот, кто познал сча­стье бого­сы­нов­ства, откры­вает мир как бы заново. Он вырвался из мерт­вен­ных тисков слу­чай­но­сти. Гос­подь близок к нему и знает каждый его шаг, “все волосы на голове его сочтены”.

Дове­рие должно быть бес­пре­дель­ным; оно исклю­чает “слу­же­ние двум гос­по­дам”. Если чело­век погло­щен пого­ней за сует­ным, то он отдает свое сердце во власть идола Мам­моны (как по-ара­мей­ски име­но­ва­лось богат­ство). “Какая польза, — гово­рил Иисус, – чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит?”[94].

Вручив себя Отцу, душа одо­ле­вает заботу – не ту повсе­днев­ную заботу, кото­рая необ­хо­дима, а тягост­ную, навяз­чи­вую, помра­ча­ю­щую разум оза­бо­чен­ность.

Если Отец печется даже о малых птицах, если одарил дивной кра­со­той цветы, то неужели Он забу­дет о детях Своих? Ведь они для Него дороже всех тво­ре­ний.

Итак, не заботь­тесь и не гово­рите: “что нам есть?”
или: “что нам пить?” или: “во что одеться?”,
ибо всего этого ищут языч­ники;
знает Отец ваш небес­ный,
что вы нуж­да­е­тесь во всем этом[95].

Жизнь вблизи Отца изго­няет страх и неуве­рен­ность. Молясь, дети Божии откры­вают Ему свои мысли, надежды и скорби. “Про­сите, и дано будет вам, ищите, и най­дете, сту­чите, и отво­рят вам”[96]..

Если, как гово­рится в притче Хри­сто­вой, даже бес­сер­деч­ный судья не смог отка­зать бедной вдове, кото­рая неот­ступно про­сила его, то отка­жет ли любя­щий Отец тем, кто обра­ща­ется к Нему с моль­бой? В молитве важна уве­рен­ность, что чело­век будет услы­шан.

Есть ли между вами такой чело­век,
у кото­рого сын его попро­сит хлеба,
а он подаст ему камень?
Или рыбы попро­сит,
а он подаст ему змею?
Итак, если вы, будучи злы,
умеете давать дары благие детям вашим,
тем более Отец ваш, Кото­рый на небе­сах,
даст благо про­ся­щим у Него[97].

Языч­ники пола­гали, что сами боги нуж­да­ются в при­но­ше­ниях. Вет­хому Завету эта мысль была глу­боко чужда. Вся при­рода и так при­над­ле­жит Творцу. Самый дра­го­цен­ный дар Ему – сердце чело­века. Обряды имеют смысл лишь тогда, когда выра­жают любовь к Созда­телю. Поэтому и Иисус не отвер­гал обычая при­но­сить жертвы на алтаре. Он даже ука­зы­вал, что делать этого нельзя, не при­ми­рив­шись с братом[98].. Однако при­ме­ча­тельно: еван­ге­ли­сты нигде не гово­рят, что Хри­стос Сам участ­во­вал в жерт­во­при­но­ше­ниях. Храм для Него был прежде всего “домом молитвы”.

Но ни хра­мо­вое дей­ство, ни даже сов­мест­ная молитва не могут заме­нить обще­ния с Богом наедине, сокро­вен­ной беседы с Отцом.

Богу не нужна дань фор­маль­ного покло­не­ния, не нужна респек­та­бель­ная рели­ги­оз­ность, под­чи­ня­ю­ща­яся обычаю. Иисус пре­ду­пре­ждает:

Когда моли­тесь, не будьте, как лице­меры,
кото­рые любят молиться в сина­го­гах
и стоя на углах улиц,
чтобы пока­зать себя людям…
Ты же, когда молишься,
войди во внут­рен­ний покой твой;
и, затво­рив дверь твою,
помо­лись Отцу твоему,
Кото­рый втайне;
и Отец твой, видя­щий втайне,
воз­даст тебе.
Молясь же, не раз­гла­голь­ствуйте, как языч­ники;
ибо они думают, что в мно­го­сло­вии своем будут услы­шаны.
Итак, не упо­доб­ляй­тесь им,
ибо знает Отец ваш,
в чем вы имеете нужду[99].

Если мы и просим чего-либо у Бога, то лишь потому, что испо­ве­дуем перед Ним все, что лежит на сердце.

Молиться Иисус учит про­стыми сло­вами, с любо­вью и дове­рием:

Отче наш, кото­рый на небе­сах! Мы дети твои, и у тебя наша отчизна.
Да свя­тится имя Твое. Пусть пре­бу­дет в нас бла­го­го­ве­ние к твоей свя­щен­ной тайне.
Да придет цар­ство Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Мы ждем, чтобы Ты воца­рился во всем Своем тво­ре­нии, чтобы испол­нился Твой замы­сел и Ты один стал нашим Царем и Гос­по­дом.
Хлеб наш насущ­ный дай нам сего­дня. Под­держи нашу жизнь сейчас, ибо мы верим, что о зав­траш­нем дне Ты поза­бо­тишься.
И прости нам долги наши, как и мы про­стили долж­ни­кам нашим. Сынов­ний долг, кото­рый мы так плохо платим Тебе, есть ответ­ная любовь. Научи нас любить и про­щать друг друга, как Ты любишь и про­ща­ешь нас.
И не введи нас во иску­ше­ние, но избавь нас от лука­вого. Огради нас от зла, иду­щего извне и от нас самих.
Ибо Твое есть цар­ство и сила и слава вовеки. Аминь[100].

Заме­тим, что на первое место в этой молитве ста­вятся не чело­ве­че­ские жела­ния, а воля Гос­пода. Обра­ща­ясь к Нему, люди не должны искать только своего. Сын готов всегда и во всем пола­гаться на Отца.

Слова “да придет Цар­ство Твое” ука­зы­вают, что во всей пол­ноте оно еще не насту­пило. Хри­стос прямо гово­рит, что в “веке сем” на земле гос­под­ствуют демо­ни­че­ские силы. Сатана доныне оста­ется “князем мира сего”[101]..

Хри­стос не объ­яс­нял, откуда яви­лось зло, и, сле­до­ва­тельно, считал доста­точ­ным то, что открыто в Ветхом Завете. Чело­век при­зван не столько раз­мыш­лять о зле, сколько бороться с ним. В Еван­ге­лии про­блема зла – прак­ти­че­ская про­блема, жиз­нен­ная задача, постав­лен­ная перед теми, кто ищет согла­сия с Божиим замыс­лом.

Запо­ведь любви

Зло, с кото­рым чело­век сопри­ка­са­ется теснее всего, живет в нем самом: воля к гос­под­ству, подав­ле­нию и наси­лию – с одной сто­роны, и слепая мятеж­ность, ищущая само­утвер­жде­ния и без­гра­нич­ного про­стора инстинк­там, – с другой. Эти демоны дрем­лют на дне души, гото­вые в любой миг вырваться наружу. Их питает ощу­ще­ние своего “я” как един­ствен­ного центра, име­ю­щего цен­ность. Рас­тво­ре­ние “я” в стихии обще­ства, каза­лось бы, огра­ни­чи­вает бунт инди­ви­ду­ума, но при этом – ниве­ли­рует, сти­рает лич­ность. Выход из тупика был дан в биб­лей­ской запо­веди: “Воз­люби ближ­него, как самого себя”. Она при­зы­вает к борьбе против зве­ри­ных эго­цен­три­че­ских начал, за при­зна­ние цен­но­сти дру­гого “я”, к борьбе, кото­рая должна создать выс­шего чело­века, “новое тво­ре­ние”. Только любовь спо­собна побе­дить Сатану.

Пусть в окру­жа­ю­щем чело­века мире и в нем самом многое вос­стает против запо­веди о любви; силу для ее испол­не­ния люди найдут у Того, Кто Сам есть Любовь, Кто открылся в Еван­ге­лии Иисуса как мило­серд­ный Отец.

Под­лин­ная вера неот­де­лима от чело­веч­но­сти. Люди, кото­рые забы­вают об этом, похожи на стро­и­те­лей, соору­див­ших дом без фун­да­мента, прямо на песке. Такое здание обре­чено рух­нуть при первой же буре[102]..

Как основу нрав­ствен­но­сти Иисус сохра­нил пред­пи­са­ния Дека­лога. “Если хочешь войти в жизнь, соблю­дай запо­веди”, – гово­рил Он бога­тому юноше. Кроме того, Он одоб­рил прин­цип Гил­леля: “Не делай дру­гому того, что не любо тебе самому”, однако придал этому изре­че­нию отте­нок боль­шей актив­но­сти и дей­ствен­но­сти. “Во всем, как хотите, чтобы люди посту­пали с вами, так с ними посту­пайте и вы”[103]..

Еван­ге­лие далеко от нега­тив­ного мора­лизма с его фор­маль­ной схемой “доб­ро­де­тели”, кото­рая сво­дится к одним запре­там. Бла­жен­ный Авгу­стин писал: “Люби Бога, и тогда посту­пай, как хочешь”, то есть отно­ше­ние к людям должно орга­нично выте­кать из веры. Познав­ший Отца не может не любить и Его тво­ре­ние. Более того, Иисус прямо гово­рит: “То, что вы сде­лали одному из бра­тьев Моих мень­ших, — то сде­лали Мне”. Он будет судить не по “убеж­де­ниям” людей, а по их делам. Тот, кто служит ближ­нему, служит Богу, пусть даже он этого не осо­знает.

А как должны посту­пать уче­ники Хри­стовы, если стал­ки­ва­ются с про­ступ­ками других людей?

Многие иудей­ские учи­тели выска­зы­ва­лись против греха осуж­де­ния[104].. Иисус все­цело одоб­ряет это.

Ожидая про­ще­ния от Гос­пода, нужно учиться про­щать самому. Хорошо ли посту­пит тот чело­век, кото­рый, полу­чив от царя про­ще­ние боль­шого долга, сам ока­жется без­жа­лост­ным кре­ди­то­ром и бросит своего това­рища в дол­го­вую тюрьму?

При виде сла­бо­стей ближ­него мы должны не выно­сить ему при­го­вор, а состра­дать, памя­туя о соб­ствен­ной гре­хов­но­сти. “Не судите, – предо­сте­ре­гает Иисус, — чтобы и вы не были судимы, ибо каким судом судите и какою мерою мерите, так и отме­рено будет вам. Что ты смот­ришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не заме­ча­ешь?”[105]..

Фари­сеи при­выкли смот­реть свы­сока на “невежд в Законе”. Слово “ам-хаарец”, дере­вен­щина, было у них сино­ни­мом нече­стивца. С таким чело­ве­ком они не желали иметь ничего общего. Вместе с ним нельзя было молиться, сесть за стол и – даже накор­мить его в случае нужды. “Невежда не боится греха, ам-хаарец не может быть пра­вед­ным”, – гово­рили ученые[106].. Иисус в этом отно­ше­нии был полной их про­ти­во­по­лож­но­стью. Он скорее пред­по­чи­тал иметь дело с про­стыми людьми. Более того, все отвер­жен­ные, все парии обще­ства нахо­дили в Нем друга и заступ­ника. Мытари, кото­рых не при­зна­вали за людей, и улич­ные жен­щины нередко ока­зы­ва­лись в числе тех, кто окру­жал Его. Это шоки­ро­вало доб­ро­по­ря­доч­ных книж­ни­ков, кичив­шихся своей пра­вед­но­стью. Слыша их наре­ка­ния, Иисус гово­рил: “Не здо­ро­вым нужен врач, а боль­ным. Пой­дите и научи­тесь, что значит: “мило­сер­дия хочу, а не жертвы”. Я пришел при­звать не пра­вед­ных, но греш­ных”[107]..

Кто из вас без греха?
Кто из вас без греха?

Искрен­нее рас­ка­я­ние Хри­стос ставил выше успо­ко­ен­но­сти тех, кто считал себя угод­ным Богу. Одна­жды Он рас­ска­зал о двух людях, молив­шихся в храме. Один – бла­го­че­сти­вый фари­сей – бла­го­да­рил Бога за то, что он “не таков, как прочие люди”, часто постится, жерт­вует на Храм и непо­хож на “этого мытаря”. А мытарь стоял вдали, не смея под­нять глаз, бил себя в грудь и сокру­шенно повто­рял: “Боже, будь мило­стив ко мне, греш­нику!” “Говорю вам, — заклю­чил Иисус притчу, – этот пришел в дом свой оправ­дан­ным, а не тот. Ибо всякий воз­но­ся­щий себя, смирен будет, а сми­ря­ю­щий себя, воз­не­сен будет”[108]..

Впро­чем, рас­ка­я­ние не должно огра­ни­чи­ваться только сло­вами. Неда­ром Иоанн Кре­сти­тель гово­рил о “плодах пока­я­ния”. И снова Иисус при­во­дит пример из повсе­днев­ной жизни: «У чело­века было двое детей, и он, подойдя к пер­вому, сказал: “Дитя мое, иди сего­дня рабо­тай в вино­град­нике”. Он же отве­тил: “Иду, гос­по­дин” – и не пошел. И, подойдя ко вто­рому, он сказал то же. И тот отве­тил: “Не хочу”, а после рас­ка­ялся и пошел. Кто из двух испол­нил волю отца?»[109].

Когда Иисус посе­тил дом Матфея, где собра­лись его това­рищи, мытари, это вызвало взрыв него­до­ва­ния. На Учи­теля посы­па­лись упреки. Как может Он делить тра­пезу с подоб­ными лич­но­стями? Однако Иисус еще раз напом­нил, что всякая душа заслу­жи­вает заботы и состра­да­ния. Забы­ва­ю­щие об этом похожи на стар­шего брата из притчи о блуд­ном сыне, кото­рый не радо­вался воз­вра­тив­ше­муся ски­тальцу.

При­бли­жая к Себе греш­ни­ков, Хри­стос хотел про­бу­дить в них рас­ка­я­ние и жажду новой жизни. Нередко Его доб­рота и дове­рие совер­шали под­лин­ные чудеса.

Как-то раз Учи­тель про­хо­дил через Иери­хон. У ворот города Его встре­чало мно­же­ство народа. Каж­дому хоте­лось, чтобы Иисус оста­но­вился в его доме. Один из иери­хон­цев, по имени Закхей, “началь­ник мыта­рей”, пытался про­тис­нуться через толпу, наде­ясь хотя бы одним глазом взгля­нуть на Учи­теля, но малень­кий рост мешал ему. Тогда, забыв о при­ли­чиях, он забе­жал вперед и взо­брался на дерево, мимо кото­рого должен был пройти Гос­подь.

Иисус дей­стви­тельно при­бли­зился к этому месту и, подняв глаза, заме­тил чело­вечка, сидев­шего на смо­ков­нице. “Закхей, – неожи­данно сказал Иисус, — спу­стись скорее! Сего­дня Мне надо быть у тебя”.

Не помня себя от радо­сти, мытарь побе­жал домой встре­чать Гос­пода, а окру­жа­ю­щие стали роп­тать: “Он оста­но­вился у такого греш­ного чело­века!”

Но шаг Учи­теля возы­мел дей­ствие.

- Гос­поди, – сказал Закхей, встре­чая Его, – поло­вину того, что имею, я даю нищим, а если что у кого непра­ведно выну­дил, воз­мещу вчет­веро.

- Ныне пришло спа­се­ние дому сему, – отве­тил Хри­стос, – потому что и он сын Авра­амов. Ибо Сын Чело­ве­че­ский пришел взыс­кать и спасти погиб­шее[110].

В Капер­на­уме некий фари­сей Симон при­гла­сил Иисуса к себе. Во время обеда в ком­нату вошла жен­щина, извест­ная в округе своим рас­пут­ным обра­зом жизни. В руках ее был але­баст­ро­вый сосуд с дра­го­цен­ным бла­го­во­нием; став молча подле Учи­теля, она запла­кала, потом при­пала к Его ногам, орошая их миром и выти­рая рас­пу­щен­ными воло­сами. Слы­шала ли она слова Иисуса о про­ще­нии греш­ни­ков? Хотела ли отбла­го­да­рить Его за мило­сер­дие к падшим? Но сцена эта непри­ятно пора­зила хозя­ина. “Если бы Он был пророк, – брезг­ливо поду­мал фари­сей, – то знал бы, какого сорта жен­щина при­ка­са­ется к Нему”. Между тем Иисус проник в его мысли.

- Симон, Я имею нечто ска­зать тебе.

- Скажи, Учи­тель.

- У неко­его заи­мо­давца было два долж­ника: один должен был пять­сот дина­риев, а другой пять­де­сят. Так как им нечем было запла­тить, он про­стил обоим. Кто же из них больше воз­лю­бит его?

- Пола­гаю, что тот, кому он больше про­стил.

- Ты пра­вильно рас­су­дил, – отве­тил Иисус и пояс­нил, для чего привел эту притчу. Он указал на раз­ницу между Симо­ном, кото­рый считал себя без­упреч­ным и для кото­рого беседа с Иису­сом была лишь пово­дом поспо­рить, и жен­щи­ной, созна­ю­щей свое паде­ние. Она потя­ну­лась к Тому, Кто может про­стить ее и спасти от преж­ней жизни.

Когда же Хри­стос прямо обра­тился к блуд­нице со сло­вами: “Про­щены твои грехи” – все при­сут­ству­ю­щие воз­му­ти­лись еще больше. Стран­ный Пророк задал им новую загадку. Разве может отпус­кать грехи кто-нибудь, кроме Бога? Откуда у этого Наза­ря­нина право гово­рить с такой вла­стью?[111]

Но они пришли бы в еще боль­шее него­до­ва­ние, если бы услы­шали, как тол­кует Иисус свя­щен­ные запо­веди Закона.

Старое и новое

Многие поко­ле­ния иудей­ских бого­сло­вов пыта­лись точно опре­де­лить число запо­ве­дей, содер­жа­щихся в Торе, а неко­то­рые из них пола­гали, что есть запо­веди, кото­рые выра­жают самую основу веры[112]. Поэтому один из книж­ни­ков решил узнать мнение Иисуса и тем самым полу­чить ясное пред­став­ле­ние о взгля­дах гали­лей­ского Настав­ника.

- Учи­тель, – спро­сил он, – какая запо­ведь первая из всех?

- Первая есть, – отве­тил Хри­стос, – “Слушай, Изра­иль! Гос­подь Бог наш есть Бог единый, и воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим, и всею душою твоею, и всем разу­мом твоим, и всею кре­по­стью твоею”*. И вот вторая: “Воз­люби ближ­него твоего, как самого себя”. Нет другой запо­веди, боль­шей этих. На этих двух запо­ве­дях дер­жатся Закон и Про­роки**.

- Пре­красно, Учи­тель, – вынуж­ден был согла­ситься книж­ник. – Истинно Ты сказал, что Он един и нет дру­гого, кроме Него; и любить Его всем серд­цем, и всем разу­ме­нием, и всею кре­по­стью, и любить ближ­него, как самого себя, больше всех все­со­жже­ний и жертв[113].

Отве­чая книж­нику, Хри­стос опре­де­лил Свое отно­ше­ние к древ­нему Мои­се­еву Закону, и из Его слов ста­но­вится понят­ным, почему Он хотел сохра­нить его. Когда речь захо­дила о Писа­нии, Иисус гово­рил прямо:

Не поду­майте, что Я пришел упразд­нить Закон или Про­ро­ков;

Я пришел не упразд­нить, но испол­нить*.
Ибо истинно говорю вам:
пока не прой­дут небо и земля,
ни одна иота или ни одна черта не прой­дет в Законе,
пока все не сбу­дется…
Если ваша пра­вед­ность не будет
больше пра­вед­но­сти книж­ни­ков и фари­сеев,
не вой­дете в Цар­ство Небес­ное[114].

Таким обра­зом, Хри­стос учил о Библии как о боже­ствен­ном Откро­ве­нии и при­зна­вал необ­хо­ди­мость живого цер­ков­ного пре­да­ния, кото­рое рас­кры­вало бы ее смысл. Именно поэтому Он гово­рил народу о фари­сеях: “Все, что они скажут вам, испол­няйте”. Но если книж­ники часто при­бав­ляли к Закону сотни мелоч­ных правил, то Иисус воз­вра­щал Ветхий Завет к его исто­кам, к Десяти запо­ве­дям Синая, к под­лин­ному Мои­се­еву насле­дию, сохра­нен­ному про­ро­ками. Притом Он отно­сился бережно и к внеш­ним пред­пи­са­ниям, не желая соблаз­нять “малых сих” и поры­вать с тра­ди­цией. “Никто, – заме­чал Иисус, – испив ста­рого (вина), не захо­чет моло­дого, ибо гово­рит: старое лучше”[115]. Тем не менее, толкуя Тору, Он пере­но­сил центр тяже­сти из сферы цере­мо­ний в область духовно-нрав­ствен­ную. Более того, Он углуб­лял и допол­нял эти­че­ские тре­бо­ва­ния Закона.

Если Закон вос­пре­щал убий­ство, то Иисус при­зы­вает изго­нять из сердца нена­висть – корень пре­ступ­ле­ния. Если Закон осуж­дал нару­ше­ние вер­но­сти брака, то Иисус гово­рит об опас­но­сти пороч­ных чувств. Если Закон тре­бо­вал соблю­де­ния клятвы, то Иисус вообще счи­тает ее излиш­ней:

Да будет же слово ваше
“да – да”, “нет – нет”,
а что сверх этого – от лука­вого[116].

В язы­че­ских кодек­сах кара часто была более тяжкой, чем само пре­ступ­ле­ние. Ветхий Завет поло­жил в основу закон спра­вед­ли­во­сти: “Око за око – зуб за зуб”. Иисус отде­ляет уго­лов­ное право от нрав­ствен­но­сти, где дей­ствуют иные прин­ципы. Людям свой­ственно нена­ви­деть врагов, но дети Божии должны побеж­дать зло добром. Им сле­дует бороться с мсти­тель­ными чув­ствами. Мало того, они должны желать добра своим обид­чи­кам. Это высший подвиг и про­яв­ле­ние под­лин­ной силы духа, упо­доб­ле­ние Самому Творцу.

Любите врагов ваших
и моли­тесь за гоня­щих вас,
чтобы стать вам сынами Отца вашего, Кото­рый на небе­сах,
потому что солнце Свое Он воз­во­дит над злыми и доб­рыми
и изли­вает дождь на пра­вед­ных и непра­вед­ных.
Ибо, если воз­лю­бите любя­щих вас, какая вам награда?
Не то же ли самое делают и мытари?
И если при­вет­ству­ете только бра­тьев ваших,
что осо­бен­ного дела­ете?
Не то же ли самое делают и языч­ники?
Итак, будьте совер­шенны,
как совер­шен Отец ваш Небес­ный[117].

Вот – захва­ты­ва­ю­щая дух высота, куда Хри­стос при­зы­вает чело­века.

Закон считал “ближ­ним” только сопле­мен­ника и еди­но­верца. Но Хри­стос не огра­ни­чи­вает это поня­тие столь узкими пре­де­лами. Когда один книж­ник спро­сил Его: “Кто мой ближ­ний?”, вместо ответа Он рас­ска­зал об иудее, кото­рый попал одна­жды в руки гра­би­те­лей. Осла­бев от ран, лежал он у дороги и с горе­чью видел, как свя­щен­ник и хра­мо­вый слу­жи­тель рав­но­душно прошли мимо него. Меньше всего он ожидал сочув­ствия от сама­ря­нина, ехав­шего вслед за ними. Мог ли этот ино­пле­мен­ник и еретик ока­заться лучше жреца и левита? Однако тот оста­но­вился и, не спра­ши­вая ни о чем, помог постра­дав­шему: пере­вя­зал его раны, довез на своем муле до гости­ницы и запла­тил за него вперед.

- Кто из этих троих, – спро­сил Иисус книж­ника, – дума­ется тебе, ока­зался ближ­ним попав­шему в руки раз­бой­ни­ков?

- Сотво­рив­ший ему милость, – не мог не при­знать тот.

- Иди и ты посту­пай так же.

Хри­стос заста­вил его самого прийти к мысли, что “братом” и “ближ­ним” может быть любой чело­век[118].

Он посте­пенно при­учал Своих после­до­ва­те­лей и к новому, непри­выч­ному для них взгляду на языч­ни­ков. Так, Он не скрыл Своей радо­сти, узнав об элли­нах, кото­рые искали с Ним беседы, а нака­нуне Своих стра­да­ний Хри­стос скажет, что Его Еван­ге­лие должно быть “про­по­ве­дано во сви­де­тель­ство всем наро­дам”.

Когда рим­ля­нин, офицер капер­на­ум­ского гар­ни­зона, прося Иисуса исце­лить его слугу, сказал, что доста­точно лишь одного Его слова, Хри­стос заме­тил: “Я и в Изра­иле не нашел такой веры”, а потом доба­вил: “Говорю вам, что многие придут с Востока и Запада и воз­ля­гут с Авра­амом, Иса­а­ком и Иако­вом в Цар­стве Небес­ном, сыны же Цар­ства низ­верг­нуты будут во тьму внеш­нюю”[119]. Эти слова зву­чали как вызов тем, кто считал только изра­иль­тян достой­ными любви Божией.

Непри­я­тие “чужа­ков”, в какие бы одежды оно ни ряди­лось, есть инстинкт, кото­рый пре­одо­ле­ва­ется людьми с вели­чай­шим трудом. Еван­ге­лие же недву­смыс­ленно при­зы­вает бороться с наци­о­наль­ной исклю­чи­тель­но­стью и тем самым про­дол­жает про­по­ведь Амоса, Исайи и Иоанна Кре­сти­теля.

Выдви­гая на первое место духов­ную сущ­ность Закона, Хри­стос вернул пер­во­на­чаль­ный смысл и пред­пи­са­нию о суб­боте.

Чело­век наших дней не всегда может оце­нить зна­че­ние этой запо­веди. При­вык­нув к уста­нов­лен­ным дням отдыха, мы забы­ваем, чем была для древ­них суб­бота. Она не поз­во­ляла повсе­днев­ным забо­там захлест­нуть душу, предо­став­ляя время для молитвы и раз­мыш­ле­ния; она давала пере­рыв в труде всем: и сво­бод­ным, и рабам, и даже домаш­ним живот­ным.

Однако была здесь и обо­рот­ная сто­рона. Многие набож­ные люди, храня свя­тость “седь­мого дня”, стали при­да­вать ему пре­уве­ли­чен­ное зна­че­ние.

Во время Мак­ка­вей­ской войны группа повстан­цев пред­по­чла уме­реть, “не бросив камня”, чем сра­жаться в суб­боту, и была пого­ловно истреб­лена. Тогда вдох­но­ви­тель борьбы за веру свя­щен­ник Мат­та­фия решил дей­ство­вать иначе. “Будем биться в суб­боту”, – сказал он. И среди фари­сеев не раз зву­чали голоса про­те­ста против утри­ро­ва­ния зако­нов о покое. “Суб­бота вру­чена вам, а не вы – суб­боте”, – гово­рил один из них[120]. И все же устав­ные запреты про­дол­жали расти, затем­няя цель бла­го­сло­вен­ного Божи­его дара. Педанты бук­вально пара­ли­зо­вали жизнь в суб­боту. Осо­бенно усерд­ство­вали ессеи. Они счи­тали, напри­мер, что если чело­век или живот­ное упали в яму в суб­боту, вытас­ки­вать их можно только на другой день[121].

Хри­стос видел в подоб­ных взгля­дах иска­же­ние духа Мои­се­е­вой запо­веди. “Суб­бота созданадля чело­века, а не чело­век для суб­боты”, – гово­рил Он.

Одна­жды в суб­боту уче­ники Иису­совы, про­го­ло­дав­шись, стали сры­вать коло­сья, пере­ти­рать их и есть зерна. Фари­сеи сочли это раз­но­вид­но­стью молотьбы и спро­сили: “Почему уче­ники Твои нару­шают суб­боту?” Тогда Учи­тель напом­нил им, что и Давид, когда остался со своей дру­жи­ной без пищи, взял жерт­вен­ные хлебы, а ведь их пола­га­лось есть только свя­щен­ни­кам. Царь посту­пил пра­вильно, потому что чело­ве­че­ская нужда важнее обря­до­вых запре­тов[122].

Несколько раз Иисус совер­шал исце­ле­ния в суб­боту и тем вызвал про­те­сты закон­ни­ков. Они стали при­стально сле­дить за Ним, чтобы пуб­лично бро­сить Ему упрек в неува­же­нии к Закону. Напрасно Он ссы­лался на то, что и неко­то­рые важные обряды в суб­боту не отме­ня­ются, напрасно объ­яс­нял им, что помощь людям всегда есть дело Божие. Он спра­ши­вал фари­сеев: “Разве кто из вас, у кого сын или вол упадет в коло­дец, не выта­щит его в день суб­бот­ний?”[123]. Они не могли найти убе­ди­тель­ных воз­ра­же­ний, однако стояли на своем.

Иногда Иисус наме­ренно вызы­вал бого­сло­вов на спор. В сина­гогу пришел чело­век с пара­ли­зо­ван­ной рукой, наде­ясь полу­чить исце­ле­ние от Учи­теля. Был празд­нич­ный день, и рев­ни­тели Закона ждали: как посту­пит Наза­ря­нин? Он же велел боль­ному выйти на сере­дину и задал при­сут­ство­вав­шим вопрос: “Доз­во­ля­ется ли в суб­боту делать добро или зло? Спасти жизнь или погу­бить?”. «Они, – пишет еван­ге­лист Марк, – мол­чали. И, обведя их гнев­ным взором, скорбя об огру­бе­нии сердец их, гово­рит чело­веку: “Про­тяни руку твою!” И он про­тя­нул, и вос­ста­но­ви­лась рука его. И, выйдя, фари­сеи тотчас же вместе с иро­ди­а­нами вынесли против Него реше­ние, чтобы погу­бить Его»[124].

Наи­боль­шее него­до­ва­ние вызы­вали слова Иисуса: “Сын Чело­ве­че­ский – гос­по­дин и суб­боты”. Из них сле­до­вало, что Ему при­над­ле­жит власть судить о Законе.

Может пока­заться, будто Иисус, посту­пая так, пося­гал на цер­ков­ную тра­ди­цию и исклю­чал для пра­во­вер­ных всякую воз­мож­ность при­нять Его учение. На самом же деле основы этой тра­ди­ции не были нару­шены Хри­стом. Ветхий Завет при­зна­вал авто­ри­тет лич­ного Откро­ве­ния. Все про­роки учили именно в силу такого исклю­чи­тель­ного дара и послан­ни­че­ства[125]. Наступ­ле­ние эры книж­ни­ков не озна­чало, что пре­кра­ти­лось дей­ствие Духа Божия. Поэтому-то в Тал­муде такое огром­ное зна­че­ние при­да­ва­лось мне­ниям отдель­ных учи­те­лей. Нередко их выска­зы­ва­ния ста­ви­лись наравне с Торой и даже выше ее. Согласно Тосефте*, допус­ка­лось, чтобы раввин отме­нял часть поста­нов­ле­ний Закона[126].

Сле­до­ва­тельно, про­по­ведь Христа не шла враз­рез с прин­ци­пами вет­хо­за­вет­ного учи­тель­ства даже тогда, когда Он прямо наста­и­вал на отказе от неко­то­рых правил Торы. В част­но­сти, это каса­лось риту­аль­ных огра­ни­че­ний в пище. Эти законы были вве­дены в древ­но­сти для отде­ле­ния вет­хо­за­вет­ной Церкви от ино­вер­цев. Но с каждым поко­ле­нием они ослож­ня­лись, став под конец труд­но­вы­пол­ни­мой систе­мой табу[127].

Хотя деле­ние пищи на “чистую” и “нечи­стую” исхо­дило из Библии, Иисус со всей реши­тель­но­стью объ­явил его уста­рев­шим. “Нечи­стыми” могут быть только мысли, побуж­де­ния и поступки людей.

Слу­шайте и разу­мейте:
не то, что входит в уста чело­века,
осквер­няет чело­века,
а то, что исхо­дит из уст…
Ибо из сердца исхо­дят злые мысли,
убий­ства, пре­лю­бо­де­я­ния,
блу­до­де­я­ния, кражи, лже­сви­де­тель­ства и хулы.
Это осквер­няет чело­века[128].

Столь ясно выра­жен­ная мысль ока­за­лась непо­силь­ной даже для людей, ближе всех сто­яв­ших к Иисусу. Много лет спустя Петр все еще испы­ты­вал страх перед нару­ше­нием зако­нов о “нечи­стой пище”[129].

Так же мало зна­че­ния Иисус при­да­вал риту­аль­ному мытью рук, кото­рое счи­та­лось обя­за­тель­ным у набож­ных иудеев. Что каса­ется постов, то Он хотел, чтобы люди не ста­вили их себе в заслугу. В древ­ней­шие вре­мена пост был знаком скорби, но в еван­гель­скую эпоху его рас­смат­ри­вали как при­знак бла­го­че­стия.

Уче­ни­кам Кре­сти­теля каза­лось стран­ным, что Иисус не застав­лял Своих после­до­ва­те­лей соблю­дать посты, как это делал их настав­ник. “Могут ли сыны чер­тога брач­ного поститься, когда с ними жених?” – воз­ра­жал им Иисус. Ведь аскеза есть сред­ство, а не цель; цель – это бли­зость к Богу. Те же, кто нахо­дится рядом с Сыном Чело­ве­че­ским, достигли ее, и поэтому пост им не нужен. Впро­чем, Он не пори­цал аскезы и Сам постился, когда жил в пустыне. Знал Он, что и для уче­ни­ков Его насту­пят труд­ные дни, когда пост станет им необ­хо­дим[130].

Так в тол­ко­ва­нии Вет­хого Завета про­сту­пали кон­туры Нового. В свете Еван­ге­лия блед­нели и теряли зна­че­ние многие старые пра­вила и обряды. Они отжи­вали свой век, хотя закон­ники всеми силами про­ти­ви­лись этому, отож­деств­ляя Истину с рели­ги­озно-наци­о­наль­ным строем одного народа. “Никто, – гово­рил Иисус, — не ставит заплату из новой ткани на ветхой одежде. При­ши­тый кусок ее разо­рвет, и дыра будет хуже. И не нали­вают вино моло­дое в мехи ветхие, иначе про­ры­ва­ются мехи, и вино выте­кает, и мехи про­па­дают; но нали­вают вино моло­дое в мехи новые, и сохра­ня­ется то и другое”[131].

Старое не отбра­сы­ва­ется пол­но­стью, но рядом с ним воз­во­дится иное здание, кото­рому преж­нее служит лишь пред­две­рием. Иисус не лишает рели­гию формы, но всегда ука­зы­вает на пер­вен­ство любви, веры, внут­рен­него духов­ного устро­е­ния.

Был еще один пункт, в кото­ром Еван­ге­лие про­ти­во­по­став­ля­лось Вет­хому Завету. Закон при­зна­вал за мужем право остав­лять жену по любому, порой самому ничтож­ному поводу. Это было отра­же­нием пат­ри­ар­халь­ного права, царив­шего на Востоке. Хотя в Библии высоко ста­ви­лись любовь и жен­ская честь, а мать окру­жа­лась почи­та­нием, поло­же­ние жен­щины, согласно Закону, немно­гим отли­ча­лось от при­ня­того в других стра­нах. Муж име­но­вался “баал”, гос­по­дин; жена была почти его соб­ствен­но­стью, наряду со слу­гами и домаш­ним иму­ще­ством. Этим объ­яс­ня­ется пара­граф Закона, облег­ча­ю­щий мужу рас­тор­же­ние брака.

Книж­ники, дога­ды­ва­ясь, что Иисус смот­рит на развод иначе, вовлекли Его в дис­кус­сию. Ответ Учи­теля касался бы не только Закона, но и поли­тики, поскольку заде­вал самого тет­рарха. Антипа оста­вил свою жену, чтобы жениться на Иро­ди­аде. Иоанн Кре­сти­тель постра­дал именно за то, что осудил посту­пок пра­ви­теля.

Иисус в кате­го­ри­че­ской форме отверг мысль, будто Мои­сеев Закон одоб­ряет развод. По Его словам, Моисей в данном случае сделал уступку “жесто­ко­сер­дию” людей*.

Иисус начер­тал перед Своими слу­ша­те­лями идеал брака. Брак уста­нов­лен Твор­цом и, вопреки ходя­чему мнению, не явля­ется лишь слу­жеб­ным сред­ством для рож­де­ния детей. Когда “двое ста­но­вятся одной плотью”*, это есть чудо, боже­ствен­ный дар, кото­рым обла­дают только люди. “Что Бог соче­тал, того чело­век да не раз­лу­чает”. Супру­же­ское един­ство может быть раз­ру­шено лишь невер­но­стью.

Этот прин­цип даже уче­ни­кам пока­зался невы­пол­ни­мым. В таком случае вообще лучше не жениться, решили они. “Не все вме­щают слово это, но кому дано”, — отве­тил Иисус. Как и Моисей, Он видел несо­вер­шен­ство и сла­бость чело­века, однако не наме­рен был ради этого сни­жать идеал. Допус­кал Он и без­бра­чие, кото­рое рас­смат­ри­вал как особое при­зва­ние[132]. В то же время многие из Его апо­сто­лов, в част­но­сти Петр и Филипп, были женаты. Первые хри­сти­ане име­но­вали семью “домаш­ней Цер­ко­вью”. Сам Хри­стос отка­зался от брака не для того, чтобы уни­зить его, а прежде всего потому, что цели­ком при­над­ле­жал Отцу и Своему послан­ни­че­ству. Его любовь обни­мала каж­дого чело­века.

Самарянка
Сама­рянка

Новое отно­ше­ние к жен­щине Хри­стос утвер­дил еще в самом начале Своего слу­же­ния.

Идя в Гали­лею из Иеру­са­лима, Он про­хо­дил через земли сама­рян[133]. Зной­ным пол­днем, уто­мив­шись после пути, Иисус сел отдох­нуть у ста­рого колодца, из кото­рого мест­ные жители с неза­па­мят­ных времен брали воду. Уче­ники, оста­вив Его, отпра­ви­лись раз­до­быть пищи.

В их отсут­ствие к источ­нику подо­шла сама­рянка с кув­ши­ном. Она очень уди­ви­лась, когда Стран­ник попро­сил у нее напиться. Ведь иудеи, подобно нынеш­ним ста­ро­об­ряд­цам, счи­тали недо­пу­сти­мым поль­зо­ваться одним сосу­дом с ино­вер­ными. В ответ Незна­ко­мец сказал, что Сам может дать ей “живой воды”, напив­шись кото­рой она не будет больше испы­ты­вать жажды.

Про­сто­душ­ная жен­щина поняла эти слова бук­вально.

- Гос­по­дин, – ска­зала она, – дай мне этой воды, чтобы мне не жаж­дать и не при­хо­дить сюда чер­пать.

- Иди, позови мужа твоего и при­ходи сюда.

- У меня нет мужа.

- Хорошо ты ска­зала: “у меня нет мужа”, ибо было у тебя пять мужей и тот, кото­рый у тебя теперь, тебе не муж. Это ты правду ска­зала.

Сама­рянка поняла, что Собе­сед­нику открыта печаль­ная повесть ее жизни. Ей тут же пришло в голову задать Ему вопрос о старой распре между сама­ря­нами и иуде­ями.

- Гос­по­дин, вижу, что Ты пророк. Отцы наши на этой горе покло­ня­лись Богу, а вы гово­рите, что в Иеру­са­лиме то место, где должно покло­няться*.

- Верь Мне, жен­щина, что при­хо­дит час, когда не на этой горе и не в Иеру­са­лиме будете покло­няться Отцу. Вы покло­ня­е­тесь тому, чего не знаете, мы покло­ня­емся тому, что знаем; ибо спа­се­ние от иудеев. Но при­хо­дит час, и теперь есть, когда истин­ные поклон­ники будут покло­няться Отцу в духе и истине, ибо и Отец ищет, чтобы такими были покло­ня­ю­щи­еся Ему. Бог есть Дух, и покло­ня­ю­щи­еся Ему должны покло­няться в духе и истине.

- Знаю, что Мессия грядет, – отве­тила она. – Когда придет Он, то воз­ве­стит нам все.

- Это Я, гово­ря­щий с тобою, – сказал Иисус…

В этот момент к колодцу подо­шли уче­ники. Их пора­зило, что Учи­тель бесе­дует с сама­рян­кой. Она же, взвол­но­ван­ная, поспе­шила в город, чтобы рас­ска­зать о встрече сопле­мен­ни­кам.

- Равви, ешь! – пред­ло­жили уче­ники.

- У Меня есть пища, кото­рую вы не знаете.

Они пере­гля­ну­лись. Кто мог накор­мить Его в этом него­сте­при­им­ном месте? Но еще больше уди­ви­лись они, узнав, что не им, а этой про­стой жен­щине, к тому же блуд­нице и ере­тичке, Он впер­вые прямо сказал о Себе как о Мессии и посвя­тил ее в сущ­ность вечной рели­гии духа…

Магдала
Маг­дала

Для Сократа жен­щина была лишь тупым назой­ли­вым суще­ством, а Будда не раз­ре­шал своим после­до­ва­те­лям даже смот­реть на женщин. В дохри­сти­ан­ском мире жен­щины чаще всего оста­ва­лись мол­ча­ли­выми рабы­нями, жизнь кото­рых была огра­ни­чена изну­ри­тель­ным трудом и домаш­ними забо­тами. Не слу­чайно в одной из иудей­ских молитв были слова: “Бла­го­дарю Тебя, Боже, что Ты не создал меня жен­щи­ной…”.

Хри­стос воз­вра­щает жен­щине отня­тое у нее чело­ве­че­ское досто­ин­ство и право иметь духов­ные запросы. Отныне ее место не только у семей­ного очага. Поэтому среди бли­жай­ших после­до­ва­те­лей Иисуса мы видим немало учениц, пре­иму­ще­ственно гали­ле­я­нок. Еван­ге­лия сохра­нили имена неко­то­рых из них: это Мария из Маг­далы, кото­рую Гос­подь исце­лил от “семи бесов”; мать Иоанна и Иакова – Сало­мея; сестра Девы Марии – Мария Клео­пова; Сусанна; Иоанна – жена Хузы, домо­пра­ви­теля Антипы[134]. Самые состо­я­тель­ные из них ока­зы­вали под­держку малень­кой общине.

Мария Магдалина
Мария Маг­да­лина

Однако Иисус не хотел, чтобы их роль огра­ни­чи­ва­лась этим.

При посе­ще­нии Иеру­са­лима Он сбли­зился с семьей неко­его Эле­азара, или Лазаря, кото­рый жил близ города в поселке Вифа­ния с сест­рами Марфой и Марией. Учи­тель любил их дом, под кровом кото­рого нередко нахо­дил отдых. Одна­жды, когда Он пришел к ним, Марфа начала хло­по­тать об уго­ще­нии, а Мария села у ног Учи­теля, чтобы слу­шать Его слова. Видя это, стар­шая сестра обра­ти­лась к Нему:

- Гос­по­дин, Тебе дела нет, что сестра меня одну оста­вила слу­жить? Скажи ей, чтобы она мне помогла.

- Марфа, Марфа, – отве­тил Иисус, – забо­тишься ты и бес­по­ко­ишься о многом, а одно только нужно. Мария же благую долю избрала, кото­рая не отни­мется от нее[135].

Марфа приняла в дом свой
Марфа при­няла в дом свой

Поучи­тельно, что даже про­тив­ники Иисуса, хотя и видели Его в окру­же­нии женщин, не осме­ли­ва­лись кле­ве­тать на Него. Это одна из пора­зи­тель­ных черт еван­гель­ской исто­рии. “Тот, Кто одна­жды поко­рит ветер и море, – пишет Фран­суа Мориак, – обла­дал вла­стью воца­рять вели­кий покой в серд­цах… Он усми­рял начи­на­ю­щи­еся сер­деч­ные бури, ибо иначе в Нем покло­ня­лись бы не Сыну Божию, а чело­веку среди людей”[136].

Впо­след­ствии, когда настал час испы­та­ния, первые жен­щины-хри­сти­анки не поки­нули Гос­пода, как прочие уче­ники. Они были на Гол­гофе в момент Его смерти, про­во­дили Учи­теля до места погре­бе­ния, и им первым была открыта пас­халь­ная тайна…

У Марии и Марфы
У Марии и Марфы

Еван­ге­лие раз­ру­шило пре­грады, издавна раз­де­ляв­шие людей. Тем, кто соблю­дал обряды Закона и кто не знал их, иудеям и чуже­зем­цам, муж­чи­нам и жен­щи­нам — каж­дому оно откры­вало дорогу в Цар­ство Хри­стово, где ста­но­ви­лась вто­ро­сте­пен­ной при­над­леж­ность к нации, сосло­вию, полу, воз­расту. Созер­цая это чудо, апо­стол Павел вос­кли­цал: “Здесь нет эллина и иудея, нет обре­за­ния и необ­ре­за­ния, вар­вара, скифа, раба, сво­бод­ного, но все и во всех – Хри­стос!”[137].

Земная жизнь и жизнь вечная

Уве­рен­ность в том, что суще­ствует иная жизнь, кото­рая про­дол­жа­ется и после рас­пада тела, была свой­ственна людям с глу­бо­кой древ­но­сти. Такие мыс­ли­тели, как Платон и Поси­до­ний, впер­вые дали этому взгляду фило­соф­ское обос­но­ва­ние. Они утвер­ждали, что наш земной путь есть лишь пре­лю­дия веч­но­сти. Платон даже назы­вал умение гото­виться к смерти глав­ной доб­ро­де­те­лью муд­реца[138].

Вет­хо­за­вет­ная рели­гия в этом смысле пред­став­ляла собой исклю­че­ние. Очень долго она не нахо­дила ответа на вопрос о посмерт­ной участи чело­века. В резуль­тате иудеи вынуж­дены были заим­ство­вать поня­тие о загроб­ном мире у других наро­дов. Хал­деям и гоме­ров­ским грекам он рисо­вался в виде под­зем­ной обла­сти, где тени умер­ших влачат полу­сон­ное суще­ство­ва­ние. По этому образцу в Ветхом Завете было создано пред­став­ле­ние о Шеоле, Пре­ис­под­ней. Насто­я­щее же “про­дол­же­ние жизни” видели глав­ным обра­зом в потом­ках[139].

До тех пор, пока лич­ность еще не отде­ляла себя от целого, от пле­мени, чело­век мог мириться с идеей родо­вого бес­смер­тия. Но с углуб­ле­нием инди­ви­ду­аль­ного созна­ния она стала вызы­вать про­тест. Вопль Иова – потря­са­ю­щее сви­де­тель­ство о рели­ги­оз­ном кри­зисе, через кото­рый при­шлось пройти Изра­илю. Пра­вед­ники стра­дают, а злые тор­же­ствуют. Где же искать правду Божию? Только в поту­сто­рон­нем? Но этого соблазна Ветхий Завет избе­жал. Отка­заться от веры в спра­вед­ли­вость и бла­гость Сущего было тоже немыс­лимо. Значит, благая воля Творца должна быть неис­по­ве­ди­мым обра­зом явлена здесь, на земле…

Таково было состо­я­ние умов в Изра­иле, когда около IV века до н.э. он в первый раз услы­шал бла­го­ве­стие о вечной жизни. Но не “бес­смер­тие души” откры­лось ему, а гря­ду­щее воз­рож­де­ние, вос­кре­се­ние цело­куп­ного чело­века, когда и дух, и плоть, и все тво­ре­ние Божие смогут стать при­част­ными веч­но­сти[140].

Иудей­ские бого­словы осво­и­лись со столь новым для них пред­став­ле­нием не сразу. Автор Эккле­си­а­ста и Иисус, сын Сира­хов, так и не смогли при­нять его. Только во II веке до н.э. оно пре­вра­ти­лось в догмат иуда­изма, состав­ную часть его цер­ков­ного пре­да­ния. Впро­чем, сад­ду­кеи реши­тельно отка­за­лись пере­осмыс­лить взгляд на посмер­тие и сохра­нили преж­нее поня­тие о Шеоле.

Иисус Хри­стос пол­но­стью под­твер­дил веру в вос­кре­се­ние из мерт­вых. Однако, посто­янно ука­зы­вая на реаль­ность “буду­щего века” и на победу Бога над тле­нием, Он не про­по­ве­до­вал спи­ри­ту­а­лизма, для кото­рого земная жизнь – при­зрак.

Еван­ге­лие учит не только о поту­сто­рон­нем, а и о том, как нам должно жить сего­дня.

Бес­смер­тие, вос­кре­се­ние, Цар­ство Божие неот­де­лимы от того, что совер­ша­ется в этом мире. Если чело­век станет пре­не­бре­гать своим земным слу­же­нием, это будет изме­ной его при­зва­нию. С другой сто­роны, тех, кто все силы отдает только мате­ри­аль­ному, ждет неми­ну­е­мая ката­строфа.

Жизнь коротка. В любой момент от нас могут потре­бо­вать отчета. Чтобы напом­нить об этом, Иисус рас­ска­зал притчу о богаче, кото­рый помыш­лял лишь о том, чтобы в его жит­ни­цах было больше зерна. Одна­жды, в уро­жай­ный год, он заду­мал постро­ить себе новые амбары, но именно тогда пробил его смерт­ный час, и все хло­поты пошли прахом. “Таков, – заклю­чает Иисус, – соби­ра­ю­щий сокро­вища себе, а не в Бога бога­те­ю­щий”[141].

Алч­ность, погоня за зем­ными бла­гами делает чело­века ущерб­ным; забы­вая о нетлен­ных сокро­ви­щах духа, он обво­ро­вы­вает себя. Нет ничего страш­нее этой сле­поты.

Горе вам, бога­тые… Горе вам, пре­сы­щен­ные ныне!..
Горе вам, сме­ю­щи­еся ныне! Ибо вос­пла­чете и возры­да­ете…
Не соби­райте себе сокро­вищ на земле,
где моль и тля раз­ру­шают
и где воры под­ка­пы­вают и крадут,
но соби­райте себе сокро­вища на небе,
где ни моль, ни тля не раз­ру­шают
и где воры не под­ка­пы­вают и не крадут;
ибо, где сокро­вище твое, там будет и сердце твое[142].

Хри­стос при­зы­вал к внут­рен­ней неза­ви­си­мо­сти от тлен­ных вещей. “Истина делает вас сво­бод­ными”, – гово­рил Он[143].

Во вре­мена про­ро­ков вокруг них груп­пи­ро­ва­лись люди, кото­рые пре­зи­рали стя­жа­тель­ство и назы­вали себя “духов­ными бед­ня­ками”. Они не были нищими в обыч­ном смысле слова, но пра­вед­ни­ками, желав­шими осво­бож­де­ния от целей сует­но­сти[144].

Такими же, по словам Христа, должны быть и Его уче­ники. “Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное”. Они “нищие”, ибо сознают, что нуж­да­ются в бла­го­дат­ных дарах Духа и полны надежды полу­чить эти дары.

Одна­жды к Иисусу подо­шел юноша из знат­ной семьи и, низко покло­нив­шись, сказал:

- Учи­тель благой, что мне делать, чтобы насле­до­вать жизнь вечную?

- Что ты Меня назы­ва­ешь благим? – сказал Иисус. – Никто не благ, кроме одного Бога*. Ты знаешь запо­веди: “Не убей, не пре­лю­бо­дей­ствуй, не обма­ны­вай, почи­тай отца и мать”.

- Учи­тель, все это я сохра­нил от юности моей. Чего еще недо­стает мне?

Иисус при­стально посмот­рел на моло­дого чело­века, кото­рый сразу Ему полю­бился, и сказал:

- Одного тебе недо­стает. Если хочешь быть совер­шен­ным, иди, все, что имеешь, продай и отдай нищим, и будешь иметь сокро­вище на небе; и при­ходи, и следуй за Мной.

Юноша ока­зался очень бога­тым, и оста­вить при­выч­ный образ жизни было для него слиш­ком боль­шой жерт­вой. Призыв застал его врас­плох.

Ста­ра­ясь про­бу­дить его совесть, Иисус сказал:

- Как можешь ты гово­рить, что испол­нил Закон и Про­ро­ков? Ведь в Законе ска­зано: “люби ближ­него, как самого себя”, – а вот мно­же­ство твоих бра­тьев, детей Авра­амо­вых, оде­ва­ются в жалкие лох­мо­тья и уми­рают с голода, а твой дом ломится от богат­ства, откуда ничего не исхо­дит для них[145].

Но юноша так и ушел, погру­жен­ный в печаль­ные мысли.

- Дети, – сказал после этого Иисус уче­ни­кам, – как трудно будет име­ю­щим богат­ство войти в Цар­ство Божие. Легче вер­блюду пройти через иголь­ное отвер­стие, чем бога­тому в Цар­ство Божие.

Эти слова встре­во­жили их. Ведь и сами они рас­счи­ты­вали на при­ви­ле­гии и награды при дворе Мессии. Непо­сред­ствен­ный Петр выра­зил общее бес­по­кой­ство. В отли­чие от моло­дого богача, они бро­сили все и пошли за Иису­сом. На что же теперь можно им наде­яться?

Иисус отве­тил мно­го­зна­чи­тель­ной и зага­доч­ной фразой: всякий, кто оста­вил ради Него и Еван­ге­лия мать, отца, детей, дом, в буду­щем обре­тет во сто раз больше “домов, мате­рей и бра­тьев”…

Хри­стос потре­бо­вал от бога­того юноши “раз­дать все”, потому что наме­ре­вался сде­лать его своим апо­сто­лом. Другим же людям: фари­сею Нико­диму, началь­нику сина­гоги Иаиру, Иосифу Ари­ма­фей­скому, Иоанне, жене Хузы, – Он не пред­ла­гал жить в бед­но­сти. Сле­до­ва­тельно, она вовсе не явля­лась обя­за­тель­ным усло­вием спа­се­ния. Тем не менее Иисус часто гово­рил об опас­но­сти стя­жа­ния. Он видел зло не в самом иму­ще­стве, а в пора­бо­ще­нии сердца.

То, чем чело­век вла­деет, он должен упо­треб­лять для помощи другим. “Бла­жен­нее давать, нежели брать”, – гово­рил Иисус[146]. Слу­же­ние ближ­ним здесь, на земле, есть долг Его уче­ника. Этим еще раз под­чер­ки­ва­ется посю­сто­рон­ний харак­тер еван­гель­ской этики. Люди будут судимы по своим делам. Гос­подь прежде всего спро­сит их не “како веру­еши”, а как они посту­пали с бра­тьями: накор­мили ли голод­ных, посе­тили ли боль­ных и попав­ших в беду?[147]. Соци­аль­ный вопрос для Христа – вопрос нрав­ствен­ный. Вот почему апо­столы и Отцы Церкви так горячо про­те­сто­вали против угне­те­ния неиму­щих[148]. Вот почему в исто­рии хри­сти­ан­ских наро­дов измена Еван­ге­лию, отход от его заве­тов под пред­ло­гом надежд на загроб­ную жизнь полу­чили впо­след­ствии неиз­беж­ное воз­мез­дие, а прин­ципы сво­боды, спра­вед­ли­во­сти и брат­ства ока­за­лись начер­тан­ными на враж­деб­ных Церкви зна­ме­нах…

Не сле­дует, однако, думать, будто Хри­стос пред­ла­гал какую-то кон­крет­ную про­грамму пере­устрой­ства обще­ства. Он дал людям сво­боду самим созда­вать такие про­екты, исходя из Его учения. Поэтому, когда два брата попро­сили Иисуса быть арбит­ром при раз­деле наслед­ства, Он воз­ра­зил: “Кто поста­вил Меня судить или делить вас?”[149]. Веря­щие Ему и без прямых ука­за­ний смогут найти путь. “Ищите прежде Цар­ства Божия и правды его, и все осталь­ное при­ло­жится вам”. По той же при­чине Хри­стос не касался и поли­ти­че­ских про­блем эпохи, а гово­рил о том, что акту­ально во все вре­мена.

Цар­ство Божие

Что же такое Цар­ство Божие, весть о кото­ром зани­мает столь важное место в про­по­веди Иисуса?

Сто­рон­ники вуль­гар­ного мес­си­а­низма свя­зы­вали это поня­тие с внеш­ним тор­же­ством Изра­иля и фан­та­сти­че­ским бла­го­ден­ствием на земле: солнце умно­жит свой свет, реки – живи­тель­ную воду, плоды будут необык­но­вен­ной вели­чины. Про­роки же верили, что воца­ре­ние Бога изго­нит вся­че­ское зло и пре­об­ра­зит Все­лен­ную. В апо­ка­лип­ти­че­ской лите­ра­туре послед­них веков до нашей эры пере­пле­та­лись оба воз­зре­ния[150]. А то, что начало Цар­ству поло­жит приход Мессии, было общим чая­нием почти всех иудеев.

Иисус гово­рит о Цар­стве Небес­ном как о Своем Цар­стве. Всем дер­жа­вам мира, всем видам чело­ве­че­ского Града Он про­ти­во­по­став­ляет вла­ды­че­ство Гос­подне. Цар­ство Божие “не от мира сего”, оно выше всего пре­хо­дя­щего; сокру­шая власть Сатаны, оно несет на землю законы Неба.

Эту духов­ную реаль­ность нельзя ста­вить в один ряд с каким-либо земным сча­стьем. Земное сча­стье хрупко: немного нужно, чтобы раз­ве­ять его, как сон; но и оно укреп­ля­ется и при­об­ре­тает новый смысл в лучах еван­гель­ской радо­сти, кото­рая учит бес­стра­шию, все­ляет уве­рен­ность и надежду.

Даже люди, кото­рые, каза­лось бы, слом­лены обсто­я­тель­ствами жизни или своими гре­хами, пре­одо­лев искус силой веры, обре­тут бла­жен­ство в обе­то­ван­ной земле Цар­ства Божия. Ее насле­дуют миро­творцы и состра­да­тель­ные, чистые серд­цем и гони­мые за правду. Там уте­шатся пла­чу­щие, обо­га­тятся “нищие духом”, насы­тятся алчу­щие Истины[151].

Таким обра­зом, благая весть Хри­стова есть весть о спа­се­нии, о при­об­ще­нии мира к боже­ствен­ной жизни как высшей его цели.

Когда фари­сеи, много раз­мыш­ляв­шие о “конце времен”, спро­сили Иисуса о явле­нии Цар­ства, Он отве­тил им: «Не при­хо­дит Цар­ство Божие при­мет­ным обра­зом, и не скажут: “вот оно здесь” или “там”. Ибо вот Цар­ство Божие внутри вас»[152]. Оно незримо уже при­сут­ствует среди людей, если в их душах воца­ря­ется Гос­подь. Оно при­но­сит всту­па­ю­щим в него не забы­тие, а свет­лое, радост­ное чув­ство бли­зо­сти небес­ного Отца.

Со вре­ме­нем же наста­нет день, когда Слава Цар­ства будет явлена, как молния, кото­рая “исхо­дит от востока и светит до запада”. Говоря об этом, Иисус при­бе­гал порой к образ­ному языку апо­ка­лип­ти­че­ских книг, а неко­то­рые Его слова были поняты уче­ни­ками в том смысле, что день Славы совсем близок.

Однако гораздо чаще Иисус недву­смыс­ленно учил о долгом, посте­пен­ном при­бли­же­нии Цар­ства и срав­ни­вал его с про­цес­сом созре­ва­ния[153].

Таково Цар­ство Божие:
оно подобно чело­веку,
кото­рый бросит семя в землю,
и спит, и встает ночью и днем,
и семя всхо­дит и тянется вверх,
он сам не знает как;
земля сама собой дает плод;
сперва зелень, потом колос,
потом полное зерно в колосе.
Когда же созреет плод,
он тотчас посы­лает серп,
потому что настала жатва…

Подобно Цар­ство Небес­ное
зерну гор­чич­ному,
кото­рое взял чело­век
и посеял на поле своем.
Хотя оно и меньше всех семян,
но, когда вырас­тет, оно больше овощей
и ста­но­вится дере­вом,
так что птицы небес­ные при­ле­тают
и вьют гнезда в ветвях его*.
Подобно Цар­ство Небес­ное закваске,
кото­рую взяла жен­щина и поло­жила в три меры муки,
доколе не вскисло все[154].

В свете этих притч можно думать, что и сего­дня исто­рия хри­сти­ан­ства пере­жи­вает скорее всего только начало. Для осу­ществ­ле­ния замыс­лов Божиих две тысячи лет не более чем миг. Про­цесс роста про­ис­хо­дит мед­ленно. Закваска дей­ствует не сразу.

Небес­ный дар не дается празд­ным. Поэтому Иисус тре­бует неустан­ной борьбы. “Цар­ство Божие, – гово­рит Он, – уси­лием берется”[155]. Все зна­чи­тель­ное редко дости­га­ется без жертвы, без отказа, без труда, а ради Цар­ства ника­кой подвиг нельзя счи­тать чрез­мер­ным. Чело­век должен искать, дей­ство­вать, выби­рать.

Вхо­дите узкими вра­тами,
ибо широки врата и про­сто­рен путь,
веду­щий в поги­бель,
и многие идут им.
Ибо узки врата и тесен путь,
веду­щий в жизнь,
и немно­гие нахо­дят его[156].

Пре­да­ние сохра­нило и другие слова Хри­стовы,

ука­зы­ва­ю­щие на неиз­беж­ность выбора:

Кто близ Меня, тот близ огня,
кто далек от Меня – далек от Цар­ства[157].

Еди­не­ние с Отцом пре­вос­хо­дит все цен­но­сти и идеалы, все свя­щен­ные и бла­го­род­ные цели чело­ве­че­ства.

Обре­тая его, мы обре­таем все.

Если соблаз­нит тебя рука твоя, —
отруби ее;
лучше тебе без руки войти в жизнь,
чем с двумя руками пойти в геенну,
в огонь неуга­си­мый[158].
Подобно Цар­ство Небес­ное
зары­тому в поле сокро­вищу,
кото­рое чело­век, найдя, скрыл,
и от радо­сти идет и про­дает все, что имеет,
и поку­пает поле то.
Еще подобно Цар­ство Небес­ное купцу,
ищу­щему хоро­шую жем­чу­жину.
Найдя одну мно­го­цен­ную жем­чу­жину,
он пошел и продал все, что имел, и купил ее[159].

“Не хорошо чело­веку быть одному”, – учит Библия. Люди созданы как суще­ства, нуж­да­ю­щи­еся друг в друге. И само дело Божие они должны осу­ществ­лять сов­местно. Древ­нее обе­то­ва­ние было обра­щено к вет­хо­за­вет­ной Церкви, то есть к Общине верных. Она была избрана, чтобы стать “наро­дом святым и цар­ством свя­щен­ни­ков”, брат­ством людей, посвя­тив­ших себя Богу. Когда же народ Завета ока­зы­вался недо­стой­ным этого при­зва­ния, про­роки воз­ла­гали надежду на тех, кто устоял, кого они назы­вали “Шеаром”, Остат­ком. Но Иисус уже гово­рит не просто об остатке, а сози­дает как бы новый народ Божий[160].

Неко­то­рые бого­словы выска­зы­вали мнение, будто у Христа не было наме­ре­ния осно­вы­вать Цер­ковь и что оно было при­пи­сано Ему лишь позд­нее. Но в Еван­ге­лиях многое гово­рит против этой точки зрения. Можно ли счи­тать слу­чай­ным, что Иисус избрал именно две­на­дцать апо­сто­лов? Несо­мненно, Он видел в них своего рода родо­на­чаль­ни­ков Общины Нового Завета, подобно тому как древ­ний Изра­иль вел про­ис­хож­де­ние от две­на­дцати пат­ри­ар­хов. Хри­стос гово­рит о пре­сто­лах, на кото­рых вос­ся­дут две­на­дцать Его уче­ни­ков “судить”, то есть воз­глав­лять, Изра­иль [161]. Зна­ме­на­тельно, что после измены Иуды апо­столы сочли необ­хо­ди­мым выбрать на его место дру­гого, чтобы сохра­нить число две­на­дцать. Кроме них Иису­сом было выбрано семь­де­сят апо­сто­лов, и это тоже зна­ме­на­тельно. По тра­ди­ции счи­та­лось, что все народы земли про­изо­шли от семи­де­сяти пред­ков[162].

Само слово “Цер­ковь”* Иисус упо­треб­лял редко, веро­ятно потому, что в те дни оно опре­де­ленно свя­зы­ва­лось с вет­хо­за­вет­ной Общи­ной. Цер­ковь же Хри­стова пола­гала осно­ва­ние для новой духов­ной общ­но­сти, хотя и постро­ен­ной на почве Вет­хого Завета. Иисус дает ей соб­ствен­ные законы, отлич­ные от зако­нов, при­ня­тых в земных Цар­ствах (“Между вами же да не будет так…”). Он обод­ряет ее: “Не бойся, малое стадо, ибо бла­го­во­лил Отец ваш дать вам Цар­ство”[163].

Из малых ручьев Цер­ковь должна пре­вра­титься в широ­кую реку. “Вы соль земли, – гово­рит Хри­стос, – вы свет мира. Не может укрыться город, рас­по­ло­жен­ный на верху горы”[164].

Поэтому первое дело Церкви Хри­сто­вой – бла­го­ве­стие. Но в этом ее ожи­дают нема­лые труд­но­сти. Пора­бо­щен­ность суетой, иску­ше­ния, лег­ко­мыс­лие, леность души будут про­ти­во­дей­ство­вать воз­рас­та­нию Цар­ства. Однако всегда най­дутся люди, “алчу­щие и жаж­ду­щие правды”. Бла­го­вест­ни­ков должны радо­вать даже те, кто отне­сется к ним без вражды. Им сле­дует избе­гать замкну­то­сти и сек­тант­ской гор­дыни.

Одна­жды Иоанн Зеве­деев сказал Иисусу:

- Учи­тель! Мы видели чело­века, именем Твоим изго­ня­ю­щего бесов, и пре­пят­ство­вали ему, потому что он не сле­до­вал за нами.

- Не пре­пят­ствуйте ему, – отве­тил Гос­подь, – не может чело­век сотво­рить чудо именем Моим и вскоре ска­зать на Меня злое, ибо, кто не против нас, тот за нас[165].

Многие люди, даже сто­я­щие вне Общины, не поте­ряны для Цар­ства. “Тот, кто далек от вас сего­дня, будет завтра близок”[166].

По-раз­ному встре­чали и Сына Чело­ве­че­ского, а ведь “ученик не больше Учи­теля”. Разве не были столь многие глухи к Его при­зыву? Но это не оста­но­вило Его. Пусть “званые” в Цар­ство Божие отка­за­лись прийти, Он тер­пе­ливо про­дол­жал отыс­ки­вать тех, кто пойдет за Ним.

Одна­жды, когда Иисус посе­тил неко­его фари­сея, кто-то из гостей, слушая Его слова, вос­клик­нул: “Блажен тот, кто вкусит хлеба в Цар­стве Божием!” Тогда Иисус рас­ска­зал притчу: «Сделал чело­век боль­шой ужин и позвал многих. И послал раба своего в час ужина ска­зать при­гла­шен­ным: “при­хо­дите, уже готово”. И начали все, как один, изви­няться. Первый сказал ему: “я купил землю, и мне нужно пойти посмот­реть ее. Прошу тебя, извини меня”. И другой сказал: “я купил пять пар волов и иду испы­тать их. Прошу тебя, извини меня”. И третий сказал: “я женился и потому не могу прийти”. И придя, раб сооб­щил это гос­по­дину своему. Тогда, раз­гне­вав­шись, сказал хозяин дома рабу своему: “выйди поско­рее на улицы и пере­улки города и введи сюда нищих, и увеч­ных, и слепых, и хромых”. И сказал раб: “Гос­по­дин, сде­лано то, что ты при­ка­зал, и еще есть место”. И сказал гос­по­дин рабу: “выйди на дороги и к око­ли­цам, заставь людей войти, чтобы напол­нился дом мой. Ибо говорю, что никто из мужей тех при­гла­шен­ных не вкусит моего ужина»[167].

Памя­туя о том, что далеко не все люди готовы отклик­нуться на призыв, уче­ники Хри­стовы должны сле­до­вать своему Учи­телю, Кото­рый посту­пал подобно кре­стья­нину, бро­са­ю­щему зерна во вспа­хан­ную землю.

Вот вышел сея­тель сеять.
И, когда сеял, неко­то­рые зерна упали при дороге,
и при­ле­тели птицы и покле­вали их.
Другие же упали на камень,
где у них не было земли,
и тотчас взошли, ибо земля у них была неглу­бока.
Когда же солнце взошло, они были опа­лены им
и, не имея корня, засохли.
Другие же упали в терние,
и под­ня­лось терние, и заглу­шило их.
Другие же упали на землю добрую и дали плод:
какое – сто,
какое – шесть­де­сят,
какое – трид­цать[168].

На еван­гель­ской ниве может вырасти и бурьян. Но это не должно сму­щать истин­ных уче­ни­ков Хри­сто­вых. Им нужно лишь хра­нить трез­вость и бди­тель­ность.

Осте­ре­гай­тесь лже­про­ро­ков,
кото­рые при­хо­дят к вам в одежде ове­чьей,
а внутри – волки хищные.
По плодам их узна­ете их.
Разве соби­рают с терния вино­град
или с репей­ника смоквы?..
Не всякий, гово­ря­щий Мне: “Гос­поди! Гос­поди!”
войдет в Цар­ство Небес­ное,
но испол­ня­ю­щий волю Отца Моего,
Кото­рый на небе­сах[169].

Сор­няки про­ник­нут в Цер­ковь неза­метно, и подчас их будет трудно отли­чить от насто­я­щей пше­ницы Божией. «Подобно Цар­ство Небес­ное чело­веку, посе­яв­шему доброе семя в поле своем. Когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пше­ни­цей пле­велы, и ушел. А когда взошла зелень и дала плод, тогда яви­лись и пле­велы. И придя, рабы домо­хо­зя­ина ска­зали ему: “Гос­по­дин, не доброе ли семя посеял ты на своем поле? Откуда же в нем пле­велы?” Он сказал им: “Враг-чело­век это сделал”. Рабы же ему гово­рят: “Так хочешь, мы пойдем выбе­рем их?” Он гово­рит: “Нет, чтобы, выби­рая пле­велы, вы не вырвали с корнем вместе с ними и пше­ницу, дайте им всем расти до жатвы, и во время жатвы я скажу жнецам, выбе­рете прежде пле­велы и свя­жите их в связки, чтобы сжечь их, а пше­ницу собе­рите в жит­ницу мою»[170].

Только суд Божий про­из­ве­дет окон­ча­тель­ный отсев и отде­лит доброе от злого. Суд же, как и Цар­ство, уже начался. По слову Еван­ге­лия, он “состоит в том, что свет пришел в мир, но люди более воз­лю­били тьму, нежели свет”[171]. В резуль­тате воз­ни­кает цепь кри­зи­сов и ката­строф, вызван­ных столк­но­ве­нием правды Божией и чело­ве­че­ского зла. Послед­ний Суд станет огнен­ным очи­ще­нием мира, когда руда исто­рии будет пере­плав­лена для Цар­ства. Это новое рож­де­ние, труд­ное, как и всякие роды, при­не­сет плод – обнов­лен­ную тварь…

Подобно Цар­ство Небес­ное боль­шой сети,
заки­ну­той в море и собрав­шей рыб вся­кого рода.
Когда она напол­ни­лась, ее выта­щили на берег
и, сев, собрали хоро­шее в сосуды,
а плохое выбро­сили вон.
Так будет и в конце века:
выйдут ангелы и отде­лят злых от пра­вед­ных
и бросят их в печь огнен­ную:
там будет плач и скре­жет зубов[172].

Эти притчи под­во­дят нас к теме, кото­рая издавна состав­ляла мучи­тель­ный вопрос для хри­сти­ан­ской мысли. Что имел в виду Иисус, говоря о “муке вечной”?

Тот факт, что образы “огня”, “геенны”, “червя” взяты Им из иудей­ской апо­ка­лип­тики, мало что пояс­няет[173]. Однако Хри­стос не при­бег­нул бы к ним, если бы за ними не кры­лась опре­де­лен­ная реаль­ность. Слова об “изгна­нии во тьму” не под­ра­зу­ме­вают, конечно, про­стран­ства или “места”, где пылает физи­че­ский огонь. Этот символ, пере­да­ю­щий атмо­сферу отвер­жен­но­сти, содер­жит лишь намек на состо­я­ние вне Бога, вне света и истин­ного бытия.

Но глав­ное: может ли Бог любви, воз­ве­щен­ный Хри­стом, бес­ко­нечно карать за грехи вре­мен­ной жизни? Неужели могу­ще­ство зла столь велико, что оно будет суще­ство­вать всегда, даже тогда, когда “во всем” воца­рится Гос­подь? Впро­чем, ведь наши нынеш­ние поня­тия о вре­мени едва ли при­ме­нимы к веч­но­сти. Не обе­щает ли Слово Божие, что “вре­мени уже не будет”?

Чело­веку пока не дано про­ник­нуть в эту тайну. Но весь Новый Завет сви­де­тель­ствует против той мысли, будто геенна – некая реаль­ность, про­ти­во­по­лож­ная Цар­ству. Она есть “смерть вторая”, небы­тие, уход в ничто. “Жизнь” в эсха­то­ло­ги­че­ском смысле слова есть только “жизнь вечная”, Цар­ство Божие.

Тол­ко­ва­тели уже давно заме­тили, что притчу Хри­стову о раз­де­ле­нии на “овец и козлищ”, на добрых и злых, нельзя пони­мать бук­вально, ибо грань между светом и тьмой чаще всего про­хо­дит через сердце одного и того же чело­века*. Однако, чем больше в нем света, тем полнее сохра­нится его лич­ность, после того как огонь Суда выжжет все нечи­стое[174].

Вели­чие чело­века как образа и подо­бия Творца в том, что он может стать участ­ни­ком сози­да­ния Цар­ства. Когда победа над злом будет полной, тогда осу­ще­ствится то, о чем гре­зили, чего жаж­дали и что при­бли­жали мил­ли­оны разум­ных существ. Все самое пре­крас­ное, создан­ное ими, войдет в вечное Цар­ство. Насту­пит эра сынов Божиих, кото­рую лишь в отда­лен­ных подо­биях опи­сы­вала Библия.

Однако уже и теперь, в этом несо­вер­шен­ном, полном ужаса и стра­да­ний “веке”, сила и слава Гря­ду­щего могут быть обре­тены. Иисус гово­рил, что Его уче­ники увидят Цар­ство еще в этой жизни. Оно пришло на землю в лице Сына Чело­ве­че­ского, в Его бла­го­ве­стии, в Его тор­же­стве над смер­тью и явле­нии Духа.

При­зыв­ный свет Цар­ства горит вдали, но в то же время отблески его рядом с нами: в про­стых вещах и собы­тиях жизни, в радо­сти и скорби, в само­от­вер­жен­но­сти и одо­ле­нии соблаз­нов. Пред­чув­ствие его – в звез­дах и цветах, в весен­ней при­роде и золоте осени, в кипе­нии прибоя и ливнях, в радуге красок и музыке, в смелой мечте и твор­че­стве, в борьбе и позна­нии, в любви и молитве…

“А Я говорю вам…”

Воз­можно ли, посильно ли для людей то, к чему зовет Еван­ге­лие? Ведь чело­век, даже полю­бив идеал, часто не нахо­дит в себе сил под­няться до него. Другое могу­чее при­тя­же­ние вла­деет им, при­ги­бая к земле; и чело­век служит Мам­моне, носит на шее камень заботы, про­во­дит отпу­щен­ные ему дра­го­цен­ные дни, погря­зая в мело­чах. Ему более внятен голос того, кто иску­шал Иисуса в пустыне: он готов жить “хлебом единым”, он тре­бует чудес, он опья­нен наси­лием. К Богу чело­век при­хо­дит с серд­цем, полным коры­сти и себя­лю­бия, и странно звучат над нашим мяту­щимся и заблуд­шим миром слова: “Будьте совер­шенны, как Отец ваш небес­ный совер­шен…”

Кто же может про­ло­жить путь к Цар­ству? Кто под­ве­дет к нему чело­века?

В Ветхом Завете люди верили, что только Все­мо­гу­щий творит невоз­мож­ное. Когда Он пре­бы­вает среди Своего народа, Он очи­щает его, даруя ему духов­ные силы. Рав­вины назы­вали это мисти­че­ское При­сут­ствие Шехи­ной, незри­мым изли­я­нием Боже­ствен­ного, при­хо­дя­щего в мир. “Если двое или трое собра­лись для изу­че­ния Закона, – гово­рили муд­рецы, – Шехина оби­тает среди них”[175]. Это была тайна, у порога кото­рой оста­нав­ли­ва­лись вели­чай­шие муд­рецы Изра­иля. Ведь бли­зость Божия непе­ре­но­сима для чело­века. Только побеж­да­ю­щая все пре­грады любовь Сущего может соеди­нять несо­еди­ни­мое.

Но вот люди слышат слово Иисуса Наза­ря­нина: “Где двое или трое собраны во имя Мое, Я там среди них…”[176].

Кто же Он, ста­вя­щий Себя на место Шехины Гос­под­ней? Он назы­вает Себя Сыном Чело­ве­че­ским, как нередко назы­вали про­стых смерт­ных, но при этом Сам Учи­тель ясно сви­де­тель­ствует, что на Нем испол­ни­лись обе­то­ва­ния про­ро­ков:

Бла­женны очи, видя­щие то, что вы видите.
Ибо говорю вам:
многие про­роки и цари
хотели уви­деть то, что вы видите,
и не видели,
и услы­шать то, что вы слы­шали,
и не услы­шали[177].

Значит – Мессия? Дол­го­ждан­ный Уте­ши­тель Изра­и­лев? Однако может ли даже Мессия отпус­кать грехи, как делает Иисус? Может Он быть “выше Храма”? Почему назы­вает Он Себя “гос­по­ди­ном суб­боты” и отме­няет то, что заве­щали отцы и сам Моисей?

Все видели, что Иисус про­по­ве­дует “как власть име­ю­щий, а не как книж­ники и фари­сеи”. В Капер­на­уме с первых же дней жители города “изум­ля­лись учению Его, ибо слово Его было со вла­стью”. Но откуда, спра­ши­вали они, эта власть, пре­вы­ша­ю­щая авто­ри­тет при­знан­ных бого­сло­вов и хра­ни­те­лей цер­ков­ного пре­да­ния? Как пони­мать Его слова: “А Я говорю вам…”? Каким правом отме­няет Он поста­нов­ле­ния Торы и про­ти­во­по­став­ляет Себя ей?

Трудно запо­до­зрить, будто мудрым, крот­ким, полным сми­ре­ния и любви Учи­те­лем вла­деет пустое само­обо­льще­ние. Что же в таком случае значит при­тя­за­ние быть “воз­люб­лен­ным Сыном Отца”? Конечно, и всех верных Он назы­вает “сынами”, однако недву­смыс­ленно дает почув­ство­вать, что Его сынов­ство – иное. Иисус нико­гда не гово­рит “Отец наш”. Он – един­ствен­ный Сын и Гос­подь Цар­ства, нет чело­века, кото­рый стал бы с Ним наравне. Власть Его исклю­чи­тельна.

Все Мне пре­дано Отцом Моим,
и никто не знает Сына, кроме Отца,
и Отца не знает никто, кроме Сына
и кому хочет Сын открыть.
При­дите ко Мне, все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нен­ные,
и Я дам вам покой.
Возь­мите иго Мое на себя
и научи­тесь от Меня,
ибо Я кроток и смирен серд­цем,
и най­дете покой душам вашим,
ибо иго Мое благо и бремя Мое легко[178].

Иисус не только Пас­тырь, но Он – дверь, врата, через кото­рые входят овцы “малого стада”, Посред­ник, или, как гово­рили в ста­рину, Хода­тай, свя­зу­ю­щий небо и землю. “Никто, – гово­рит Он, – не при­хо­дит к Отцу, как через Меня”[179].

Многие иудеи верили, что кроме Мессии-Царя явятся Мессия-Пер­во­свя­щен­ник и Мессия-Пророк. Иисус же соеди­няет в Себе всех трех: Он – и Про­ви­дец, и Слу­жи­тель, и Царь. Он – Пома­зан­ник, вла­де­ю­щий всей пол­но­той власти.

Но почему тогда Он дей­ствует столь осто­рожно, почему скры­вает от народа Свой сан, запре­щая назы­вать Себя Мес­сией?

Уче­ники пере­хо­дили от недо­уме­ний к тре­воге и от уве­рен­но­сти к сомне­ниям. Но любовь, глу­бо­кая чело­ве­че­ская при­вя­зан­ность и дове­рие к Учи­телю ока­за­лись силь­нее всего. И они про­дол­жали тер­пе­ливо ждать даль­ней­ших собы­тий…

Страницы: 1 2 3 4 5
Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки