Вопросы о Церкви

про­то­и­е­рей Максим Козлов

Многие счи­тают, что вера должна быть в душе, а ходить в Цер­ковь не обя­за­тельно. Так ли это?

Те, кто гово­рит, что вера должна быть только в душе, допус­кают две суще­ствен­ные ошибки. Во-первых, «вера в душе», как пра­вило, сво­дится к абстракт­ному и умо­зри­тель­ному при­зна­нию бытия Бога, из кото­рого чело­век в своей жизни почти ника­ких выво­дов не делает. В этой связи можно вспом­нить слова Христа о том, что и бесы веруют и тре­пе­щут (Иак. 2:19). А такой чело­век чаще всего даже и не тре­пе­щет, но живет так, словно не было иску­пи­тель­ной жертвы Спа­си­теля за каж­дого из нас. Во-вторых, эта пози­ция никоим обра­зом не выво­дима ни из Свя­щен­ного Писа­ния, ни из Цер­ков­ного Пре­да­ния. Хри­стос гово­рил о том, что Он пришел осно­вать на земле Цер­ковь, а не уста­но­вить некий мно­же­ствен­ный союз Бога с отдель­ными, никак не свя­зан­ными между собой людьми. И что пришел дать запо­ведь о любви не только к Богу, но и к ближ­нему. И лишь так может осу­ще­ствиться пол­нота жизни чело­века.

Хри­сти­а­нин делает добро не как антич­ный герой и не как обра­зец ком­му­ни­сти­че­ской ате­и­сти­че­ской морали и нрав­ствен­но­сти. Он стре­мится дать дей­ство­вать через себя Богу. Хри­стос гово­рил: без Меня не можете делать ничего (Ин. 15:5). В этих словах заклю­ча­ется самая серд­це­вина духов­ной жизни хри­сти­а­нина.

По словам апо­стола Павла, сила… совер­ша­ется в немощи (2Кор. 12:9). Не в немощи укло­не­ния и ложно-сми­рен­ного при­зна­ния себя гре­хов­ным, мол, грешен, не могу того-то сде­лать, а в той немощи, как у ребенка, кото­рый, когда учится писать, вру­чает руку свою матери, и она водит его рукой, и тогда слова полу­ча­ются отчет­ли­выми, внят­ными и кра­си­выми. А если ребе­нок начнет сопро­тив­ляться и делать по-своему, то полу­ча­ются одни каляки-маляки. Так и в нашей духов­ной жизни. Когда мы про­яв­ляем такую немощь ребенка или немощь паруса, кото­рый наду­ва­ется ветром, вот тогда у нас что-то и выхо­дит. Но это воз­можно только в Церкви. Почему? Потому что при­хо­жане — это не сооб­ще­ство людей, но орга­низм, а свя­щен­ник — не жрец, не парт­орг, не пси­хо­те­ра­певт, но чело­век, име­ю­щий особую бла­го­дать от Бога совер­шать таин­ства и ока­зы­вать людям духов­ную помощь. Однако не в силу свои каких-то чрез­вы­чай­ных даро­ва­ний, а потому, что бла­го­дать свя­щен­ства ради пользы других дана от Бога. Соб­ственно, вся исто­рия под­твер­ждает слова свя­ти­теля Кипри­ана Кар­фа­ген­ского: «Кому Цер­ковь не мать, тому Бог не Отец». Одно дело умо­зри­тельно рас­суж­дать о самых высо­ких мате­риях, а другое — попы­таться про­жить напря­жен­ной духов­ной жизнью хотя бы сорок дней Вели­кого поста. Пусть гово­ря­щие о «вере в душе» попро­буют про­ве­сти его по цер­ков­ным пред­пи­са­ниям, и они увидят, как нечто изме­нится в их соб­ствен­ных, рас­суж­де­ниях, потому что для под­лин­ной духов­ной жизни и духов­ная чистота. Это то, что ныне забы­ва­ется мно­гими.

Но те, кто тяго­теют к живому, лич­ному обще­нию с Богом, чаще всего счи­тают, что Цер­ковь, как соци­аль­ный, обще­ствен­ный инсти­тут, высу­ши­вает веру и потому лучше обхо­диться и без цер­ков­ных таинств, и без собор­ной молитвы. Есть ли в этом какой-то смысл?

Весь вопрос в том, насколько ответ­ственно мы отно­симся к пер­во­ис­точ­ни­кам хри­сти­ан­ской веры. Конечно, если в наших веро­учи­тель­ных постро­е­ниях глав­ный кри­те­рий – «я сам», «мой соб­ствен­ный ум» и «мое соб­ствен­ное жела­ние», то есть жела­ние жить, как хочется, а сердце рас­по­ло­жено к раз­ного рода стра­стям, то тогда, конечно же, можно и Цер­ковь ото­дви­нуть на второй план. Но если мы дого­во­римся о том, что Еван­ге­лие есть дей­стви­тель­ное сви­де­тель­ство учения Христа, то тогда нельзя зату­ше­вать ту кар­ди­наль­ную истину, что Он пришел на землю не для того, чтобы дать эти­че­скую док­трину, воз­вы­шен­ный сбор­ник нрав­ствен­ных норм, кото­рым бы сле­до­вали Его уче­ники, не для того, чтобы объ­яс­нить тайны мира и создать самую вели­че­ствен­ную из всех фило­со­фий, суще­ство­вав­ших когда-либо. Он пришел, чтобы осно­вать Цер­ковь – таин­ствен­ный духов­ный орга­низм, в кото­ром бы мы все с Ним, как главой, были соеди­нены. И этот путь ука­зы­ва­ется Спа­си­те­лем через таин­ства. Кто войдет Мною, тот спа­сется (Ин. 10:9), а созна­тельно отверг­нув­ший крест осу­дится. Кто будет участ­во­вать в евха­ри­стии, при­об­щаться Крови и Плоти, пред­ла­га­е­мых нам на тра­пезе Гос­под­ней, тот станет наслед­ни­ком Цар­ствия Небес­ного; а кто скажет: «Мне это не нужно», оста­нется вне пира славы. И это слова Самого Христа, а не позд­ней­шие измыш­ле­ния иерар­хов, жела­ю­щих иметь мак­си­мально широ­кую и послуш­ную паству. И с самого начала бытие Церкви стро­и­лось как общин­ная жизнь вокруг таин­ства евха­ри­стии, как един­ство многих в при­я­тии еван­гель­ского бла­го­ве­стия, а не как бытие бес­чис­лен­ного мно­же­ства само­за­мкну­тых монад, раз­мыш­ля­ю­щих о том, как бы поудоб­нее жить в этом мире и не лишаться благ веч­ного обе­то­ва­ния.

Почему в Пра­во­сла­вии утвер­жда­ется, что чело­века надо кре­стить в мла­ден­че­стве?

Не только в Пра­во­сла­вии. Все те рели­ги­оз­ные кон­фес­сии, кото­рые так или иначе вос­хо­дят к древ­ней Церкви, скажем, като­лики, древ­не­во­сточ­ные хри­сти­ане — армяне, копты, сирийцы веруют в то, что чело­век спа­са­ется не сам по себе, не как отдель­ный инди­ви­дуум, еди­но­лично реша­ю­щий, как ему быть и дей­ство­вать в этой жизни, а как член Церкви, как член сооб­ще­ства, в кото­ром все друг за друга отве­чают. Поэтому взрос­лый чело­век может пору­читься за мла­денца и ска­зать: я поста­ра­юсь сде­лать так, чтобы он вырос добрым пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном. И пока он не может сам за себя отве­тить, за него зало­гом дают свою веру его крест­ный отец и крест­ная мать.

Что делать чело­веку, кото­рого не кре­стили в дет­стве: сна­чала кре­ститься в надежде, что потом придет и вера, или сна­чала надо потя­нуться к Богу, а уже затем кре­ститься?

Вера, глу­бо­кая вера — это то, к чему кре­ще­ный и воцер­ко­в­лен­ный чело­век должен стре­миться на про­тя­же­нии всей своей жизни. То есть стре­миться к такому стя­жа­нию веры, с кото­рой соче­та­ются и дела…

Вера, помимо всего про­чего, — это усилие воли. В Еван­ге­лии один чело­век, кото­рый встре­тил Спа­си­теля, вос­клик­нул: Верую, Гос­поди! помоги моему неве­рию (Мк. 9:24). Этот чело­век уже верил в Гос­пода, но хотел верить еще больше, крепче, реши­тель­нее. И я думаю, что если у чело­века есть хоть малая сте­пень веры в душе и жела­ние идти за Хри­стом, то нужно кре­ститься. Укреп­ляться же в вере будет проще, если жить цер­ков­ной жизнью, а не смот­реть на нее со сто­роны.

Нужно ли, кре­стив­шись и придя в Цер­ковь, пол­но­стью менять свой образ жизни?

Ни в чем не должно быть абсурда. Глав­ное, что должно быть в жизни хри­сти­а­нина, — это мера и серьез­ный и ответ­ствен­ный отчет в соб­ствен­ных поступ­ках в отно­ше­нии к жизни и про­фес­сии. Совсем не обя­за­тельно пере­об­ла­чаться в серо-черные тона одежд. Важно стре­миться отбро­сить только то из своей преж­ней жизни, что без­условно явля­ется грехом. Пред­по­ло­жим, если ты жур­на­лист, ты можешь им оста­ваться, но просто не рабо­тать в «Плей­бое». Однако вообще отка­зы­ваться от мира миря­нину не полезно. Есть люди, при­зван­ные к мона­ше­скому слу­же­нию. И этот призыв строго инди­ви­дуа­лен, чело­век должен испы­тать зов в своей душе… Для боль­шин­ства же из нас важно жить и тру­диться в миру, являя собой пример хри­сти­ан­ской жизни. На этом пути можно и свою душу спасти, и очень многих людей к Церкви при­ве­сти.

Сего­дня часто люди кре­стятся, ставя перед собой какую-то кон­крет­ную цель. Напри­мер, посту­пить в уни­вер­си­тет, выздо­ро­веть, обре­сти семей­ное бла­го­по­лу­чие. Что дает кре­ще­ние чело­веку на самом деле, и можно ли быть некре­ще­ным, но просто хоро­шим чело­ве­ком?

Да, можно. Необ­хо­ди­мость кре­ще­ния не озна­чает, что все некре­ще­ные – плохие люди. И наобо­рот, упаси нас Бог от таких рас­суж­де­ний. Нельзя впа­дать в абсурд из-за того, что мы верим: без кре­ще­ния нет спа­се­ния. Кре­ще­ние — это прежде всего вхож­де­ние в Цер­ковь, это дверь, вво­дя­щая в ее ограду. В сим­во­ли­че­ском смысле это таин­ство, то есть особое дей­ствие Бога, в кото­ром при ответ­ном жела­нии самого чело­века — непре­менно самого чело­века — он уми­рает для гре­хов­ной и страст­ной жизни, совле­ка­ется с нее и рож­да­ется в новую жизнь — жизнь во Христе Иисусе. Но нельзя родиться с наме­ре­нием тут же уме­реть. Чело­век, зна­ю­щий, что после кре­ще­ния в Цер­ковь ходить не будет и кре­стится-то на всякий случай, подо­бен само­убийце, кото­рого врачи спа­сают, а он гово­рит: «Сейчас я дам вены мои зашить, а потом все равно с бал­кона бро­шусь».

Ново­при­шед­шим в храм обычно бывает непо­нятно, что здесь про­ис­хо­дит. Это пре­одо­лимо?

Я бы не сказал, что при­шед­шему с целью дей­стви­тельно вник­нуть в то, что в Церкви про­ис­хо­дит, реши­тельно ничего не понятно. Я думаю, что когда хор поет «Гос­поди, поми­луй» или «Подай, Гос­поди», – это пони­мает даже самый внеш­ний по отно­ше­нию к цер­ков­ной жизни чело­век. Когда свя­щен­ник, бла­го­слов­ляя, скажет: «Мир всем», любой чело­век поймет, что речь идет о мире и о вза­им­ной любви, а не о вещах про­ти­во­по­лож­ных. Так что опре­де­лен­ная понят­ность суще­ствует даже для людей, ока­зав­шихся в церкви слу­чайно. Самым слож­ным для усво­е­ния в цер­ков­ной жизни ока­зы­ва­ется не обря­до­вая сто­рона, кото­рая может вызы­вать какое-то недо­уме­ние или сму­ще­ние только в первые дни, недели, месяцы зна­ком­ства с ней, а само содер­жа­ние еван­гель­ского бла­го­ве­стия и цер­ков­ного веро­уче­ния. Вот его дей­стви­тельно трудно пони­мать разу­мом. Скажем, догмат о еди­но­сущ­но­сти лиц Пре­свя­той Троицы вряд ли кто-нибудь в про­стоте и без внут­рен­него усилия может при­нять. Но еще более трудно при­нять тот нрав­ствен­ный закон, кото­рый про­воз­гла­ша­ется в Церкви и о кото­ром Спа­си­тель гово­рит такими сло­вами: Иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:30). Трудно при­нять необ­хо­ди­мость стес­нять себя ради дру­гого чело­века и испол­нять те или иные уставы Церкви, польза кото­рых для нашего духов­ного и телес­ного здо­ро­вья только со вре­ме­нем ста­но­вится понят­ной. И здесь от чело­века тре­бу­ется серьез­ное усилие. В Еван­ге­лии гово­рится о том, что Цар­ство Небес­ное силою берется (Мф. 11:12), то есть дости­га­ется уси­лием. А цер­ков­ные пра­вила — это не просто нечто, людьми при­ду­ман­ное, — мол, захо­те­лось кому-то с кади­лом ходить в золо­том обла­че­нии, — в них отра­зился опыт двух тыся­че­ле­тий молит­вен­ной, духов­ной жизни народа.

Но что делать, если во время бого­слу­же­ний не раз­би­ра­ешь слова пес­но­пе­ний, молитв?

Во-первых, регу­лярно ходить в цер­ковь. Чем чаще будем бывать на служ­бах, тем проще будет пони­мать то, что на них поется и чита­ется. Конечно, те, кто при­хо­дит только на Рож­де­ство и на Пасху, дей­стви­тельно, ничего понять не могут, кроме «Гос­поди, поми­луй» и «Хри­стос вос­кресе!»

Во-вторых, — но это уже совет для более воцер­ко­в­лен­ного чело­века – зара­нее озна­ко­миться с тек­стами бого­слу­же­ний, кото­рые в то или иное время будут совер­шаться, и осо­бенно в дни Вели­кого поста или вели­ких празд­ни­ков. Кроме того, сейчас у каж­дого есть воз­мож­ность на службе — и это никак не про­ти­во­ре­чит цер­ков­ному Уставу — дер­жать перед гла­зами тексты литур­гии, все­нощ­ной, ака­фи­стов, канона Андрея Крит­ского, дабы не упу­стить неуслы­шан­ным ни одного слова молитвы.

В‑третьих, — и это общий совет для всех, — когда во время бого­слу­же­ния вни­ма­ние рас­се­и­ва­ется и потом и вовсе уходит вне зави­си­мо­сти от понят­но­сти слы­ши­мого, а по каким-то нашим внут­рен­ним при­чи­нам, надо читать про себя Иису­сову молитву:«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного». Каза­лось бы, пара­док­сально, но именно через нее, сквозь нее, бла­го­даря ей бого­слу­же­ние будет вос­при­ни­маться более отчет­ливо, внятно, менее рас­се­яно.

Как пра­вило, во время службы мало кто даже не из ново­на­чаль­ных может со слуха разо­брать слова апо­столь­ских посла­ний. Не озна­чает ли это, что сакраль­ность цер­ков­но­сла­вян­ского языка важнее пони­ма­ния про­из­но­си­мых тек­стов?

Чтение зачала из апо­столь­ских Деяний или апо­столь­ских посла­ний, кото­рое пола­га­ется совер­шать на каждой литур­гии и кото­рое пред­ва­ряет чтение Еван­ге­лия, совер­ша­ется, как и все наше бого­слу­же­ние, на цер­ков­но­сла­вян­ском языке и, дей­стви­тельно, со слуха вос­при­я­тие иных из частей Апо­стола непро­сто. Впро­чем, это отно­сится не ко вся­кому апо­столь­скому зачал. Те, кото­рые чита­ются во время Пасхи и повест­вуют нам о дея­ниях апо­сто­лов, вполне неза­труд­ни­тельно ура­зу­ме­ва­емы и ничуть не слож­нее, чем Еван­ге­лие, кото­рое мы же пони­маем, стоя на службе в храме и слушая еван­гель­ское зачало. Нетрудно пони­ма­емы со слуха и отрывки из так назы­ва­е­мых пас­тыр­ских посла­ний апо­стола Павла — к Титу, к Тимо­фею, к Фили­мону, где содер­жатся настав­ле­ния, вра­зум­ле­ния как част­ного харак­тера, так и обра­щен­ные к целым хри­сти­ан­ским сооб­ще­ствам. Никто не соблаз­нится в ура­зу­ме­нии посла­ния апо­стола Павла к Корин­фя­нам: Любовь дол­го­тер­пит, мило­серд­ствует, любовь не зави­дует, любовь не пре­воз­но­сится, не гор­дится, не бес­чин­ствует, не ищет своего, не раз­дра­жа­ется, не мыслит зла, не раду­ется неправде, а сора­ду­ется истине; все покры­вает, всему верит, всего наде­ется, все пере­но­сит. Любовь нико­гда не пере­стает… (1Кор. 13:4—8). Дей­стви­тельно трудно пони­мать отрывки из посла­ния к Рим­ля­нам, может быть, к Фес­са­ло­ни­кий­цам и осо­бенно к Евреям.

Но про­чи­тайте их не по-цер­ков­но­сла­вян­ски, а по-русски, не загля­ды­вая в свя­то­оте­че­ские ком­мен­та­рии или другие какие-либо тол­ко­ва­ния, и вы убе­ди­тесь, что чтение по-русски не намного при­от­кроет вам глу­бины того сокро­вен­ного смысла, кото­рый в этих посла­ниях есть. Для того чтобы понять про­по­ведь апо­стола Павла, нам, совре­мен­ным людям, нужно обра­титься к тра­ди­циям их цер­ков­ного истол­ко­ва­ния от Иоанна Зла­то­уста до Фео­фана Затвор­ника. Святой апо­стол Павел был вели­ким бого­сло­вом, и бого­сло­вие его пре­мудро и глу­боко. Оно тре­бует изряд­ного и духов­ного, и интел­лек­ту­аль­ного усилия. Очень непро­сто, скажем, понять диа­лек­тику соот­но­ше­ния закона и бла­го­дати, веры и доб­ро­де­ла­ния, чего ждет от нас Гос­подь как нашего уча­стия в деле соб­ствен­ного же спа­се­ния. Так что не цер­ков­но­сла­вян­ский язык явля­ется здесь пре­пят­ствием, а то, что чаще всего, осо­знав эту про­блему несколько затруд­нен­ного в нашем совре­мен­ном созна­нии вос­при­я­тия иных из частей апо­столь­ских посла­ний, мы, тем не менее, долгие годы не при­кла­ды­ваем ни малей­шего усилия к тому, чтобы при­бли­зиться к пони­ма­нию того, что дей­стви­тельно трудно. А ведь каждый из нас, соби­ра­ясь в храм, имеет воз­мож­ность посмот­реть в кален­даре, какое из зачал апо­столь­ских посла­ний будет в этот день читаться на службе, и зара­нее посмот­реть его свя­то­оте­че­ское истол­ко­ва­ние, кото­рое сего­дня неза­труд­ни­тельно найти почти в любой цер­ков­ной лавке. Так что дело здесь скорее в отсут­ствии нашего ответ­ного усилия пойти навстречу Апо­столу, чем в слож­но­сти цер­ков­но­сла­вян­ского языка.

Кроме того, под­тек­стом этого вопроса может быть еще и то, что, мол, как было бы хорошо, если бы свя­щен­ник в своей про­по­веди истол­ко­вы­вал не только Еван­ге­лие и жития того или иного свя­того, но и апо­столь­ские посла­ния. Однако тот, кто задает этот вопрос, не вос­скор­бит ли душой, если к дли­тель­но­сти бого­слу­же­ния доба­вится еще и время истол­ко­ва­ния апо­столь­ского чтения, по при­роде своей не могу­щее быть крат­ким.

Сего­дня неко­то­рые цер­ков­ные люди, в том числе и свя­щен­но­слу­жи­тели, при­зы­вают сде­лать бого­слу­же­ние более понят­ным, то есть вести его на совре­мен­ном рус­ском языке. В этом есть насущ­ная необ­хо­ди­мость?

Сде­лать что-нибудь слож­ное понят­ным без недо­пу­сти­мого упро­ще­ния очень трудно. При­веду такую ана­ло­гию: рож­де­ствен­ская открытка, изоб­ра­жа­ю­щая елку, Ангела, живо­по­добно и изящно выпи­сан­ного, уми­ли­тель­ный снежок под луной, бла­го­душ­ных живот­ных, скло­нив­шихся над яслями, может вызвать сен­ти­мен­таль­ное чув­ство у чело­века, кото­рый о Рож­де­стве Хри­сто­вом почти ничего не знает. Но она нико­гда не заме­нит пра­во­слав­ной кано­ни­че­ской иконы Рож­де­ства, в кото­рой столько уров­ней смысла и кра­соты одно­вре­менно, что она пре­вос­хо­дит эту кар­тинку неиз­ме­римо. Или, скажем, «Троица» пре­по­доб­ного Андрея Руб­лева и какая-нибудь про­те­стант­ская открытка «Хри­стос любит тебя, друг» с изоб­ра­же­нием руки или весе­лого улы­ба­ю­ще­гося гос­по­дина, кото­рый сооб­щает нам эту радост­ную весть. С точки зрения духов­ного уровня они даже несо­от­но­симы между собой. То же каса­ется и языка. Бывают такие про­из­ве­де­ния свет­ской лите­ра­туры, когда пере­вод может лишь отча­сти пере­дать под­лин­ник. И не с каж­дого языка воз­мо­жен адек­ват­ный пере­вод на другой язык. Но Цер­ковь при­знала цер­ков­но­сла­вян­ский язык наи­бо­лее близ­ким, и выра­зи­тельно и духовно наи­бо­лее адек­ват­ным древ­не­гре­че­скому и древ­не­ев­рей­скому языкам, кото­рые лежат в основе бого­слу­жеб­ных пра­во­слав­ных тек­стов. Что же каса­ется непо­нят­но­сти цер­ков­но­сла­вян­ского языка, то это тоже в зна­чи­тель­ной мере наду­манно. Мы же не гово­рим, что нам непо­ня­тен «Пророк» Пуш­кина, или сти­хо­тво­ре­ния Дер­жа­вина, или другие про­из­ве­де­ния оте­че­ствен­ной сло­вес­но­сти ХVIII–ХIХ сто­ле­тий.

Греки как читали антич­ных клас­си­ков на древ­не­гре­че­ском языке, так и читают поныне, хотя ново­гре­че­ский язык даже дальше ушел от своей основы, чем рус­ский от цер­ков­но­сла­вян­ского. Конечно, если Гос­подь пошлет людей с духов­ным талан­том, зре­ло­стью и свя­то­стью подоб­ных рав­ноап­о­столь­ным свя­ти­те­лям Кириллу и Мефо­дию, кото­рые смогут осу­ще­ствить этот подвиг воцер­ко­в­ле­ния рус­ского языка в такой же мере, в какой был воцер­ко­в­лен язык цер­ков­но­сла­вян­ский, то можно будет этому только радо­ваться. Но где сего­дня могут быть такие люди, я, честно говоря, себе не пред­став­ляю.

Пра­во­мерно ли вполне устой­чи­вое мнение, что в Като­ли­че­ских храмах легче молиться — все при­спо­соб­лено для того, чтобы ты не ощущал свою физи­че­скую немощь, в отли­чие от пра­во­слав­ных храмов, мно­го­ча­со­вое сто­я­ние в кото­рых не всем бывает по силам и отвле­кает соб­ственно от молитвы?

Корот­кая служба — это, конечно, силь­ный аргу­мент для чело­века, кото­рый хочет счи­тать себя хри­сти­а­ни­ном. Без­условно, можно и молиться поменьше, и в храм ходить пореже, но только тогда и като­лики по отно­ше­нию к тем же про­те­стан­там ретро­грады — у тех во время бого­слу­же­ния и вовсе вста­вать необя­за­тельно, и служба раз в неделю, и про­дол­жи­тель­ность ее све­дена к мини­муму, и постов соблю­дать не надо, и испо­ве­до­ваться тоже. Так что тут вопрос в том, чего мы ищем в Церкви. Услаж­да­ю­щего слух музы­каль­ного акком­па­не­мента для наших бла­го­при­стой­ных умо­за­клю­че­ний в тихом бла­го­леп­ном месте, кото­рое хорошо про­вет­ри­ва­ется и где пахнет лада­ном, или молит­вен­ного труда, духов­ного усилия ради личной встречи с Хри­стом? И в таком случае стоит ли сму­щаться двумя-тремя часами, про­ве­ден­ными в храме на вос­крес­ном или празд­нич­ном бого­слу­же­нии?

Что лучше для рабо­та­ю­щего чело­века: реже при­хо­дить в храм и стоять всю службу или почаще забе­гать, но нена­долго?

Лучше, конечно, в храме бывать как можно чаще. Это духовно полезно каж­дому из нас. Но лучше при­сут­ство­вать не на какой-то части бого­слу­же­ния, не просто зайти свечку поста­вить, о чем-то своем помо­литься, но помо­литься со всей Цер­ко­вью во время всей службы. Ничто не заме­нит этого опыта сов­мест­ной молитвы, в осо­бен­но­сти на литур­гии, когда мы при­ча­ща­емся Тела и Крови Христа Спа­си­теля. И лишать себя этого никак нельзя.

Сего­дня очень многие, при­ходя в храм, счи­тают, что здесь обре­тут рай, а свя­щен­ник должен быть непо­гре­шим — чуть ли не как Сам Гос­подь Бог. Но когда встре­чают непо­ни­ма­ние или какие-то раз­доры, то впа­дают в уныние и порой уходят из Церкви. Такая реак­ция оправ­дана?

Такому чело­веку можно посо­ве­то­вать толь одно — опом­ниться и ска­зать себе: «Ну вот, слава Богу, Гос­подь дал мне понять, что на самом деле я шел в Цер­ковь не за тем, за чем нужно». И то, что иной раз через те или иные скорби цер­ков­ной жизни, через раз­но­гла­сия с батюш­кой или с какими-то чле­нами при­хода нам Гос­подь дает это почув­ство­вать, – это благо. К пользе нашей же души. Мы начи­наем пони­мать, что в Цер­ковь шли не ко Христу, а к пони­ма­ю­щему свя­щен­нику, к при­ят­ному чело­ве­че­скому обще­нию, к хоро­шему запаху ладана, к бла­го­го­вей­ному пению хора, к ощу­ще­нию осо­бен­ной теп­лоты, кото­рая, как рако­вина, защи­щает от всего недоб­рого, что окру­жает нас в мире… То есть шли почти что как в клуб или удо­вле­тво­ря­ю­щее нас сооб­ще­ство людей и искали в Церкви душев­ный ком­форт, а не спа­се­ния души. И когда нам напо­ми­на­ется о том, что спа­сает Хри­стос, а не кадило и не лас­ково гово­ря­щий батюшка, надо за это Бога побла­го­да­рить. И, осо­знав это, идти в Цер­ковь к Нему, а не к людям.

Еще Ефрем Сирин писал, что Цер­ковь — это не только сооб­ще­ство святых, но и толпа каю­щихся греш­ни­ков. А если бы все начали оце­ни­вать, насколько при­ятно стоять рядом друг с другом в одном при­ходе, то стали бы раз­бе­гаться и при­шлось бы стро­ить мил­ли­оны храмов по всей Руси. И по боль­шей части инди­ви­ду­аль­ные кабинки, где бы каждый и пре­бы­вал… со своим пси­хо­ана­ли­ти­ком.

Но, дей­стви­тельно, в Церкви вы встре­тите и людей, живу­щих бла­го­че­стиво, и ту теп­лоту души, кото­рой нигде больше не най­дете, и встре­тите именно тогда, когда не будете стре­миться это полу­чить для себя как некое бес­плат­ное душев­ное уте­ше­ние. Идите ко Христу, ищите еди­ного на потребу, как гово­рится в Еван­ге­лии, и все осталь­ное при­ло­жится вам.

Может ли при­хо­жа­нин своей испо­ве­дью сму­тить свя­щен­ника?

На этот вопрос, навер­ное, можно отве­тить двояко. Нет, нельзя, даже если чело­век испо­ве­дует грехи крайне постыд­ные. Ведь понятно, что за таким вопро­сом стоит опре­де­лен­ный под­текст, мол, бывают ли грехи столь постыд­ные или иной раз каса­ю­щи­еся самого свя­щен­ника, кото­рому чело­век испо­ве­ду­ется, что и ска­зать об этом неловко. Так вот, в таких слу­чаях, без­условно, нужно пом­нить, что стыд этот — ложный и что искрен­нее пока­я­ние чело­века, даже в самом гнус­ном, самом оттал­ки­ва­ю­щем грехе, каж­дому пас­тырю в радость, а не в скорбь и уязв­ле­ние. Свя­щен­ник, кото­рый видит свое духов­ное чадо каю­щимся, решив­шим, может быть, после мно­го­ме­сяч­ной или мно­го­лет­ней борьбы ска­зать о том, что дей­стви­тельно лежит на его душе, не скор­бит, а раду­ется, ведь нако­нец это про­изо­шло и чело­век дей­стви­тельно может омыться в бане пока­я­ния и отойти другим от испо­веди. Так что этим сму­тить нико­гда нельзя. Однако можно заста­вить свя­щен­ника скор­беть или по-чело­ве­че­ски поко­ро­биться, когда испо­ведь под­ме­ня­ется нашеп­ты­ва­нием на других людей и жало­бой на свою жизнь. И дей­стви­тельно, его может очень и очень огор­чить, когда люди при­хо­дят не каяться, а пожа­ло­ваться, какие они несчаст­ные, недо­по­ня­тые, недо­оце­нен­ные в семье, на работе, в данных жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах, и когда хотят они только одного – чтобы их пожа­лели. Если же свя­щен­ник ста­ра­ется напом­нить чело­веку, что это не раз­го­вор по душам, но испо­ведь и при­зы­вает его пока­яться, а он в ответ только оби­жа­ется и гово­рит: «Ну как же, что же вы не хотите меня слу­шать, дайте я вам еще о своей теще дорас­скажу…» — то это, конечно, очень и очень при­скорбно. Пожа­луй, каж­дому нужно бояться только этого и вни­ма­тельно за собой сле­дить, чтобы не пре­вра­щать испо­ведь в обви­не­ние окру­жа­ю­щих и жалобы на близ­ких.

А если видишь, что свя­щен­ник ведет гре­хов­ную жизнь?

Прежде всего, не сму­щаться и не слиш­ком быстро этому дове­рять, осо­бенно если он это не сам видит, а либо слышит об этом, либо читает в газе­тах, на что и вовсе не надо было бы ори­ен­ти­ро­ваться. Наша свет­ская пресса хоро­шего о духо­вен­стве не напи­шет. Так было и до 1917 года — тех самых иерар­хов, свя­щен­ни­ков, кото­рые потом, после Октябрь­ской рево­лю­ции, во мно­же­стве прошли Гол­гофу, даже буду­щих свя­щен­но­му­че­ни­ков, упре­кали в себя­лю­бии, в стрем­ле­нии обма­ны­вать народ, иметь как можно больше денег, обви­няли в том, что они не по убеж­де­нию, а только по мате­ри­аль­ным или корыст­ным сооб­ра­же­ниям стали цер­ков­но­слу­жи­те­лями. Не сле­дует дове­рять слухам, потому что путь каж­дого чело­века ко спа­се­нию сопря­жен с раз­ного рода упре­ками и непо­ни­ма­нием людей, а тем более путь свя­щен­ника — чело­века, постав­лен­ного на место пуб­лич­ного слу­же­ния, рядом с кото­рым десятки, сотни, а иной раз тысячи людей.

Однако если мы видим нечто несо­мненно предо­су­ди­тель­ное, несо­мненно гре­хов­ное в жизни и дея­тель­но­сти какого-то свя­щен­ника, то тут есть два воз­мож­ных пути. Один — просто отойти в сто­рону и даже перейти в другой храм. Пусть вокруг чело­века, живу­щего без страха Божи­его, обра­зу­ется духов­ная пустота, вакуум, кото­рый посте­пенно, как пробку из бочки, вытолк­нет его из цер­ков­ной жизни. А второй путь — в случае вопи­ю­щей ереси, кощун­ствен­ного небла­го­го­ве­ния или смерт­ного греха, кото­рый про­ис­хо­дит на твоих глазах, — это путь обра­ще­ния к свя­щен­но­на­ча­лию, чтобы соблазн не тво­рился в ограде цер­ков­ной.

Есть ли такие грехи, кото­рые нико­гда не про­стятся свя­щен­нику, — не про­стятся в том смысле, что не поз­во­лят ему про­дол­жать свое цер­ков­ное слу­же­ние?

Кано­ни­че­скими пре­пят­стви­ями свя­щен­ству ста­но­вятся прежде всего грехи, опре­де­лен­ным обра­зом свя­зан­ные с нару­ше­нием седь­мой запо­веди, скажем, вто­ро­бра­чие. На это пре­пят­ствие ука­зы­вал еще апо­стол Павел: епи­скоп должен быть непо­ро­чен, одной жены муж (1Тим. 3:2). Или, скажем, если какой-то клирик уже после хиро­то­нии допус­кает невер­ность своей супруге, он в даль­ней­шем, даже если при­не­сет пока­я­ние, лиша­ется права свя­щен­но­слу­же­ния и может остаться в Церкви только миря­ни­ном. То же самое в случае греха убий­ства, в том числе и неволь­ного, напри­мер, если уронил что-то с бал­кона на голову про­хо­дя­щего внизу чело­века или сбил на машине про­хо­жего, пере­бе­га­ю­щего дорогу в непо­ло­жен­ном месте. Поэтому многие свя­щен­ники сами не водят авто­мо­били.

Недо­пу­стимы и откры­тые веро­учи­тель­ные заблуж­де­ния свя­щен­но­слу­жи­теля, вернее даже не заблуж­де­ния, а вос­ста­ние против учения Церкви, впа­де­ние в ересь или в какое-либо кано­ни­че­ское непра­во­уче­ние, скажем, как у обнов­лен­цев, кото­рые прак­ти­ко­вали жена­тый епи­ско­пат, учре­дили вто­ро­брач­ное свя­щен­ство. Все обнов­лен­че­ские кли­рики, руко­по­ло­жен­ные в своем сооб­ще­стве, потом, когда воз­вра­ща­лись в ограду цер­ков­ную, при­ни­ма­лись в нее как миряне или в том сане, в кото­ром они ранее ушли из Церкви.

Свя­щен­ство – это избра­ние. Второе назва­ние каж­дого свя­щен­но­слу­жи­теля – клирик, то есть чело­век, взятый в удел, но взятый доб­ро­вольно, сам нало­жив­ший на себя ради слу­же­ния Гос­поду обя­за­тель­ства боль­шие и высшие, чем несет каждый член Церкви. К этим обя­за­тель­ствам отно­сится, прежде всего, сугу­бая чистота веры и жизни.

Что делать, если твое мнение в каком-то кон­крет­ном случае не сов­па­дает с мне­нием Церкви?

Я думаю, что сна­чала нужно четко опре­де­лить, что мы под­ра­зу­ме­ваем под «мне­нием Церкви». Если речь идет об отно­ше­нии к тем или иным реа­лиям поли­ти­че­ской, обще­ствен­ной, куль­тур­ной жизни, кото­рое выра­жено какими-то свя­щен­ни­ками, или цер­ков­ным свя­щен­но­на­ча­лием, или Изда­тель­ским отде­лом, или какой-то иной цер­ков­ной струк­ту­рой, то здесь за каждым хри­сти­а­ни­ном сохра­ня­ется внут­рен­няя сво­бода. И нет ника­кой необ­хо­ди­мо­сти счи­тать, что ска­зан­ное тем или иным батюш­кой или цер­ков­ным отде­лом – истина в послед­ней инстан­ции.

Если ваше мнение по поводу того или иного романа, кино­фильма, обще­ственно-поли­ти­че­ского собы­тия, педа­го­ги­че­ского под­хода к кон­крет­ному чело­веку отли­ча­ется от мнения кого бы то ни было из цер­ков­ных иерар­хов или свя­щен­но­слу­жи­те­лей и при этом вы убеж­дены, что ваша точка зрения про­дик­то­вана не личным при­стра­стием, не недо­стат­ком инфор­ма­ции, а выно­шена как плод созна­тель­ного внут­рен­него убеж­де­ния, нет необ­хо­ди­мо­сти духовно себя наси­ло­вать и назы­вать белое — черным, а черное — белым. Я знаю, к при­меру, что иным из стар­шего поко­ле­ния духо­вен­ства пона­чалу нра­ви­лись неко­то­рые из лати­но­аме­ри­кан­ских теле­се­ри­а­лов, где добро тор­же­ство­вало, невин­ность выхо­дила замуж, а злодеи бывали нака­заны. Но я также знаю, что многих веру­ю­щих, у кото­рых раз­вито худо­же­ствен­ное чутье, коро­било само опош­ле­ние высо­ких иде­а­лов, кото­рое в этих сери­а­лах про­ис­хо­дило.

С другой сто­роны, если речь идет о вопро­сах веро­уче­ния, дог­ма­тике, что назы­ва­ется «конеч­ных жиз­нен­ных вопро­сах», то здесь для пра­во­слав­ного чело­века суще­ствует только один кри­те­рий — соот­не­сти свое мнение с Пре­да­нием Церкви. И если мы видим, что наше мнение реши­тельно про­ти­во­ре­чит тому, чему учит, чем живет и как молится Цер­ковь, то нужно со сми­ре­нием ска­зать: «Гос­поди, я пока не пони­маю, в чем не прав, но я верю Тебе, верю святым отцам и не хочу про­ти­во­ре­чить тому, чему учишь Ты». И в таком случае отка­заться от своего мнения.

Многих сму­щает, что наряду с кра­со­той и бла­го­ле­пием воз­во­дя­щихся и реста­ври­ру­е­мых храмов в Церкви нередко можно встре­тить невни­ма­тель­ное, небла­го­рас­по­ло­жен­ное и даже грубое отно­ше­ние неко­то­рых свя­щен­ни­ков к при­хо­жа­нам, и это силь­ное иску­ше­ние, осо­бенно для ново­об­ра­щен­ных. Чем все это объ­яс­ня­ется?

Я умаю, что в этом вопросе сопря­жены совер­шенно разные сто­роны цер­ков­ной жизни. Здесь ска­за­лась какая-то наша внут­рен­няя нечест­ность или лукав­ство, когда мы одно, как бы несо­мненно отри­ца­тель­ное, соеди­няем с другим, вовсе не несо­мненно отри­ца­тель­ным, в некое единое целое, и тогда бывает по посло­вице: вместе с водою можно выплес­нуть и ребенка. Совер­шенно недо­пу­стимы в церкви гру­бость, некор­рект­ность, пре­воз­не­се­ние одного чело­века над другим, тем более свя­щен­но­слу­жи­теля над миря­нами или впер­вые при­хо­дя­щими в цер­ковь. О недо­пу­сти­мо­сти этого на мос­ков­ских епар­хи­аль­ных собра­ниях кли­рики нашего города каждый год слышат от своего епар­хи­аль­ного архи­ерея Свя­тей­шего Пат­ри­арха Алек­сия. Поэтому любой, не при­слу­ши­ва­ю­щийся к его словам, в прямом смысле слова нару­шает волю епи­скопа. И мы знаем, что в тех слу­чаях, когда это про­ис­хо­дит, заслу­жен­ное нака­за­ние и кано­ни­че­ское пре­ще­ние насти­гают тех, кто допу­стил подоб­ное в прак­тике того или иного при­хода. Вплоть до запре­ще­ния свя­щен­но­слу­же­ния или снятия насто­я­тель­ского послу­ша­ния. Так что нельзя ска­зать, что Цер­ковь не заме­чает этого изъяна в цер­ков­ной жизни и не борется с ним. Впро­чем, борьба эта непро­ста. Каждый по себе знает, как сложно, осо­бенно в состо­я­нии пре­дель­ного утом­ле­ния, вымо­тан­но­сти, загру­жен­но­сти сверх всякой меры, сохра­нить посто­ян­ную доб­ро­же­ла­тель­ность, откры­тость, вни­ма­тель­ность, дели­кат­ность к окру­жа­ю­щим нас людям и на работе, и в семье. Навер­ное, миряне тоже должны пом­нить о том, что и свя­щен­нику бывает нелегко, и иной раз, когда из его уст вырвется раз­дра­жен­ное или резкое слово, нужно суметь покрыть это любо­вью.

Что же каса­ется бла­го­укра­ше­ния церкви, то нужно пом­нить, что пра­во­слав­ные храмы от века стро­и­лись в той дивной кра­соте неба на земле, в какой мы их сего­дня созер­цаем, и отнюдь не только в эпохи внеш­него бла­го­по­лу­чия, уси­ле­ния кня­жеств или тор­же­ства импе­рий, но и тогда, когда было бес­ко­нечно трудно жить. Храм Святой Троицы буду­щей Троице-Сер­ги­е­вой Лавры был построен, когда мон­голь­ское иго еще тяго­тело над Святой Русью. Бело­ка­мен­ные храмы северо-восточ­ной Руси начали воз­дви­гаться после самых тра­ги­че­ских деся­ти­ле­тий исто­рии, когда людям в прямом смысле, а не в пере­нос­ном, как сейчас, часто совсем нечего было есть. София Кон­стан­ти­но­поль­ская тре­бо­вала от своего госу­дар­ства, от каж­дого чело­века огром­ных жертв для того, чтобы стать тем сим­во­лом вели­чия Пра­во­сла­вия, како­вым она даже и в нынеш­нем пору­ган­ном состо­я­нии пре­бы­вает. Так что и теперь любовь веру­ю­щего народа к храму, жела­ние зача­стую при всей ску­до­сти соб­ствен­ного дома видеть дом Божий укра­шен­ным, бла­го­леп­ным — это та же любовь, кото­рую мы видим у жен­щины, при­нес­шей миро, чтобы оте­реть своими вла­сами ноги Спа­си­теля, та же любовь, кото­рую про­явили жены-миро­но­сицы, при­шед­шие рано утром ко гробу Гос­пода в день вос­кре­се­ния. И ту же похвалу заслу­жи­вает самая малая жертва, как та лепта вдо­вицы, о кото­рой гово­рил Спа­си­тель. Но ведь для веру­ю­щего чело­века это есте­ственно — все лучшее, все самое доро­гое, все то, с чем, может быть, даже трудно рас­статься, отда­вать Богу. И в этом нет и не может быть ничего сму­ти­тель­ного.

Многие иску­ша­ются еще и тем, что нынеш­ние свя­щен­ники, после службы сбро­сив рясу, как теат­раль­ный костюм, бла­го­ухая доро­гими духами, садятся в фир­мен­ные машины, тогда как Хри­стос ничего не имел и ходил пешком. Пра­во­мерно ли такого рода пове­де­ние?

Отно­си­тельно доро­гих духов, ничего не скажу — не знаю, а фир­мен­ных машин у свя­щен­ни­ков видел не много. Но, мне кажется, если у пре­клон­ных лет батюшки, достиг­шего вместе со своим при­хо­дом такого мате­ри­аль­ного бла­го­со­сто­я­ния, что у него появ­ля­ется воз­мож­ность перед литур­гией не тря­стись в пере­пол­нен­ном авто­бусе или метро, а дое­хать до храма на авто­мо­биле, то что же тут пло­хого? И сам факт нали­чия машины сви­де­тель­ствует о том, что не только свя­щен­ник думает о своих при­хо­жа­нах, но и они о нем. Совер­шая требы по домам, он может добраться к боль­шему коли­че­ству людей, сохра­нив при этом больше сил для обще­ния с ними, нежели если бы он при­ез­жал на обще­ствен­ном транс­порте. И всему этому можно лишь пора­до­ваться. Что же каса­ется вопроса, ходить ли всему духо­вен­ству по городу в рясах, то посо­ве­тую задав­шему его купить плащ такой длины, чтобы полы дости­гали тро­туара, поно­сить его хотя бы пару недель весной или осенью и посмот­реть, что будет.

Почему, если больше поло­вины дней в году — пост­ные, так много полных свя­щен­ни­ков?

Если скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что это от лег­ко­сти мона­ше­ской жизни, то я сове­тую при­дер­жи­ва­ю­щимся такого воз­зре­ния съез­дить недельки на две в любой из пра­во­слав­ных мона­сты­рей и при­ме­рить на себе, легок ли мона­ше­ский хлеб. В общем, ответ тут довольно про­стой. Дело в том, что сам режим пита­ния свя­щен­но­слу­жи­те­лей доста­точно спе­ци­фи­чен. Без­услов­ное соблю­де­ние пост­ных уста­вов на про­тя­же­нии боль­шей части года пред­пи­сы­вает воз­дер­жа­ние от мясо-молоч­ной пищи, а также воз­дер­жа­ние от вся­кого потреб­ле­ния пищи в день свя­щен­но­слу­же­ния часто до сере­дины дня, а то и позд­нее. В наших же реаль­ных усло­виях глав­ными ком­по­нен­тами пост­ной пищи чаще всего ока­зы­ва­ются хлеб, кар­тошка и мака­роны, кото­рые, как знает пре­крас­ная поло­вина нашего сту­ден­че­ства, отнюдь не спо­соб­ствуют особой строй­но­сти талии.

Почему совре­мен­ный чело­век должен рас­пла­чи­ваться за грех Адама и Евы?

Рас­пла­чи­ваться не должен. За нас уже рас­пла­тился Гос­подь наш Иисус Хри­стос. И в этом смысле удо­вле­тво­ре­ние правде Божией жерт­вой Его Сына при­не­сено. Вместе с тем мы дей­стви­тельно свя­заны друг с другом так, что вина одного чело­века отзы­ва­ется в жизни всего мира. Апо­стол Павел упо­доб­лял Цер­ковь чело­ве­че­скому орга­низму. Когда болит палец или сердце, это отзы­ва­ется во всем теле. Когда стра­дает хотя бы одна пора­жен­ная раком клетка, стра­дает весь чело­век. И все мы свя­заны в единый чело­ве­че­ский род. Гос­подь так устроил, что нельзя мах­нуть на всех рукой и ска­зать: я тут один спа­са­юсь сам по себе, как улитка в ракушке, а что с дру­гими про­ис­хо­дит, мне дела нет. Вот такой сво­боды не заме­чать окру­жа­ю­щих, живших до нас или живу­щих сейчас, нам не дано. Навер­ное, это кому-то не нра­вится. Но ведь не будь тех самых семи пра­вед­ни­ков, ради кото­рых Гос­подь терпит всех осталь­ных, не будь молитв святых и их помощи, что было бы с нами? Не совер­шился ли бы тогда на нас Божий суд по слову, ска­зан­ному Ефре­мом Сири­ным: «Не назы­вай Бога спра­вед­ли­вым, потому что если бы он был таким, ты бы уже давно был в аду». Дей­стви­тельно, к Богу непри­ло­жимы сами поня­тия чело­ве­че­ской спра­вед­ли­во­сти. Мы скорее ощу­щаем на себе Его милость, а не нака­за­ние.

А чело­век, кре­щен­ный в дет­стве, по-насто­я­щему добрый, сер­деч­ный и неэго­и­стич­ный, но кото­рый не верит в Бога и в Цер­ковь не ходит, неужели тоже осу­дится наравне с греш­ни­ками?

Милость Божия дей­стви­тельно несо­из­ме­рима ни с чем. Мы, будучи в Церкви, со всеми нашими немо­щами, с не до конца пре­одо­лен­ной гор­до­стью, себя­лю­бием, эго­из­мом, имеем воз­мож­ность пока­янно вздох­нуть и не терять надежду, что Гос­подь не вменит нам все то, что лежит на нашей душе, и судить будет не судом чело­ве­че­ской спра­вед­ли­во­сти, а судом Боже­ской мило­сти и дол­го­тер­пе­ния.

Тем более мы не должны при­го­ва­ри­вать к поги­бели тех, кто сего­дня пре­бы­вает вне цер­ков­ной ограды, и счи­тать, что им уже уго­то­вано гореть в геенне огнен­ной. Без­условно, уве­рен­ность пра­во­слав­ного чело­века, что вне Церкви нет спа­се­ния, осно­вы­ва­ется на словах Самого Гос­пода: никто не при­хо­дит к Отцу, как только через Меня (Ин. 14:6). Это значит, что в конеч­ном онто­ло­ги­че­ском смысле вне Христа и вне Церкви нет спа­се­ния. Нельзя спа­стись бла­го­даря мусуль­ман­ству, бла­го­даря буд­дизму, пози­ти­визму и марк­сизму. Бла­го­даря той или иной эти­че­ской док­трине или быто­вой этике, тра­ди­ци­онно усво­ен­ной от пред­ков. Спасти может только Гос­подь. Но мы никак не должны под­хо­дить фор­мально или раци­о­на­ли­стично к тому, где и как может про­изойти встреча души чело­века с Хри­стом. Эта встреча может про­изойти, как у раз­бой­ника на кресте, в послед­ние минуты бытия, когда перед чело­ве­ком пред­ста­нет вся его жизнь, может быть и добрая, однако так бес­ко­нечно непол­ная без веры во Христа, что он пусть и не устами, но серд­цем так же вос­клик­нет: помяни меня, Гос­поди, когда при­и­дешь в Цар­ствие Твое! (Лк. 23:42). И услы­шит он благой ответ Сына Божия, ведь Бог есть любовь, и мы должны верить, что у чело­века всегда оста­ется надежда на спа­се­ние. Конечно, мы должны молиться, чтобы наши близ­кие как можно раньше пришли к такой встрече с Богом и не только послед­ние минуты своей жизни напол­нили тем миром, кра­со­той и любо­вью, кото­рые дает нам Гос­подь.

Вообще, веру­ю­щему чело­веку хорошо бы всегда пом­нить слова свя­того Пимена Вели­кого: «Все спа­сутся, один я погибну» и нико­гда не успо­ка­и­ваться в отно­ше­нии некой заре­зер­ви­ро­ван­но­сти своего лич­ного спа­се­ния, ни о ком другом ста­раться не судить, мол, тот-то навер­няка погиб­нет, а я‑то получше его, поближе к Цар­ствию Небес­ному. Вот чув­ства, кото­рые мы вся­че­ски должны гнать из своей души.

К веру­ю­щему чело­веку при­ло­жимо мир­ское поня­тие оди­но­че­ства?

Оди­но­че­ства в конеч­ном, самом тра­ги­че­ском смысле этого слова для веру­ю­щего чело­века нет. Мы всегда должны пом­нить, что отвер­нуться, пре­дать могут люди, даже самые близ­кие. Но нико­гда не оста­вит нас одних Спа­си­тель, если только мы сами не уйдем от Него на страну далече. Такого оди­но­че­ства, из-за кото­рого уныние и тоска охва­ты­вают всю душу чело­века так, что он даже дер­зает рас­статься с этой земной жизнью, истинно веру­ю­щий просто не может испы­ты­вать. Отчуж­де­ние же от окру­жа­ю­щих людей либо по нашим немо­щам, либо по миро­воз­зрен­че­ским и идео­ло­ги­че­ским рас­хож­де­ниям в те или иные пери­оды почти неиз­бежно. К вре­мен­ному отда­ле­нию от родных, друзей, кото­рые пока не идут тем же путем, что и мы, нужно отно­ситься трезво и верить, что оно может быть пре­одо­лено нашим спо­кой­ствием, мирным несе­нием своего креста, надеж­дой на то, что если мы сами будем жить по-хри­сти­ан­ски, то есть добро, без обид, с молит­вой за близ­ких, то мы вновь будем вместе, только уже по-дру­гому, лучше, чем было до того. И я знаю мно­же­ство тому при­ме­ров, когда такое про­ис­хо­дит.

Что такое духов­ный рост?

Это то же самое, что отмы­ва­ние окна. Каждый из нас пред­став­ляет из себя окошко, кото­рое, если как сле­дует мыть и чистить, то через него будет видно больше света. Мы при­хо­дим к началу своего духов­ного ста­нов­ле­ния с разной сте­пе­нью заму­со­рен­но­сти. И по мере воз­рас­та­ния у нас все меньше и меньше оста­ется своего, своей грязи и сквозь нас на тех, кто за нами, подальше, начи­нает дохо­дить больше света Божи­его. Духов­ный рост — это не само­рас­кры­тие соб­ствен­ных лепест­ков, не само­рас­цве­та­ние пышным цветом, это сдра­и­ва­ние всего того нанос­ного и гряз­ного, что на нас наросло и что мы в себя допу­стили. В резуль­тате тот образ и подо­бие, кото­рые есть в каждом, будут все яснее и яснее.

Что значит «о6раз и подо­бие»? В чем здесь раз­ница?

В Свя­щен­ном Писа­нии гово­рится, что на Пред­веч­ном Совете Божием было ска­зано: сотво­рим чело­века по образу Нашему и поподо­бию Нашему (Быт. 1:26), и потом, когда чело­век уже был сотво­рен, гово­рится, что он был сотво­рен по подо­бию Божию (Быт. 5:1). Образ Божий – это внут­рен­ние сущ­ност­ные черты чело­века, кото­рые делают его дей­стви­тельно иконой Творца. Это прежде всего — внут­рен­няя сво­бода выбора, спо­соб­ность разума, дар слова. И эти каче­ства в той или иной мере при­сущи каж­дому чело­веку, они отли­чают его от всего иного види­мого твар­ного мира, какими бы близ­кими и похо­жими на нас ни каза­лись неко­то­рые пред­ста­ви­тели живых существ из мира живот­ного. Подо­бие же Божие дано нам как потен­ция, как воз­мож­ность, как то, что мы можем реа­ли­зо­вать в себе, воз­рас­тая на путях духов­ной жизни. Не слу­чайно один из типов свя­то­сти так и назы­ва­ется — пре­по­доб­ный. То есть, значит, чрез­вы­чайно упо­до­бив­шийся Творцу, более, чем все осталь­ные, Ему подоб­ные по при­роде своей, кто душу свою воз­рас­тил, сделал креп­кой в доб­ро­де­те­лях, воз­вы­сил горе.

С чего начи­на­ется духов­ное воз­рас­та­ние?

Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник в своей книге «Лествица» ука­зы­вает трид­цать три сту­пени духов­ных доб­ро­де­те­лей, духов­ного воз­рас­та­ния. Но к нам, живу­щим в миру, отно­сятся разве что самые первые из них. И глав­ное, без чего дей­стви­тельно невоз­можно ника­кому чело­веку спа­стись, — это необ­хо­ди­мость отречься от любви к миру и от того, что в мире. Без этого нет хри­сти­а­нина. Но это как раз то, что так часто не делают те, кто, считая себя веру­ю­щими людьми, оста­ются при этом и людьми мира, кото­рый, как известно, лежит во зле (1Ин. 5:19).

Внут­рен­няя мера нашей жизни должна исхо­дить не из тех правил, кото­рые творит совре­мен­ный нам век, а из тех вечных запо­ве­дей, кото­рые про­по­ве­ду­ются в Еван­ге­лии. Да, можно быть просто хоро­шим чело­ве­ком, кото­рый добро отно­сится к окру­жа­ю­щим его людям, разу­ме­ется, в той или иной сте­пени, насколько это сильно не затра­ги­вает его или не тре­бует чрез­вы­чай­ного подвига. Да, можно иметь неока­ме­нев­шее сердце, кото­рое отзы­ва­ется при виде нищей ста­рушки. Но именно об этом пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский сказал суро­вые и потому необ­хо­ди­мые для нашего спа­се­ния слова, что добро, сде­лан­ное не ради Христа, не укреп­ляет душу, не при­во­дит к спа­се­нию, оно ничто для жизни буду­щей. Стоит вду­маться в эти слова. Только то, что мы делаем, памя­туя о том, чему Хри­стос Спа­си­тель учил нас, памя­туя о том, что это дело хри­сти­ан­ского подвига стес­нять самих себя причем делать добро по отно­ше­нию к людям и по отно­ше­нию к своей душе, и делать это Бога ради, — только это при­бли­жает нас к Цар­ствию Небес­ному. Но все это обре­та­ется, когда мы уси­лием застав­ляем себя отречься от любви к миру и от того, что в мире.

Это самая первая сту­пе­нечка, и только ступив на нее можно наде­яться стя­жать — если и не в этой жизни, то, по мило­сти Божией, в жизни вечной — то доб­ро­де­тель­ное состо­я­ние, кото­рое явля­ется концом лест­ницы и кото­рое есть любовь Боже­ствен­ная. Святые отцы пре­ду­пре­ждают, что под­лин­ная хри­сти­ан­ская любовь не откры­ва­ется ново­на­чаль­ному хри­сти­а­нину, она не откры­ва­ется вдруг и сразу. И чело­веку, зна­ю­щему, что любовь к ближ­нему – глав­ная запо­ведь еван­гель­ского бла­го­ве­стия, сле­дует также знать, что только очи­стив сердце и пройдя весь длин­ный и труд­ный путь, когда откры­ва­ется то зрение, о кото­ром гово­рит Гос­подь: Бла­женны чистые серд­цем, ибо очи Бога узрят (Мф. 5:8), можно понять, что такое Боже­ствен­ная любовь и любовь хри­сти­а­нина во Христе.

И мы знаем, что вос­хож­де­ние по духов­ной лест­нице воз­можно, что оно про­ис­хо­дило в жизни мно­же­ства людей – и про­стых, и знат­ных, и живших давно, и совсем недавно. Я вспо­ми­наю сейчас почив­шую в 1999 году игу­ме­нию Ново­де­ви­чьего мона­стыря матушку Сера­фиму, кото­рая явила в своей жизни, в своей масти­той ста­ро­сти это уди­ви­тель­ное свой­ство — жить ради боль­шего, чем то, что может дать эта жизнь даже самым бла­го­че­сти­вым, добрым и ува­жа­е­мым людям. Я имею в виду не ее мона­ше­ство, кото­рое уже было плодом осу­ще­ствив­ше­гося подвига души, а тот день и час, когда она — заслу­жен­ный доктор наук, почи­та­е­мый всеми чело­век, и не только людьми мир­скими, но и при­хо­жа­нами церкви, где все знали, что она не просто бабушка, — пошла и встала за свеч­ной ящик. И во спа­се­ние своей души через победу соб­ствен­ной (как она потом вспо­ми­нала) гор­до­сти под­ви­за­лась на этом одном из самых труд­ных для послу­ша­ния в церкви мест, достиг­нув всего, чего в этой жизни чело­век может достичь.

Испо­ве­дан­ный и отпу­щен­ный свя­щен­ни­ком грех окон­ча­тельно прощен?

Окон­ча­тельно. И в этом мы тоже отли­ча­емся от като­ли­ков, кото­рые счи­тают, что в испо­веди вина про­ща­ется пол­но­стью, но это не отме­няет нака­за­ние за него и что чело­век, как бы он искренне не рас­ка­ялся и не испо­ве­дался — даже если это Мария Еги­пет­ская или раз­бой­ник на кресте — все равно должен еще в своей земной жизни пре­тер­петь нака­за­ние ради удо­вле­тво­ре­ния правде Божией.

Молитвы, вхо­дя­щие в утрен­нее и вечер­нее пра­вило и пред­на­зна­чен­ные для каж­дого пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина, были напи­саны свя­тыми отцами много веков тому назад, то есть языком совсем дру­гого вре­мени, поэтому для многих их каж­до­днев­ное обя­за­тель­ное вычи­ты­ва­ние ста­но­вится почти авто­ма­ти­че­ским. Можно ли молиться только своими сло­вами?

Язык не только утрен­них и вечер­них молитв, но и самого бого­слу­же­ния, кото­рое посто­янно обо­га­ща­ется новыми пес­но­пе­ни­ями, кано­нами, ака­фи­стами, прин­ци­пи­ально, в глав­ней­ших своих формах, сло­жился более тысячи лет тому назад. Поэтому соста­ви­тель совре­мен­ного ака­фи­ста будет ста­раться быть верным всей преды­ду­щей тра­ди­ции такого рода состав­ле­ния. А ико­но­пи­сец, кото­рый сего­дня пишет тот или иной образ и уже не может избе­жать некоей экс­прес­сии, при­об­ре­тен­ной опытом живо­писи ХIХ–ХХ сто­ле­тия, тем не менее непре­менно опи­ра­ется на всю ту ико­но­пис­ную тра­ди­цию, кото­рая скла­ды­ва­лась веками.

Так что молитвы, вхо­дя­щие в утрен­нее и вечер­нее пра­вило, — это не просто про­из­ве­де­ния сло­вес­но­сти сред­них веков. Они потому и ото­браны, что выше своего вре­мени. Откройте тво­ре­ния святых отцов — сколько у них еще молитв, часто дивных, но кото­рые мы не упо­треб­ляем в нашем каж­до­днев­ном оби­ходе.

Почему же веру­ю­щему чело­веку жела­тельно читать именно эти издавна ото­бран­ные молитвы? Потому что они задают неко­то­рый сто­ле­ти­ями выве­рен­ный ори­ен­тир. Они дают ука­за­ние: пой­дешь по этой дороге — не оши­бешься. Может быть, ты будешь спол­зать с нее, может быть, она тебе пока­жется труд­ной и ты надолго задер­жишься в самом ее начале, но, пойдя по ней, ты не сва­лишься в овраг, ведь дорога уже про­ло­жена. И это вели­кое дело, так как за этими молит­вами стоит духов­ный опыт мно­же­ства людей, кото­рые знают, что это за путь и куда он ведет.

И почему нельзя огра­ни­чи­ваться только молит­вами, ска­зан­ными своими сло­вами? Да просто потому, что уро­вень того, как мы можем молиться сами, в общем-то, — по нашу голову, не выше. Конечно, в самый лучший, высо­кий момент своей жизни можно и под­прыг­нуть, и слегка на волне под­ле­теть. Как поется на литур­гии, «Горе имеем сердца». Это как Мон­блан духов­ный. Видишь вер­шину и знаешь, что она должна быть и в твоей жизни. И знаешь, что можешь так же, как гово­рится в молитве, отно­ситься к греху, так же болеть о Боге и так же бла­го­да­рить Его за то, что сего­дня день такой хоро­ший, сол­нышко светит и близ­кие рядом, и за то, что веяние бла­го­дати кос­ну­лось твоей души. И пусть я эти слова сейчас в меру своего разу­ме­ния повторю в сотую или тысяч­ную долю их зна­чи­мо­сти, но я повторю их как пес­чинка, кото­рая лежит у осно­ва­ния этого самого Мон­блана, а не та, кото­рая невесть где на обо­чине про­ез­жей дороги.

Учи­теля духов­ной жизни, без­условно, сове­туют нам соче­тать молитвы цер­ков­ные, кото­рые мы вычи­ты­ваем из молит­во­слова, с лич­ными молит­вами, когда душа просит оста­но­виться и помо­литься своими сло­вами. Однако, опять же, если мы всякий раз будем молиться лишь по-своему, то вско­ро­сти все это ото­льется в некие при­выч­ные сло­вес­ные фор­мулы, но куда более мелкие и незна­чи­тель­ные, чем те, кото­рые даны нам свя­тыми отцами.

из книги «400 вопро­сов и отве­тов о вере, церкви и хри­сти­ан­ской жизни». Изда­ние сре­тен­ского мона­стыря, 2004 г.

***

Почему гово­рят, что без Церкви нельзя научиться пра­вильно верить в Бога, ведь Бог везде?

Мы без школы не можем научиться пра­вильно читать, писать, без учебы в инсти­туте не полу­чим обра­зо­ва­ния, точно также и без Церкви нельзя научиться вере.

В Церкви совер­ша­ются все таин­ства, здесь Гос­подь – наш Отец и Учи­тель – при­ни­мает общую молитву и пока­я­ние каж­дого. Начи­ная с таин­ства Кре­ще­ния, чело­век здесь про­хо­дит всей жизнью и отправ­ля­ется в веч­ность. Цер­ковь – это школа, кото­рая гото­вит граж­дан для Неба. Потому святые отцы гово­рят: «Кому Цер­ковь – не Мать, тому Гос­подь – не Отец».

Когда в церкви много народа, мне это не нра­вится, это отвле­кает, сму­щает. Навер­ное, было бы лучше, если бы цер­ковь была инди­ви­ду­аль­ной. Воз­можно ли такое?

Воз­можно. Каждый чело­век – это инди­ви­ду­аль­ная цер­ковь; трудно тебе, встань в уголке храма, затвори двери своей души и никого, кроме Гос­пода, не впус­кай, ни на кого вни­ма­ния не обра­щай, помни, ты пришел к Богу, а не к людям. А без Церкви никак, хорошо дома молиться, но ника­кая домаш­няя молитва по силе и бла­го­дати не срав­нится с цер­ков­ной. Поэтому в Цер­ковь нужно ходить обя­за­тельно! Гос­подь дал запо­ведь: «Шесть дней рабо­тай и делай всякие дела твои, а день седь­мой – суб­бота (вос­кре­се­нье) Гос­поду, Богу твоему: не делай в оный ника­кого дела» (Исх. 20:9,10) и иди в храм. То есть посвяти день Богу, душе своей и добрым делам. Если есть воз­мож­ность, то ходить нужно чаще. А нет на буднях воз­мож­но­сти на службе побыть, просто зай­дите в храм, сде­лайте земной поклон и ска­жите: «Гос­поди, бла­го­слови меня на работу». И Гос­подь вас бла­го­сло­вит и с Божием бла­го­сло­ве­нием любое пра­вед­ное дело будет спо­риться…

Чело­веку во время бого­слу­же­ния ста­но­вится плoxo – почему это?

Обычно всем, кто еще пол­но­стью не рас­ка­ялся, не совер­шил гене­раль­ную испо­ведь, бывает в храме плохо. Бла­го­дать Божия дей­ствует, а душа гряз­ная, не вме­щает ее, вот чело­веку и ста­но­вится плохо. Осо­бенно часто это бывает во время вен­ча­ний. Храм сво­бод­ный, свет­лый, воздух чистый; начи­на­ется вен­ча­ние, жен­щине дурно, она теряет созна­ние, падает… Тому же, кто чисто­сер­дечно пока­ется во всех грехах, начнет молиться, бла­го­дать Божия помо­гает воз­рас­тать духовно; такому чело­веку в храме хорошо. Слыша цер­ков­ное пение и чтение, он погру­жа­ется в океан Любви. И Любовь Боже­ствен­ная такова, что чело­век в ней уто­пает, забы­вая о том, где он – на Небе или на земле. И долгая служба (а на Афоне она по 14–15 часов) про­ле­тает для него мигом, неза­метно. Он только вошел в храм, очнулся от молитвы – а уж и служба кон­чи­лась! Но это только у тех, кто посто­янно пре­бы­вает в молитве, кто настра­и­вает себя на молитву с утра. Придет в храм, а его внут­рен­няя молитва под­хва­ты­ва­ется слабой…

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки