Глава шестнадцатая

В траур и ужас был погружен дом готфа Алариха, архонта имперской армии. Сам Аларих, две его дочери, все домочадцы и гости были потрясены смертью Фионы. Отпив несколько глотков вина из чаши, несчастная коротко вскрикнула, закатила глаза, выронила сосуд… Чаша покатилась по полу, а следом за нею и сама женщина. Когда подбежали и подняли ее, она была уже бездыханна.

Вино из чаши вылилось на пол, и тут все увидели на дне ее темный комок кудели.

— Вот чем отравили мою жену! — воскликнул Аларих. Он поставил чашу с доказательством преступления на дне на поднос и накрыл полотенцем. — Пусть никто не притрагивается к этому до прибытия дознавателей!

Он прошел на кухню, допросил старшую кухарку и прочих кухонных слуг, и все в один голос утверждали, что подносы к выносу готовила только что назначенная на кухню рабыня Евфимия, она же и вино разливала по чашам.

— В камору ее! Немедленно! — приказал Аларих. — И в пещеру ее пусть никто не заходит до прибытия дознавателей!

* * *

Такое страшное злодеяние должен был расследовать и судить только сам правитель области, но правителя как раз в этот момент не было в Иераполисе — он отправился по делам в Гордион, столицу Фригии. Семь дней ждали его возвращения, не погребая тела Фионы, а Евфимию держа в той самой каморе, в которой она уже сидела под замком после гибели сына. Дознаватели между тем обыскали пещеру Евфимии, увидели до сих пор не вынесенную колыбель умершего младенца, полную овечьей кудели, сходной с той, что нашли на дне чаши. Все опрошенные ими слуги подтвердили, что хозяйка ненавидела Евфимию, что она изгнала младенца из вышивальной мастерской, что, возможно, и послужило причиной его смерти от укуса змеи; теперь эта версия принималась всеми как очевидность, и все решили, что Евфимия отравила хозяйку из мести.

Правителя что-то задержало в Гордионе, и тогда решено было в ожидании его возвращения и суда поступить с отравительницей так, как поступали и прежде с убийцами: похоронить Евфимию живою в одном гробу с трупом отравленной ею госпожи: умрет она до приезда правителя, значит, таков суд Божий, а останется жива — правитель сам дознаниями и пытками выведает от нее подробности преступления и будет судить. Кто-то даже предложил привязать несчастную к уже разлагающемуся и кишащему червями трупу, дабы усилить ее мучения, но другие сочли эту меру не только чересчур жестокой, но и оскорбительной для госпожи. Под плач и стенания дочерей Фионы, ее родственников и специально нанятых плакальщиц покойную понесли на носилках к месту погребения, а окаменевшую от ужаса Евфимию, уже понявшую, что с ней хотят сделать, вели сзади, крепко держа за руки. Угрюмый Аларих шел сразу за носилками и на Евфимию ни разу не взглянул.

Когда труп был со всеми подобающими почестями и молитвами уложен на каменное возвышение, безмолвную от ужаса Евфимию втолкнули в гробницу, так что она упала на пол, не заметив широкого порога, и так осталась лежать. Специально вызванные Аларихом из казармы крепкие солдаты-нубийцы тут же заложили вход большим камнем и замазали щели известкой. Родственники Алариха и Фионы до конца проследили за их работой, а затем вернулись в дом, теперь принадлежащий уже одному Алариху, чтобы справить достойную тризну по почившей хозяйке.

Жители города, издали наблюдавшие за мрачной процессией и за жутким погребением живой отравительницы вместе с трупом ее жертвы, перешептывались, обсуждая случившееся, и некоторые пришли к заключению, что ужасная варварская казнь беззаконна не менее, чем приведшее к ней преступление, а потому надо бы сохранить жизнь преступнице до возвращения правителя и правого суда. Несколько возмущенных и сострадательных смельчаков сговорились ночью отодвинуть камень от гроба, вывести молодую женщину, если она к тому времени еще будет жива, отвести ее в городской совет и препоручить страже. Но, забегая вперед, скажем, что этому праведному намерению не суждено было сбыться, ибо, увидев, что по приказу Алариха погребальная камера была заставлена не обычной тонкой плитой известняка, но крупным и неподъемным даже на вид гранитным камнем, а боковые щели вокруг него замазаны известью, храбрецы отказались от своего плана: «Если Господу будет угодно, она и без нас спасется!» — сказал самый благочестивый из них, и все разошлись.

* * *

Первые часы страшного заключения Евфимия провела в беспамятстве, лежа на каменном полу гробницы. Когда она пришла в себя, сначала ей показалось, что ее окружает непроглядная тьма. Но потом она заметила, что вверху между камнем и сводом пещеры имеется щель почти с вершок, через которую в гробницу проникают свет и воздух. Впрочем, света хватало лишь на то, чтобы превратить тьму в тусклый сумрак, а воздуха — чтобы чуть развеять густой смрад, исходящий от разлагающегося трупа.

Евфимия бросилась к камню и принялась стучать в него сжатыми кулаками, взывая о помощи и милосердии: «Помогите мне кто-нибудь! Выпустите меня отсюда ради Христа, люди добрые!» Но ответом ей была полная тишина, нарушаемая лишь гудением мух возле узкой щели наверху: то ли они влетали в пещеру, влекомые трупным зловонием, то ли уже вылуплялись на самом трупе и, напитавшись до отвала, стремились наружу. Этого Евфимия не знала и знать не хотела, она лишь с омерзением смахивала с себя тех из них, что садились на нее и больно жалили обнаженные руки и лицо. Очень скоро она в кровь разбила костяшки пальцев о камень и кричать уже больше не могла, потому что голос ее превратился в едва слышный хриплый шепот. Тогда она перестала взывать к людям и обратилась к Богу и тем святым, которым когда-то поручила ее мать, выдавая замуж:

— Святые мученики Самон, Гурий и Авив, вам моя мать поручила меня, отдавая, сама того не ведая, злодею и клятвопреступнику. Помогите же мне, спасите меня, изведите меня из этой страшной темницы! Помогите мне, помогите, умоляю вас, святые Божии угодники!

Она молилась и молилась, а когда, вконец обессиленная, умолкала, в наступающей тишине ей казалось, что окружающий ее со всех сторон камень не пропускает ее молитв, что они не поднимаются в небо, а проскальзывают, как песок сквозь пальцы, и падают возле нее на холодный пол. «Почему, почему не слышат меня святые поручители? — думала она в отчаянии и муке. — За что должна я терпеть мне такое бесчеловечное и безбожное наказание? Меня обманули, предали, увлекли обманом в чужую страну, превратили в рабыню и погубили единственное мое дитя. Фиона умерла, упав в ту же самую яму, в которую столкнула моего сыночка. Это справедливое возмездие. Но чем же я-то прогневила Бога, что должна умереть рядом с ее смердящим трупом куда более страшной смертью, чем она? Она-то хоть умерла мгновенно, а сколько я должна мучиться, прежде чем и ко мне придет смерть? О, простите мне этот ропот, святые угодники эдесские, но услышьте же меня и помогите!»

Но как ни жаловалась она, как ни молила святых Самона, Гурия и Авива — ответа ей не было. И наконец она забылась тяжелым сном, скорчившись на пороге.

* * *

Проснулась она от звука чьих-то шагов и в ужасе открыла глаза. Уже наступила ночь, и во всю длину узкой щели над камнем проникал тонкий луч луны. Света от него было немного, он едва-едва выхватывал из тьмы центр погребальной камеры, но первое, что разглядела в этом свете Евфимия, был укутанный саваном труп Фионы. И вдруг она увидела, как саван стал медленно сползать с тела, показались лицо мертвой женщины и ее сложенные на груди руки. Евфимии почудилось, что в плохо различимом лице что-то изменилось, какая-то тень легла на него, как будто усопшая подняла руку и прикрыла ею лицо. А потом Евфимия уже совсем ясно увидела, как другая рука Фионы скользнула с груди на край погребального ложа и стала манить бывшую рабыню к себе.

Евфимия вскочила с порога, прижалась к стене и закричала. И только тут она различила в тусклом свете луны, как на теле покойницы, ее лице и руках шевелилось несколько черных существ. «Это же крысы!» — поняла Евфимия, закричав еще громче и затопав ногами. Крысы с писком попрыгали на пол пещеры одна за другой с тяжелым стуком, похожим на шлепанье сандалий, а после она увидела их силуэты в щели над камнем. В пещере все стихло, и труп Фионы снова стал неподвижным. Отерев со лба выступивший от страха пот, Евфимия поднялась и нашла в себе силы подойти к ложу Фионы. Лицо ее было ужасно: крысы уже успели отгрызть ей губы и оттого казалось, что Фиона злорадно улыбается или угрожающе скалится. Трясущимися руками Евфимия ухватила край савана, который крысы успели наполовину стащить, и натянула его на лицо покойницы, после чего отошла к противоположной стене гробнице и села на пол. Приблизиться к выходу из пещеры она больше не решалась, хотя воздух там был чуть менее смрадным: она боялась, что вновь осмелевшие крысы могут прыгнуть из щели прямо ей на голову. Но села Евфимия так, чтобы видеть щель. Она разулась, поджала под себя босые ноги, а сандалии поставила рядом с собой и держала на них руку. Она пристально глядела в подсвеченную луной щель и вскоре заметила прямо посередине ее горбатый силуэт. Она крикнула и бросила в него сандалию: не попала, но напугала — крыса с писком исчезла. Евфимия осторожно подошла к камню, подобрала свое оружие и вернулась на место.

«Не спать! Только не спать! Утром крысы уйдут и, может быть, придут люди. Если правитель Иераполиса завтра вернется в город, меня заберут отсюда на суд. А может, Аларих пожалеет меня и велит отодвинуть камень от входа… Еще одной ночи здесь я не переживу!»

Евфимия несколько раз засыпала в изнеможении, но почти тут же просыпалась от страха и тревоги. Потом все-таки уснула, как упала в омут, и какое-то время проспала тяжелым сном без сновидений.

* * *

Проснулась она уже утром, когда в щель над камнем проник солнечный луч. За каменной стеной пели птицы, но недолго — пошумели и разлетелись по своим делам. Зато снова басовито загудели мухи, роя́сь над трупом Фионы. Евфимия старалась не смотреть в ту сторону, но, если взгляд ее падал на страшную соседку, она думала в гневе: «Ей хорошо здесь лежать, ничего не чувствуя и не страдая, а почему я должна разделять ее судьбу?»

В погребальной камере было холодно и нестерпимо душно. О еде Евфимия и не вспоминала, но ее начала мучить жажда. «Хотя бы глоток воды, один только глоток!» — думала она. Рот ее пересох, губы потрескались и болели, а голос, когда она время от времени подходила к камню и звала на помощь, звучал тихо и хрипло.

Молиться она уже почти не могла, а если молилась, то в молитвах ее звучала обида на Бога и святых, оставивших ее без помощи в столь гибельном положении. Ей оставалось только ждать, надеясь на то, что правитель скоро вернется в город и узнает обо всем случившемся. Если это не произойдет слишком поздно…

Чтобы протянуть время, Евфимия стала вспоминать обо всем, что с нею произошло, с самого начала — с того дня, как она увидела лицо Алариха со стены Эдессы. Но, странное дело, теперь ей все вспоминалось уже совсем не так, как привыкла она думать о своей любви к Алариху бессонными ночами в пещерке рядом с безмятежно сопящим сыном. Страх или зловоние были тому виной, но воспоминания о ласках Алариха вызывали теперь у нее теперь только холодное негодование и гнев. Причем гнев этот был направлен не только на него, но и на самое себя. «Как я могла? — думала Евфимия. — Почему я не бежала от него, как только узнала правду? Разве не было у меня такой возможности? Не надо лгать самой себе — возможность такая была, и не раз. Хотя бы в ту ночь у Озера слез, где он убил так жестоко прямо на моих глазах прекрасную розовую птицу! После того как я узнала всю правду, разве не могла я ночью взять у него карту, которую ему подарил мой друг Товий, и уйти от него? На мне была еще моя одежда и драгоценности, да я могла бы что-то взять и из своих переметных сум, пока он спал, — он же всегда так крепко спит! С картой, в хорошей одежде я могла бы вернуться в Эдессу окольными путями, продавая по дороге свои драгоценности. Я могла бы просить помощи у добрых людей, меня бы взяли в караван за небольшую плату купцы, которых мы немало встретили по дороге! Да в первом же храме мне мог бы помочь священник, ведь не все же из них такие лицемеры и трусы, как тот лаодикийский епископ! Так что же помешало тебе бежать, несчастная Евфимия? — мысленно вопрошала она. И сама же себе честно отвечала: — Любовь моя мне помешала… На самом деле я хотела остаться с Аларихом любой ценой. Вот и заплатила цену, которой предугадать не могла».

Но, странное дело, никакой любви к Алариху она уже не чувствовала при этих словах. Более того, когда она, проверяя себя, попыталась вспоминать его поцелуи и объятия, вдруг почувствовала глубокое отвращение к нему и к себе, доходящее до тошноты.

«Я и потом много раз могла бежать, — сокрушалась она, — даже без денег и в одежде рабыни. Пусть нищей побирушкой, от храма к храму, но я могла дойти до родного дома, ведь я все время была в христианской стране! И не осмелился бы Аларих разыскивать меня как беглую рабыню, на это он не решился бы… Храбрый воин, в житейских делах он жалкий трус и лукавый обманщик».

В таких раздумьях Евфимия и провела весь день. Под вечер мухи частью вылетели в щель, частью разлетелись по пещере, устраиваясь на ночь по темным углам, а люди так и не появились. В пещере стемнело, и оставалось только сидеть и ждать очередного нашествия крыс. А пока их не было, Евфимия, положив руку на снятые сандалии, задремала.

* * *

Очнулась Евфимия не от крысиного шороха и писка, а от грохота, раздавшегося прямо у нее над головой. «Это пришли за мною!» — подумала она и закричала:

— Я здесь, я жива! Выпустите меня, откройте скорей гробницу!

Никто ей не ответил, только снова раздался грохот и под сводом пещеры полыхнул синий отблеск молнии. «Это гроза и гром, — поняла Евфимия, — теперь уж за мной точно никто не придет. Зато не придут и крысы, ведь они боятся воды!»

Она сидела в полудреме и слушала шум ливня, следующие один за другим раскаты грома и треск молний. На покойницу она старалась не смотреть, потому что при блеске молний ей казалось, что саван на Фионе шевелится…

Вдруг раздался особенно сильный удар грома, оглушивший Евфимию, а вспышка молнии осветила почти всю погребальную камеру, и одновременно произошло несколько событий: закрывавший вход камень треснул из угла в угол наискось и покачнулся; пленница увидела, как с грохотом рухнул вниз отшибленный молнией кусок валуна, и почувствовала на лице дуновение ветра и крупные капли дождя, а снизу что-то холодное коснулось ее ног. «Змея?» — испугалась Евфимия в первое мгновение и отдернула ногу, но при свете следующей молнии увидела лишь быстро бегущий в пещеру поток воды шириной в ладонь.

«Чудо! — встрепенулось ее сердце. — Гроза разбила камень, и сейчас я выйду отсюда, но сначала — пить, пить, пить!» Евфимия рухнула на колени, нашарила бегущий со ступеньки ручеек и принялась собирать ладонями воду, нимало не беспокоясь о том, что́ там успела собрать с пола пещеры текущая вода. Женщина пила долго и все поглядывала на камень: ну когда же он рухнет?

Тем временем гроза отошла куда-то дальше, ливень прекратился, и только ручеек под ногами продолжал журчать. А камень рушиться все не собирался. Ощупав его, Евфимия поняла, что он раскололся на два треугольника и обе острые вершины их отломились: на месте верхней оказалась теперь довольно большая дыра, в которую проникал свежий воздух, а внизу в почти такое же отверстие все бежала и бежала вода.

Евфимия ощупала верхний камень, попробовала его толкнуть, сдвинуть, потом постучала по обеим половинам расколотой плиты в разных местах, но ни одна из них даже не дрогнула. Немного свежего воздуха и сколько угодно грязной глинистой воды — вот и все, чем одарил ее столь удачный удар молнии в гробовой камень. И никакого чуда… Она снова уселась на пороге, обернув мокрые, озябшие ноги краем покрывала.

* * *

Гроза и ливень давно кончились, а вода все текла и текла в пещеру, и вот она уже покрыла пол и остановилась, не доходя какой-нибудь пяди до верхнего края порога. Евфимия сидела на сухом камне, но понимала: если струящийся из-под камня ручей не иссякнет, в гробнице не останется сухого места, кроме ложа Фионы. Но ручей становился все уже, тише и наконец начал совсем иссякать.

Вскоре снаружи стало светать. Придут за нею сегодня или нет? И что она будет говорить судье, если придут и поведут на суд? Как ни странно, но пока она об этом еще не задумывалась… А пора бы!

Евфимия поменяла позу: ей приходилось то одним боком, то другим прижиматься к холодному камню, и сейчас она сидела лицом к трупу Фионы. Крысы в эту ночь так и не появились, а мухи еще не прилетели, и покойницу никто не тревожил.

И что же она скажет на суде, когда ее спросят, почему и за что она отравила свою хозяйку? Она скажет правду: за то, что та отравила ее сыночка.

А если она умрет здесь до того, как за нею придут, тогда что она скажет на суде Божием? Евфимия похолодела, хотя ей и без того было не жарко. Она представила себе, что душа ее предстала перед Богом, а рядом с нею стоит Фиона. И что же они обе станут делать — обвинять одна другую? Это глупо: Господь и так видит душу каждого человека и знает все его тайны.

Фиона, ревнивая обманутая жена. А думала ли Евфимия когда-нибудь о том, что происходит в душе несчастной Фионы? Боже мой, какой же ад творился в душе ее соперницы, какое пламя ревности в ней бушевало! Справедливой ревности, надо признаться, ведь Фиона — законная жена. Она ожидала мужа из похода, а он пришел и неизвестно откуда привел женщину, молодую, красивую и… беременную. И остались ли для Фионы тайной встречи Евфимии с Аларихом? Кто-то мог видеть его у дальней пещеры и донести хозяйке… А потом родился ребенок, как две капли воды похожий на Алариха!..

Что сказала, что сделала бы Фиона, если бы сразу узнала, что Аларих обманом увел Евфимию из родного дома и города? Да, Аларих грозил ей смертью, если она расскажет кому-нибудь правду, и она молчала. Но только ли из страха? Господи, прости меня, грешницу, нет, не только! Сердце и плоть Евфимии стремились к нему, и не страх, а желание быть с ним рядом как можно дольше, любой ценой и на любых условиях — вот что мешало ей вырваться из рабского плена! Не рабой Алариха и Фионы, а рабой собственной любви она была, и даже не любви, а мучительной привязанности, страсти. Она жила как бы в каком-то раздвоении: ей и хотелось вырваться из рабства и вернуться домой, в Эдессу, но и боялась она утратить жалкие крохи своей любви, теперь уже преступной. Так что же, получается, она сама тоже виновата перед Фионой?

А разве нет? Думать так тяжело, дико, невыносимо, но ведь перед Богом не солжешь… А почему только перед Богом? Вот же она перед нею лежит — оскорбленная ею женщина.

С трудом Евфимия поднялась на затекшие ноги, встала на своем пороге, прислонившись спиной к холодному камню, и медленно, запинаясь на каждом слове, заговорила:

— Фиона!.. Я не знаю, смогла бы я когда-нибудь при жизни простить тебе смерть моего ребенка, клянусь, не знаю… Но вот ты лежишь передо мной мертвая, а я стою перед тобой во тьме погребальной пещеры еще живая, но уже тоже приговоренная к смерти. Поэтому я скажу тебе так, как сказала бы, стоя перед Богом. Я виновата перед тобой в преступной страсти к твоему мужу. Да, моя обманутая невинная любовь к нему стала беззаконной с той минуты, когда я узнала о тебе, но я продолжала любить его. Прости меня за это, сестра моя по несчастью и соседка по могиле! Я должна была через Кифию или Кассию поведать тебе правду, ведь их мне, будто нарочно, послал Бог. И думаю, Фиона, если бы я сразу доверилась тебе, ты отпустила бы меня домой, в Эдессу. А я молчала и тем самым уже сама начала обманывать тебя. И прелюбодеяние против тебя мы творили с ним вместе, хоть я и винила во всем его одного. И за это ты тоже прости меня, сестра. Я видела в тебе соперницу, я ревновала Алариха к тебе, а ведь у меня не было на это никаких прав. И оправданий тоже никаких нет. И за эту ревность беззаконную ты тоже прости меня. Что еще сказать тебе, Фиона, сестра моя по гробу? Нет, смерть моего сыночка даже сейчас я простить тебе не могу, сердце не велит. Но вот просить Господа, чтобы Он простил тебе этот великий грех, — это я могу и буду делать. Потому что теперь я понимаю и твои терзания и муки. Я ведь только здесь и сейчас поняла, что нами обеими двигало, — и когда ты убила маленького моего Фотия, и когда я из мести убила тебя. Темные женские страсти ослепили и ввергли нас во тьму греха и беззакония, бедная сестра моя Фиона! Прости меня, если можешь. А я буду молиться за нас обеих святым эдесским угодникам Гурию, Самону и Авиву, которым препоручила меня моя мать, и Господу нашему и Спасителю Иисусу Христу!

Поклонившись покойнице, Евфимия снова села на порог и начала громко молиться:

— Господи, я верю, что Ты слышишь стенания души моей и видишь, в какой тесноте, тьме и каком смраде я нахожусь. Я знаю, Господи Сил, что я и прежде находилась в подобном же положении, но душевном, когда любовная страсть сковала меня и ввергла мою душу в темную греховную темницу. Ты освободил разум мой через невыносимые страдания, просветил сердце мое и дал мне чистосердечное покаяние. Прости же меня теперь, видя мое покаяние, Господи мой Боже!

И к святым угодникам эдесским обращалась она:

— Достославные мученики Самон, Гурий и Авив, святые земляки мои, вам моя матушка вверила судьбу мою, на вашей гробнице поклялся вероломный готф сочетаться со мной честным браком и беречь меня. Вы видите, чего стоили его клятвы и в какую пучину бедствий он вверг меня. Из страшной этой темницы, как Иона из чрева кита, взываю к вам: ради Господа нашего, за Которого пролили вы свою кровь, на которой клялся отступник, ради молитв принявшей его лживые клятвы обманутой матери моей, спасите меня!

Не успела она закончить свои молитвы, как вдруг ей показалось, что в пролом каменной двери проник сначала тонкий, как спица, солнечный луч, а затем неземное сияние разлилось по всей гробнице, заливая известняковые стены и даже ложе, на котором лежала под саваном мертвая Фиона; но скоро в этом свете зародились как бы три ослепительных вытянутых солнца, и слезы выступили из ослепленных сиянием глаз Евфимии, хотя еще совсем недавно она думала, что их у нее больше не осталось. Слезы застлали ей глаза, а затем пролились через край, и просветленным взором увидела она трех светоносных мужей, сияющих, как солнце, — святых мучеников Гурия, Самона и Авива. Исчезла не только тьма, но и смрад, заполнявший пещеру, теперь все помещение была наполнено несказанно прекрасным, слаще роз дамасских, благоуханием, исходившим от святых угодников. Они сказали ей:

— Ободрись, чадо, и не бойся: по молитвам твоим, но более по молитвам твоей матери и твоей нянюшки ты скоро получишь спасение.

И сейчас же все исчезло. Свет померк, видение растаяло, осталось только неземное благоухание. Евфимия почувствовала покой в сердце и доверчивую, сонную расслабленность во всем теле. Она прилегла на холодный порог и сладко уснула.

Проза, Романы, История, Современная литература