Язы­че­ство и хри­сти­ан­ство

Алек­сандр Храмов

Оглав­ле­ние:


 

Пре­ди­сло­вие

Прошло больше тысячи лет с тех пор, как Отцы Церкви писали трак­таты против языч­ни­ков. Сейчас эти трак­таты стали вновь акту­альны. Но эта статья не напи­сана против языч­ни­ков, ее цель не обви­нять, а отве­тить на обви­не­ния совре­мен­ных языч­ни­ков против хри­сти­ан­ства. Я не могу пре­тен­до­вать на то, чтобы срав­ни­вать язы­че­ство с хри­сти­ан­ством, эта статья заняла бы тогда гораздо больше места, чем она зани­мает сейчас. Моя цель не спо­рить, а обо­зна­чить пози­ции, очер­тить общий дух рели­гий, кото­рый чаще всего не заме­ча­ется за мело­чами.

Но, тем не менее, эта статья носит поле­ми­че­ский харак­тер. Поле­мики не надо бояться. Боязнь поле­мики при­во­дила к кострам инкви­зи­ции. Нельзя в рели­ги­оз­ной обла­сти, как это при­нято сейчас по «свет­ским сооб­ра­же­ниям», ходить на цыпоч­ках, боясь потре­во­жить чье-либо рели­ги­оз­ное чув­ство. Ни в коем случае нельзя оскорб­лять рели­ги­оз­ного чув­ства, но тре­во­жить можно и нужно, ибо рели­гия – это, прежде всего, тре­вога, там нет ника­ких гаран­тий и под­по­рок. Нельзя при­ни­мать рав­но­душ­ное выра­же­ние лица, под­чер­ки­вая свою «объ­ек­тив­ность», рели­гия эта та область, кото­рая не терпит рав­но­ду­шия, если чело­век рав­но­душно гово­рит о рели­гии, то значит, он гово­рит о чем-то другом, в лучшем случае, об исто­рии рели­гий.

К теме, затро­ну­той в этой статье, меня воз­вра­щают вновь и вновь встре­ча­е­мые мной в моем окру­же­нии язы­че­ские настро­е­ния и язы­че­ское же непо­ни­ма­ние хри­сти­ан­ства, с кото­рыми мне при­хо­дится время от вре­мени поле­ми­зи­ро­вать. Надо при­знаться, я сам когда-то испо­ве­до­вал язы­че­ские и около язы­че­ские взгляды. Так что, мне кажется, я имею пред­став­ле­ние о язы­че­стве не только извне, но и немного изнутри, так как вос­при­нял его как факт внут­рен­него опыта, кото­рый я впо­след­ствии плавно пере­рос и пре­одо­лел.

Тер­пи­мость

1. Очень часто языч­ни­кам в их заслугу перед хри­сти­а­нами ставят тер­пи­мость. Но надо раз­ли­чать тер­пи­мость и без­раз­ли­чие. В без­раз­ли­чии нет ника­кой заслуги. Если мне всё равно, чем живет и во что верит мой ближ­ний, если мне вообще без­раз­лична рели­гия – то это скорее сви­де­тель­ствует о моем эго­цен­тризме и невни­ма­тель­но­сти или о моей духов­ной апатии и огра­ни­чен­но­сти, чем о том, что я при­знаю сво­боду мнения дру­гого.

Истина всегда нетер­пима. «Надо быть рыца­рем истины, всегда гото­вым к бою за всякое ума­ле­ние чести Пре­крас­ной Дамы» (С. Бул­га­ков) Нетер­пимо и хри­сти­ан­ство, но, как верно отме­тил Бер­дяев, оно, как рели­гия сво­боды, нетер­пимо и к при­нуж­де­нию. Тех, кто силою обра­щает в «правую веру», надо при­знать иска­зив­шими хри­сти­ан­ство. Те, кто сжигал ере­ти­ков на кострах, делали это не потому, что были «ярыми хри­сти­а­нами», а потому, что забыли Христа и Его слова. «Когда же при­бли­жа­лись дни взятия Его от мира, Он вос­хо­тел идти в Иеру­са­лим; и послал вест­ни­ков пред лицем Своим; и они пошли и вошли в селе­ние Сама­рян­ское, чтобы при­го­то­вить для Него; но там не при­няли Его, потому что Он имел вид путе­ше­ству­ю­щего в Иеру­са­лим. Видя то, уче­ники Его, Иаков и Иоанн, ска­зали: Гос­поди! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истре­бил их, как и Илия сделал? Но Он, обра­тив­шись к ним, запре­тил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Чело­ве­че­ский пришел не погуб­лять души чело­ве­че­ские, а спа­сать » (Лк. 9:51–56)

Псевдо­хри­сти­ане, вопреки запрету Спа­си­теля, и к тому же будучи не в силах при­звать небес­ного огня, стали раз­во­дить огонь сами, и легко можно понять, какого они духа – сата­нин­ского, анти­хри­стова, а не Хри­стова. Неви­дан­ный разгул сата­низма и черной магии в Сред­ние века, кото­рый так не хотят заме­чать те, кто иде­а­ли­зи­рует эту эпоху, лишь сви­де­тель­ствует об общем духе того вре­мени.

Совер­шенно верно В. Соло­вьев в статье «Об упадке сред­не­ве­ко­вого миро­со­зер­ца­ния» пока­зал, что сред­не­ве­ко­вье вовсе не было вре­ме­нем тор­же­ства хри­сти­ан­ства, а заси­льем преж­них веро­ва­ний и преж­них нравов, заси­льем язы­че­ства, лишь сти­ли­зо­ван­ного под хри­сти­ан­ство. Вот где корни инкви­зи­ции и прочих сред­не­ве­ко­вых зверств – язы­че­ская душа всеми силами своими не хотела при­ни­мать Христа, и за актив­но­стью внеш­ней, псевдо­хри­сти­ан­ской дея­тель­но­сти она пря­тала свое внут­рен­нее духов­ное бес­си­лие и без­бо­жие, явив­ше­еся след­ствием этого неже­ла­ния.

Но, понятно, и эта внеш­няя дея­тель­ность лишь носила имя хри­сти­ан­ской, а по сути своей исхо­дила из нехри­сти­ан­ских, язы­че­ских прин­ци­пов ста­рого чело­века, и потому резуль­таты ее, не считая тысяч погуб­лен­ных жизней, тоже были пла­чев­ными – раскол като­ли­че­ской церкви, рефор­ма­ция.

«Боль­шин­ство ново­об­ра­щен­ных (в хри­сти­ан­ство) хотело, чтобы всё оста­ва­лось по-ста­рому. Они при­знали истину хри­сти­ан­ства как внеш­него факта и вошли с ним в неко­то­рые внеш­ние фор­маль­ные отно­ше­ния, но лишь с тем, чтобы их жизнь оста­ва­лась по-преж­нему язы­че­скою, чтобы мир­ское цар­ство оста­ва­лось мир­ским, а Цар­ство Божье, будучи не от мира сего, оста­ва­лось бы и вне мира, без вся­кого жиз­нен­ного вли­я­ния на него, т.е. оста­ва­лось бы как бес­по­лез­ное укра­ше­ния, как про­стой при­да­ток к мир­скому цар­ству.»

«Сохра­нить язы­че­скую жизнь, как она была, и только пома­зать ее сна­ружи хри­сти­ан­ством – вот в сущ­но­сти чего хотели те псевдо­хри­сти­ане, кото­рым не при­хо­ди­лось про­ли­вать свою кровь, но кото­рые уже начали про­ли­вать чужую».

Сред­не­ве­ко­вье было вре­ме­нем иска­же­ния хри­сти­ан­ства, когда хри­сти­ан­ские цен­но­сти были постав­лены с ног на голову. Муче­ни­че­ство обра­ти­лось в мучи­тель­ство. «Апо­столы изго­няли бесов для исце­ле­ния одер­жи­мых, а пред­ста­ви­тели псевдо­хри­сти­ан­ства для изгна­ния бесов стали умерщ­влять одер­жи­мых» (В. Соло­вьев).

Г. Мишо в «Исто­рии кре­сто­вых похо­дов» пора­жа­ется – как рыцари, по взятии какого-то восточ­ного города искренне и со сле­зами радо­сти молив­ши­еся, потом с искрен­ней­шей же нена­ви­стью пере­били десятки тысяч мирных жите­лей этого города. Но из этого может сле­до­вать только один вывод. Искрен­няя вера всегда влечет за собой соот­вет­ству­ю­щие дела. А если она не влечет ника­ких дел, или же влечет за собой дела, обрат­ные этой вере – значит, эта вера не искренна. Рыца­рям очень хоте­лось счи­тать себя хри­сти­а­нами, они даже пла­кали на молитве от уми­ле­ния, но только хри­сти­а­нами они не были и быть хри­сти­а­нами им не хоте­лось.

И псевдо­хри­сти­ан­скую и псев­до­пра­во­слав­ную Черную сотню, члены кото­рой после молебна шли на погром, надо счи­тать одним из про­яв­ле­ний сата­нин­ского духа, охва­тив­шего Россию в первой поло­вине ХХ сто­ле­тия.

2. Нельзя судить по исто­рии чело­ве­че­ства, идущей с Р.Х. (а также земных орга­ни­за­ций, таких, как цер­ковь) о хри­сти­ан­стве, ибо, несмотря на то, что всегда были подвиж­ники и истин­ные рев­ни­тели веры, хри­сти­ан­ство ни в какую исто­ри­че­скую эпоху так вполне и не вопло­ти­лось, и во всякой орга­ни­за­ции всегда более люд­ского, т.е. отра­жа­ю­щего дух данной эпохи, чем боже­ствен­ного. Полу­язы­че­ская, полухри­сти­ан­ская эпоха визан­тий­ских импе­ра­то­ров сме­ни­лась Сред­не­ве­ко­вьем, где язы­че­ство просто при­кры­ва­лось хри­сти­ан­ской сим­во­ли­кой, далее был Ренес­санс с его воз­вра­ще­нием к антич­но­сти, потом насту­пила эпоха Про­све­ще­ния, открыто отверг­нув­шего хри­сти­ан­ство, хотя неко­то­рые его цен­но­сти (напр., права чело­века) и осно­вы­ва­лись на хри­сти­ан­стве. Самые кро­ва­вые режимы в исто­рии чело­ве­че­ства, режимы Гит­лера и Ста­лина, были откро­венно анти­хри­сти­ан­ские. В основе пер­вого лежало при­прав­лен­ное тео­со­фией и оккуль­тиз­мом скан­ди­нав­ское неоязы­че­ство, в основе вто­рого – идео­ло­гия ком­му­низма, при общей своей анти­ре­ли­ги­оз­ной направ­лен­но­сти глав­ного своего врага видев­шая в хри­сти­ан­стве. (О бли­зо­сти ком­му­низма и язы­че­ства мы скажем далее).

3. Ну, а как же пре­сло­ву­тая язы­че­ская тер­пи­мость? Если хри­сти­ан­ство и не осу­ще­стви­лось в исто­рии, и рели­ги­оз­ные войны были вызваны иска­же­нием хри­сти­ан­ства, то, может быть, языч­ники тер­пи­мее неудав­шихся хри­стиан? Может быть, хри­сти­ан­ство дей­стви­тельно усту­пает в тер­пи­мо­сти язы­че­ству?

«Язы­че­ство тер­пимо отно­сится к раз­лич­ным формам Изна­чаль­ной Тра­ди­ции, не пре­сле­дует «ере­ти­ков» (то есть сво­бодно мыс­ля­щих людей) и не ведет рели­ги­оз­ных войн (подобно «кре­сто­вым похо­дам» иных, про­ли­ва­ю­щих реки люд­ской крови ради повсе­мест­ного насаж­де­ния своей «един­ственно пра­виль­ной» Веры)». («Родные Боги», 2001)

Язы­че­ская рели­ги­оз­ная тер­пи­мость про­сти­ра­ется ровно до тех пор, пока какая-либо вера встра­и­ва­ется в систему язы­че­ских взгля­дов, пока она язы­че­ская (= «Изна­чаль­ная Тра­ди­ция»). Види­мость тер­пи­мо­сти воз­ни­кает потому, что система эта эла­стична, что язы­че­ский пан­теон заклю­чает в себе воз­мож­ность неогра­ни­чен­ного рас­ши­ре­ния, моди­фи­ка­ций и интер­пре­та­ций. Язы­че­ская мифо­ло­гия очень подвижна.

Языч­ник ничего не имеет против, если помимо Юпи­тера, Минервы и пр., кото­рых он почи­тает, кто-то почи­тает еще Исиду, Митру, Адо­ниса и пр., потому что он знает, что богов много. Но если вдруг выяс­ня­ется, что кто-то не хочет счи­тать, что его Бог, Кото­рому он покло­ня­ется, Яхве или Хри­стос, явля­ется одним из богов, т.е. не хочет видеть Его в язы­че­ском пан­теоне – тут сразу тер­пи­мость и кон­ча­ется, а на место ей при­хо­дит, как мини­мум, недо­уме­ние. Языч­ники недо­уме­вают, почему в храме Еди­ного Бога нельзя поста­вить еще изоб­ра­же­ния других богов.

Итак, язы­че­ская «тер­пи­мость» обу­слов­лена вовсе не тем, что языч­ники как-то больше других ува­жают чужое мнение и при­знают право других людей на него, но лишь тем, что язы­че­ство поз­во­ляет легко встра­и­вать чужие веро­ва­ния в систему соб­ствен­ных, делать чужих богов частью своего пан­теона, пусть и не покло­ня­ясь им. Их тер­пи­мость вызвана не тем, что они ува­жают мнение дру­гого чело­века, а тем, что легко его пере­ва­ри­вают и под­стра­и­вают под свои. А если не могут пере­ва­рить и под­стро­ить – вызы­вает у них оттор­же­ние.

Поэтому-то к хри­сти­а­нам, кото­рые, вопреки пред­ста­ви­те­лям других восточ­ных куль­тов, не хотели счи­тать Христа одним из многих, т.е. быть языч­ни­ками, язы­че­ский народ Рим­ской импе­рии отно­сился с подо­зре­нием и с издев­кой, как к без­бож­ни­кам и рас­пут­ни­кам:

Тер­пе­нием ли надо объ­яс­нять неле­пые слухи, рас­пус­кав­ши­еся про хри­стиан, что он-де на своих тайных встре­чах пре­да­ются раз­врату и пожи­рают мла­ден­цев? Тер­пе­нием ли надо объ­яс­нять, что народ с радо­стью при­ни­мал гоне­ния на хри­стиан и даже сам участ­во­вал в них?

Нет, это про­яв­ле­ния лишь злоб­ной нетер­пи­мо­сти. (Такой же нетер­пи­мо­стью дышат и многие совре­мен­ные авторы-неоязыч­ники. Таков, напри­мер, автор совер­шенно омер­зи­тель­ной книги «Удар рус­ских богов». Злоб­ная книга, в кото­рой автор бук­вально захле­бы­ва­ется пеной бес­поч­вен­ных обви­не­ний и кощун­ствен­ных руга­тельств, если она в дей­стви­тель­но­сти пред­став­ляет собой удар рус­ских богов, лишь сви­де­тель­ствует о их убо­же­стве и, мягко выра­жа­ясь, низком уровне интел­лек­ту­аль­ного раз­ви­тия.)

4. Надо пони­мать, что сжи­га­ние ере­ти­ков и прочие звер­ства, про­ис­хо­див­шие под пред­ло­гом рели­ги­оз­ных, дог­ма­ти­че­ских споров, вовсе не гово­рит о том, что их надо пре­кра­тить, как раз наобо­рот, сви­де­тель­ствует о необ­хо­ди­мо­сти глубже про­чув­ство­вать суть дог­ма­ти­че­ского спора, а не вос­при­ни­мать его внешне и фор­мально. Важ­ность дог­ма­тов опре­де­ля­ется не самими дог­ма­тами, а их содер­жа­нием. Так что если чело­веку без­раз­ли­чен Хри­стос, то ему без­раз­личны и дог­маты о Христе. Но если дог­ма­ти­че­ские споры сопро­вож­да­ются чуж­дыми хри­сти­ан­ству злобой, наси­лием и кле­ве­той, то это есть пре­да­тель­ство Христа и, сле­до­ва­тельно, пре­да­тель­ство самих этих дог­ма­тов, обес­смыс­ли­ва­ние дог­ма­ти­че­ских споров. Так что если дог­маты вос­при­ни­ма­ются все­рьез, а не как поводы для начала вражды, то это исклю­чает и вза­им­ную нена­висть в дог­ма­ти­че­ских спорах.

Как уже было ска­зано, истина нетер­пима. Но эта нетер­пи­мость не может быть злоб­ной. Если кто-то уверен в истине, он не станет защи­щать ее кле­ве­той на про­ти­во­ре­ча­щие ей учения. Злоба всегда при­кры­вает внут­рен­нее бес­си­лие и неуве­рен­ность в истине.

Необ­хо­ди­мость выслу­шать чужое мнение и объ­ек­тивно оце­нить его с пози­ций истины и хри­сти­ан­ских истин – вот един­ствен­ное след­ствие из хри­сти­ан­ской нетер­пи­мо­сти.

Цер­ковь, хри­сти­ан­ская рели­гия – всегда воин­ству­ю­щие по своему харак­теру. И согла­ша­тель­ство, и нена­висть к своим оппо­нен­там, выли­ва­ю­ща­яся в их физи­че­ское уни­что­же­ние, сле­дуют из одного источ­ника – из боязни чужих мнений и неуве­рен­но­сти в соб­ствен­ной вере, из боязни спора.

Еще заме­ча­ние о тер­пи­мо­сти

1. Языч­ники часто пыта­ются про­ве­сти парал­лель между тер­пи­мо­стью языч­ни­ков и нетер­пи­мо­стью хри­стиан, и соот­вет­ственно, между тер­пи­мо­стью язы­че­ских богов и нетер­пи­мо­стью хри­сти­ан­ского Бога. Новый Завет они не могут исполь­зо­вать для своих целей, ибо в Нем гово­риться как раз о Боге , пре­тер­пев­шем стра­да­ния и пору­га­ние от людей, о Боге, умер­шем как раз не для пра­вед­ни­ков, а для греш­ни­ков, раз­бой­ни­ков, бого­хуль­ни­ков. Здесь Бог пред­стает не только как тер­пя­щий, но и как любя­щий, Кото­рый любит и стра­дает как раз не за тех людей, кото­рых надо было бы любить – пра­вед­ни­ков, а при­ни­мает смерть за греш­ни­ков, кото­рые, вроде бы, и не достойны любви. Бог выше тер­пи­мо­сти, или, вернее, рав­но­ду­шия, кото­рого хотят от Него языч­ники. Он при­ни­мает смерть за тех, кого, по рас­суж­де­ниям бла­го­че­сти­вых фари­сеев, должен был бы покарать.(Вообще, идея Бога любя­щего и тер­пя­щего стра­да­ния во имя чело­века, чужда язы­че­ству). По выше пере­чис­лен­ным при­чи­нам языч­ники вынуж­дены обра­щаться к Вет­хому Завету, и, кон­кретно, к исто­рии о Содоме и Гоморре, игно­ри­руя, конечно, книгу про­рока Ионы, где Бог милует Нине­вию. Ну что ж, при вуль­гар­ном про­чте­нии здесь дей­стви­тельно можно найти следы идеи о кара­ю­щем Боге.

Но разве мало рас­ска­зов о том, как язы­че­ские боги и духи мстят тех, кто не про­явил к ним долж­ного почте­ния и вни­ма­ния? А у Геси­ода Зевс пред­стает разве таким уж тер­пи­мым? –

Сами, цари, пораз­мыс­лите вы о воз­мез­дии этом.
Близко, повсюду меж нас, пре­бы­вают бес­смерт­ные боги
И наблю­дают за теми людьми, кто своим кри­во­су­дьем,
Кару пре­зревши богов, разо­ре­нье друг другу при­но­сит. (…)
Есть еще дева вели­кая Дике, рож­ден­ная Зевсом,
Слав­ная, чтимая всеми богами, жиль­цами Олимпа.
Если непра­вым дея­ньем ее оскор­бят и обидят,
Подле роди­теля-Зевса немедля садится богиня
И о неправде люд­ской сооб­щает ему. И стра­дает
Целый народ за нече­стье царей, зло­умыш­ленно правду
Непра­во­су­дьем своим от пря­мого пути откло­нив­ших.

2. В язы­че­стве, в язы­че­ских по своему про­ис­хож­де­нию при­ме­тах и суе­ве­рьях суще­ствует стро­гая система запре­тов. Не наде­вай тогда-то чистой рубашки – быть голоду, не вяжи на сносях – ребе­нок запу­та­ется в пупо­вине и т.д. и т.д. Гесиод дохо­дит до сле­ду­ю­щих ука­за­ний:

Стоя, и к солнцу лицом обра­тив­шись, мочиться не гоже.
Даже тогда на ходу не мочись, как зайдет уже солнце,
Вплоть до утра – все равно по дороге идешь, без дороги ль;
Не обна­жайся при этом: над ночью ведь цар­ствуют боги.
Мочится чтущий богов, рас­су­ди­тель­ный муж либо сидя,
Либо – к стене подойдя на дворе, ого­ро­жен­ном прочно.

И после этого-то языч­ники уко­ряют хри­стиан, они-де ско­ваны запо­ве­дями и пред­пи­са­ни­ями, а уж язы­че­ская рели­гия не содер­жит в себе запо­ве­дей и запре­тов.

При своей обыч­ной пато­ло­ги­че­ской юдо­фо­бии, языч­ники не хотят заме­чать сход­ства своей рели­гии и вет­хо­за­вет­ного закона. А он, как, впро­чем, и язы­че­ские суе­ве­рия, при­меты и гада­ния отверг­нут хри­сти­ан­ством. Если чело­век верит в при­меты, если он суе­ве­рен – то в Бога он не верит, а только тря­сется перед «таин­ствен­ными и зага­доч­ными силами», боясь за свое земное бла­го­по­лу­чие.

Вера пред­ков, народ­ная рели­гия

1. «То, что мы име­нуем Язы­че­ством, суть Родная Вера (Веда), кото­рая наи­бо­лее близка Душе Рус­ского Народа». «Бла­го­даря обра­ще­нию к архе­ти­пам Рус­ской Души, наша Родная Вера будет жить – несмотря на все гоне­ния – пока на Земле живет хотя бы один Рус­ский Чело­век». («Родные Боги», 2001. Орфо­гра­фия сохра­нена.)

Итак, один из глав­ных аргу­мен­тов в пользу язы­че­ства, на кото­ром осо­бенно наста­и­вают совре­мен­ные рос­сий­ские неоязыч­ники – язы­че­ство («Род­но­ве­рие» и т.п.) свой­ственно рус­скому народу, хри­сти­ан­ство же навя­зано ему насильно. Язы­че­ство есть ува­же­ние своих пред­ков, про­дол­же­ние их тра­ди­ций.

Рас­смот­рим это утвер­жде­ние с несколь­ких пози­ций. Прежде всего – что такое рус­ский народ? Далее – как выхо­дит, что язы­че­ство свой­ственно рус­ской душе? И нако­нец – может ли слу­жить наци­о­наль­ность аргу­мен­том в пользу той или иной веры?

2. До кре­ще­ния Руси на тер­ри­то­рии Евро­пей­ской России оби­тало мно­же­ство племен – древ­ляне, кри­вичи и т.д.

Рус­ский народ как единое целое, т.е. как группа людей, обла­да­ю­щих иден­тич­ным наци­о­наль­ным само­со­зна­нием, где каждый вос­при­ни­мает себя прежде всего как пред­ста­ви­теля рус­ского народа, а не только древ­лян, кри­ви­чей и т.д. – начал скла­ды­ваться как раз с при­ня­тием единой, обя­за­тель­ной для всех и, глав­ное, еди­но­об­раз­ной веры – пра­во­сла­вия. Так что если уж рас­суж­дать, какая вера может быть «свой­ственна» рус­скому народу, то есте­ственно пред­по­ло­жить, что эта вера, бла­го­даря кото­рой он и возник как народ – пра­во­сла­вие.

3. Ладно, а вдруг дей­стви­тельно язы­че­ство свой­ственно если уж не «рус­ской душе», то «душе сла­вян­ской», той «душе», кото­рая легла в основу рус­ского народа?

Мне кажется, гово­рить о какой-то особой рели­ги­оз­ной склон­но­сти рус­ского народа (или славян вообще) не при­хо­дится. Боль­шин­ство насе­ле­ния вос­при­ни­мают рели­гию как часть куль­тур­ного насле­дия – раньше они вос­пи­ты­ва­лись в язы­че­ской среде и были языч­ни­ками, потом вос­пи­ты­ва­лись в пра­во­сла­вии – и были пра­во­слав­ными. Исклю­че­ния можно назвать и в ту, и в другую сто­рону. Да, были и в пра­во­слав­ном мире тайно испо­ве­до­вав­шие язы­че­ство и про­во­див­шие соот­вет­ству­ю­щие риту­алы, были и среди языч­ни­ков при­няв­шие хри­сти­ан­ство (вспом­нить ту же кн. Ольгу).

Итак, хотя можно и гово­рить об инди­ви­ду­аль­ных рели­ги­оз­ных пред­по­чте­ниях («о вкусах не спорят», если только счи­тать склон­ность к какой-то рели­гии непро­из­вольно воз­ни­ка­ю­щим при­стра­стием, вкусом), но некор­ректно гово­рить о рели­ги­оз­ных пред­по­чте­ниях народа в целом («на вкус и цвет това­рища нет»).

Поло­жи­тель­ные суж­де­ния в этом вопросе (рус­скому народу свой­ственно…) пред­став­ля­ются без­осно­ва­тель­ными, так же как и отри­ца­тель­ные суж­де­ния (рус­скому народу не свой­ственно…).

Почему это пра­во­сла­вие, хри­сти­ан­ство вообще не свой­ственны рус­скому народу? Были же в России вели­кие подвиж­ники хри­сти­ан­ства, пред­ста­ви­тели про­стого, рус­ского народа – святые, муче­ники (сюда надо отне­сти и сжи­гав­ших себя за чистоту веры ста­ро­об­ряд­цев), аскеты. Мно­же­ство славян, не только рус­ские, были искрен­ними рев­ни­те­лями хри­сти­ан­ства. Можно ска­зать, что часть народа ходила в цер­ковь, т.к. это было тра­ди­цией, можно ска­зать, что насе­ле­ние обра­тили в хри­сти­ан­ство силой и удер­жи­вали в нем тоже силой – но что же делать с этими мно­го­чис­лен­ными подвиж­ни­ками, свя­тыми? Никого не заста­вишь сжи­гать себя за веру, никого не заста­вишь ухо­дить на многие годы в леса в полном оди­но­че­стве, никого не заста­вишь поститься годами…

Так что утвер­жде­ния о том, что хри­сти­ан­ство не свой­ственно рус­скому народу можно смело назвать пол­ней­шей чепу­хой.

Однако и слова, что рус­ский народ – пра­во­слав­ный по своей при­роде («народ-бого­но­сец») тоже надо отбро­сить. Если народ пра­во­слав­ный – то почему в годы рево­лю­ции никто не защи­тил храмов, осквер­ня­е­мых боль­ше­ви­ками? Сколько было вос­ста­ний по поводу прод­раз­верстки, а много ли их было из-за пору­ган­ных свя­тынь? Почему многие отрек­лись от пра­во­сла­вия?

Да и совер­шенно чуждо хри­сти­ан­ству гово­рить, что какой-то народ пра­во­слав­нее (или избран­нее), чем другой. Всем оди­на­ково дана сво­бода верить. Какая же это вера и заслуга веры, если я – родился рус­ским и меня каким-то под­со­зна­тель­ным инстинк­том «тащит» в храм? Инстинк­тами и при­род­ными склон­но­стями кон­тро­ли­ру­ются физио­ло­ги­че­ские отправ­ле­ния, а не жизнь духа.

4. Здесь мы вплот­ную подо­шли к тре­тьему вопросу – должна ли играть наци­о­наль­ность какую-то роль в деле веры?

Отбро­сим то, что было ска­зано выше. Допу­стим, я узнал, что рус­ский народ – дей­стви­тельно язы­че­ский по своей при­роде. Я – рус­ский. Ну и что? Почему моя наци­о­наль­ность должна опре­де­лять мои убеж­де­ния? Почему я должен вообще на нее ори­ен­ти­ро­ваться? Если я сво­бо­ден – то значит, я сво­бо­ден и от того, какой наци­о­наль­но­сти была мать, родив­шая меня.

Лице­мерно обви­нять хри­стиан в том, что они-де огра­ни­чи­вают чело­века писа­ни­ями и запо­ве­дями, а самим огра­ни­чи­вать чело­века в выборе его наци­о­наль­но­стью.

5. В заклю­че­ние отме­тим сомни­тель­ность еще одного аргу­мента в пользу язы­че­ства – дескать, при­нять его мы должны, если ува­жаем своих пред­ков. Во-первых, среди наших пред­ков были как языч­ники, так и пра­во­слав­ные. Почему надо ува­жать одних и не ува­жать других?

Кроме того, можно ува­жать чело­века, но почему же обя­за­тельно при этом раз­де­лять его веру?

Бли­зость к при­роде

1. Еще один аргу­мент, выдви­га­е­мый в пользу язы­че­ства, состоит в утвер­жде­нии, что языч­ники близки к при­роде, а хри­сти­ане, дескать, отда­ли­лись от нее[1].

Если пони­мать бли­зость к при­роде как оско­ти­ни­ва­ние чело­века, пре­вра­ще­ние чело­века в зверя – то хри­сти­ан­ство дей­стви­тельно далеко от подоб­ной «бли­зо­сти». Чело­век, раз­ви­вая в себе «есте­ствен­ные» чув­ства – поло­вую нена­сыт­ность, алч­ность, нена­висть не ста­но­вится ближе к при­роде. Наобо­рот, он, отбро­сив всё чело­ве­че­ское и дей­ствуя в силу есте­ствен­ного закона «кто силь­нее, тот и прав», в полной мере вклю­ча­ется в борьбу, царя­щую в при­роде, он как хорек, попав­ший в курят­ник, стре­мится всех там пере­ду­шить, всё исполь­зо­вать, всё обра­тить на удо­вле­тво­ре­ние своих рас­ту­щих живот­ных запро­сов.

Если чело­век начи­нает жить по зако­нам при­роды, то это вовсе не озна­чает, что он ста­но­вится к ней ближе. Есте­ствен­ные, при­род­ные законы – это законы отчуж­де­ния, розни, вражды. Начи­ная с бак­те­рии, син­те­зи­ру­ю­щей кле­точ­ную стенку, и кончая выс­шими позво­ноч­ными, стро­я­щими себе укры­тия – всё живое стре­мится отго­ро­диться от при­роды, един­ства с кото­рой так хотят неоязыч­ники, живу­щие в городе, и всё обще­ние с при­ро­дой кото­рых огра­ни­чи­ва­ется меди­та­цией на поляне. Ста­но­вясь похо­жим на зверя, чело­век лишь полнее раз­де­ляет вражду и вза­им­ную отда­лен­ность, царя­щую в при­роде.

Только раз­ви­вая в себе чело­ве­че­ские каче­ства – стыд, жалость, уме­рен­ность, можно стать ближе к при­роде.

Обо­жеств­ляя при­роду, языч­ники тем самым воз­во­дят в норму нынеш­нее ее поло­же­ние, когда для раз­ви­тия и под­дер­жа­ния жизни одних тре­бу­ется посто­ян­ная гибель других. Они обо­жеств­ляют кон­ку­рен­цию и бес­по­щад­ную борьбу, хри­сти­ане же, хотя и не молятся дере­вьям и живот­ным, желают для при­род­ного мира иного, луч­шего состо­я­ния. «Волк и ягне­нок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею: они не будут при­чи­нять зла и вреда» (Ис. 65:25) Пророк, опи­сы­вая гря­ду­щее Цар­ство Божье, желает мира не только для людей, но и для живот­ных. С.Булгаков гово­рит о вос­кре­се­нии и пре­об­ра­же­нии стра­да­ю­щей и гиб­ну­щей ныне твари: «Почему думают, что пре­об­ра­жен­ная Мать-Земля поза­бу­дет об этих бес­сло­вес­ных чадах своих и не изве­дет их к жизни? Трудно мириться с мыслью о про­слав­ле­нии чело­века в пустын­ном мире, не насе­лен­ном пре­об­ра­жен­ной тварью, кото­рая теперь насе­ляет землю про­кля­тия. (…) Ведь даже и теперь дети, еще сохра­ня­ю­щие на себе отблеск Эдема, в зверях имеют лучших друзей своих. И тогда ока­жется, быть может, что иные из них, теперь осо­бенно нена­вист­ные и отвра­ти­тель­ные зло­вред­но­стью своей или без­об­ра­зием своим, были лишь окле­ве­таны кле­вет­ни­ком-дья­во­лом…»

Всё это сви­де­тель­ствует о любви хри­сти­ан­ства к при­роде; тре­пет­ное, жалост­ли­вое отно­ше­ние к ней – это хри­сти­ан­ское отно­ше­ние.

2. Пред­по­ла­гает ли хри­сти­ан­ство отчуж­де­ние, отда­ле­ние чело­века от при­роды, можно понять из мно­го­чис­лен­ных рас­ска­зов о святых и отшель­ни­ках, жизнь кото­рых состав­ляет идеал хри­сти­ан­ской пра­вед­но­сти. Птицы при­ле­тают к свя­тому в его пещеру и при­но­сят ему пищу, дикие звери, кото­рые всегда избе­гают чело­века, при­хо­дят лизать ему руки. Вот высшая бли­зость с при­ро­дой, кото­рая и явля­ется, согласно хри­сти­ан­ству, нормой чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния. И если обык­но­вен­ные люди далеки от нее, то это сви­де­тель­ствует и о том, что они далеки от Бога. Святые же близки к Богу и потому близки и к Его Тво­ре­нию.

К свя­тому, явля­ю­щему чудеса сми­ре­ния и воз­дер­жа­ния, при­хо­дят звери, кото­рые с изум­ле­нием чув­ствуют то, что он абсо­лютно незло­бен, неа­грес­си­вен, бла­го­же­ла­те­лен ко всему суще­ству­ю­щему, что в нем нет их соб­ствен­ных эмоций, кото­рые при­сут­ствуют и в людях, опре­де­ляя их отно­ше­ния с при­ро­дой. К свя­тому при­хо­дят звери, а от диких оргий вак­ха­нок, обла­чив­шихся в зве­ри­ные шкуры и с иступ­лен­ными кри­ками бега­ю­щих по лесу, поте­ряв­ших чело­ве­че­ский облик, звери ста­ра­ются дер­жаться подальше.

И в заклю­че­ние при­веду пора­зив­ший меня рас­сказ из «Цве­точ­ков свя­того Фран­циска Ассиз­ского», кото­рым можно про­ил­лю­стри­ро­вать хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к при­роде.

В то время, когда святой Фран­циск жил в городе Агоб­био, появился в окрест­но­стях Агоб­био волк, огром­ней­ший, страш­ный и сви­ре­пый, пожи­ра­ю­щий не только живот­ных, но даже людей. Так что все горо­жане пре­бы­вали в вели­ком страхе, ибо он много раз при­бли­жался к городу, и все выхо­дили воору­жен­ные в поле, словно на войну. Но так и не могли они защи­тить себя от него, если встре­ча­лись с ним один на один. В страхе своем перед волком дошли они до того, что никто не осме­ли­вался выхо­дить в поле.

В виду этого, святой Фран­циск, сжа­лив­шись над горо­жа­нами, решил выйти к этому волку, хотя горо­жане не сове­то­вали ему этого делать ни под каким пред­ло­гом, он же, осенив себя крест­ным зна­ме­нием, вышел из города с това­ри­щами, воз­ла­гая все свое упо­ва­ние на Бога. И так как те зако­ле­ба­лись идти дальше, святой Фран­циск идет к месту, где был волк. И вот, назван­ный волк, когда видит мно­же­ство горо­жан, сошед­шихся погля­деть на это чудо, бро­са­ется он на свя­того Фран­циска с рази­ну­той пастью и при­бли­жа­ется к нему, а святой Фран­циск (– что вы дума­ете, он при­зы­вает гром и молнию и испе­пе­ляет волка? ‑Нет, он) точно так же осе­няет его крест­ным зна­ме­нием, под­зы­вает к себе и гово­рит так: «Пове­ле­ваю тебе от имени Христа не при­чи­нять зла ни мне, ни кому дру­гому». Чудно вымол­вить! Едва святой Фран­циск совер­шил крест­ное зна­ме­ние, страш­ный волк закры­вает свою пасть, пре­кра­щает бег и в соот­вет­ствии с пове­ле­нием под­хо­дит кротко, как ягне­нок, и пав к ногам свя­того Фран­циска, лежит. Тогда святой Фран­циск гово­рит ему сле­ду­ю­щим обра­зом: «Брат волк, ты при­но­сишь много вреда в этих местах, ты совер­шил вели­чай­шее пре­ступ­ле­ние, обижая и убивая Божью тварь без Его соиз­во­ле­ния, и ты не только убивал и пожи­рал живот­ных, но даже имел дер­зость уби­вать и при­чи­нять вред людям, создан­ным по образу Божьему, за это ты достоин адских муче­ний, как раз­бой­ник и худший из убийц. Весь народ ропщет и кричит на тебя, вся эта страна во вражде с тобой. Но я хочу, брат волк, уста­но­вить мир между тобой и теми людьми, так чтобы ты больше не обижал их, а они про­стили бы тебе всякую про­шлую обиду, и чтобы больше не пре­сле­до­вали тебя ни люди, ни собаки». Когда он про­из­нес эти слова, то волк дви­же­ни­ями тела, хвоста, ушей и накло­ном головы пока­зал, что он согла­ша­ется с тем, что святой Фран­циск гово­рит, и хочет это соблю­дать. Тогда святой Фран­циск гово­рит: «Брат волк, с тех пор, как тебе угодно будет заклю­чить и соблю­дать этот мир, я обещаю тебе, что ты будешь посто­янно полу­чать пищу от людей этой страны, пока ты живешь, так что ты не будешь тер­петь голода. Ведь я хорошо знаю, что всё зло ты совер­ша­ешь из-за голода. Но, за эту милость, я хочу, брат волк, чтобы ты обещал мне, что не при­чи­нишь вреда ни чело­веку, ни живот­ному. Обе­ща­ешь ты мне это?» И волк пока­чи­ва­нием головы явно дает понять, что обе­щает. А святой Фран­циск гово­рит: «Брат волк, я хочу, чтобы ты заве­рил меня в этом обе­ща­нии, так, чтобы я мог вполне поло­житься на тебя.» И как только святой Фран­циск про­тя­ги­вает руку для заве­ре­ния, волк под­ни­мает перед­нюю лапу и кладет ее на руку свя­того Фран­циска, заве­ряя его так, как может. (…)

И после этого ска­зан­ный волк, прожив в Агоб­био два года, как ручной, ходил по домам от двери к двери, не при­чи­няя никому зла и не полу­чая его ни от кого. И люди любезно кор­мили его, и когда он про­хо­дил по городу мимо домов, нико­гда ни одна собака на него не лаяла. Нако­нец, через два года брат волк умер от ста­ро­сти, и горо­жане сильно скор­бели об этом, потому что видя его у себя в городе таким ручным, они тотчас же вспо­ми­нали о доб­ро­де­тели и свя­то­сти свя­того Фран­циска. Во славу Христа.

Сво­бода и лич­ность

1. Про бли­зость идео­ло­гии язы­че­ства и ком­му­низма будет ска­зано чуть далее, но вот одно из их сходств мы отме­тим уже сейчас.

Глав­ный пафос, глав­ная идея ком­му­ни­сти­че­ского дви­же­ния – сво­бода. Мы – не рабы, рабы – не мы. Пере­ход из капи­та­лизма в соци­а­лизм – пере­ход из цар­ства необ­хо­ди­мо­сти в цар­ство сво­боды, и т.п. Ком­му­ни­сти­че­ские идеалы при­вле­ка­тельны вовсе не тем, что обе­щают все­об­щее сча­стье, а тем, что обе­щают все­об­щую сво­боду. Но тео­ре­ти­че­ски фило­со­фия ком­му­низма отри­цает сво­боду. О какой сво­боде может идти речь, если чело­ве­че­ская лич­ность пол­но­стью зави­сит от телес­ных про­цес­сов (от рефлек­тор­ной дея­тель­но­сти) и от обще­ствен­ной ситу­а­ции, и вся ее дея­тель­ность опре­де­ля­ется харак­те­ром вне­лич­ност­ных эко­но­ми­че­ских отно­ше­ний? Невоз­можно отри­цать эту зави­си­мость, но абсо­лю­ти­зи­ро­вать ее – отри­цая в чело­веке дух (бес­смерт­ную душу), нечто, что не зави­сит ни от обще­ства, ни от мате­ри­аль­ного мира, заты­кая всякую щелочку, через кото­рую могла бы про­рваться сво­бода в мир причин и след­ствий – совер­шенно не обя­за­тельно. «Мате­ри­а­лизм есть край­няя форма детер­ми­низма, опре­де­ля­е­мо­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти внеш­ней средой, он не видит внутри чело­ве­че­ской лич­но­сти ника­кого начала, кото­рое она могла бы про­ти­во­по­ста­вить дей­ствию окру­жа­ю­щей среды извне. Таким нача­лом может быть лишь духов­ное начало, внут­рен­няя опора сво­боды чело­века, начало, не выво­ди­мое извне, из при­роды и обще­ства». (Н. Бер­дяев) Фило­со­фия ком­му­низма – мате­ри­а­лизм. Так что же за лице­ме­рие звать людей уми­рать за сво­боду и в то же время эту сво­боду фак­ти­че­ски отри­цать? Или это – оче­ред­ное «диа­лек­ти­че­ское про­ти­во­ре­чие»? Метко выра­зился В. Эрн: авто­мат всё равно оста­нется авто­ма­том, завин­тили его петь «Мар­се­льезу» или «Боже, царя храни». О каком осво­бож­де­нии может идти речь, если при любом эко­но­ми­че­ском строе чело­век все­цело опре­де­ля­ется внеш­ней средой, если он не спо­со­бен про­рвать цепь причин и след­ствий? Он может стать только счаст­ли­вее, но сво­бод­нее он не станет.

Также лице­мерно звучат упреки языч­ни­ков в адрес иудеев и хри­стиан: « С их (т.е. евреев – А.Х.) легкой подачи ощу­ще­ние себя «рабом Божьим» в неко­то­рых реги­о­нах зем­ного шара стало фактом доб­ро­де­тели, ощу­ще­ние же себя сво­бод­ной инди­ви­ду­аль­но­стью – фактом гор­дыни, кото­рая счи­та­лась «наи­тяг­чай­шим грехом». Сво­бод­ное мыш­ле­ние стало страш­ным грехом: ведь думать можно только так, как напи­сано кем-то в Свя­щен­ном Писа­нии, не откло­ня­ясь от «гене­раль­ной линии» более чем на раз­ре­шен­ный допуск. Это анти­э­во­лю­ци­он­ное мыш­ле­ние пришло с хри­сти­ан­ством в Россию(…) Все моно­те­и­сти­че­ские рели­гии губи­тельны для сво­боды(…)». (П.А. Гросс, Тайны магии Вуду, М.: «Рипол клас­сик», 2001) Не будем ком­мен­ти­ро­вать спра­вед­ли­вость этих обви­не­ний, в кото­рых автор явно путает сми­ре­ние с рабо­ле­пием, а «ощу­ще­ние себя сво­бод­ной инди­ви­ду­аль­но­стью» с само­мне­нием, но рас­смот­рим, имеет ли право неоязыч­ник их выдви­гать; могут ли языч­ники, не кривя душой, обви­нять хри­стиан в отсут­ствии сво­боды.

Не язы­че­ская ли эта идея судьбы – кото­рая властна над богами и над людьми? Гре­че­ские, язы­че­ские тра­ге­дии постро­ены на непре­одо­ли­мо­сти рока, судьбы. В гре­че­ской же мифо­ло­гии идея судьбы вопло­ти­лась в образе Мойр. Допу­стим, в других язы­че­ских мифо­ло­гиях и не было этого образа (хотя его ана­логи, я думаю, можно найти везде). Но всё язы­че­ское миро­воз­зре­ние постро­ено на том, что суще­ствует некий раз и навсе­гда опре­де­лен­ный (или, лучше ска­зать, сло­жив­шийся или воз­ник­ший) поря­док вещей, кото­рый не могут пре­сту­пить (изме­нить) даже боги, не говоря уж о людях. Всё ему под­чи­нено, всё явля­ется его дей­ству­ю­щими частями.

Можно искать сход­ство между уми­ра­ю­щими и вос­кре­са­ю­щими богами язы­че­ской мифо­ло­гии и Иису­сом Хри­стом, при жела­нии можно найти сход­ство между чем угодно. Но глав­ное и прин­ци­пи­аль­ное раз­ли­чие между каким-нибудь Оси­ри­сом и Хри­стом, раз­ли­чие, кото­рое обес­це­ни­вает все поверх­ност­ные сход­ства, кото­рые только можно при­ду­мать, состоит в том, что Осирис, вос­крес­нув, на сле­ду­ю­щий год все равно умрет, он не в силах пре­одо­леть ту ситу­а­цию, в кото­рой он при­нуж­ден уме­реть , и как только годо­вое колесо про­кру­тится еще на один оборот – он всё равно будет вынуж­ден уме­реть, и с его смер­тью и вос­кре­се­нием ничего не меня­ется в порядке вещей, но лишь под­дер­жи­ва­ется этот поря­док. Хри­стос же вос­крес один раз, и не только Он больше не умрет, но и веру­ю­щие в Него будут иметь жизнь вечную. Весь смысл смерти и вос­кре­се­ния Хри­стова как раз в том, что этим был отме­нен суще­ству­ю­щий поря­док – поря­док смерти и закон греха, а вовсе не под­твер­жден еще раз. За смер­тью должна сле­до­вать жизнь, а за жизнью – смерть, и этот поря­док вос­кре­са­ю­щие боги лишь под­твер­ждают, Хри­стос же его отме­нил, «смер­тию смерть поправ», утвер­див жизнь вечную и гря­ду­щее все­об­щее Вос­кре­се­ние.

Хри­сти­ан­ство гово­рит, что со Хри­стом веру­ю­щий побеж­дает мир, язы­че­ство же утвер­ждает, что миру можно только под­чи­ниться (достиг­нув «гар­мо­нии») или же он сам тебя под­чи­нит, подмяв коле­сом «порядка вещей». И кто в дей­стви­тель­но­сти отри­цает сво­боду, а кто – ее утвер­ждает?

Если Бог транс­цен­ден­тен миру и сво­бо­ден от его зако­нов, то Он и нас может от них осво­бо­дить, а если боги выра­жают миро­вые силы, если они сами погру­жены в мир, то какая же может от них исхо­дить сво­бода?

Уже цити­ро­вав­шийся П. Гросс так аргу­мен­ти­рует свое утвер­жде­ние про раб­ский харак­тер хри­сти­ан­ства (и вообще всех моно­те­и­сти­че­ских рели­гий) и сво­бод­ный дух язы­че­ства – мол евреи (от кото­рых пошел моно­те­изм) всегда были в раб­стве, и потому и рели­гия у них была раб­ская, а вот руссы-то были сво­бодны, и рели­гия их (т.е. язы­че­ство) сво­бо­до­лю­бива.

Да ведь самое важное в чело­ве­че­ской сво­боде это то, что она ни от чего не зави­сит, кроме как от самой чело­ве­че­ской воли. Какая же это сво­бода, если даже в ней чело­век зави­сит от внеш­них обсто­я­тельств? Раб по соци­аль­ному поло­же­нию может быть более сво­бод­ным и сво­бо­до­лю­би­вым, чем какой-нибудь «сво­бод­ный русс». Того поста­вишь в чистое поле – иди куда хочешь – а он побе­жит в кабак. То, что П. Гросс верит в реша­ю­щую роль зави­си­мо­сти чело­ве­че­ской сво­боды и рели­гии от исто­ри­че­ских усло­вий, еще раз дока­зы­вает, что в сво­боду он не верит[2].

Как вообще можно обви­нять кого-то в несво­боде, всем своим миро­воз­зре­нием отри­цая сво­боду или, в лучшем случае, вытал­ки­вая ее на задворки, остав­ляя за чело­ве­ком лишь сво­боду выби­рать формы выра­же­ния своей зави­си­мо­сти да ресто­ран, в кото­рый он пойдет сего­дня вече­ром?..

2. Язы­че­ству чужд, разу­ме­ется, не только опыт сво­боды, но и опыт лич­но­сти, в кото­рой и для кото­рой только и можно помыс­лить сво­боду.

Язы­че­ство под­чи­нило чело­века жизни рода, оно мыслит чело­века исклю­чи­тельно в рамках родо­вых отно­ше­ний, как под­чи­нен­ную часть некого без­ли­кого целого, ему чужда мысль о само­до­ста­точ­но­сти лич­но­сти. Чело­век пред­стает для язы­че­ства как пото­мок неких древ­них пред­ков, потом, когда он умрет, он сам ста­но­вится пред­ком. Само­цен­ность отдель­ного чело­века вне его роли по отно­ше­нию к роду немыс­лима. Можно ски­нуть боль­ного мла­денца со скалы и умерт­вить пре­ста­ре­лых роди­те­лей, и в этом нет ничего пло­хого. Они ведь не нужны роду.

Хри­сти­ан­ство же застав­ляет чело­века быть оди­но­ким, ото­рваться от наси­жен­ного места, от своих корней. Оно осво­бож­дает чело­века из-под власти рода. Глав­ное в чело­веке не то, что он родив­шийся и рож­да­ю­щий, глав­ное в чело­веке – его соб­ствен­ная воля и само­опре­де­ле­ние. «Воз­не­на­видь отца и мать своих и следуй за Мной» – эти слова Спа­си­теля направ­лены против заси­лья родо­вого начала в чело­веке. Чело­век должен научиться быть само­сто­я­тель­ным, должен вырваться из зыб­кого океана поко­ле­ний.

«Хри­сти­ан­ство есть выход из жизни чело­ве­че­ского рода и из при­род­ного порядка в иную жизнь, жизнь бого­че­ло­ве­че­ства, и в иной поря­док». Н. Бер­дяев

Род, а не отдель­ный чело­век, лич­ность, есть мик­ро­косм для язы­че­ства. Не зря язы­че­ское жилище, это сре­до­то­чие рода, в своей пла­ни­ровке сим­во­ли­че­ски повто­ряет взгляды языч­ни­ков на космос. Много писали о кос­ми­че­ской сим­во­лике рус­ской избы.

Если чело­век – часть жизни рода, а не род – лишь часть, всего лишь одна из сторон его жизни, если не чело­век – мик­ро­косм, а лишь под­чи­нен­ная часть мик­ро­косма – рода, то он явля­ется и под­чи­нен­ной частью мак­ро­косма – кос­моса. Чело­век для язы­че­ского миро­воз­зре­ния неот­де­лим от своих кос­ми­че­ских и при­род­ных функ­ций. Он – часть при­роды и при­род­ной жизни. Он под­чи­нен ее кру­го­во­роту. Он для язы­че­ства – всего лишь часть, лич­ность же по опре­де­ле­нию – всегда целое. Поэтому язы­че­ство не видит в чело­веке лич­но­сти.

Глав­ное в язы­че­ском миро­воз­зре­нии – это гар­мо­ния. Жить хорошо – значит жить в гар­мо­нии с целым, с при­ро­дой. А что значит жить в гар­мо­нии с целым? – значит под­чи­няться в своей жизни его зако­нам. И поэтому напрасно искать какую-то сво­боду в язы­че­стве. Ее там нет, да она там и не нужна , ибо жить хорошо – значит под­чи­няться. Для этого не нужно сво­боды.

Язы­че­ство не знает лич­но­сти ни у чело­века, ни у богов. Как это ни банально звучит, но язы­че­ские боги – суть оду­шев­лен­ные силы при­роды. Вот – сила раз­ру­ше­ния, вот и бог смерти, вот сила жизни, вот и бог жизни, вот бог солнца, бог ветра, бог муд­ро­сти, бог искусств, бог ско­то­вод­ства. Каждой функ­ции миро­вого целого и отра­жа­ю­щего его чело­ве­че­ского хозяй­ства соот­вет­ствует свой бог.

Един­ство всего здесь без­лич­ностно, бес­со­зна­тельно и неоду­шев­ленно (единое начало миро­зда­ния рас­тво­рено в мире, рас­пы­ли­лось на многие части), оду­шев­лены же лишь его части. В пер­со­на­ли­сти­че­ском же миро­воз­зре­нии един­ство коре­нится прежде всего в лич­но­сти, исхо­дит из лич­но­сти, осно­вы­ва­ется на лич­ност­ных отно­ше­ниях, на любви. Лич­ность нико­гда не исчер­пы­ва­ется какой-то одной силой, кото­рую она при­звана выра­жать, лич­но­сти при­суще всё свое­об­ра­зие сил. Лич­ность вообще ничего не выра­жает, кроме себя, она как такая не опре­де­ля­ется своей ролью в каком-то целом, язы­че­ские же боги все­цело под­чи­нены этой роли.

Един­ствен­ность и непо­вто­ри­мость лич­но­сти каж­дого чело­века, согласно хри­сти­ан­ству, опи­ра­ется на един­ствен­ность лич­ност­ного Бога. Языч­ник может пред­сто­ять перед «боже­ствен­ным кол­лек­ти­вом» только как член «зем­ного кол­лек­тива», рода, общины. Язы­че­ство поэтому – сугубо наци­о­наль­ная рели­гия, оно суще­ствует только как вера славян, егип­тян, греков, она неот­де­лима от наци­о­наль­но­сти и, на более раннем этапе раз­ви­тия, от пле­мени, от семьи.

Если же Бог один, то и чело­век может пред­сто­ять перед Ним только один, а не от имени рода или другой общ­но­сти, и он же один будет отве­чать за свои поступки. Он и только он ответ­стве­нен за них, а не та группа людей, во имя кото­рых и с кото­рыми он их совер­шал. Чело­век сво­бо­ден в своих отно­ше­ниях с Боже­ствен­ным. Во Христе нет ни эллина, ни иудея, ни сво­бод­ного, ни раба, ни жен­щины, ни муж­чины, гово­рит апо­стол Павел. Во Христе есть только чело­век как он есть, как лич­ность с одной ей при­су­щей волей, а не как пред­ста­ви­тель какого-то пола, народа, соци­аль­ной группы.[3] Поэтому хри­сти­ан­ство интер­на­ци­о­нально, его можно про­по­ве­до­вать всем наро­дам, «родо­ве­рие» же про­по­ве­до­вать бес­смыс­ленно, зачем роду А вера рода В?

Хри­сти­ан­ская молитва – это обра­ще­ние чело­века к Богу как лич­но­сти к Лич­но­сти, можно даже ска­зать – раз­го­вор с Богом, и молитву нельзя путать с меди­та­цией, кото­рая есть всё, что угодно – погру­же­ние, рас­слаб­ле­ние, кон­цен­тра­ция, созер­ца­ние, но только не поляр­ное бого­че­ло­ве­че­ское лич­ност­ное дей­ство, воле­вой акт, умное дела­ние.

Язы­че­ская же «молитва» – это не обра­ще­ние, хотя она и содер­жит имя того боже­ства, к кото­рому она отно­сится, ее суть в закли­на­нии , в воз­дей­ствии на боже­ство. Язы­че­ская «молитва» магична по своей сути. Здесь важно не боже­ство, к кото­рому обра­ща­ются, а его дей­ствие отно­си­тельно чело­века,важны не отно­ше­ния с боже­ством, а важно его отно­ше­ние к чело­веку.

Я слышал выска­зы­ва­ние лидера одной язы­че­ской группы: что мне какой-то Хри­стос, ну и что, что Он умер где-то 2000 лет назад. Какое мне дело до этого исто­ри­че­ского пер­со­нажа? Мне ближе ветер и солнце, они всегда меня окру­жают, я их ощущаю посто­янно.

Вот еще одно сви­де­тель­ство язы­че­ской нечув­стви­тель­но­сти к лич­но­сти, язы­че­ской выбро­шен­но­сти во вне. Суть хри­сти­ан­ских истин, хри­сти­ан­ских дог­ма­тов в том, что их надо внут­ренне пере­жить, сорас­пяться со Хри­стом и совос­крес­нуть с Ним, как тре­бует ап. Павел. Языч­ники не могут этого понять. Что дано им извне, что их окру­жает – то и глав­ное. Это исхо­дит из ослаб­лен­ного чув­ства лич­но­сти, без кото­рого невоз­можна и раз­бор­чи­вость ко внеш­ним фактам, т.е. сво­бода по отно­ше­нию к внеш­нему миру. Не то, что всегда нас окру­жает и не то, что явля­ется глав­ней­шим для под­дер­жа­ния нашей жизни – глав­ное в жизни. Языч­ни­кам чужд опыт лич­ност­ного пере­жи­ва­ния, лич­ност­ной веры, веры, суще­ству­ю­щей не только вопреки мол­ча­нию внеш­него мира и телес­ных орга­нов чувств, но иногда даже и вопреки их сви­де­тель­ству.

Часто гово­рят, что язы­че­ство бук­вально про­пи­тано любо­вью к жизни. Но жизнь языч­ники пони­мают только через смерть. Родо­вое начало есть начало смерти. Род невоз­мо­жен без смены поко­ле­ний, он пред­по­ла­гает не только рож­де­ние, но и смерть. Язы­че­ская любовь к жизни свя­зана с забве­нием всего лич­ного, инди­ви­ду­аль­ного, кото­рое мыс­лится лишь как про­яв­ле­ние неких без­лич­ных сил.

Я как-то шел весной из школы и увидел два сухих про­шло­год­них листа, кото­рые, гони­мые ветром, кати­лись по асфальту. Я вдруг понял, что ради этих помя­тых попран­ных бес­по­лез­ных кле­но­вых листьев можно про­кля­нуть всю эту весну с ее само­упо­ен­ным буй­ством жизни. Как можно жить на моги­лах, как можно, чтобы смерть была зало­гом жизни? Это невы­но­си­мое, ненор­маль­ное состо­я­ние языч­ники объ­яв­ляют нор­маль­ным. У них есть бог смерти.

Язы­че­ство не знает Вос­кре­се­ния, оно ведает лишь воз­рож­де­ние, вос­ста­нов­ле­ние. Но воз­рож­да­емся вовсе не мы, воз­рож­да­ется та без­ли­кая сила, про­яв­ле­ни­ями кото­рой раньше слу­жили мы, а теперь служат новые про­яв­ле­ния. Вос­ста­нав­ли­ва­ются вовсе не умер­шие инди­ви­ду­умы, вос­ста­нав­ли­ва­ется в преж­нем объеме лишь дей­ствие без­ли­кой силы, кото­рая, в общем-то, нико­гда и не уми­рала.

Любят повто­рять, что время язы­че­ства цик­лично, время же иуда­изма и хри­сти­ан­ства линейно; но обычно не заду­мы­ва­ются, с чем это свя­зано. Чув­ство исто­рии, линей­ной устрем­лен­но­сти вре­мени нераз­рывно свя­зано с чув­ством лич­но­сти, цик­лич­ное же время осно­вано на ее забве­нии.

Да, всё воз­вра­ща­ется, всё повто­ря­ется – за этим летом насту­пит сле­ду­ю­щее, поко­ле­ние сменит поко­ле­ние, опять будут играть дети, где играли мы, и также станут ста­ри­ками, как стали мы. Ну и что? Если отдель­ный чело­век – не просто про­яв­ле­ние какого-то не-чело­ве­че­ского нечто, состав­ля­ю­щего суть всех явле­ний, всех людей, по отно­ше­нию к кото­рой все инди­ви­ду­аль­но­сти без­раз­личны, тогда люби­мое, родное лицо нельзя отыс­кать больше среди бес­чис­лен­ных поко­ле­ний.

Это такие же дети, какими были мы, но они – не мы, и лето не похоже на лето, и лист, вырос­ший этой весной на этой ветке – не тот, кото­рый рос на ней в про­шлом году, он больше нико­гда не вырас­тет.

Напрасно языч­ники гор­дятся своим реа­лиз­мом, что они вос­при­ни­мают жизнь «такой, какая она есть», не витая в «заоб­лач­ных фан­та­зиях». Нельзя любить жизнь или хотя бы реа­ли­стично к ней отно­ситься, ори­ен­ти­ру­ясь при этом только на общие силы и тен­ден­ции, игно­ри­руя важ­ность и кон­крет­ность инди­ви­ду­аль­ного в ней. Языч­нику важен вовсе не это дерево, чело­век, состо­я­ние года, они важны ему лишь постольку, поскольку служат про­яв­ле­нием неких без­ли­ких сил, «ипо­ста­сями» богини матери, рус­ского народа и пр. или оли­це­тво­ре­ни­ями каких-то мифо­ло­ги­че­ских ситу­а­ций. Они-то и важны, и потому время мира огра­ни­чено их вре­ме­нем. «Вся При­рода – это про­яв­ле­ние боже­ства, или тво­ря­щих сил, всё в при­роде наде­лено духом… При­рода раз­ви­ва­ется в кру­го­во­роте времен года, а значит, и мы рож­да­емся для того, чтобы уми­рать и воз­рож­даться вновь». (Полин Кам­па­нелли. Воз­вра­ще­ние язы­че­ских тра­ди­ций, М.: Крон-пресс, 2000).

Если же мы вос­при­ни­маем и любим дей­стви­тельно то, что нас окру­жает, в его непо­вто­ри­мо­сти, кон­крет­но­сти, инди­ви­ду­аль­но­сти, если оно важно для нас само по себе, то мы видим во вре­мени уже не воз­врат, а посто­ян­ную утерю. То, что ушло – не вер­нется. Те, кто ушли – не придут. Цик­ли­че­ское время обра­ща­ется в линей­ное, устрем­лен­ное к концу. Мы вспо­ми­наем утраты, кото­рые для нас более не ком­пен­си­ру­ются воз­рож­де­нием, и время ста­но­вится исто­ри­че­ским.

Язы­че­ство и ком­му­низм

1. Часто со сто­роны неоязыч­ни­ков можно услы­шать утвер­жде­ния, что ком­му­низм – родной брат хри­сти­ан­ства и т.п. Однако за неко­то­рыми фор­маль­ными сход­ствами они прин­ци­пи­ально не хотят заме­чать язы­че­ской, т.е. анти­хри­сти­ан­ской сути ком­му­ни­сти­че­ских идей. Как бы ком­му­ни­сты не пози­ци­о­ни­ро­вали себя отно­си­тельно хри­сти­ан­ства, эта суть оста­нется у ком­му­низма всегда, пока ком­му­низм оста­ется ком­му­низ­мом, т.е. тоталь­ным веро­уче­нием, целост­ным миро­воз­зре­нием, а не только отдель­ной соци­аль­ной про­грам­мой.

Язы­че­ство и ком­му­низм прин­ци­пи­ально сходны в том, что они видят воз­мож­ным изме­нить жизнь чело­века, не меняя его самого. Маги­че­ским вме­ша­тель­ством (заго­во­ром, при­во­ро­том) можно изме­нить чув­ства чело­века, можно нала­дить его жизнь или хотя бы повер­нуть ее в лучшую сто­рону. Для этого не тре­бу­ется ника­ких дей­ствий со сто­роны чело­века, ника­ких его созна­тель­ных усилий, ника­кого воле­вого реше­ния. Исклю­чи­тельно внеш­ними сред­ствами можно влиять на внут­рен­ний мир чело­века, ибо этот внут­рен­ний мир, по язы­че­ству, все­цело при­вя­зан к внеш­нему, зави­сит от вли­я­ния «кос­ми­че­ских энер­гий, звезд, богов и поту­сто­рон­них сил. От его сво­боды если что и зави­сит, то только не он сам.

Тоже самое и ком­му­низм. Он лишь исполь­зует другие сред­ства, другую тех­но­ло­гию – не маги­че­скую, а эко­но­ми­че­скую, рево­лю­ци­он­ную. Он хочет испра­вить и спасти чело­века через эко­но­мику, ибо чело­век для марк­сизма опре­де­ля­ется внеш­ними клас­со­выми отно­ше­ни­ями, его харак­тер и лич­ность опре­де­ля­ются типом про­из­вод­ства. Если обще­ство плохое и строй капи­та­ли­сти­че­ский – то и чело­век без­нрав­ствен­ный или несчаст­ный, а если обще­ство хоро­шее и строй соци­а­ли­сти­че­ский – то и чело­век хоро­ший и счаст­ли­вый. Измени эко­но­мику – и чело­век изме­нится. От чело­века и его воли ничего не зави­сит. Это же уни­же­ние чело­ве­че­ского досто­ин­ства и отри­ца­ние чело­ве­че­ской сво­боды – утвер­ждать, что он злой, без­нрав­ствен­ный только потому, что таким его сделал эко­но­ми­че­ский строй и дурное обще­ство – будто отдель­ный инди­ви­дуум – без­воль­ная ско­тина, куда его тащат – туда и идет. Если «желез­ной рукой» загнать его в ком­му­низм – он будет счаст­лив.

Ком­му­низм хочет осчаст­ли­вить чело­века через гар­мо­нию в обще­стве, язы­че­ство – через гар­мо­нию с при­ро­дой. Если он пра­вильно орга­ни­зо­вал эко­но­мику или пра­вильно совер­шил жертвы богам – то жизнь его пойдет на лад и вообще он достиг выс­шего в своей жизни.

Язы­че­ской была пси­хо­ло­гия у инкви­зи­то­ров – можно спасти чело­века помимо его воли. Если его насильно обра­тить в свою веру, кре­стить, при­ча­стить, то одна ему дорога – в рай. Сво­бод­ного воле­изъ­яв­ле­ния от чело­века они не ждали.

2. И язы­че­ство, и ком­му­низм видят в чело­веке прежде всего хозяй­ству­ю­щего субъ­екта. Язы­че­ство все­цело зави­сит от сель­ско­хо­зяй­ствен­ного цикла про­из­вод­ства и при­звано его облег­чить. Оно ори­ен­ти­ро­вано на сев, сбор урожая и через опре­де­лен­ные риту­алы должно опти­ми­зи­ро­вать хозяй­ствен­ную дея­тель­ность чело­века. Ком­му­ни­сти­че­ское учение видит своей зада­чей опти­ми­за­цию фаб­рич­ного про­из­вод­ства, при­зван­ного удо­вле­тво­рить потреб­но­сти всего насе­ле­ния, и прежде всего тру­дя­щихся. Про­из­вод­ство и про­из­вод­ствен­ные отно­ше­ния – вот что стоит в центре вни­ма­ния ком­му­низма.

Хозяй­ствен­ный субъ­ект язы­че­ства – это чело­век деревни, кре­стья­нин[4], хозяй­ствен­ный субъ­ект ком­му­низма – чело­век города, рабо­чий. Ком­му­низм – инду­стри­аль­ное язы­че­ство.

Можно долго гово­рить о сход­стве язы­че­ских риту­а­лов и многих хри­сти­ан­ских обря­дов. Но это сход­ство лишь фор­маль­ное, оно вызвано лишь тем, что обряды сфор­ми­ро­ва­лись не без вли­я­ния язы­че­ской среды, хри­сти­ане исполь­зо­вали язы­че­ские сим­волы в своих нуждах. В этом ничего прин­ци­пи­ально зна­чи­мого нет.

Прин­ци­пи­аль­ное же раз­ли­чие язы­че­ских риту­а­лов и хри­сти­ан­ских обря­дов в том, что первые имеют глав­ным обра­зом прак­ти­че­ский смысл, вторые же не несут прак­ти­че­ской нагрузки. Не во всех язы­че­ских риту­а­лах этот прак­ти­че­ский смысл можно раз­ли­чить, воз­можно, с изме­не­нием в системе хозяй­ства они утра­тили его, и лишь сохра­ня­ются «по инер­ции», в неко­то­рых хри­сти­ан­ских обря­дах его можно найти, ибо прак­ти­че­ское созна­ние кре­стья­нина не могло им такого смысла не при­дать.

Надо исхо­дить из про­тив­ного.

Что будет, если мы не встре­тим «весен­нее сол­нышко» над­ле­жа­щим обра­зом? Что-нибудь в этом году не уро­дится. Что будет, если мы прой­дем через свя­щен­ную рощу и не при­не­сем жертву ее духам? Какая-нибудь непри­ят­ность слу­чится в дороге.

А что будет, если мы в вос­кре­се­нье не придем в храм? Если мы не при­не­сем «бес­кров­ную жертву» – не при­ча­стимся? А ничего не будет. Урожай оста­нется таким же, каким он был бы, если бы мы пришли в цер­ковь.

Смешно думать, что, если ты не помо­лился Богу перед доро­гой, ты сва­лился в лужу. Такая логика абсо­лютно чужда хри­сти­ан­скому созна­нию. Но для язы­че­ского созна­ния она вполне есте­ственна – не почтил духов – вот они тебе так и ото­мстили.

Сре­до­то­чие хри­сти­ан­ского бого­слу­же­ния и всех обря­дов, литур­гия, мистична. Для «прак­ти­че­ского разума» она не имеет ника­кого смысла. Основ­ные же празд­ники язы­че­ства имеют прак­ти­че­ский харак­тер. Если совре­мен­ные языч­ники и не хотят его заме­чать, то это только потому, что они в боль­шин­стве – город­ские жители, они не ведут своего хозяй­ства. Что им от того, что скот будет лучше родиться? Они в любом случае купят кол­басу в супер­мар­кете.

3. Часто гово­рят, что ком­му­низм – это нере­ли­ги­оз­ный хили­азм, нере­ли­ги­оз­ное мес­си­ан­ство, моди­фи­ци­ро­ван­ная на ате­и­сти­че­ский лад вера в Цар­ство Гос­пода на земле. Мессия ком­му­низма – про­ле­та­риат, они ожи­дают его гря­ду­щего явле­ния и тор­же­ства – рево­лю­ции и ком­му­низма. Ком­му­низм – это то бла­жен­ное состо­я­ние обще­ства, где каждый (каждый тру­дя­щийся) будет удо­вле­тво­рен во всех своих потреб­но­стях: будет сыт, одет, дово­лен жизнью.

Ком­му­низм бес­спорно вобрал в себя черты хили­а­сти­че­ского мес­си­а­низма. Но дока­зы­ва­ется ли этим его бли­зость к хри­сти­ан­ству? Надо задаться вопро­сом – не язы­че­ского ли про­ис­хож­де­ния хили­а­сти­че­ские учения в хри­сти­ан­стве, кото­рые к тому же были пре­даны ана­феме на Все­лен­ских собо­рах.

Не уступка ли язы­че­ству учения, состо­я­щие в том, сто перед окон­ча­тель­ным уста­нов­ле­нием Цар­ства Гос­пода будет еще особое тыся­че­лет­нее цар­ство для пра­вед­ни­ков со всеми удо­воль­стви­ями. Вопреки словам апо­стола (Рим. 14:17), «Цар­ство Божье несть брашно и питие», хили­а­сты пола­гают, что пра­вед­ники будут тысячу лет пиро­вать, причем пир этот мыс­лится совер­шенно нату­ра­ли­сти­че­ски: как мы сейчас едим, так и пра­вед­ники будут есть. Мол, святые тер­пели лише­ния и огра­ни­чи­вали себя в пище, но перед концом мира они уж возь­мут свое. Будто 70 лет надо поститься для того, чтобы 1000 лет потом бес­пре­пят­ственно наби­вать себе брюхо. Это ли не есть про­ник­но­ве­ние язы­че­ского пло­то­лю­бия в хри­сти­ан­ство?

И именно язы­че­ский харак­тер этого учения спо­соб­ство­вал тому, что ком­му­низм, конечно, в изме­нен­ном виде, и пере­нял его из хри­сти­ан­ства. Вот образ­ное пони­ма­ние ком­му­низма как пира для избран­ных , кото­рое очень сходно с хили­а­сти­че­скими чая­ни­ями. Только как святые здесь высту­пают про­ле­та­рии:

Мир воз­ник­нет из раз­ва­лин, из пожа­рищ
Нашей кровью искуп­лен­ный новый мир.
Кто работ­ник, к нам за стол! Сюда, това­рищ!
Кто хозяин, с места прочь! Оставь наш пир!
Н. Мин­ский, «Гимн рабо­чих»

Конечно, так как мессия про­ле­та­ри­ата раз­ви­ва­ется поэтапно, то и время ком­му­низма исто­рично, и поэтому свой земной рай ком­му­ни­сты ожи­дают в конце времен, в конце капи­та­ли­сти­че­ской эры, в буду­щем.

Можно вспом­нить и о пред­став­ле­ниях языч­ни­ков о загроб­ном мире. Они также мыслят его совер­шенно нату­ра­ли­сти­че­ски: как угодья для охоты или просто как огром­ное пир­ше­ство (скан­ди­нав­ская Валгалла). Един­ствен­ное отли­чие рая языч­ни­ков от рая ком­му­ни­стов (и тыся­че­лет­него цар­ства хили­а­стов) в том, что первый поту­сто­ро­нен, второй же посю­сто­ро­нен, явля­ется конеч­ной фазой исто­ри­че­ского раз­ви­тия. Чтобы достиг­нуть рая языч­ни­ков, нужен разрыв во вре­мени – смерть, скачок в мир духов, ком­му­низм же насту­пит как резуль­тат раз­ви­тия во вре­мени, как про­дол­же­ние земной исто­рии. Тыся­че­лет­нее цар­ство в хили­а­сти­че­ском его пони­ма­нии тоже есть этап исто­рии, этап послед­ний, перед вторым при­ше­ствием Христа, кото­рым исто­рия мира закан­чи­ва­ется. Но, несмотря на все раз­ли­чия, во всех трех слу­чаях ожи­дают одного: про­дол­же­ния удо­вле­тво­ре­ния своих земных потреб­но­стей.

4. Основ­ной мотив ком­му­низма и язы­че­ства, если рас­смат­ри­вать их с пози­ций хри­сти­ан­ства – отго­ро­дить чело­века от Бога, устро­ить его на земле без Бога. Ком­му­низм отго­ра­жи­вает чело­века от Бога мате­ри­а­ли­сти­че­ской и ате­и­сти­че­ской мифо­ло­гией, погру­же­нием его в клас­со­вую борьбу, язы­че­ство отго­ра­жи­вает чело­века от Бога богами, кос­мо­сом, миром. Хри­сти­ан­ство, вопреки обык­но­вен­ным заблуж­де­ниям, не отри­цает реаль­ность язы­че­ских богов: «ибо хотя и есть так назы­ва­е­мые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, но у нас есть один Бог Отец, из Кото­рого все» (1Кор. 8:5–6); «но тогда, не зная Бога, вы слу­жили богам, кото­рые в суще­стве не боги. Ныне же, познав Бога, или, лучше, полу­чив позна­ние от Бога, для чего воз­вра­ща­е­тесь опять к бедным и немощ­ным веще­ствен­ным нача­лам и хотите снова пора­бо­тить себя им?» (Гал. 4:8–9). Хри­сти­ан­ство лишь отри­цает изна­чаль­ную власть при­род­ных богов над чело­ве­ком. Они властны над ним, лишь если сам чело­век доб­ро­вольно поко­рился им. Язы­че­ские боги для хри­сти­ан­ства суть демоны, т.е. начала, жаж­ду­щие власти над чело­ве­че­ской лич­но­стью, жела­ю­щие пора­бо­тить ее. Демоны желают закрыть чело­века от Бога. Язы­че­ское небо стоит между Богом и чело­ве­ком.

О гар­мо­нии

«Рели­гия мешает ком­му­низму» (Е. Яро­слав­ский), осо­бенно же мешает ему хри­сти­ан­ство. В самом деле, оно то, за что борется насто­я­щий лени­нец – земной рай и земные удо­воль­ствия для тру­дя­щихся, назы­вает суетой сует и том­ле­нием духа.

Хри­сти­ан­ство – враг ком­му­низма глав­ным обра­зом потому, что оно – враг гедо­низма, враг всяких учений, при­зна­ю­щих насла­жде­ние (телес­ное, интел­лек­ту­аль­ное) высшей цен­но­стью. Ну а если удо­вле­тво­ре­ние своих потреб­но­стей и полу­че­ние насла­жде­ний – не высшая цен­ность и даже про­ти­во­ре­чит высшим цен­но­стям – то не высшая цен­ность и ком­му­ни­сти­че­ская утопия («каж­дому по потреб­но­стям»), и тогда подоб­ная цель вовсе не оправ­ды­вает средств, тре­бу­ю­щихся для ее дости­же­ния. Хри­сти­ан­ство – злей­ший враг рево­лю­ци­он­ных масс, рву­щихся к сча­стью, к ком­му­низму.

Оно ослаб­ляет клас­со­вую борьбу, как, впро­чем, и всякую борьбу, цель кото­рой – удо­вле­тво­ре­ние своих потреб­но­стей. Поэтому хри­сти­ан­ство сейчас не попу­лярно в совре­мен­ном мире, зато попу­лярно язы­че­ство. Люди, выжи­ва­ю­щие в совре­мен­ном мире и дела­ю­щие в нем карьеру, пони­мают, что хри­сти­ан­ство этому не спо­соб­ствует, что они не могут обре­сти в нем духов­ной под­держки. Хотя это и не глав­ная при­чина роста неоязы­че­ства в мире. Глав­ное же – гос­под­ству­ю­щая в обще­стве ори­ен­ти­ровка на потреб­ле­ние, на удо­воль­ствие. Не надо потреб­ле­ние ассо­ци­и­ро­вать с неуме­рен­ным потреб­ле­нием гам­бур­ге­ров. Бывает и утон­чен­ное потреб­ле­ние, насла­жде­ние искус­ством. Кто-то пыта­ется при­спо­со­бить хри­сти­ан­ство под этот культ потре­би­тель­ства. Я видел одна­жды бап­тист­скую бро­шюру, кото­рая имела такое загла­вие: «Десять причин, почему Иисус лучше шоко­лада». То есть вам пыта­ются дока­зать, что потреб­ле­ние рели­гии Иисуса может при­не­сти вам больше удо­вле­тво­ре­ния, чем при­не­сет шоко­лад.

Люди чув­ствуют убо­гость такого хри­сти­ан­ства, но чув­ствуют также, что жить с насто­я­щей рели­гией Иисуса Христа они тоже не могут, им с ней неком­фортно, она не только не оправ­ды­вает их жиз­нен­ных цен­но­стей, их ори­ен­ти­ровки на удо­воль­ствие, но прямо про­ти­во­ре­чит им. «Демо­кра­тич­ная мораль» не может ужиться с хри­сти­ан­ством. И тут на помощь при­хо­дит язы­че­ство.

Люди всегда имеют потреб­ность в оправ­да­нии своей жизни. Им хочется не только жить хорошо, им еще хочется думать, что они живут пра­вильно.

Какая глав­ная цель языч­ника? – «Лад», жизнь в гар­мо­нии с собой и с силами кос­моса, при­роды (= богами). Люди уже ста­ра­ются жить в гар­мо­нии с обще­ством, т.е. при­спо­саб­ли­ваться: удо­вле­тво­рять моде, удо­вле­тво­рять запро­сам, кото­рые выдви­гает совре­мен­ное обще­ство к чело­веку. (Мода может быть и на про­тест, и на нон­кон­фор­мизм). И вот им гово­рят, что гар­мо­ния – это хорошо, это пра­вильно, да еще пред­ла­гают удо­вле­тво­рить свою тягу к таин­ствен­ному раз­но­об­раз­ными риту­а­лами.

Гар­мо­ния стала желан­ным това­ром. Не зря сейчас так попу­ля­рен всякий фэн-шуй и проч. Гар­мо­ния – это душев­ная сытость, удо­вле­тво­рен­ность собой, не только хорошо, но и пра­вильно. Это высший предел удо­вле­тво­ре­ния. И нет ничего более чуж­дого хри­сти­ан­ству, чем эта «душев­ная гар­мо­ния». «Не мир принес, но меч» – эти слова отно­сятся, прежде всего, к недо­пу­сти­мо­сти согла­ше­ния чело­века со своими жела­ни­ями, недо­пу­сти­мо­сти «душев­ного рав­но­ве­сия», недо­пу­сти­мо­сти при­ми­ре­ния Христа и Вели­ара, Бога и мамоны, кото­рого тре­бу­ется для успеш­ного чело­века в совре­мен­ном мире. Нужна посто­ян­ная внут­рен­няя борьба, а не гар­мо­ния.

Хрущев верно обо­зна­чил цели соци­а­лизма: обес­пе­чить для всех такие блага, какими на Западе поль­зу­ются еди­ницы.

«Нам, тру­дя­щимся, не надо такого бес­смер­тия. Мы и на земле можем создать жизнь такую, кото­рая полна была бы радо­стей». (Е. Яро­слав­ский)

«Глу­боко был прав Коро­ленко, когда он выска­зал свой пора­зи­тель­ный афо­ризм: «Чело­век рожден для сча­стья, как птица для полета». Это нужно углу­бить – и птица, и рыба созданы для сча­стья, потому что летать – это сча­стье, потому что пра­виль­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние крыла, руки, сердца, мозга – это и есть сча­стье. Когда весь орга­низм живет полною жизнью, когда мы чув­ствуем себя счаст­ли­выми, тогда не при­хо­дит в голову вопрос, для чего это и какой этому смысл, ибо сча­стье есть послед­ний смысл, оно дает ощу­ще­ние бла­жен­ства само­утвер­жда­ю­ще­гося бытия ». (А. Луна­чар­ский)

Вот что обу­слав­ли­вает то сход­ство ком­му­низма и язы­че­ства[5], кото­рое мы опи­сы­вали выше. У них одна цель – гар­мо­нич­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние чело­века на земле. Бог здесь не нужен, сво­бода здесь не нужна, лич­ность как вечный источ­ник про­ти­во­ре­чий, сама явля­ю­щая собой про­ти­во­ре­чие не нужна тем более. Не нужны источ­ники тревог, сомне­ний. Лучше здо­ро­вая ско­тина, чем боль­ной чело­век. Ско­тина вообще лучше – она есте­ствен­нее, она гар­мо­нич­нее. Гар­мо­ния стоит пре­выше всего.

«Активно участ­вуя в кру­го­вра­ще­нии при­роды посред­ством риту­ала, мы можем достичь гар­мо­нии с пото­ками тво­ря­щих сил, теку­щими сквозь нас, и бла­го­даря этому жить счаст­ли­вой, твор­че­ской и про­дук­тив­ной жизнью для своего блага и во благо всей земли». (П. Кам­па­нелли)

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки