Чтобы любить Бога, нужно быть беззащитным

Из запи­сок пре­по­доб­ного Силу­ана Афон­ского

“И один из них, закон­ник, иску­шая Его, спро­сил, говоря: Учи­тель! Какая наи­боль­шая запо­ведь в законе? Иисус сказал ему: воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим и всею душею твоею и всем разу­ме­нием твоим: сия есть первая и наи­боль­шая запо­ведь; вторая же подоб­ная ей: воз­люби ближ­него твоего как самого себя; на сих двух запо­ве­дях утвер­жда­ется весь закон и про­роки” (Мф.22:35–40).
Итак, любить Бога мы должны прежде всего. Но как отве­тить самому себе на вопрос: люблю ли я Гос­пода? По каким при­зна­кам, по каким своим ощу­ще­ниям или пере­жи­ва­ниям может и должен чело­век понять: да, я Его люблю. И напро­тив: какие наши черты, какие про­яв­ле­ния нашей внут­рен­ней жизни гово­рят об отсут­ствии либо о край­ней сла­бо­сти любви к Богу?
На непро­стые (как всегда!) вопросы отве­чает глав­ный редак­тор жур­нала Сара­тов­ской мит­ро­по­лии «Пра­во­сла­вие и совре­мен­ность» игумен Нек­та­рий (Моро­зов).

***

— Отец Нек­та­рий, мне, как, думаю, и многим другим не так уж сложно отве­тить на вопрос, что значит любить чело­века. Если я скучаю в раз­луке с чело­ве­ком, хочу его уви­деть, раду­юсь, когда вижу нако­нец, и если эта моя радость бес­ко­рыстна — то есть ника­ких мате­ри­аль­ных благ, ника­кой прак­ти­че­ской помощи я от этого чело­века не жду, мне нужна не помощь, а он сам — значит, я люблю его. Но как это к Богу при­ме­нить?

— Прежде всего — хорошо, когда этот вопрос в прин­ципе воз­ни­кает у сего­дняш­него хри­сти­а­нина. Мне, как, пола­гаю, и любому дру­гому свя­щен­нику, очень часто при­хо­дится стал­ки­ваться с людьми, кото­рые на вопрос о любви к Богу отве­чают сходу, не заду­мы­ва­ясь и одно­значно утвер­ди­тельно: «Да, конечно, люблю!». Но не могут при том отве­тить на второй вопрос: а что такое любовь к Богу? В лучшем случае чело­век гово­рит: «Ну это же есте­ственно — любить Бога, вот я Его и люблю». И дальше этого дело не идет.

И сразу вспо­ми­на­ется диалог вала­ам­ского старца с офи­це­рами из Петер­бурга, при­е­хав­шими в мона­стырь. Они стали его уве­рять, что очень любят Христа. И старец сказал: «Насколько же вы бла­женны. Я оста­вил мир, уда­лился сюда и в стро­жай­шем уеди­не­нии под­ви­за­юсь здесь всю жизнь для того, чтобы хотя бы немного при­бли­зиться к любви к Богу. А вы живете в шуме боль­шого света, среди всех воз­мож­ных соблаз­нов, впа­да­ете во все грехи, в кото­рые только можно впасть, и вам уда­ется при этом любить Бога. Какие вы счаст­ли­вые люди!». И тогда они заду­ма­лись…

В Вашем утвер­жде­нии — знаю, что значит любить чело­века, а вот что значит любить Бога, не знаю — заклю­ча­ется неко­то­рое про­ти­во­ре­чие. Ведь всё то, что Вы ска­зали о любви к чело­веку, отно­сится и к любви к Богу. Вы гово­рите, что Вам дорого обще­ние с чело­ве­ком, Вы ску­ча­ете, когда его долго не видите, Вы раду­е­тесь, когда его видите; помимо этого, Вы навер­няка ста­ра­е­тесь сде­лать этому чело­веку что-то при­ят­ное, помочь ему, поза­бо­титься о нем. Зная этого чело­века — а ведь невоз­можно чело­века любить и при том не знать — Вы уга­ды­ва­ете его жела­ния, пони­ма­ете, что именно доста­вит ему сейчас радость, и дела­ете именно это. Всё то же самое можно ска­зать и о любви чело­века к Богу. Про­блема в том, что чело­век для нас кон­кре­тен: вот он, здесь, его можно потро­гать руками, с ним непо­сред­ственно свя­заны наши эмоции, наши реак­ции. А вот любовь к Богу у многих людей носит некий абстракт­ный харак­тер. И потому людям кажется, что ничего кон­крет­ного здесь не ска­жешь: вот, люблю, и всё. А между тем Гос­подь в Еван­ге­лии очень кон­кретно отве­чает на вопрос, в чем про­яв­ля­ется любовь чело­века к Нему: если любите Меня, соблю­дите Мои запо­веди (Ин.14:15). Вот оно, сви­де­тель­ство любви чело­века к Богу. Чело­век, кото­рый помнит и испол­няет запо­веди Божии, любит Бога и своими делами это дока­зы­вает. Чело­век, кото­рый их не испол­няет, что бы он о себе ни гово­рил, любви ко Христу не имеет. Потому что как вера, если не имеет дел, мертва сама по себе (Иак.2:17), точно так же мертва без дел любовь. Она живет в делах.

— Это ведь и дела любви к людям тоже?

— Говоря о Страш­ном суде, Спа­си­тель сооб­щает Своим уче­ни­кам и всем нам нечто очень важное: всё то, что мы сде­лали по отно­ше­нию к нашим ближ­ним, мы сде­лали по отно­ше­нию к Нему, и именно исходя из этого каждый из нас будет осуж­ден либо оправ­дан: так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф.25:40).

Гос­подь за наше спа­се­ние запла­тил страш­ную цену: цену Своих крест­ных стра­да­ний и смерти. Он пришел для того, чтобы нас спасти по Своей без­мер­ной любви к нам, Он постра­дал за нас, и наш отклик на Его любовь — это испол­не­ние в нашей жизни того, ради чего Он нам дал эту сво­боду и воз­мож­ность воз­рож­де­ния, вос­хож­де­ния к Нему.

— А если я не чув­ствую, не опо­знаю в себе любви к Богу как тако­вой, а запо­веди всё же ста­ра­юсь испол­нять?

— В том-то и дело, что испол­не­ние запо­ве­дей Хри­сто­вых — не только сви­де­тель­ство любви чело­века к Богу, но и путь к этой любви. Пре­по­доб­ный Амвро­сий Оптин­ский отве­чал чело­веку, кото­рый жало­вался, что любить не умеет: «Для того, чтобы научиться любить людей, делай дела любви. Ты знаешь, какие дела любви? Знаешь. Вот и делай. И спустя какое-то время твое сердце откро­ется к людям: за твой труд Гос­подь тебе даст бла­го­дать любви». То же самое — с любо­вью к Богу. Когда чело­век тру­дится, испол­няя запо­веди Хри­стовы, в его сердце зарож­да­ется и креп­нет любовь к Нему. Ведь каждая еван­гель­ская запо­ведь про­ти­во­стоит нашим стра­стям, болез­ням нашей души. Запо­веди не тяжки: иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф.11:30), — гово­рит Гос­подь. Легко, потому что есте­ственно для нас. Всё, что ска­зано в Еван­ге­лии, для чело­века есте­ственно.

— Есте­ственно? А почему же нам так трудно этому сле­до­вать?

— Потому что мы нахо­димся в про­ти­во­есте­ствен­ном состо­я­нии. Нам трудно, но в то же время в нас живет этот закон — закон, по кото­рому чело­век, создан­ный Богом, должен жить. Вернее будет ска­зать, что в нас два закона живет: закон вет­хого чело­века и закон чело­века нового, обнов­лен­ного. И поэтому мы одно­вре­менно склонны и ко злу, и к добру. И злое, и доброе при­сут­ствует в нашем сердце, в наших чув­ствах: жела­ние добра есть во мне, но чтобы сде­лать оное, того не нахожу. Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю — так писал о состо­я­нии чело­века апо­стол Павел в Посла­нии к Рим­ля­нам (Рим.7:18–19).

Почему пре­по­доб­ный авва Доро­фей пишет, что чело­век — это суще­ство, кото­рое очень сильно зави­сит от навыка? Когда чело­век при­вы­кает делать добрые дела, то есть дела любви, это ста­но­вится как бы его есте­ством. Бла­го­даря этому чело­век изме­ня­ется: в нем начи­нает побеж­дать новый чело­век. И точно так же, а может быть, и в боль­шей сте­пени чело­века изме­няет испол­не­ние запо­ве­дей Хри­сто­вых. Он изме­ня­ется, потому что про­ис­хо­дит очи­ще­ние от стра­стей, избав­ле­ние от гнета само­лю­бия, а ведь где само­лю­бие, там и тще­сла­вие, и гор­дость, и прочее.

Что мешает нам любить ближ­них? Мы любим себя, и наши инте­ресы стал­ки­ва­ются с инте­ре­сами других людей. Но, как только я ступаю на путь само­от­вер­же­ния, хотя бы частич­ного, у меня появ­ля­ется воз­мож­ность огром­ный валун само­лю­бия сдви­нуть в сто­рону, и мне откры­ва­ется мой ближ­ний, и я могу, я хочу что-то сде­лать для него. Я устра­няю пре­пят­ствия для любви к этому чело­веку, значит, у меня появ­ля­ется сво­бода — сво­бода любить. И точно так же, когда чело­век отвер­гает себя, чтобы испол­нять запо­веди Хри­стовы, когда это ста­но­вится для него навы­ком, кото­рый меняет всю его жизнь, тогда путь его рас­чи­ща­ется от пре­пят­ствий для любви к Богу. Пред­ставьте себе — Гос­подь гово­рит: сделай то-то и то-то, а я не хочу этого делать. Гос­подь гово­рит: не делай того-то, а мне хочется это сде­лать. Вот оно, пре­пят­ствие, меша­ю­щее мне любить Бога, между мною и Богом сто­я­щее. Когда я начи­наю поне­многу осво­бож­даться от этих при­вя­зан­но­стей, от этой несво­боды, у меня появ­ля­ется сво­бода Бога любить. И есте­ствен­ное, живу­щее во мне стрем­ле­ние к Богу про­буж­да­ется таким же есте­ствен­ным обра­зом. С чем это можно срав­нить? Вот, поло­жили камень на рас­те­ние, и оно под этим камнем уми­рает. Сдви­нули камень, и оно сразу начи­нает рас­прям­ляться: листочки рас­прав­ля­ются, веточки. И вот оно уже стоит, к свету тянется. Точно так же чело­ве­че­ская душа. Когда мы камень наших стра­стей, наших грехов сдви­гаем в сто­рону, когда мы из-под своих зава­лов выка­раб­ки­ва­емся, мы есте­ствен­ным обра­зом устрем­ля­емся ввысь, к Богу. В нас про­буж­да­ется чув­ство, зало­жен­ное с сотво­ре­ния нашего, — любовь к Нему. И мы убеж­да­емся, что она есте­ственна.

— Но любовь к Богу — это ведь еще и бла­го­дар­ность…

— В нашей жизни бывают тяже­лые моменты, когда нас либо бро­сили, либо поне­воле оста­вили — просто не могут ничем нам помочь — все, даже самые близ­кие люди. И мы совер­шенно оди­ноки. Но именно в такие моменты чело­век, если у него есть хоть немного веры, пони­мает: един­ствен­ный, Кто его не оста­вил и не оста­вит нико­гда, — это Гос­подь. Нет никого ближе, нет никого роднее. Нет никого, кто любит тебя больше, чем Он. Когда это пони­ма­ешь, у тебя отклик воз­ни­кает совер­шенно есте­ствен­ным обра­зом: ты бла­го­да­рен, и это тоже про­буж­де­ние изна­чально зало­жен­ной в чело­века любви к Богу.

Бла­жен­ный Авгу­стин гово­рил, что Бог сотво­рил чело­века для Себя. В этих словах заклю­ча­ется смысл сотво­ре­ния чело­века. Он сотво­рен для обще­ния с Богом. Каждое живое суще­ство суще­ствует в каком-то уста­нов­лен­ном для него порядке. Хищник живет как хищник, тра­во­яд­ное — как тра­во­яд­ное. Вот перед нами огром­ный мура­вей­ник, и в нем каждый мура­вей абсо­лютно точно знает, что ему делать. И только чело­век — какое-то непри­ка­ян­ное суще­ство. Для него нет зара­нее уста­нов­лен­ного порядка, и его жизнь посто­янно нахо­дится под угро­зой хаоса или ката­строфы. Мы видим: абсо­лют­ное боль­шин­ство людей не знают, что им делать. Люди поте­ряны, каждый лихо­ра­дочно ищет хотя бы что-то, за что он мог бы заце­питься, чтобы как-то в этой жизни реа­ли­зо­ваться. И всегда что-то про­ис­хо­дит не так, и чело­век чув­ствует себя несчаст­ным. Почему столь многие ска­ты­ва­ются в алко­го­лизм, в нар­ко­ма­нию, в игро­ма­нию, в другие страш­ные пороки? Потому что чело­век не может ничем в жизни насы­титься. Без­удерж­ное стрем­ле­ние уби­вать себя нар­ко­ти­ками, алко­го­лем гово­рит о том, что чело­век во всем этом пыта­ется найти не себя даже, а воз­мож­ность запол­нить ту бездну, кото­рая посто­янно в нем раз­вер­за­ется. Все попытки лечить алко­го­лизм или нар­ко­ма­нию носят вре­мен­ный харак­тер — физио­ло­ги­че­скую зави­си­мость можно снять, но научить чело­века жить иначе — это уже не меди­цин­ский вопрос. Если не дать той бездне, кото­рую чело­век чув­ствует в себе, насто­я­щего напол­не­ния, он вер­нется к напол­не­нию лож­ному и пагуб­ному. А если всё же не вер­нется, то пол­но­цен­ным чело­ве­ком не станет всё равно. Мы же знаем людей, кото­рые бро­сили пить или при­ни­мать нар­ко­тики, но выгля­дят несчаст­ными, угне­тен­ными, часто озлоб­лен­ными, потому что у них отняли преж­нее содер­жа­ние их жизни, а дру­гого не появи­лось. И многие из них лома­ются, теряют инте­рес к семей­ной жизни, к работе, ко всему. Потому что нет в их жизни самого глав­ного. А пока его нет, пока не чув­ствует чело­век любовь Божию к себе, он всегда оста­ется каким-то пустым. Ибо бездну, о кото­рой мы с вами гово­рим, может опять-таки, по бла­жен­ному Авгу­стину, запол­нить только бездна Боже­ствен­ной любви. И как только чело­век воз­вра­ща­ется на свое место — а его место там, где он с Богом, и всё осталь­ное в его жизни выстра­и­ва­ется долж­ным обра­зом.

— При­ни­мать Боже­ствен­ную любовь, о кото­рой Вы гово­рите, и любить Бога — одно и то же?

— Нет. Мы же очень эго­и­стичны в своем падшем состо­я­нии. В жизни мы сплошь и рядом наблю­даем ситу­а­ции, когда один чело­век любит дру­гого без­оглядно и совер­шенно без кри­тики, а другой этим поль­зу­ется. И точно так же мы при­вы­каем поль­зо­ваться любо­вью Божией. Да, мы знаем и узнаем опытно, что Гос­подь мило­стив, чело­ве­ко­лю­бив, что Он легко нас про­щает, и мы неосо­знанно начи­наем этим поль­зо­ваться, экс­плу­а­ти­ро­вать Его любовь. Не отда­вая, правда, себе отчета в том, что бла­го­дать Божия, отверг­ну­тая нами в грехе, каждый раз воз­вра­ща­ется со всё боль­шим и боль­шим трудом; что сердца наши черст­веют, и мы меня­емся совсем не в лучшую сто­рону. Чело­век упо­доб­ля­ется нера­зум­ному живот­ному: вот, не захлоп­ну­лась же мыше­ловка, значит, можно дальше сыр тас­кать. А то, что ты не можешь жить полной жизнью, то, что твоя жизнь — это не жизнь, а какое-то про­зя­ба­ние, это уже не так важно. Глав­ное, что ты жив-здоров. Но полной жизнью чело­век живет лишь тогда, когда он испол­няет еван­гель­ские запо­веди, кото­рые откры­вают ему путь любви к Богу.

— Грех ведь есть пре­града между нами и Богом, помеха в наших с Ним отно­ше­ниях, так? Я это очень хорошо чув­ствую именно тогда, когда ко мне при­хо­дит рас­ка­я­ние в каком-либо грехе. Почему я рас­ка­и­ва­юсь? Потому что боюсь нака­за­ния? Нет, такого страха во мне нет. Но я чув­ствую, что сама себе где-то пере­крыла кис­ло­род, сде­лала невоз­мож­ным полу­че­ние необ­хо­ди­мой мне помощи от Него.

— На самом деле страх если не нака­за­ния, то неиз­беж­ного наступ­ле­ния послед­ствий чело­веку тоже необ­хо­дим. Не зря ведь Адаму было ска­зано: в день, в кото­рый ты вку­сишь от него (от древа позна­ния добра и зла. — Ред.), смер­тью умрешь (Быт.2:17). Это не угроза, это кон­ста­та­ция, так мы гово­рим ребенку: если ты сунешь два пальца или мамину шпильку в розетку, тебя ударит током. Совер­шая грех, мы должны знать, что будут послед­ствия. Бояться этих послед­ствий для нас есте­ственно. Да, это низшая сту­пень, но хорошо, когда есть хотя бы это. В жизни это редко в чистом виде бывает: чаще в рас­ка­я­нии при­сут­ствует и страх послед­ствий, и то, о чем Вы гово­рите: ощу­ще­ние того, что я сам себе пола­гаю пре­пят­ствия для нор­маль­ной, пол­но­цен­ной, под­лин­ной жизни, сам нару­шаю гар­мо­нию, кото­рая так мне нужна.

Преподобный Силуан Афонский
пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский

Но, помимо этого, есть ведь еще и то, что мы не можем на самом деле до конца осо­знать. Для чело­века, как бы он ни был озлоб­лен, как бы ни был он злом иска­жен, всё равно есте­ственно стре­миться к благу и тво­рить благо и неесте­ственно тво­рить зло. Силуан Афон­ский гово­рил, что у чело­века, тво­ря­щего благо, меня­ется лицо, он ста­но­вится похож на Ангела. И у чело­века, кото­рый творит зло, лицо меня­ется, он упо­доб­ля­ется демону. Мы не во всем хоро­шие люди, но ощу­ще­ние блага, ощу­ще­ние того, что для нас есте­ственно, в нас при­сут­ствует, и, когда мы делаем что-то вопреки ему, мы чув­ствуем, что сло­мали, повре­дили что-то очень важное: то, что больше нас, что в основе всего лежит. И в минуты рас­ка­я­ния мы похожи на ребенка, кото­рый поло­мал что-то и не пони­мает еще, что и каким обра­зом он поло­мал, пони­мает только, что оно было целое, хоро­шее, и вот оно уже никуда не годится. Что делает ребе­нок? Он бежит к папе или маме в надежде, что они это почи­нят. Правда, есть дети, кото­рые пред­по­чи­тают сло­ман­ное спря­тать. Это как раз пси­хо­ло­гия Адама, пря­чу­ще­гося от Бога между дере­вьями рая (Быт.3:8). Но нам, если мы что-то сло­мали, лучше упо­до­биться ребенку, бегу­щему со сло­ман­ной вещью к роди­те­лям. Рас­ка­и­ва­ясь в соде­ян­ном, мы как бы гово­рим Богу: я сам не могу это почи­нить, помоги мне. И Гос­подь, по мило­сти Своей, помо­гает, вос­ста­нав­ли­вает раз­ру­шен­ное. Так опыт пока­я­ния спо­соб­ствует воз­го­ра­нию в сердце чело­века огонька любви к Богу.

Хри­стос рас­пялся за нас всех — и таких, и сяких, и прочих: Он нас полю­бил такими, какие мы есть. У свя­ти­теля Нико­лая Серб­ского есть такая мысль: пред­ставьте, идут по доро­гам Пале­стины злодеи, раз­бой­ники, блуд­ницы, мытари, люди с совер­шенно сожжен­ной сове­стью. Идут и вдруг видят Христа. И разом всё бро­сают и устрем­ля­ются за Ним. И как! Один на дерево лезет, другая миро поку­пает на все послед­ние, может быть, деньги и не боится подойти к Нему у всех на глазах, не думает о том, что с нею сейчас могут сде­лать (см.: Лк.7:37–50,19:1–10). Что с ними такое про­ис­хо­дит? А вот что: они видят Христа, и встре­чают Его, и встре­ча­ются их взгляды. И вдруг они в Нем видят то лучшее, что есть в них самих, что вопреки всему в них оста­лось. И про­буж­да­ются к жизни.

И когда мы в момент нашего пока­я­ния что-то подоб­ное пере­жи­ваем, то, без­условно, у нас появ­ля­ется совер­шенно личное, непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к Богу. Ведь самая страш­ная беда совре­мен­ного хри­сти­ан­ства, и вообще, самый страш­ный порок, кото­рый сводит хри­сти­ан­ство в чело­веке на нет, — это отсут­ствие ощу­ще­ния Того, что Бог — это Лич­ность, отно­ше­ния к Нему как к Лич­но­сти. Ведь вера — это не просто вера в то, что есть Бог, что будет Суд и вечная жизнь. Всё это лишь пери­фе­рия веры. А вера заклю­ча­ется в том, что Бог — это реаль­ность, что Он при­звал меня к жизни, и что нет ника­кой другой при­чины мне суще­ство­вать, кроме Его воли и Его любви. Вера пред­по­ла­гает именно личные отно­ше­ния чело­века с Богом. Только когда эти личные отно­ше­ния есть, есть всё осталь­ное. Без этого нет ничего.

— Нам свой­ственно думать о люби­мых нами людях — всё время или не всё, чаще или реже, это уж зави­сит от силы при­вя­зан­но­сти. Думать, по сути, значит пом­нить об этом чело­веке. Но как научиться думать и пом­нить о Боге?

— Конечно, чело­век должен раз­мыш­лять, ведь не зря ему дана эта уди­ви­тель­ная спо­соб­ность мыш­ле­ния. Как гово­рит пре­по­доб­ный Вар­со­но­фий Вели­кий, твой мозг, твой ум рабо­тает как жер­нова: ты можешь с утра бро­сить в них какую-то труху, и они весь день будут эту труху пере­ти­рать, а можешь всы­пать доброе зерно, и у тебя будет мука и затем хлеб. В жер­нова своего ума нужно вла­гать те зерна, кото­рые могут питать нашу душу, наше сердце и взра­щи­вать нас. Зерна в данном случае — это те мысли, кото­рые могут в нас любовь к Богу воз­греть, укре­пить, уси­лить.

Ведь как мы устро­ены? Пока мы не вспо­ми­наем о каких-то вещах, их для нас как бы нет. Мы забыли о чем-то, и этого как будто и не слу­ча­лось в нашей жизни. Вспом­нили — и оно для нас ожило. А если не только вспом­нили, а задер­жали на этом свое вни­ма­ние?.. Пример, кото­рый можно здесь при­ве­сти, — мысль о смерти: а ведь я умру, а я ведь скоро умру, а ведь это неиз­бежно, а ведь я совер­шенно не знаю, что будет потом. Минуту назад чело­век об этом не думал, но вот заду­мался, и всё для него изме­ни­лось.

И так, без­условно, должно быть и с мыслью о Боге и о том, что нас с Ним свя­зы­вает и соеди­няет. Для этого каждый должен заду­маться: откуда я взялся, почему я есть? Потому что Бог мне эту жизнь дал. Сколько в моей жизни было ситу­а­ций, когда моя жизнь могла пре­рваться?.. Но Гос­подь меня сохра­нил. Сколько было ситу­а­ций, когда я заслу­жи­вал нака­за­ния, но ника­кой каре не под­вер­гался. И сто раз был поми­ло­ван, и тысячу раз. А сколько раз в труд­ные минуты помощь при­хо­дила — такая, кото­рой даже чаять не мог. А сколько раз нечто сокро­вен­ное про­ис­хо­дило в моем сердце — то, чего кроме меня и Него никто не знает… Вспом­ним апо­стола Нафа­наила (см.: Ин.1:45–50): он при­хо­дит ко Христу, полный сомне­ний, скеп­ти­цизма: …из Наза­рета может ли быть что доброе? (46). А Гос­подь гово­рит ему: когда ты был под смо­ков­ни­цею, Я видел тебя (48). Что там было, под этой смо­ков­ни­цей? Неиз­вестно. Однако понятно, что под смо­ков­ни­цей Нафа­наил был один, наедине со своими соб­ствен­ными мыс­лями, и там про­изо­шло нечто, очень важное для него. И, услы­шав слова Христа, Нафа­наил пони­мает: здесь нахо­дится Тот, Кто был с ним вместе под смо­ков­ни­цей, Кто его знал и там, и раньше, и до его рож­де­ния — всегда. И тогда Нафа­наил гово­рит: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Изра­и­лев! (Ин.1:49). Это встреча, это вос­торг, кото­рый невоз­можно опи­сать. Были ли такие моменты в вашей жизни? Навер­ное, были. Но это всё необ­хо­димо регу­лярно вспо­ми­нать. И как царь Кощей над златом чахнет и пере­би­рает его, пере­би­рает, так и хри­сти­а­нин должен это сокро­вище, это золото регу­лярно пере­би­рать, рас­смат­ри­вать: вот что у меня есть! Но не чах­нуть над ним, конечно, а, наобо­рот, ожи­вать серд­цем, испол­няться живого чув­ства — бла­го­дар­но­сти Богу. Когда в нас есть это чув­ство, все иску­ше­ния, испы­та­ния пере­жи­ва­ются нами совер­шенно иначе. А каждое иску­ше­ние, в кото­ром мы вер­ность Христу сохра­нили, нас к Нему при­бли­жает и укреп­ляет в нас любовь к Нему.

— Творец про­яв­ля­ется в твари, и, если мы видим, чув­ствуем Его в сотво­рен­ном мире и откли­ка­емся на это, значит, мы любим Его, разве не так? Если вду­маться — почему мы любим при­роду? Почему так нуж­да­емся в обще­нии с нею, так устаем без нее? За что мы любим род­ники, реки и моря, горы, дере­вья, живот­ных? Кто-то скажет: нам это нра­вится, потому что кра­сиво. Но что значит «кра­сиво»? Где-то я читала, что невоз­мож­ность опре­де­ле­ния кра­соты есть дока­за­тель­ство бытия Божи­его. Бога ведь тоже невоз­можно опре­де­лить, объ­яс­нить, посмот­реть на Него со сто­роны нельзя — можно только встре­титься с Ним лицом к Лицу.

— «Кра­сиво» — это очень огра­ни­чен­ное опре­де­ле­ние на самом деле. Конечно, есть кра­сота окру­жа­ю­щего нас мира, кра­сота и вели­чие. Но, помимо этого, есть вещи, еще более инте­рес­ные. Смот­ришь на какую-то зве­рушку — она, может быть, и не очень кра­си­вая (назо­вем ли мы кра­си­вым ежика, напри­мер? Вряд ли), но она так при­вле­ка­тельна, так зани­мает нас, нам так инте­ресно за ней наблю­дать: она и смеш­ная, и тро­га­тель­ная. Смот­ришь, и сердце твое раду­ется, и ты пони­ма­ешь: ведь Гос­подь это суще­ство сотво­рил таким, какое оно есть… И это дей­стви­тельно чело­века к Богу при­бли­жает.

Но есть и иные пути. И пути святых были раз­ными. Иные из них смот­рели на окру­жа­ю­щий мир и в нем видели совер­шен­ство Боже­ствен­ного замысла, пре­муд­рость Божию. Напри­мер, вели­ко­му­че­ница Вар­вара именно так Бога пости­гала. Неслу­чайно ведь во многих цер­ков­ных пес­но­пе­ниях Гос­подь име­ну­ется «Изряд­но­ху­дож­ни­ком». Но были и другие святые, кото­рые, наобо­рот, уда­ля­лись от всего этого и жили, напри­мер, в Синай­ской пустыне, а там вообще взгляду нечем уте­шиться, там только голые скалы, то жара, то холод и прак­ти­че­ски ничего живого. И там их Бог учил и откры­вался им. Но это уже сле­ду­ю­щая сту­пень. Есть время, когда нам о Боге должен рас­ска­зать окру­жа­ю­щий мир, и есть время, когда даже этот мир нужно забыть, нужно пом­нить только о Нем. На первых этапах нашего ста­нов­ле­ния Бог посто­янно нас ведет с помо­щью кон­крет­ных, непо­сред­ственно пере­жи­ва­е­мых нами вещей. А дальше уже иначе всё может про­ис­хо­дить. О том же гово­рит нали­чие двух бого­сло­вий: ката­фа­ти­че­ского и апо­фа­ти­че­ского. Сна­чала чело­век как бы харак­те­ри­зует Бога, сооб­щая себе о Нем нечто необ­хо­ди­мое: что Он все­мо­гущ, что Он есть Любовь; а потом чело­век просто гово­рит, что Бог есть и ника­кими чело­ве­че­скими харак­те­ри­сти­ками опре­де­лен быть не может, и ника­кие опоры, ника­кие поня­тия и образы чело­веку уже не нужны — он к позна­нию Бога непо­сред­ственно вос­хо­дит. Но это уже иная мера.

— Однако смот­ришь на иного чело­века и видишь, что он уже ничего не может любить — ни при­роду, ни людей, ни Бога — и вряд ли спо­со­бен при­ни­мать любовь Божию к себе.

— У Вар­со­но­фия Вели­кого есть такая мысль: чем мягче ты сде­ла­ешь свое сердце, тем больше оно сможет при­нять бла­го­дати. А когда чело­век живет в бла­го­дати, когда его сердце при­ни­мает бла­го­дать, то это есть и ощу­ще­ние любви Божией, и любовь к Богу, потому что только бла­го­да­тью Бога воз­можно любить. Поэтому оже­сто­че­ние сердца — это именно то, что мешает нам любить и Бога, и ближ­него, и просто жить полной, насто­я­щей жизнью. Об оже­сто­че­нии сердца гово­рит не только то, что мы на кого-то злимся, зло­па­мят­ствуем, кому-то хотим ото­мстить, кого-то нена­ви­дим. Оже­сто­че­ние сердца — это когда мы созна­тельно своему сердцу поз­во­ляем очерст­веть, потому что якобы иначе в этой жизни нельзя, не выжи­вешь. Мир во зле лежит, люди в своем падшем состо­я­нии бывают и гру­быми, и жесто­кими, и ковар­ными. И наша реак­ция на всё это выра­жа­ется в том, что мы зача­стую всю жизнь в бой­цов­ской стойке какой-то стоим. Это можно наблю­дать посто­янно — в транс­порте, на улице… Один чело­век задел дру­гого, и этот другой сразу отве­чает так, как будто он к этому гото­вился все преды­ду­щие сутки. У него всё наго­тове! О чем это гово­рит? О том, в каком оже­сто­че­нии нахо­дится сердце. Не только по отно­ше­нию к людям — просто в оже­сто­че­нии.

— Оже­сто­че­ние — очень рас­про­стра­нен­ная болезнь, она не только в транс­порте наблю­да­ется, ею многие стра­дают, и, кстати, в Церкви тоже. Более того, боюсь, что никого из нас совер­шенно здо­ро­вым не назо­вешь. Но как с этим спра­виться?

— Очень трудно с этим спра­виться. Очень трудно, страшно решиться жить, не защи­ща­ясь, отка­заться от этой посто­ян­ной само­обо­роны. Да, агрес­сия явля­ется про­яв­ле­нием страха. Но иногда чело­век может и не быть агрес­сив­ным, а может просто бояться. Просто спря­таться, жить в своем домике, как улитка, ничего не видя, не слыша вокруг, ни в чем не участ­вуя, только спасая себя. Но такая жизнь в рако­вине тоже оже­сто­чает сердце. Сердце свое, как ни трудно, ни в коем случае нельзя оже­сто­чать. Каждый раз, когда нам хочется обо­ро­няться или просто захлоп­нуть свою дверку и никого, ничто в свой домик не впус­кать, надо вспо­ми­нать о том, что есть Гос­подь, что Он везде, в том числе между мной и этой угро­зой, мной и этим чело­ве­ком. У меня есть Сви­де­тель, Кото­рый оправ­дает меня, если меня кто-то окле­ве­щет, есть Защит­ник всей моей жизни. И когда ты Ему дове­ря­ешься, тогда тебе уже не нужно закры­ваться, и сердце твое рас­крыто и к Богу, и к людям, и уже ничто не мешает Бога любить. Нет пре­град.

Вот какое свой­ство тоже нужно чело­веку, чтоб любить Бога, — без­за­щит­ность. Ведь когда ты сам себе защита, Защит­ник тебе не нужен.

— На самом деле это очень понятно и ощу­тимо — защи­щая себя (хотя бы внут­ренне, мучи­тельно пере­жи­вая свою обиду и споря с обид­чи­ком), мы каждый раз про­ти­во­по­став­ляем себя Богу, как бы отка­зы­ва­емся от Него или демон­стри­руем к Нему недо­ве­рие.

— Конечно. При этом мы как бы гово­рим Богу: Гос­поди, я на Тебя, конечно, наде­юсь, но вот здесь — я сам. Этот наш отказ Богу, он совсем неза­метно про­ис­хо­дит, очень тонко. Почему пре­по­доб­ный Сера­фим опу­стил руки и дал напав­шим на него раз­бой­ни­кам себя иска­ле­чить? Вот по этой при­чине. Желал ли он быть иска­ле­чен­ным, желал ли, чтобы эти люди взяли грех на свою душу? Конечно же, не желал. Но он желал дру­гого — быть без­за­щит­ным ради любви к Богу.

“Душа моя, Гос­поди, занята Тобой: целый день и всю ночь я ищу Тебя. Дух Твой влечет меня искать Тебя, и память о Тебе весе­лит мой ум. Душа моя воз­лю­била Тебя и раду­ется, что Ты — мой Бог и Гос­подь, и до слез скучаю я по Тебе. И хоть в мире все кра­сиво, но ничто земное не зани­мает меня, и душа желает только Гос­пода.
Познав­шая Бога душа ничем не может удо­вле­тво­риться на земле, но всё стре­мится ко Гос­поду и кричит, как малое дитя, поте­ряв­шее мать: «Ску­чает душа моя по Тебе, и слёзно ищу Тебя»”.

бесе­до­вала Марина Бирю­кова

Журнал «Пра­во­сла­вие и совре­мен­ность» № 35 (51). Портал Сара­тов­ской и Воль­ской епар­хии

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки