Жизнь в отсвете Пасхальной радости

свя­щен­ник Вла­ди­мир Шмалий

Оглав­ле­ние


Виньетка

Сего­дня в обще­ствен­ном созна­нии бытуют два про­ти­во­по­лож­ных пред­став­ле­ния. Одни гово­рят: “Хорошо вы, пра­во­слав­ные, устро­и­лись – всю жизнь гре­шите и кае­тесь. Как удобно! Чего бы ни натво­рил – пошел к свя­щен­нику, испо­ве­дался, и снова чист, как слеза ребенка”. Другие удив­ля­ются: “Ну что у вас за жизнь? Ничего вам нельзя, за что ни возь­мись – все у вас грех. Не живете, а только кае­тесь. Как вы вообще умуд­ря­е­тесь не запу­таться в таком коли­че­стве грехов?”.

Правда, так рас­суж­дают, как пра­вило, люди, дале­кие от Церкви. Но ведь и те, кто регу­лярно испо­ве­ду­ются, далеко не всегда ясно пред­став­ляют себе, что же такое в пра­во­слав­ном пони­ма­нии грех и пока­я­ние. Помочь разо­браться в этом мы попро­сили про­рек­тора Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии по научно-бого­слов­ской работе, сек­ре­таря Сино­даль­ной Бого­слов­ской комис­сии свя­щен­ника Вла­ди­мира Шмалия.

Право на мра­ко­бе­сие?^

Отец Вла­ди­мир, для начала хоте­лось бы разо­браться в поня­тиях.

– Дей­стви­тельно, в глазах людей нецер­ков­ных, жизнь пра­во­слав­ных нахо­дится между двумя полю­сами, смы­ка­ю­щи­мися своей кажу­щейся абсурд­но­стью. С одной сто­роны, для пра­во­слав­ного и вправду нет такого греха, в кото­ром он не мог бы пока­яться. Полу­ча­ется: если есть испо­ведь, то все поз­во­лено! А с другой сто­роны, почти все в жизни объ­яв­ля­ется про­ни­зан­ным грехом, и в первую оче­редь сам чело­век. И для внеш­него чело­века это – сви­де­тель­ство “абсурд­но­сти” , “амо­раль­но­сти”, “бес­че­ло­веч­но­сти” хри­сти­ан­ства, и, прежде всего, Пра­во­сла­вия.

Наше обще­ство сего­дня по боль­шей части уве­рено, что любые нормы, любой уста­но­вив­шийся соци­аль­ный поря­док – это резуль­тат опре­де­лен­ных исто­ри­че­ских про­цес­сов и кон­вен­ций. Поэтому счи­та­ется, что ника­ких абсо­лют­ных норм нет: меня­ются пра­во­вые системы, меня­ются рели­ги­оз­ные пред­став­ле­ния, и то, что в одной рели­ги­оз­ной тра­ди­ции счи­та­ется непра­виль­ным, в другой допус­ка­ется или даже при­вет­ству­ется. Точно так же вос­при­ни­ма­ется и то, что при­нято назы­вать грехом.

Совре­мен­ный чело­век рас­суж­дает при­мерно так. Ведь что такое грех? Это нару­ше­ние неких правил опре­де­лен­ной рели­ги­оз­ной тра­ди­ции. Соот­вет­ственно, то, что пра­во­слав­ные назы­вают грехом – это не более, чем исто­ри­че­ски обу­слов­лен­ная форма арха­и­че­ских огра­ни­че­ний.

И когда хри­сти­ане всту­пают в какой-то обще­ствен­ный диалог или просто сви­де­тель­ствуют о своей вере, их зача­стую вос­при­ни­мают как каких-то “раз­мо­ро­жен­ных” послан­цев древ­них эпох, кото­рые сего­дня почему-то при­зы­вают сле­до­вать давно отжив­шим уста­нов­ле­ниям. В прин­ципе, к ним могут даже отно­ситься с ува­же­нием, мол, “в нашем куль­тур­ном про­стран­стве должны при­сут­ство­вать и такие люди, это плю­ра­лизм, это право людей выска­зы­вать свою точку зрения”. Так недавно один писа­тель выска­зался о “праве на мра­ко­бе­сие”, кото­рое тоже должно быть обес­пе­чено людям в демо­кра­ти­че­ском обще­стве.

Так что же на самом деле имеют в виду хри­сти­ане, когда гово­рят о грехе?

– Грех – это нару­ше­ние воли Божией. Но что это за нару­ше­ние, и что за воля, и почему, соб­ственно, это плохо? Воля Божия не явля­ется внеш­ним уста­нов­ле­нием по отно­ше­нию к чело­веку. Это – норма бытия чело­века. Сам факт суще­ство­ва­ния чело­века и есть резуль­тат воли Божией. А значит, все, что мы назы­ваем зако­но­мер­но­стями этой Все­лен­ной – все это воля Божия. И в этом смысле грех, по сути, есть нару­ше­ние нормы бытия самого чело­века. То есть для чело­века гре­шить – это про­ти­во­есте­ственно.

Чело­век не может жить без Бога. Без Бога невоз­можно понять, что такое чело­век. И даже отри­цая Бога, чело­век в каком-то смысле утвер­ждает Его. Поэтому грех, пони­ма­е­мый как нару­ше­ние воли Божией, – это нару­ше­ние нормы бытия самого чело­века.

Исто­рия болезни^

Вы гово­рите о грехе. Но есть ведь еще и такое поня­тие как гре­хов­ность.

– Да. И их нужно раз­ли­чать. Гре­хов­ность – это та повре­жден­ность чело­ве­че­ского суще­ства, кото­рая воз­никла в чело­веке в резуль­тате изна­чаль­ного греха. Обычно ее опи­сы­вают как склон­ность ко греху, воз­ник­шую в резуль­тате того, что нару­ши­лась гар­мо­нич­ная связь чело­века с Богом. Изна­чально в чело­веке была неко­то­рая иерар­хи­че­ская соустро­ен­ность, ведь чело­век явля­ется неким син­те­зом всей живой и нежи­вой при­роды: в нем есть эле­менты и рас­ти­тель­ной, и живот­ной жизни, нако­нец, есть разум­ное, сво­бод­ное, высшее духов­ное начало, и, как утвер­ждают святые отцы, оно в чело­веке должно было быть доми­ни­ру­ю­щим. Чело­ве­че­ский ум, воля были направ­лены к Богу, и это было для него есте­ственно, а все осталь­ное было гар­мо­нично под­чи­нено уму и воле чело­века. Чело­век испол­нял волю Божию, и весь его слож­ный состав, син­те­зи­ру­ю­щий в себе весь мир, под­чи­нялся глав­ной задаче – устрем­ляться к Богу и жить в Боге.

Но в резуль­тате гре­хо­па­де­ния те уровни чело­ве­че­ского бытия, кото­рые опре­де­ляют как живот­ные или рас­ти­тель­ные, обосо­би­лись, обрели до неко­то­рой сте­пени власть над разумно-воле­вым нача­лом чело­века, и это стало име­но­ваться стра­стями. То есть страст­ность – это такая повре­жден­ность чело­ве­че­ского есте­ства, когда низшие чело­ве­че­ские про­яв­ле­ния в силу болезни греха стали доми­ни­ру­ю­щими, во многом пре­пят­ствуя испол­не­нию чело­ве­ком воли Божией.

Не сле­дует вуль­га­ри­зи­ро­вать чело­ве­че­скую страст­ность, сводя ее к фрей­дизму. В страст­но­сти чело­века есть тра­ги­че­ская мета­фи­зи­че­ская глу­бина – раб­ство греху и пора­жен­ной грехом в самых ее осно­ва­ниях чело­ве­че­ской при­роде.

Но ведь хри­сти­ан­ство утвер­ждает, что чело­век сво­бо­ден.

– Хри­сти­ан­ство утвер­ждает, что, несмотря на свою гре­хов­ную повре­жден­ность, чело­век оста­ется суще­ством сво­бод­ным и нрав­ственно вме­ня­е­мым. Потому что от болезни греха, от самого ее корня, нас избав­ляет Хри­стос – Бог, сво­бодно став­ший Чело­ве­ком. И всякий хри­сти­а­нин сво­бодно воз­рож­да­ется, обре­тает новое суще­ство­ва­ние во Христе и сво­бодно может рас­по­ря­жаться своим бытием.

В этом смысле жизнь хри­сти­а­нина повто­ряет этапы жизни Христа: мы сво­бодно рож­да­емся во Христе, пре­тер­пе­ваем тяготы, кото­рые выпа­дают на нашу долю, уми­раем и вос­кре­саем со Хри­стом. Вся наша жизнь должна быть жизнью во Христе.

Поэтому для хри­стиан нару­ше­ние воли Божией – это не просто нару­ше­ние какого-то каприза, кото­рый, воз­можно, вообще кем-то при­ду­ман или явля­ется какой-то мета­фо­рой, на самом деле не име­ю­щей отно­ше­ния к реаль­но­сти. Для нас Бог не просто какой-то кос­ми­че­ский прин­цип, кото­рому на самом деле глу­боко напле­вать, едим мы в пост мясо или яблоки, глав­ное просто воз­да­вать ему некое ува­же­ние, как Абсо­люту. Нет, Бог – это внут­рен­ний закон нашего бытия. Когда Христа спро­сили, какая запо­ведь явля­ется самой глав­ной, Он сказал: “Воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим, и всею душою твоею, и всем разу­ме­нием твоим”: сия есть первая и наи­боль­шая запо­ведь; вторая же подоб­ная ей: “воз­люби ближ­него твоего, как самого себя”; на сих двух запо­ве­дях утвер­жда­ется весь закон.” (Мф. 22:36–40). Значит, грех – это нелю­бовь к Богу как к осно­ва­нию нашего соб­ствен­ного бытия, и нелю­бовь к ближ­нему.

Изме­не­ние ума^

Если чело­век рос не в пра­во­слав­ной семье и пришел в Цер­ковь уже в созна­тель­ном воз­расте, он, есте­ственно, на первых порах по книгам и про­по­ве­дям пыта­ется выстро­ить свое пред­став­ле­ние о том, как надо гото­виться к испо­веди. И если он начи­нает регу­лярно, скажем, раз в месяц испо­ве­до­ваться, то вскоре уже при­вычно нака­нуне пишет на бумажке список грехов, чтобы быст­ренько про­честь его свя­щен­нику (а то и просто вру­чить, чтобы он сам прочел и разо­рвал). Так что же, это и есть Таин­ство пока­я­ния? Или оно все-таки под­ра­зу­ме­вает нечто иное, не всегда тож­де­ствен­ное цер­ков­ной испо­веди?

– Любое Таин­ство в Церкви свя­зано с самыми фун­да­мен­таль­ными момен­тами жизни чело­века, и оно не может быть све­дено к каким-то одно­мо­мент­ным, фор­маль­ным, сим­во­ли­че­ским формам. Строго говоря, нельзя ска­зать, что Таин­ство Кре­ще­ния свер­ши­лось такого-то числа – оно про­дол­жа­ется всю жизнь чело­века. Почему? Мы гово­рим, что в Таин­стве Кре­ще­ния мы уми­раем и совос­кре­саем со Хри­стом, но мы же еще не умерли и не вос­кресли с Ним. С момента Кре­ще­ния мы живем уже в двух реаль­но­стях – исто­ри­че­ской реаль­но­сти мира сего и реаль­но­сти Церкви, кото­рая при­об­щает нас к жизни буду­щего века.

Таин­ство пока­я­ния тоже про­дол­жа­ется всю нашу жизнь. Пока­я­ние – это не просто разо­вая акция, это некая уста­новка чело­ве­че­ского, хри­сти­ан­ского суще­ство­ва­ния, или, если сле­до­вать обо­зна­ча­ю­щему его гре­че­скому слову – изме­не­ние ума, изме­не­ние образа суще­ство­ва­ния чело­века, воль­ное, сво­бод­ное реше­ние изме­нить свое духов­ное бытие. А поскольку наша гре­хов­ность, наша болезнь оста­ется с нами и после Кре­ще­ния, наша воля всегда должна быть направ­лена на то, чтобы изме­нять, пре­об­ра­жать в себе гре­хов­ного чело­века. Поэтому таин­ство пока­я­ния – это посто­ян­ное содер­жа­ние нашей жизни.

Но если чело­век несо­вер­ше­нен, что тут гре­хов­ного? Если я не убиваю людей, если я не блуд­ник, не вор, почему я должен посто­янно гово­рить о своей гре­хов­но­сти?

– Если вер­нуться к тем двум про­стым запо­ве­дям любви к Богу и ближ­нему, кото­рые нам дал Хри­стос, то многие ли из нас, положа руку на сердце, могут ска­зать, что эти запо­веди явля­ются нормой нашего суще­ство­ва­ния? Не при­твор­ной, а под­лин­ной? Конечно же, нет. И в этом смысле в пока­я­нии должна быть уста­новка на рож­де­ние в себе под­лин­ной любви к Богу и под­лин­ной любви к чело­веку. А для пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина само пере­жи­ва­ние того, что мы не любим Бога и ближ­него, должно являться источ­ни­ком слез и пока­я­ния. Почему? И нужно ли рож­дать в людях какие-то ком­плексы? Может, нужно, наобо­рот, рас­тить гар­мо­нич­ных, доволь­ных собой и своей жизнью людей, а не каких-то нев­ро­ти­ков, кото­рые будут посто­янно пере­жи­вать по поводу своего несо­вер­шен­ства? Думаю, мы должны все-таки пла­кать о своих грехах. Потому что даже не хри­сти­ане ощу­щают стрем­ле­ние к какому-то идеалу, а значит, даже в них живет надежда, что воз­можно такое устро­е­ние мира, при кото­ром люди будут любить друг друга, будут идеалы, ради кото­рых можно жить, не будет цинизма, и не все будет выстав­лено на про­дажу.

Но мы каждый день убеж­да­емся, что не любим Бога, что наши мысли заняты не Богом, а вся­кими житей­скими попе­че­ни­ями, что мы и себя-то любим мало, а других еще меньше, и эта нелю­бовь к ближ­нему про­яв­ля­ется и в нашей раз­дра­жи­тель­но­сти, и в нашем осуж­де­нии ближ­них, в том, что мы с лег­ко­стью забы­ваем об их про­бле­мах. Даже самый заме­ча­тель­ный хри­сти­а­нин, веду­щий цер­ков­ную жизнь, к сожа­ле­нию, как пра­вило, болеет и эго­из­мом, и сухо­стью по отно­ше­нию к ближ­нему, и фор­ма­лиз­мом в испол­не­нии своих рели­ги­оз­ных обя­зан­но­стей, и зача­стую молится не потому, что в данный момент испы­ты­вает глу­боко пора­зив­шие его жела­ние, любовь к Богу, и эта любовь побуж­дает его к молитве, а просто потому что есть неко­то­рая внут­рен­няя уста­новка, что нужно совер­шать то-то и то-то.

– И он каждый месяц ходит и испо­ве­дует холод­ность на молитве, невни­ма­тель­ность, рас­се­ян­ность на службе, и дальше по списку…

– Чело­век при­хо­дит на испо­ведь не только для того, чтобы пере­чис­лить какое-то коли­че­ство грехов, и чтобы потом про­изо­шла некая маги­че­ская акция – его накрыли бы епи­тра­хи­лью и что-то про­чи­тали. Вновь и вновь испо­ве­дуя одни и те же грехи, чело­век просит помощи Божией, чтобы их пре­одо­леть. Ничего пло­хого в этом нет: если почи­тать древ­ние пате­рики, там можно найти много исто­рий о том, как моло­дой послуш­ник раз десять за ночь при­хо­дит к старцу испо­ве­до­вать гре­хов­ные помыслы. В чем здесь суть? Тут дело не в том, чтобы фор­мально о них рас­ска­зать и полу­чить про­ще­ние, а в том, что чело­век при­зы­вает Бога в помощ­ники в своей борьбе с иску­ше­ни­ями. Это древ­няя цер­ков­ная прак­тика.

“Иди и больше не греши”^

Но ведь в древ­ней Церкви наряду со школой откро­ве­ния помыс­лов и полной еже­ми­нут­ной готов­но­сти про­де­мон­стри­ро­вать духов­нику работу соб­ствен­ной сове­сти, суще­ство­вала еще совер­шенно иная аске­ти­че­ская школа, когда подвиж­ники ухо­дили в пустыню, они уеди­ня­лись, моли­лись и кая­лись в оди­но­че­стве, иногда не один год, прежде чем Гос­подь посы­лал им духов­ника, чтобы они могли испо­ве­до­ваться. Мария Еги­пет­ская ждала этого без малого пять­де­сят лет. Хотя само пока­я­ние, потряс­шее все ее суще­ство, совер­ши­лось в самом начале ее обра­ще­ния к Богу. Воз­можно, нужно именно такое духов­ное потря­се­ние, чтобы чело­век увидел себя и свою жизнь в истин­ном свете?

– Ну, исто­рия с Марией Еги­пет­ской – совер­шенно особый случай посе­ще­ния Божия, чрез­вы­чай­ного пока­я­ния и полу­чен­ных от Бога чрез­вы­чай­ных даров. И было бы , по мень­шей мере, стран­ным пытаться копи­ро­вать этот экс­тра­ор­ди­нар­ный опыт. Равно как и опыт откро­ве­ния помыс­лов – для этого нужно жить в мона­стыре, да еще чтобы там был такой старец, кото­рого можно по десять раз на ночь будить. Поэтому не будем брать эти край­ние случаи. Будем лишь пом­нить о том, что в нашей тра­ди­ции были явлены такие при­меры, откры­ва­ю­щие нам, что пока­я­ние дей­стви­тельно должно быть потря­се­нием, чтобы у чело­века откры­лось виде­ние того, что на самом деле есть Истина, и в ее свете он увидел, насколько же на самом деле он гре­хо­вен, и пока­я­ние для него стало не какой-то мутор­ной внеш­ней зада­чей, а дей­стви­тельно содер­жа­нием всей его жизни. Пере­жив такое потря­се­ние, чело­век настолько остро пони­мает, до какой сте­пени его внут­рен­нее состо­я­ние не соот­вет­ствует тому, чего от него ждет Бог, что посто­ян­ные слезы подвиж­ни­ков, о кото­рых пишут в пате­ри­ках, уже не пока­жутся ему какой-то экзаль­та­цией.

Но, к несча­стью, мы порой так кари­ка­ту­ри­зи­руем свою духов­ную жизнь, что поход в цер­ковь начи­нает напо­ми­нать посе­ще­ние какого-то “супер­мар­кета духов­ных услуг”, в кото­ром рас­пла­чи­ва­ются не день­гами, а тем, что как бы заклю­чают с Богом некий дого­вор: “Я буду поститься, молиться, ходить по вос­кре­се­ниям в цер­ковь и выста­и­вать все эти длин­ные службы, в духоте, среди каких-то этих стран­ных людей, но за это я, напри­мер, получу воз­мож­ность “сбра­сы­вать” с себя на испо­веди свои грешки”.

Дей­стви­тельно, посмот­рите на ситу­а­цию гла­зами внеш­них людей. Как удобно! Греш­ник, в общем-то, чело­век без­нрав­ствен­ный, веду­щий дале­кий от соблю­де­ния мораль­ных норм образ жизни, раз в месяц сходит на испо­ведь – и его совесть чиста: пришел в “супер­мар­кет рели­ги­оз­ных услуг”, полу­чил отпу­ще­ние грехов, и хорошо. А в это время какой-нибудь несчаст­ный интел­ли­гент, дале­кий от Церкви, но совест­ли­вый и вдум­чи­вый, муча­ется, стра­дает от созна­ния своих грехов, а на испо­ведь не идет, потому что ему как-то стыдно: как же так, грешил-грешил, а потом накрыли тебя епи­тра­хи­лью – и все?!

А когда такой чело­век все же при­хо­дит в храм со своей болью, бывает, свя­щен­ник выслу­шает его, с минуту пого­во­рит, накроет епи­тра­хи­лью – и все, сво­бо­ден. “Бог про­стит!” А чело­век, выйдя из церкви, недо­уме­вает: “Как же так? Я теперь, вроде, пра­вед­ник, но у меня в душе ничего не про­изо­шло”. То есть, он не обрел глав­ного – пока­я­ния как состо­я­ния.

– Но суще­ствует еще одна кате­го­рия людей – они вни­ма­тельно читают Еван­ге­лие и как-то соот­но­сят его с соб­ствен­ной жизнью. И про­чи­тав, напри­мер, что Спа­си­тель, отпус­кая жен­щину, взятую в пре­лю­бо­де­я­нии, сказал: “Иди и больше не греши”, – такой чело­век “зави­сает”, как ком­пью­тер: как же так, думает он, я регу­лярно хожу на испо­ведь, но, едва отойдя от аналоя, уже умуд­ря­юсь нагре­шить – либо воз­му­щусь, что на ногу кто-то насту­пит, либо кого-то осужу. Как же это все сов­ме­стить?

– Многие свя­щен­ники, когда к ним на испо­ведь при­хо­дит чело­век, живу­щий в блуде, спра­ши­вают его: “А менять образ ты жизни соби­ра­ешься?” – и если слышат: “Нет”, – просто отка­зы­ва­ются читать раз­ре­ши­тель­ную молитву. А если нет этой внут­рен­ней уста­новки на пре­одо­ле­ние греха, если есть неко­то­рое двое­ду­шие – “пока­юсь и буду гре­шить и дальше” – дерзну пред­по­ло­жить, что такая испо­ведь в пока­я­ние не вме­ня­ется и ста­но­вится для этого чело­века осуж­де­нием. Это глум­ле­ние над Таин­ством.

Другое дело, когда мы повто­ряем грех не потому, что хотим его совер­шать, а потому что слабы: хотим любить ближ­него своего, но не можем. Да мы и сами себя-то не любим, и Бога не любим… Это наша неспо­соб­ность быть теми, кем мы должны быть. У кого-то она может вызы­вать уныние. Но уныния быть не должно. Мы должны упо­вать на помощь Божию. И про­дол­жать каяться и про­сить помощи. Хоть каждый день. Это нор­маль­ная ситу­а­ция. Так же как нор­мально попро­сить про­ще­ния, когда мы “сры­ва­емся” в семье или на работе. Про­гресс здесь хотя бы в том, что мы видим наше несо­вер­шен­ство.

Правда, здесь налицо оче­ред­ной пара­докс – мы при­хо­дим в Цер­ковь, чтобы стать лучше, но всякий нор­маль­ный хри­сти­а­нин гово­рит: “Я ста­нов­люсь хуже”. На самом деле чело­век не ста­но­вится хуже, он просто начи­нает глубже видеть свои грехи.

Не пока­ешься – не спа­сешься…^

За послед­ние месяцы было много дис­кус­сий по поводу фильма Павла Лун­гина “Остров”. В част­но­сти, спо­рили о том, может ли ощу­ще­ние соб­ствен­ной вины – не гре­хов­но­сти как болезни, как повре­жден­но­сти всего чело­ве­че­ского есте­ства, а кон­крет­ной вины, греха, кото­рый чело­век много раз испо­ве­до­вал, стать столь мощным сти­му­лом в духов­ной жизни? Или правы те, кто видят в этом лишь мало­ве­рие и утвер­ждают: поис­по­ве­до­вался – все! ты чист – tabula rasa! Ты должен рас­пра­вить плечи и идти в свет­лое буду­щее, а не зани­маться каким-то дурац­ким само­ко­па­нием?

– Как ни странно, можно при­ми­рить эти две край­ние точки зрения. Просто нужно раз­ли­чать пока­я­ние и плоды пока­ян­ного труда. Вспом­ним, что в Церкви с древ­них времен суще­ствует пока­ян­ная прак­тика, кото­рая назы­ва­ется епи­ти­мьей. То есть, зная, насколько повре­жден­ной ока­зы­ва­ется наша совесть в резуль­тате греха, Цер­ковь уста­но­вила опре­де­лен­ные пери­оды пока­ян­ных трудов. В древ­ней Церкви чело­век для этого на десятки лет лишался цер­ков­ного обще­ния и стоял в храме вместе с теми, кто лишь гото­вился при­нять Таин­ство Кре­ще­ния. Каза­лось бы, зачем? Ведь он испо­ве­дал свой грех и уже прощен? Но Цер­ковь гово­рит, что есть грехи, кото­рые остав­ляют на нашей душе страш­ные отме­тины, и тре­бу­ются годы серьез­ных пока­ян­ных упраж­не­ний, чтобы с помо­щью Божией эти раны зале­чить. И исто­рия отца Ана­то­лия из “Ост­рова” в этом смысле пере­кли­ка­ется с житием Марии Еги­пет­ской. Она тоже шла в пустыню каяться, а пришла к свя­то­сти. И мы при­званы к тому же.

Оче­ред­ной пара­докс: каза­лось бы, что может быть цинич­нее фор­мулы “не согре­шишь – не пока­ешься”? Но в случае со свя­тыми так и полу­ча­ется – грех дей­стви­тельно при­во­дит ко спа­се­нию. Однако это вовсе не значит, что мы должны кри­чать: “Да здрав­ствует грех!” и радо­ваться тому, что люди грешат, потому что в резуль­тате они смогут спа­стись. Просто Бог, по бла­го­сти Своей, даже людей согре­шив­ших и зача­стую довольно гнус­ных воз­вра­щает к Своему образу. Тот же отец Ана­то­лий до своего появ­ле­ния на ост­рове – довольно непри­ят­ный пер­со­наж: трус­ли­вый, гадкий чело­ве­чишка, мелкая душонка, предал своего това­рища, предал самого себя, свои прин­ципы, предал Родину. И именно такого ничтож­ного чело­века, суще­ство­ва­ние кото­рого, каза­лось бы, бес­смыс­ленно, Бог при­ни­мает в Свои объ­я­тия и дарует ему свя­тость как резуль­тат его пока­я­ния.

И здесь мы вновь воз­вра­ща­емся к тому, почему так важно пока­я­ние – как состо­я­ние, как посто­ян­ный настрой, как стер­жень суще­ство­ва­ния хри­сти­а­нина. Потому что только в этом состо­я­нии можно стя­жать свя­тость. Только в этом состо­я­нии можно при­бли­зиться к Богу. Не потому, что Богу при­ятно видеть изви­ва­ю­щу­юся от страха и пла­чу­щую перед ним тварь, а потому что чело­век пони­мает истин­ное состо­я­ние дел. Когда в начале своей жизни в Церкви я читал, как какой-нибудь вели­кий святой старец перед смер­тью гово­рит: ”Братия, верьте, я греш­ней­ший среди всех людей”, – мне это каза­лось каким-то духов­ным кокет­ством. Я думал: ну как же так? неужели этот святой чело­век не пони­мает, что он свят, что он пра­вед­ник? что он уже всего достиг? Ан нет, свя­тость дей­стви­тельно может соче­таться с ощу­ще­нием своей глу­бо­кой гре­хов­но­сти. Потому что свя­тость, ока­зы­ва­ется, это не что-то, что мне при­над­ле­жит, не мое есте­ствен­ное состо­я­ние, а то, что мне даро­вано Богом.

С точки зрения мир­ской логики, чело­век, кото­рый внут­ренне достиг такого состо­я­ния – пра­вед­ник, он не должен уже ничем иску­шаться. На деле же стоит на мгно­ве­ние в это пове­рить и рас­сла­биться, как сле­дует порой чудо­вищ­ное паде­ние, чело­век попа­дает в какие-то жуткие исто­рии, совер­шает страш­ные грехи – и при­ме­ров тому можно немало найти в житиях древ­них подвиж­ни­ков. Но если после таких испы­та­ний чело­век нахо­дил в себе силы вер­нуться к пока­я­нию, он зача­стую не только полу­чал про­ще­ние, но и снова стяжал свя­тость.

О чем это гово­рит? О том, что чело­век гре­хо­вен, и стоит забыть, что свя­тость – не резуль­тат его усилий, а резуль­тат помощи Божией, любой пра­вед­ник в одно мгно­ве­ние может стать греш­ни­ком, и все его труды пойдут прахом. Поэтому уста­новка на осо­зна­ние своей гре­хов­но­сти явля­ется тем фун­да­мен­том, от кото­рого нико­гда нельзя отка­зы­ваться.

Почему сове­сти не нужна ане­сте­зия^

Но когда чело­век делает свои первые шаги в Церкви и читает, скажем, старца Силу­ана – про его плач о грехах и посто­ян­ную память о геенн­ском огне – во всем этом для него зача­стую есть что-то искус­ствен­ное. Он просто не пони­мает, как можно жить с такой уста­нов­кой. Ведь хри­сти­ан­ство – это радость. Вот и Сера­фим Саров­ский гово­рил: “Всегда радуй­тесь!” Почему же тогда во всех книж­ках пишут, что надо с утра до вечера пла­кать, посы­пать главу пеплом и вся­че­ски истя­зать себя за то, что я такой нехо­ро­ший? Как это сов­ме­стить – огнь геенн­ский и пас­халь­ную радость, кото­рая должна про­пи­ты­вать всю хри­сти­ан­скую жизнь? Когда на чело­века обру­ши­ва­ется такое коли­че­ство пара­док­саль­ной и, на первый взгляд, абсурд­ной инфор­ма­ции, он теря­ется и ощу­щает себя пол­но­стью дез­ори­ен­ти­ро­ван­ным. Как ему во всем этом разо­браться?

– На самом деле, все Таин­ства в конеч­ном итоге понятны только в свете пас­халь­ного опыта. Здесь невоз­можна версия, как вы в вашем жур­нале это назы­ва­ете, “пра­во­сла­вие-лайт”, – что-то сред­нее между пас­халь­ной радо­стью и нашей гре­хов­но­стью. И только в свете радо­сти о вос­крес­шем Христе и Цар­стве Небес­ном мы глубже осо­знаем свою гре­хов­ность, но не как нечто без­на­деж­ное, ибо во Христе Вос­крес­шем все воз­можно – в том числе и пре­одо­ле­ние нашей гре­хов­но­сти. Это радость о нас самих, совос­кре­шен­ных и совос­кре­ша­е­мых со Хри­стом.

Поэтому плач святых о своей гре­хов­но­сти – не выдумка и не экзаль­та­ция. Это резуль­тат здра­вого сопо­став­ле­ния того, чем мы должны быть и чем фак­ти­че­ски явля­емся. И когда в храме мы поем: “Виде­хом Свет истин­ный, при­я­хом Духа Небес­ного”, – мы воз­вра­ща­емся в ту жизнь, в ту реаль­ность, для кото­рой мы созданы. Но нам еще пред­стоит длин­ный путь, и на этом пути мы наде­емся на помощь Божию.

Поэтому мы посто­янно ходим в цер­ковь, гово­рим о своих грехах и, если не с плачем, то, по край­ней мере, с горь­ким вздо­хом осо­знаем свое несо­вер­шен­ство.

Омар Хайам писал: “Мы источ­ник весе­лья и скорби рудник, мы вме­сти­лище скверны и чистый родник…” Это осо­зна­ние одно­вре­мен­ной нрав­ствен­ной высоты и низо­сти чело­века при­сут­ствует и в нехри­сти­ан­ской тра­ди­ции. Оно в боль­шей или мень­шей мере есте­ственно для любого чело­века. Чего же мы хотим? Убрать голос сове­сти и жить, словно его не суще­ствует? Но от него не уйти. Может быть, наше совре­мен­ное обще­ство с помо­щью пси­хо­те­ра­пев­тов, масс-медиа и улуч­ше­ния соци­аль­ных усло­вий и поз­во­ляет чело­веку чув­ство­вать себя довольно уютно. Но я думаю, что это, в неко­то­ром смысле, нар­ко­тик, ане­сте­зия чело­ве­че­ской сове­сти и здра­вого смысла. Можно, навер­ное, дове­сти чело­века до состо­я­ния, когда он всем дово­лен – собой, своим окру­же­нием, своей рабо­той, и не желает думать о том, что суще­ствуют про­блемы, суще­ствует смерть, нако­нец.

И дело вовсе не в том, что нам, пра­во­слав­ным, милее невзгоды. Просто окру­жа­ю­щие нас про­блемы часто тре­буют серьез­ных раз­ду­мий и застав­ляют ста­вить пре­дель­ные вопросы. Именно они не дают нам уто­нуть в сонном уюте нашей повсе­днев­но­сти.

автор: Марина Бори­сова

журнал «Фома»

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки