<span class=bg_bpub_book_author>протоиерей Александр Лыков</span> <br>«У меня нет сомнений в том, что они продолжают жить»

протоиерей Александр Лыков
«У меня нет сомнений в том, что они продолжают жить»

Протоиерей Александр Лыков родился в 1968 году в Москве. Окончил школу в 1985 году, поступил на вечернее отделение МВТУ им. Баумана. В 1986-1988 гг. служил в армии. В 1994 году поступил в Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Рукоположен в диаконы 30 ноября 1997 года, в священники – 19 декабря 1997 года. После рукоположения перевелся в Коломенскую духовную семинарию. Окончил ее в 2000 году. В 1997-2004 гг. служил в Богоявленском соборе города Ногинска Московской области, в 2004-2018 – в Троицком храме города Электроугли Московской области. С 2018 года клирик храма великомученика и целителя Пантелеимона в городе Жуковском Московской области. Женат, шесть детей.

– Отец Александр, я уже лет в девять или десять стал думать о смерти. Видимо, это связано и с тем, что недалеко от нашей дачи кладбище, через которое мы с родителями часто проходили, гуляя по лесу, а иногда и похоронные процессии шли вдоль нашего забора. В общем, помню, что меня эта тема стала сильно тревожить. Думал: только начинаю жить, а закончится всё этим. Пытался делиться своими переживаниями с разными взрослыми, но, поскольку верующих среди тех, с кем общался, не было, никто меня утешить не смог. По-моему, все только переживали: бедный мальчик – его эта тема интересует. А вы когда впервые задумались о смерти и как менялось с годами ваше отношение к ней?  

– Вы сейчас мне напомнили историю. Когда я учился в девятом или десятом классе, мне попались афоризмы Козьмы Пруткова, и один из этих афоризмов меня неприятно поразил: «Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти». Пришли в голову мысли, сходные с вашими: вся жизнь впереди, а это в любой момент может оборваться. У меня были какие-то планы, юношеские мечты, романтические отношения с девушкой, а когда я прочитал этот афоризм, возникло чувство безысходности. Теперь  я понимаю, что это так и есть: первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти. Но тогда я не был готов к тому, чтобы это понять и принять.

А если говорить о личном столкновении со смертью, то когда мне было пять или шесть лет, умерла моя бабушка, папина мама. Он ее беззаветно любил. Его отец, мой дедушка, пропал без вести на Курской дуге, и бабушка его воспитывала одна. У них были очень близкие отношения, душевное созвучие, и папа, конечно, очень переживал смерть своей мамы. А умерла она внезапно – ей в больнице сделали какую-то операцию, в тот день уже выписывали, но оторвался тромб. Помню, вечером папа сидел на табуретке, весь дрожал и плакал. Я боялся подойти к нему, потому что понял: в нашей семье произошло что-то страшное. Через два или три дня бабушку хоронили, папа очень хотел, чтобы я поехал на похороны (сестра была совсем маленькая – она на три года младше меня), но я закатил истерику и категорически отказался ехать. Испугался, что увижу мертвое тело. Потом, вспоминая, понял, что папу это ранило. Я мальчик, первенец, и ему, конечно, хотелось, чтобы в такую скорбную минуту сын был рядом с ним, разделил его горе.

А когда я заканчивал школу, накануне выпускного экзамена по литературе, одного моего одноклассника убил его отчим. Нанес ему одиннадцать ножевых ранений. Мамы тогда дома не было – за несколько дней до этого она с младшей дочерью уехала в лагерь. Не знаю, с чего началась ссора, закончившаяся таким страшным преступлением, но мы, конечно, всем классом пошли поддержать его маму (она, естественно, тут же вернулась в Москву, а отчима арестовали), в квартире повсюду были следы преступления, и после этого я три дня засыпал с включенным радио и светом. Потом были похороны: без отпевания, гнетущая обстановка. Опять возникло чувство безысходности. Конечно, это связано и с тем, что погиб совсем юный парень, мой одноклассник, и погиб так страшно.

Но  еще раньше, незадолго до этого, в девятом или десятом классе, я и сам оказался на волосок от гибели. Мы с девушкой, за которой я ухаживал, пришли на Битцевское водохранилище. Она очень хорошо плавала и переплыла на другой берег. Расстояние между берегами там небольшое, и я решил поплыть за ней, но я, в отличие от нее, плавал не очень хорошо, не рассчитал силы, и где-то на середине реки почувствовал, что дыхания не хватает и не доплыть мне ни до нее, ни обратно. Вместо того чтобы истошно кричать, я из последних сил поплыл к девушкам, которые поблизости плавали на матрасе, и просто сказал им: «Девочки, я тону». А они, видимо, решили, что это я так с ними заигрываю, и быстро уплыли от меня. Еще какое-то время побарахтался и перед тем как потерял сознание и начал погружаться в воду, перестал паниковать, а просто понял, что смерть моя неизбежна. На мгновение мне стало жаль родителей, я представил, какой ужас они испытают, увидев меня, но страха уже не было. Было чувство безысходности. Очнулся я в лодке у спасателей, через несколько секунд опять потерял сознание, и второй раз очнулся уже на берегу. Откачали меня.

– Когда поняли, что смерть неизбежна, не было мысли, что сейчас предстанете перед Богом?

– Не помню. Папа еще в детстве мне рассказывал, что бабушка научила его, когда входит в воду, делать себе незаметно правой рукой крестик на груди, и что однажды бабушка, попав в водоворот, спаслась, позвав на помощь святителя Николая. Я этот рассказ помнил, но в тот момент, кажется, не вспоминал о Боге. Наверное, если бы я был укоренен в вере, молился бы, но тогда испытал только панику и страх. Я никогда не был атеистом, но всерьез стал интересоваться вопросами веры уже после армии. Вернулся из армии осенью 1988 года, после Тысячелетия Крещения Руси, сразу почувствовал перемены. Видимо, сама атмосфера плюс то, что заложили в меня родители, определило мой дальнейший путь. Я прочитал Евангелие и начал задаваться главными вопросами: кто я, для чего призван, какой жизнью живу?

Стал ходить в храм, сначала нерегулярно, а в 1991 году принял решение ходить каждое воскресенье. И не просто ходить, но каждую неделю исповедоваться и причащаться. Конечно, по мере воцерковления кардинально менялось мое отношение к смерти, и, когда умер дедушка, уже не было чувства безысходности. Не было и страха, а было понимание, что дедушке сейчас нужнее всего молитва близких. Когда дедушку отпевали, я подошел к священнику и тихонечко спросил: «Батюшка, а вы не можете сказать родственникам какое-то утешительное слово?» Он удивился: «Откуда ты такой взялся?» Я ответил, что воцерковляюсь, читаю Писание. И он сказал замечательное слово. И став священником, я тоже после отпевания стараюсь сказать людям что-то в утешение. Не всегда это удается – иногда люди так кричат и рыдают, что говорить что-либо невозможно. У меня были случаи, когда сразу после отпуста закрывали гроб и выносили.

Когда умер дедушка, я еще не был священником, только начинал воцерковляться, и тем не менее уже тогда почувствовал, что страх, который в детстве и отрочестве я испытывал перед смертью, сменился благоговейным отношением к тому, что происходит. Дедушка умер дома, тогда еще можно было не  забирать в морг, и мы его дома готовили к погребению – вместе с соседкой обмывали, одевали, и у меня не было страха.

– И мои детские воспоминания, и ваши еще раз убеждают меня в том, что без веры при одной мысли о смерти трудно не почувствовать безысходности. Безусловно, тема смерти очень тяжелая, но то, что это неизбежность, все знают с детства, и всем очевидно, что чем старше мы становимся, тем она ближе. Мне кажется, отношение к смерти – важная часть культуры, и без веры эта культура утрачивается. Вы помните «Хижину дяди Тома»?

– Да, конечно.

– Я первый раз читал ее в детстве, а перечитывал лет десять назад. Оба раза меня потрясала смерть Евы. В детстве я не мог понять, как спокойно девочка, зная, что умирает, принимает эту неизбежность, прощается со всеми. И как умирает: «Светлая улыбка озарила ее лицо, и Евы не стало».

– Я по аналогии сразу вспоминаю мальчика Сережу. Ему было семь лет. Он жил с мамой в Ногинске. У него был рак на последней стадии. Сначала к нему по просьбе мамы ходил мой знакомый священник, отец Сергий, а когда болезнь стала прогрессировать, мама захотела причащать его как можно чаще, и по просьбе отца Сергия мы, еще несколько священников, подключились и ходили к Сереже по очереди. Причащали его несколько раз в неделю. Я не помню у Сережи ни страха, ни смятения. А когда ему стало совсем плохо, мама вызвала скорую и поехала вместе с ним. До больницы его не довезли, он умер в скорой, но его мама мне потом рассказывала, что буквально в последние минуты жизни он, увидев ее слезы, сказал: «Мама, не плачь, я буду к тебе ангелом приходить». Как жил, уже зная, что ему осталось совсем немного, так и ушел в вечность: с миром и светом в душе.

Кстати, заметьте, что в Евангелии не так много говорится о смерти и еще меньше о загробной жизни. Вспоминаю сразу притчу о Страшном суде, о богаче и Лазаре, слова о черве неумирающем и огне неугасающем, но больше всё-таки Христос говорит о том, как жить. Конечно, мы верим и помним, что наша земная жизнь есть подготовка к жизни вечной, но мне кажется, что именно поэтому главное место в наших взаимоотношениях с Богом должна занимать не тема смерти и загробной жизни, а жизнь в моменте. Господь говорит: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф., 6, 34). Наверное, в полноте мы этому никогда не научимся, но стремиться жить в моменте, а не завтрашним днем, надо. Это, на мой взгляд, и есть правильная подготовка к вечности. И семилетний Серёжа, понимающий, что земная жизнь его заканчивается, едва начавшись, показал мне потрясающий пример жизни в моменте.

– Наверное, с ребенком это единственный такой запомнившийся вам случай. Если да, то хорошо, что единственный – всё-таки дети не должны умирать. А о потрясших вас предсмертных исповедях взрослых людей можете рассказать?

– Конечно. Прежде всего, вспоминаю женщину, которую видел всего два раза, причем второй раз она уже была без сознания и умерла во время соборования. А до этого я ее исповедовал. Она исповедовалась впервые в жизни. Тогда она уже тяжело болела, знала, что осталось ей совсем немного, а всю сознательную жизнь она не просто прожила без веры, вне Церкви, но была, можно сказать, гонителем веры. Не таким, конечно, гонителем, как большевики, но, будучи членом парткома, находила людей, которые тайно ходили в церковь или крестили детей, прорабатывала их на собраниях и многим испортила карьеру. Но когда уже болела, сама попросила родственников позвать священника. Часто бывает, что когда человек тяжело болеет, его родственники уговаривают пригласить священника, а она сама попросила. И у меня было чувство, что исповедуется воцерковленный человек. Она оперировала такими понятиями, какими человек, который мало чего понимает в вере, оперировать не может. Я к ней пришел, когда она болела уже какое-то продолжительное время, и, видимо, за это время пересмотрела всю свою жизнь, и в ней действительно произошло какое-то преображение. А просьба позвать священника стала кульминацией этого преображения. Она уже не могла глотать, поэтому причастил я ее только Кровью.

Перед причастием она мне сказала: «Батюшка, мне назначили наркотические средства для обезболивания, но я не хочу их принимать. Хочу умереть в сознании. И еще хочу пособороваться – слышала, что это хорошо». А я уже не успевал ее в тот день пособоровать, потому что торопился на службу, обещал, что постараюсь прийти в другой раз. И, как водится, закрутился, но через несколько дней вспомнил, собрал требный чемоданчик, побежал к ней, застал ее в полубессознательном состоянии, и уже родственники собрались – знали, что она уходит, и приехали попрощаться. Начал я соборование, а во время третьего или четвертого помазания она дернулась, и я увидел, что у нее посинели ногти на руках. Прервался и сказал родственникам: «Она ушла». Они сначала не поняли, спросили: «Куда?» Объяснил, что умерла. Я был еще начинающим, неопытным священником – меня рукоположили в конце 1997 года, а это происходило в 1998 или 1999 году. Опыта не было, и такое, что человек скончался при мне, да еще во время соборования, случилось впервые, поэтому я точно не знал, как поступать в такой ситуации, но интуитивно нашел, мне кажется, правильное решение. Сказал: «Вы не волнуйтесь, мы прочитаем молитву на разлучение души, она небольшая, а потом вы вызовете скорую и милицию». Помолился, и было удивительное спокойствие. Ушла она в тишине, в мире, прямо во время таинства соборования. А за несколько дней до этого впервые в жизни исповедовалась и причастилась. И исповедовалась глубоко, искренне. Наверное, ее можно сравнить с благоразумным разбойником.

Похожее впечатление было у меня от бесед с бабушкой нашей прихожанки. Она почти всю жизнь прожила в Ашхабаде, занимала высокий партийный пост – первая женщина, бывшая представителем первого секретаря ЦК компартии Туркменистана. Уже в постсоветское время переехала к родным в Электроугли, где я тогда служил, потом заболела и во время болезни пришла к Богу. Сначала не хотела, чтобы священник приходил домой, говорила: выздоровею и пойду в храм. Но на выздоровление надежды не было, и внучка всё-таки ее уговорила, я пришел, исповедовал ее, причастил. «Я знаю, за что Господь послал мне такую болезнь», – сказала она. Всё, что она говорила о вере, о смысле жизни, было мне созвучно. Чувствовалось, что она выстрадала свою веру. На взлете я ее застал. Физически она уже не то что взлететь не могла, но и ходила по квартире с трудом, а духовно именно взлетела. Несколько раз я к ней приходил, и каждый раз испытывал огромную радость от общения, хотя и я знал, и она знала, что умирает.

Еще не могу не вспомнить Светочку. Режиссер-документалист, работала в «Останкино», была нецерковной, но заболела раком. Врачи сказали, что жить ей осталось максимум три-четыре месяца. Ее верующие друзья, мои знакомые, попросили меня приехать к ней в Институт гастроэнтерологии. Она такая худенькая лежала. Вышли мы с ней в коридор, сначала поговорили о жизни, она рассказала мне, как теперь понимает ее смысл, как видит мир, и что болезнь заставила ее многое переосмыслить, поэтому она хочет исповедоваться, но не знает, как. И хочет еще пожить, потому что сына надо на ноги поставить. А у меня от ее рассуждений было чувство, что человек давно живет духовной жизнью, что мы с ней воцерковлялись одновременно. Исповедовалась она, причастил я ее, и чудо произошло: Господь даровал ей еще несколько лет жизни. Не знаю, связана ли эта ремиссия с таинством, но врачи удивлялись. Эти несколько лет Светочка прожила очень насыщенно. Часто приезжала из Москвы в Электроугли на службу – сама вела машину! Объездила всех родных (а родом она была из глубинки), со всеми попрощалась, так как понимала, что хоть и ремиссия, осталось ей недолго.

Последние недели она прожила в Первом московском хосписе. Там я тоже ее навещал. Врачи и сестры говорили мне, что нечасто видели столько жизнерадостности при таком тяжелом состоянии. Очень светло ушла Светочка. Чуть больше сорока лет ей было.

– А не было такого, что родственники больного просили вас прийти к нему, но при общении выяснялось, что человек не готов исповедоваться и вообще в Бога не верит?

– И такое бывает. Например, тоже в Электроуглях пригласили меня сестры-близнецы к своему отцу. Они были верующие, но я их не знал, потому что они жили в Москве, а отец в Электроуглях. Как я потом понял, они настойчиво его уговаривали. Когда я пришел, сестры в коридоре мне шепнули, что ему остались считанные дни, но они не решаются ему об этом сказать, и  меня попросили не говорить. А сам их отец в это время смотрел телевизор, и я чувствовал, что он раздражен. Попросил его убавить звук, прочитал молитвы, попытался исповедовать его. Задавал ненавязчивые вопросы, предлагал что-то вспомнить, но он явно нехотя меня слушал, а в какой-то момент просто оборвал меня: «Молодой человек, я уже достаточно уделил вам внимания, поэтому прошу оставить меня в покое! И сделайте, пожалуйста, погромче телевизор!» Дочери в один голос закричали: «Папа, папа! Ты же обещал!» А он замкнулся и дал понять, что тема исчерпана. А я же пришел с Дарами, у меня не было с собой закручивающейся чаши, и потребить я их уже не мог, потому что время было послеобеденное. Понес я Дары через несколько кварталов в храм.

А недавно, уже в Жуковском, был похожий случай, когда меня позвали покрестить летчика. Все женщины у него были верующие: жена, дочь, внучка. Уломали они его, но он мне сразу сказал, что как его научили, так он до сих пор и придерживается атеистического мировоззрения. Разговор у нас тоже не получился, но я встал на его сторону, объяснил женщинам, что это лучше, чем если бы он крестился только потому, что обещал им. Потому что при таком формальном крещении никакой встречи с Богом не произошло бы. Понимаю желание близких привести человека к Богу, но тогда надо пытаться донести до него смысл таинств. Если же человек пока закрыт для таких разговоров, не готов к таким размышлениям, формальное крещение или формальная исповедь к Богу его точно не приблизит.

– Родители ваши пришли к Богу?

– Мама всегда была верующая, с детства. Тетя водила ее в храм. И в моем детстве мама не пропускала ни одной воскресной литургии. Папа… Отношение к жизни, к людям у папы всегда было по духу христианским, а лет за пять до кончины он стал ходить в храм, исповедоваться и причащаться, и с тех пор они с мамой ходили на службу каждое воскресенье и на все большие праздники. Ушел папа внезапно. Они накануне Крещения, в Крещенский сочельник, были на службе, причастились, взяли воду, папа наклонился, чтобы завязать веревочки у тележки на колесах, и рухнул – потерял сознание. Вызвали скорую, но папа через несколько минут пришел в себя и засуетился: «Валя, пойдем домой!» Видимо, хотел быстрее принять лекарство – с собой не взял. Мы жили на ВДНХ, и папа с мамой ходили в Троицкий храм в Останкино. Он встал, они с мамой дошли до Останкинского дворца, и там папа снова упал и уже не встал. Обширный инсульт на почве диабета. Врачи скорой диагностировали коматозное состояние, забрали его в больницу. Меня пустили в реанимацию, но ни пособоровать, ни причастить папу я уже не смог – он лежал на аппарате ИВЛ и не подавал признаков жизни. Помазал его маслом. Через три дня, когда я собирался на службу, позвонил врач и сказал: ваш папа умер.

Естественно, я сам отпевал папу. Когда уже совершил отпевание, подошел попрощаться, посмотрел на папино лицо и в тот момент ясно почувствовал, что папы здесь нет. Его дух, душа, характер (романтический, игривый) не подлежат тлену. Никогда больше – ни до, ни после – я не осознавал это так четко. Умирает тело, а живущий в теле дух не подлежит смерти. Понятно, что раз мы христиане, мы в это верим, но в тот момент я именно почувствовал, что это именно так. С мамой такого уже не было. Видимо, такой опыт, если ты не святой, нельзя пережить дважды. Мама умерла у меня на руках в 2016 году. Она медленно угасала. Видимо, папин уход спровоцировал. Она как-то ушла в себя, замкнулась и стала постепенно угасать. Но до конца жизни регулярно причащалась.

Присутствие родителей в моей жизни я чувствую до сих пор, продолжаю с ними общаться, советуюсь с ними. Конечно, бывает иногда и грустно от мысли, что уже никогда не смогу с ними посидеть, поговорить, обнять их, как раньше, но во всех непростых жизненных ситуациях, касаются они семейной жизни, службы, или чего-то еще, я обращаюсь к родителям: папа, мама, помолитесь за меня. Не буду загадывать на будущее, но пока еще не было случая, чтобы ситуация не разрешилась благополучно. И я уверен, что это и благодаря молитвам моих родителей. У меня нет сомнений в том, что они продолжают жить.

Беседовал Леонид Виноградов

Комментировать

«Память смертная»
в Telegram.
t.me/azmemory