Можно ли научиться любить ближнего, если не знаешь, что такое любовь?

Оглав­ле­ние


Три банк­рота

Как это ни печально при­зна­вать, но неспо­соб­ность любить явля­ется общим диа­гно­зом для всего чело­ве­че­ства. Чтобы убе­диться в этом, совсем не обя­за­тельно загля­ды­вать в душу всем и каж­дому. Даже самый поверх­ност­ный взгляд на исто­рию любого народа, да и на миро­вую исто­рию в целом, при­во­дит к неуте­ши­тель­ному выводу: люди гораздо более склонны оби­жать и мучить друг друга, чем — любить. Войны, рево­лю­ции, кро­ва­вые меж­до­усо­бицы, убий­ства, наси­лие… На этом исто­ри­че­ском фоне сам раз­го­вор о любви к ближ­нему может пока­заться воз­вы­шен­ной идеей, так и не осу­ществ­лен­ной на прак­тике.

Но не одна только исто­рия дает повод к подоб­ному пес­си­мизму. Лите­ра­тура также пред­став­ляет нам целый ряд героев, чья неспо­соб­ность любить явля­ется их глав­ной худо­же­ствен­ной харак­те­ри­сти­кой. Тут и моло­дой повеса Евге­ний Онегин, с холод­ной лег­ко­стью отверг­ший искрен­нее и чистое чув­ство про­вин­ци­аль­ной девушки, а после невесть с чего вдруг застре­лив­ший своего луч­шего друга. Тут и отваж­ный Гри­го­рий Алек­сан­дро­вич Печо­рин, с помо­щью нехит­рой, но подлой интриги похи­тив­ший несчаст­ную чер­кес­скую княжну, кото­рая надо­ела ему спустя четыре месяца и вынуж­дена была жизнью запла­тить за роман­ти­че­ские забавы ску­ча­ю­щего иска­теля при­клю­че­ний.

Но если отсут­ствие спо­соб­но­сти к любви у этих двух героев рус­ской лите­ра­туры еще можно как-то попы­таться объ­яс­нить схо­же­стью их харак­те­ров и общей наклон­но­стью к скуке, то третий пер­со­наж, кото­рого бы хоте­лось упо­мя­нуть в этой связи, напрочь выва­ли­ва­ется из подоб­ного объ­яс­не­ния. Жиз­не­ра­дост­ный про­хин­дей Остап Бендер — кипу­чий, дея­тель­ный и не склон­ный к рефлек­сии — в отно­ше­ниях с жен­щи­нами, как это ни странно, в точ­но­сти повто­ряет «подвиги» своих лите­ра­тур­ных пред­ше­ствен­ни­ков, упо­мя­ну­тых выше. Сна­чала, подобно Печо­рину (влю­бив­шему в себя Мери, а затем бро­сив­шему ее), вели­кий ком­би­на­тор позорно убе­гает от полю­бив­шей его дочери ста­рого ребус­ника, а после (как и опом­нив­шийся к концу романа Онегин) без­успешно пыта­ется напом­нить остав­лен­ной им девушке о ее былой любви.

Два самых извест­ных лите­ра­тур­ных мелан­хо­лика и весе­лый жулик ока­за­лись уди­ви­тельно похожи в своей неспо­соб­но­сти любить. В чем же тут дело? Почему столь разные типы людей в важ­ней­шей сфере своего бытия ока­зы­ва­ются так оди­на­ково и фатально несо­сто­я­тель­ными?

Рас­суж­дать об этом с раз­лич­ных точек зрения можно довольно долго. Однако если обра­титься к хри­сти­ан­ству, ответ на такой вопрос найти совсем несложно.

Как теряют любовь

В Еван­ге­лии Хри­стос ясно гово­рит, что потеря любви явля­ется прямым след­ствием укло­не­ния чело­века от испол­не­ния запо­ве­дей Божиих: по при­чине умно­же­ния без­за­ко­ния, во многих охла­деет любовь (Мф. 24:12). Очень важно понять, что само слово «без­за­ко­ние» в отно­ше­нии запо­ве­дей имеет не юри­ди­че­ский смысл по прин­ципу: ты нару­шил закон, Бог тебя за это нака­жет. Хри­сти­ан­ство гово­рит совсем о другом, духов­ном законе, кото­рый пра­виль­нее было бы сопо­ста­вить с зако­нами физики, химии, био­ло­гии и любой другой есте­ствен­ной науки. Ведь если чело­век, нару­шая законы соб­ствен­ной при­роды, попы­та­ется сесть на рас­ка­лен­ную плиту, лиз­нуть железо на морозе или выпить серной кис­лоты, то вряд ли кому-либо придет в голову назвать печаль­ные, но вполне есте­ствен­ные послед­ствия такого без­за­ко­ния — нака­за­нием Божиим. То же самое про­ис­хо­дит, когда чело­век пре­не­бре­гает духов­ными зако­нами своего бытия. В сущ­но­сти, все запо­веди Еван­ге­лия как раз и явля­ются такими зако­нами, а вовсе не какими-то фор­маль­ными и внеш­ними по отно­ше­нию к чело­веку тре­бо­ва­ни­ями. Нет, в запо­ве­дях Гос­подь лишь откры­вает нам прин­ципы здо­ро­вого суще­ство­ва­ния нашей духов­ной при­роды, некую норму чело­веч­но­сти, при соблю­де­нии кото­рой чело­век не будет вре­дить соб­ствен­ному есте­ству. Ну, в самом деле, разве вызо­вет у кого-то про­тест утвер­жде­ние о том, напри­мер, что зависть или обида нано­сят вред, и прежде всего — самому завист­нику или оби­жен­ному? Или что гнев­ли­вый чело­век сам себе уко­ра­чи­вает жизнь? Да любая, даже самая дале­кая от хри­сти­ан­ства пси­хо­ло­ги­че­ская школа без­ого­во­рочно под­твер­дит сего­дня истин­ность этих мыслей! Поэтому слова «грех» и «без­за­ко­ние» в Еван­ге­лии озна­чают нару­ше­ние прин­ци­пов нор­маль­ного чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния, кото­рое неиз­бежно влечет за собой стра­да­ние, раз­ру­ше­ние, смерть.

В общем-то, все запо­веди лишь выяв­ляют раз­лич­ные грани глав­ного при­зыва Еван­ге­лия, кото­рый, навер­ное, изве­стен любому куль­тур­ному чело­веку — любите друг друга (Ин. 34:13). Ведь на того, кого любишь, не ста­нешь гне­ваться, ему не будешь зави­до­вать, про­стишь ему любую обиду и нико­гда не ста­нешь его осуж­дать. Таким обра­зом, в запо­ве­дях изло­жены не какие-то отвле­чен­ные истины — пускай и воз­вы­шен­ные, — а прин­ципы дея­тель­ного про­яв­ле­ния той самой любви, кото­рой нам так не хва­тает в нашей жизни. Но что же про­ис­хо­дит, если чело­век нару­шает эти прин­ципы? Об этом нетрудно дога­даться по нехит­рой ана­ло­гии: а что бывает, когда чело­век нару­шает законы физики и пыта­ется раз­жечь костер посиль­нее, усердно поли­вая его водой? Ответ оче­ви­ден: огонь погас­нет. Ровно то же самое про­ис­хо­дит и с любо­вью в серд­цах тех людей, кото­рые нормой своей жизни сде­лали нару­ше­ние закона любви, то есть — грех.

И если вни­ма­тельно рас­смот­реть лите­ра­тур­ные исто­рии жизни Оне­гина, Печо­рина и Остапа Бен­дера, то при­чину их неспо­соб­но­сти к любви уви­деть совсем несложно.

Так, по словам Пуш­кина, бедный Евге­ний самые чистые и есте­ствен­ные порывы моло­до­сти потра­тил на сомни­тель­ные похож­де­ния и бес­ко­неч­ные любов­ные интрижки:

Он в первой юности своей
Был жерт­вой бурных заблуж­де­ний
И необуз­дан­ных стра­стей.

За восемь лет такой бес­по­ря­доч­ной жизни Онегин довел себя до весьма печаль­ного состо­я­ния, когда жен­щина пере­стала быть для него тайной, желан­ной целью и радост­ным откры­тием:

В кра­са­виц он уж не влюб­лялся,
А воло­чился как-нибудь;
Отка­жут — мигом уте­шался;
Изме­нят — рад был отдох­нуть.
Он их искал без упо­е­нья,
А остав­лял без сожа­ле­нья,
Чуть помня их любовь и злость.

Еще страш­нее выгля­дит внут­рен­няя жизнь Печо­рина, вернее, то, что он сам сделал с этой своей жизнью. Ведь не так уж и лице­ме­рит Гри­го­рий Алек­сан­дро­вич, когда, рису­ясь перед княж­ной Мери, про­го­ва­ри­вает свое жиз­нен­ное кредо: «Я был готов любить весь мир, — никто меня не понял: и я выучился нена­ви­деть». Здесь герой честно при­знает любовь ко всему миру — нор­маль­ным состо­я­нием здо­ро­вого, неис­пор­чен­ного чело­века. Правда, вину за утрату этого своего здо­ро­вого состо­я­ния Печо­рин пыта­ется пол­но­стью пере­ло­жить на окру­жа­ю­щих. Но путь этот тупи­ко­вый и бес­плод­ный. Ведь если мою душу иска­ле­чили другие люди, то, значит, и при­во­дить ее в поря­док должен не я, а они. Соб­ственно, именно такой вывод и делает лер­мон­тов­ский герой: «…если б все меня любили, я в себе нашел бы бес­ко­неч­ные источ­ники любви». Поста­вив спо­соб­ность к любви в зави­си­мость от нрав­ствен­но­сти окру­жа­ю­щих, «герой нашего вре­мени» пол­но­стью отсек для себя воз­мож­ность исце­ле­ния и пришел в поис­тине ужас­ное состо­я­ние, когда стра­да­ния дру­гого чело­века, да и сама жизнь его ста­но­вятся лишь заба­вой, топ­ли­вом для эмоций, хоть как-то тере­бя­щих его ледя­ное сердце: «А ведь есть необъ­ят­ное насла­жде­ние в обла­да­нии моло­дой, едва рас­пу­стив­шейся души! Она как цветок, кото­рого лучший аромат испа­ря­ется навстречу пер­вому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, поды­шав им досыта, бро­сить на дороге: авось кто-нибудь под­ни­мет! Я чув­ствую в себе эту нена­сыт­ную жад­ность, погло­ща­ю­щую все, что встре­ча­ется на пути; я смотрю на стра­да­ния и радо­сти других только в отно­ше­нии к себе, как на пищу, под­дер­жи­ва­ю­щую мои душев­ные силы. Сам я больше не спо­со­бен безум­ство­вать под вли­я­нием стра­сти; често­лю­бие у меня подав­лено обсто­я­тель­ствами, но оно про­яви­лось в другом виде, ибо често­лю­бие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удо­воль­ствие — под­чи­нять моей воле все, что меня окру­жает; воз­буж­дать к себе чув­ство любви, пре­дан­но­сти и страха — не есть ли первый при­знак и вели­чай­шее тор­же­ство власти? Быть для кого-нибудь при­чи­ною стра­да­ний и радо­стей, не имея на то ника­кого поло­жи­тель­ного права, — не самая ли это слад­кая пища нашей гор­до­сти? А что такое сча­стье? Насы­щен­ная гор­дость».

Сча­стье — как насы­щен­ная гор­дость! Бедный Печо­рин… Если бы он только знал, что гор­дость в прин­ципе нена­сы­ща­ема и нико­гда не удо­вле­тво­рится тем состо­я­нием, в кото­ром нахо­дится чело­век, сколь бы высоко он ни воз­несся! По учению Церкви, нет более страш­ного нару­ше­ния закона любви, чем гор­дость, медной стеной отде­ля­ю­щая чело­века от всего мира, от других людей и от Самого Бога. Чтобы убе­диться в истин­но­сти этого утвер­жде­ния, доста­точно просто пере­чи­тать страш­ные строки из днев­ника Печо­рина, при­ве­ден­ные выше.

Ну а неуто­ми­мый охот­ник за денеж­ными зна­ками Остап Бендер лишил себя спо­соб­но­сти к любви иным мето­дом, не менее раз­ру­ши­тель­ным, чем блуд или гор­дость. На что же этот сим­па­тич­ный лите­ра­тур­ный герой потра­тил весь пыл своей энер­гич­ной натуры, куда упо­тре­бил таланты, кото­рыми так щедро наде­лили его авторы? Об этом лучше всего сказал сам вели­кий ком­би­на­тор в пре­тен­ци­оз­ной эпи­та­фии самому себе: «Он любил и стра­дал. Любил деньги и стра­дал от их недо­статка». Вполне откро­вен­ный и точный диа­гноз. Любовь к день­гам в хри­сти­ан­ской тра­ди­ции носит назва­ние среб­ро­лю­бия. А о том, какую раз­руху про­из­во­дит среб­ро­лю­бие в душе чело­века, прямо ска­зано в одном из посла­ний апо­стола Павла: А жела­ю­щие обо­га­щаться впа­дают в иску­ше­ние и в сеть и во многие без­рас­суд­ные и вред­ные похоти, кото­рые погру­жают людей в бед­ствие и пагубу; ибо корень всех зол есть среб­ро­лю­бие, кото­рому пре­дав­шись, неко­то­рые… сами себя под­вергли многим скор­бям (1Тим 6:9–10).

В эту корот­кую цитату пол­но­стью укла­ды­ва­ется вся тра­ги­ко­ми­че­ская исто­рия не только Остапа Бен­дера, но и многих других. Исто­рия людей, кото­рые в погоне за день­гами рас­тра­тили свои мно­го­чис­лен­ные спо­соб­но­сти и энер­гию моло­до­сти, не создали семьи, не при­об­рели друзей… Ведь даже деньги, кото­рые Бендер в конце концов сумел полу­чить, не согрели его душу и не при­несли сча­стья. Потому что не может стать счаст­ли­вым тот, кто не спо­со­бен любить.

Конечно, все эти герои не более чем плод писа­тель­ской фан­та­зии. Но ведь в том и при­тя­га­тель­ность насто­я­щей лите­ра­туры, что в обра­зах вымыш­лен­ных героев она пока­зы­вает нам такие состо­я­ния чело­ве­че­ской души, на кото­рые уже вполне реально отзы­ва­ется наше сердце, наша совесть, наш жиз­нен­ный опыт. И если быть с собой до конца чест­ным, то многое из того, что лишило любви Оне­гина, Печо­рина и Остапа Бен­дера, мы в той или иной мере найдем и в своей жизни.

Как живот­ное или — как Бог?

«Нет попут­ного ветра для того, кто не знает, в какую гавань он хочет при­плыть», — когда-то сказал Мон­тень. К сожа­ле­нию, этот тезис как нельзя более уме­стен в раз­го­воре о любви в слу­чаях, когда под этим словом под­ра­зу­ме­ва­ется все что угодно: бурная страсть, физи­че­ское вле­че­ние, мимо­лет­ная сим­па­тия или просто какое-то неопре­де­лен­ное том­ле­ние в душе. Учиться любви, имея о ней столь смут­ные пред­став­ле­ния, — столь же небла­го­дар­ный труд, как раз­га­ды­вать кросс­ворд, в кото­ром отсут­ствуют не только ответы, но и вопросы.

В целом слово «любовь» ассо­ци­и­ру­ется у совре­мен­ного чело­века с некими бур­ными пере­жи­ва­ни­ями, радо­стью или сле­зами, тре­пе­том и зами­ра­нием сердца, одним словом — с силь­ным эмо­ци­о­наль­ным вол­не­нием. И дей­стви­тельно, тот, кто хоть одна­жды был влюб­лен, знает это состо­я­ние, когда в люби­мом чело­веке вдруг сосре­до­та­чи­ва­ется весь смысл твоего суще­ство­ва­ния. Но куда же дева­ется это вол­не­ние стра­стей спустя неко­то­рое, иногда совсем непро­дол­жи­тель­ное время? Почему так часто со скан­да­лом делят иму­ще­ство муж и жена, кото­рые еще совсем недавно жить не могли друг без друга?

Жизнь очень слож­ная штука, но все же, навер­ное, не послед­нюю роль в таких разо­ча­ро­ва­ниях и семей­ных драмах играет как раз непра­виль­ное пони­ма­ние людьми важ­ней­шего вопроса: что такое любовь? Ведь если пони­мать любовь как эмоцию, то неиз­бежно при­дется при­знать, что, подобно всем прочим чув­ствам, она очень измен­чива, неустой­чива и зави­сима от мно­же­ства внеш­них и внут­рен­них фак­то­ров нашей жизни. Не выспался — и уже не до чувств. Переел — снова не до них. Пас­мур­ная погода за окном, боль­ной зуб, слу­чайно ска­зан­ное слово, косой взгляд, паде­ние уровня сахара в крови — все эти вещи, как и вели­кое мно­же­ство других, здесь не назван­ных, посто­янно влияют на наши чув­ства. И если ста­вить свою любовь к ближ­нему в зави­си­мость от мно­го­об­раз­ных обсто­я­тельств жизни, то сохра­нить такую любовь-эмоцию ока­жется неве­ро­ятно труд­ной зада­чей.

К тому же эта любовь обла­дает одной не очень сим­па­тич­ной харак­те­ри­сти­кой: нам свой­ственно испы­ты­вать ее либо к тем, с кем хорошо нам, либо к тем, кому хорошо с нами. Но стоит даже при­ят­ному нам чело­веку выра­зить хотя бы легкое недо­воль­ство в наш адрес, как сразу же вместо любви к нему в душе вспы­хи­вают совсем другие эмоции. А уж если мы узнаем, будто этот чело­век сделал нам какую-нибудь откро­вен­ную гадость — тут уж только дер­жись! Тогда начи­на­ется такая «любовь», кото­рая для несчаст­ной бес­при­дан­ницы Ларисы Огу­да­ло­вой закан­чи­ва­ется при­го­во­ром: «Так не доста­вайся ж ты никому!» и пулей в сердце, для пылкой Кармен — ножом в груди, а для Дез­де­моны — смер­тью от рук рев­ни­вого мужа. В общем, с люби­мыми, кото­рые вместо удо­воль­ствия начали достав­лять неудоб­ства, очень часто все про­ис­хо­дит по схеме извест­ной фольк­лор­ной исто­рии, когда некий хозяин любил свою собаку лишь до тех пор, пока она не съела у него кусок мяса. Можно было бы, конечно, спи­сать все эти печаль­ные собы­тия на бурную фан­та­зию дра­ма­тур­гов, да вот беда — реаль­ные уго­лов­ные хро­ники всех газет мира во все вре­мена пере­пол­нены подоб­ными тра­ге­ди­ями.

Именно такую любовь, све­ден­ную к эмоции, Хри­стос реши­тельно отвер­гает, говоря уче­ни­кам: …если вы будете любить любя­щих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? (Мф 5:46).

Любовь-эмоция почти не отли­ча­ется от инстинк­тов живот­ного. Поэтому нормой чело­ве­че­ской любви Хри­стос объ­яв­ляет нечто неиз­ме­римо более высо­кое и тре­бу­ю­щее от людей суще­ствен­ного воле­вого и нрав­ствен­ного усилия: Вы слы­шали, что ска­зано: люби ближ­него твоего и нена­видь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, бла­го­слов­ляйте про­кли­на­ю­щих вас, бла­го­тво­рите нена­ви­дя­щим вас и моли­тесь за оби­жа­ю­щих вас и гоня­щих вас, да будете сынами Отца вашего Небес­ного, ибо Он пове­ле­вает солнцу Своему вос­хо­дить над злыми и доб­рыми и посы­лает дождь на пра­вед­ных и непра­вед­ных (Мф. 5:43–45).

Но любить своего врага, руко­вод­ству­ясь эмо­ци­ями и чув­ствами, уже не полу­чится, поскольку чув­ства эти будут прямо про­ти­во­по­лож­ными любви. И здесь кро­ется одно из глав­ных отли­чий любви хри­сти­ан­ской от всех прочих ее пони­ма­ний и трак­то­вок: еван­гель­ская любовь обя­за­тельно пред­по­ла­гает жерт­вен­ность. А жерт­вой в данном случае должен стать отказ от таких есте­ствен­ных чело­ве­че­ских чувств, как непри­язнь и отвра­ще­ние, кото­рые мы обычно испы­ты­ваем к своим врагам. Заня­тие это нелег­кое и даже болез­нен­ное, но ведь и цель его без­мерно высока: упо­до­биться в любви уже не живот­ному, но — Богу.

«Про­блема рас­ши­рен­ного эго­изма»

Ну вот, похоже, и най­дены нужные слова: любовь — как жерт­вен­ность, спо­соб­ность к само­от­даче. Каза­лось бы, вот оно — хри­сти­ан­ское пони­ма­ние любви! Но и тут нас под­сте­ре­гают скры­тые опас­но­сти. Ока­зы­ва­ется, жерт­вен­ность вполне воз­можна и при отсут­ствии любви к ближ­нему. Не зря ведь апо­стол Павел предо­сте­ре­гает хри­стиан от подоб­ного пере­коса в вос­при­я­тии Еван­ге­лия: если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожже­ние, а любви не имею, нет мне в том ника­кой пользы (1Кор.13:3).

Воз­ни­кает зако­но­мер­ный вопрос: а что же, соб­ственно, может стать для меня при­чи­ной само­по­жерт­во­ва­ния, если не моя любовь к ближ­нему? Ответ на это — тема для отдель­ного боль­шого раз­го­вора, поэтому огра­ни­чимся здесь лишь одним его аспек­том, кото­рый можно было бы условно назвать «про­бле­мой рас­ши­рен­ного эго­изма».

Дело в том, что, вкла­ды­ва­ясь в объект своей любви, отда­вая ему силы, время, жерт­вуя ради него какими-то удо­воль­стви­ями, чело­век поти­хоньку начи­нает любить в нем именно этот свой вклад, а точнее — себя самого в люби­мом. В итоге полу­ча­ется такая вот рас­ши­рен­ная любовь к себе, пусть даже в нее будут вклю­чены мой муж или моя жена, мои дети, моя собака. Но в центре подоб­ного отно­ше­ния всегда будет этот зло­счаст­ный общий зна­ме­на­тель — «мое». Такая любовь может пре­вра­титься в гор­дость, отде­ля­ю­щую нас и наших люби­мых от осталь­ного мира и уни­чи­жа­ю­щую все, что нахо­дится за этой гра­ни­цей.

Убе­ди­тель­ный пример такого рас­ши­рен­ного эго­изма, при­ни­ма­е­мого за любовь, можно уви­деть в зна­ме­ни­той сказке фран­цуз­ского писа­теля Экзю­пери, когда Малень­кий принц объ­яс­нял ничей­ным розам, в чем их отли­чие от его люби­мого цветка: «Вы ничуть не похожи на мою розу. Вы еще ничто… Вы кра­си­вые, но пустые. Ради вас не захо­чется уме­реть. Конечно, слу­чай­ный про­хо­жий, погля­дев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поли­вал каждый день. Ее, а не вас накры­вал стек­лян­ным кол­па­ком. Ее заго­ра­жи­вал ширмой, обе­ре­гая от ветра… Я слушал, как она жало­ва­лась и как хва­стала, я при­слу­ши­вался к ней, даже когда она умол­кала. Она — моя».

Логика Малень­кого принца здесь пре­дельно ясна: чем больше самого себя вкла­ды­ва­ешь в то, что любишь, тем больше осно­ва­ний счи­тать это своим. А все осталь­ное можно спо­койно счи­тать «ничем», поскольку оно ведь еще ничье. Неуди­ви­тельно, что бедные розы сму­ти­лись, услы­шав эту декла­ра­цию любви-соб­ствен­но­сти. Конечно, Малень­кий принц — уди­ви­тельно свет­лый и добрый герой, пожа­луй, даже один из самых свет­лых во всей миро­вой лите­ра­туре. Но в данном случае его пони­ма­ние любви, к сожа­ле­нию, не очень сильно отли­ча­ется от жиз­нен­ной фило­со­фии гене­раль­ского ден­щика — пер­со­нажа одного из очер­ков Н. Лес­кова. Этот денщик делил все чело­ве­че­ство на две нерав­ные части: к одной он отно­сил себя и своего барина, к другой — всю прочую «сво­лочь». Подоб­ным обра­зом и любовь-соб­ствен­ность застав­ляет чело­века авто­ма­ти­че­ски делить весь мир на «мы» и «они». И тогда, чем бы он ни жерт­во­вал во имя подоб­ной любви, эта жертва неиз­бежно будет при­не­сена им лишь себе самому.

Хри­сти­ан­ство пред­по­ла­гает совер­шенно иной прин­цип отно­ше­ния к окру­жа­ю­щим, когда осно­ва­нием для любви к ближ­нему явля­ется вовсе не наша соб­ствен­ная мера жерт­вен­но­сти по отно­ше­нию к нему, а без­мер­ность жертвы Христа за все чело­ве­че­ство. Чтобы эта мысль стала более понят­ной, можно рас­смот­реть ее на при­мере отно­ше­ния героя сказки Экзю­пери к чужим розам. Малень­кий принц по-детски наивно опре­де­лил их как «ничто», поста­вив ничьим цветам в упрек тот факт, что ради них еще никто ничем не пожерт­во­вал[*]. Но хри­сти­ане знают, что Хри­стос постра­дал за каж­дого чело­века, а сле­до­ва­тельно: каждый из людей — Его, потому что для Бога нет бес­при­зор­ных цветов. Хри­сти­ане при­званы в каждом чело­веке видеть Христа и почи­тать в любом слу­чай­ном встреч­ном образ Божий. При таком миро­воз­зре­нии раз­де­ле­ние людей на своих и чужих по какому-либо при­знаку ста­но­вится попро­сту невоз­мож­ным. Вот как пишет об этой «нераз­бор­чи­во­сти» хри­сти­ан­ской любви свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «И сле­пому, и про­ка­жен­ному, и повре­жден­ному рас­суд­ком, и груд­ному мла­денцу, и уго­лов­ному пре­ступ­нику, и языч­нику окажи почте­ние как образу Божию. Что тебе до их немо­щей и недо­стат­ков! Наблю­дай за собою, чтобы тебе не иметь недо­статка в любви».

Любовь — не эмоция

На рас­стро­ен­ном рояле даже самый выда­ю­щийся испол­ни­тель всех времен и наро­дов не сможет толком сыг­рать и баналь­ного «Чижика-пыжика». Все его мастер­ство, весь обшир­ный репер­туар, экс­прес­сия и выра­зи­тель­ность игры ока­жутся бес­по­лез­ными, если инстру­мент не будет долж­ным обра­зом настроен. То же самое вполне спра­вед­ливо и в отно­ше­нии чело­ве­че­ской души: она тоже нуж­да­ется в пра­виль­ной настройке, без кото­рой все наши мысли, слова и дей­ствия могут ока­заться фаль­ши­выми.

Хри­сти­ан­ская любовь к ближ­нему — это не чув­ство, и даже не дей­ствие, а именно такая настройка, а вернее, устро­е­ние чело­ве­че­ской души, когда в ней живет посто­ян­ная готов­ность отне­стись к любому чело­веку, как к Самому Христу. Ведь в хри­сти­ан­стве дистан­ция между этикой в отно­ше­ниях с Богом и этикой меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ний прак­ти­че­ски све­дена к нулю сло­вами Христа: так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф. 25:40). Каждый чело­век, как бы ни был он плох и непри­я­тен нам, при­зван к бытию Богом, любим Им, несет в себе Его образ. И для жела­ю­щих испол­нить хри­сти­ан­скую запо­ведь о любви к ближ­нему прежде всего необ­хо­димо так настро­ить свои ум и сердце, чтобы в любом чело­веке за всеми его инди­ви­ду­аль­ными несо­вер­шен­ствами видеть этот образ Божий, пом­нить о том, что он — такое же люби­мое Богом созда­ние, как и ты сам. Лишь на почве подоб­ного устро­е­ния души спо­собна про­расти та любовь, о кото­рой гово­рит Еван­ге­лие. Прак­ти­че­ский же рецепт такой настройки можно уви­деть в тво­ре­ниях святых отцов, всю свою жизнь упо­тре­бив­ших на осво­е­ние этой непро­стой науки — любить ближ­него.

«Воз­да­вай почте­ние ближ­нему как образу Божию — почте­ние в душе твоей, неви­ди­мое для других, явное лишь для сове­сти твоей. Дея­тель­ность твоя да будет таин­ственно сооб­разна твоему душев­ному настро­е­нию. Воз­да­вай почте­ние ближ­нему, не раз­ли­чая воз­раста, пола, сосло­вия, — и посте­пенно начнет являться в сердце твоем святая любовь. При­чина этой святой любви — не плоть и кровь, не вле­че­ние чувств, — Бог», — гово­рит свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов).

В чем же на деле должно быть выра­жено такое душев­ное устро­е­ние, объ­яс­няет другой святой — авва Доро­фей: «Не делай зла ближ­нему, не огор­чай его, не кле­вещи, не зло­словь, не уни­чи­жай, не укоряй, и таким обра­зом нач­нешь после мало-помалу и добро делать брату своему, утешая его сло­вами, состра­дая ему или давая ему то, в чем он нуж­да­ется; и так, под­ни­ма­ясь с одной сту­пени на другую, достиг­нешь с помо­щью Божией и верха лест­ницы. Ибо, мало-помалу помо­гая ближ­нему, ты дой­дешь до того, что ста­нешь желать и пользы его, как своей соб­ствен­ной, и его успеха, как своего соб­ствен­ного. Сие и значит воз­лю­бить ближ­него своего, как самого себя».

Вот, соб­ственно, и  все. Нетрудно уви­деть, что ника­ких  сверхъ­есте­ствен­ных ухищ­ре­ний и неис­пол­ни­мых тре­бо­ва­ний здесь нет. И прежде всего нужно научиться так любить самых близ­ких своих людей — мужа, жену, детей, роди­те­лей… Не потому, конечно, что они — наши род­ствен­ники. Просто именно с ними мы обща­емся гораздо больше, чем с осталь­ным чело­ве­че­ством, и где же еще осва­и­вать хри­сти­ан­скую любовь к ближ­нему, как не в соб­ствен­ной семье? Глупо учиться любви к врагам, так и не научив­шись любить свою бабушку.

Конечно, в при­ве­ден­ных  здесь цита­тах отцов опи­сано  лишь самое начало стя­жа­ния любви к ближ­нему. Путь же ее совер­шен­ство­ва­ния бес­ко­не­чен, поскольку чело­век при­зван упо­до­биться в ней Самому Богу. Но без этого дра­го­цен­ного начала весь осталь­ной путь ока­жется для нас без­на­дежно закрыт.


При­ме­ча­ние:

[*] Мы пони­маем, что такая трак­товка образа Малень­кого Принца может вызвать неод­но­знач­ную реак­цию и многим не понра­вится. Однако из ува­же­ния к пози­ции автора мы не стали под­вер­гать текст редак­туре и уби­рать из него это срав­не­ние, что не озна­чает, что редак­ция раз­де­ляет данную пози­цию. – Ред.

журнал «Фома»

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки