Эдесское чудо - Глава четырнадцатая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвертая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая
• Глава шестнадцатая
• Глава семнадцатая
• Глава восемнадцатая
• Глава девятнадцатая, самая короткая
• Приложение 1. Житие св. Самона, Гурия и Авива (15 ноября ст. ст. / 28 ноября н. ст.)
• Приложение 2. История о Евфимии, дочери Софии, и о чуде, которое совершили с ними исповедники Самон, Гурий и Авив
• Примечания

Глава четырнадцатая

Ребенок еще раз попытался спасти мать от опасности: он родился недоношенным, как будто знал, что следует поторопиться с появлением на свет, чтобы доказать, что он в утробе столько времени, сколько показала Евфимия. Если и были у Фионы какие-то подозрения, они должны были окончательно рассеяться, и, похоже, так и случилось. Услышав от Кифии, что Евфимия рожает, хозяйка прислала к ней повитуху со всем необходимым, и та приняла роды прямо в пещерке. Поначалу дитя не хотело дышать, потом, после того как повитуха подняла его за ножки одной рукой, а другой похлопала по спинке, все-таки задышало и заплакало, но тут же уснуло, не взяв грудь. Повитуха заявила, что стоило бы окрестить младенца сразу же, потому что неизвестно, доживет ли он до завтра.

— Вот только крестика у меня с собой нет, — сказала она.

— У меня все давно приготовлено, матушка, — сказала Евфимия. — Кифия, там, в нише за занавеской, висит узелок — в нем приданое для малыша. Достань, пожалуйста!

— Чу́дно! — сказала повитуха. — А пузырек со святой водой у меня всегда с собой, когда я иду на роды.

Бледная от волнения Кифия достала узелок и развернула его на столе.

— О, да у твоего сыночка богатое приданое! Рубашечку крестильную мы надевать сейчас не станем: если ребеночек останется жив, ты его в ней снесешь в церковь на миропомазание и воцерковление. Ты мне только крестик дай, девушка, все остальное подождет, нам сейчас не до красоты.

Вместо купели повитуха наполнила водой из кувшина чашу, в которой умывалась Евфимия, и крестообразно вылила в него святую воду из пузырька.

— Как ты хочешь его назвать? — спросила она.

— Фотием, в честь моего отца.

Повитуха окрестила мальчика, трижды окунув его во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, и нарекла Фотием. Кифия ей помогала, она же стала крестной матерью младенца, это получилось как-то само собой. Она и Символ веры прочла как восприемница.

— Ну, теперь если маленький Фотий и умрет, то умрет христианином! — удовлетворенно сказала повитуха, вытирая кричащего младенца и передавая его Кифии. Та ловко обернула дитя свивальником в маленький кокон, оставив снаружи только головку.

— Он не умрет! — сказала Евфимия слабым, но счастливым голосом. — Дайте мне его!

Она приложила сына к набухшей груди, и он принялся сосать.

— Ну вот, как окрестили, так и воскрес! — сказала довольная повитуха. — Пойду и скажу хозяйке, что у нее прибыток: родился еще один раб.

— А это ничего, что он такой махонький? — спросила Кифия.

— Это для вольной женщины он был бы мелок, а для рабыни — в самый раз. Я даже не стану говорить хозяйке, что он недоношенный, чтобы не огорчать ее, а то еще пожалеет молока для роженицы.

— Не говори, — согласилась Кифия. — Вот тебе за труды, матушка, и за молчание, — с этими словами она передала женщине серебряную монету.

«Кифия все знает, — подумала Евфимия, — это, наверное, Аларих велел ей заботиться о нас… Отец твой нас не бросит, малыш!»

Повитуха собрала в сумку орудия своего ремесла и отправилась с докладом к хозяйке, а Кифия побежала в мастерскую, чтобы сообщить всем радостную новость о рождении в мир нового христианина. Вышивальщицы принесли для младенца целую кучу тряпок, а для Евфимии — сменную тунику и чистые обрезки ткани для послеродовых нужд. Кассия принесла еще одну очень нужную вещь — теплое покрывало из овечьей шерсти: уже наступила осень и в пещерке по ночам становилось холодно. Гречанка тоже сходила к хозяйке, и Евфимии было разрешено неделю оставаться в своем жилище, после чего она должна была снова вернуться в мастерскую, но уже вместе с младенцем. Фиона разрешила Кассии поставить в углу мастерской колыбельку, которой пользовались рабыни для своих новорожденных; заказов на вышивки была прорва, сезон купаний кончался, и богатые гости Иераполиса хотели увезти с собой знаментые фригийские вышивки. Скандала, которого так боялась Евфимия, не случилось. Случилось гораздо худшее.

* * *

Аларих отсутствовал, когда у него родился ребенок. Узнав от Кифии о рождении сына, он улучил время и пришел вечером в пещеру Евфимии. Младенцу была неделя от роду, и назавтра Евфимия должна была вместе с ним явиться в вышивальную мастерскую и приступить к работе.

— Я пришел посмотреть на сына, — сказал он, входя в пещерку.

— Смотри. Он похож на тебя…

Взяв из ниши светильник и подняв его повыше, Аларих посмотрел на маленький длинный свиток с торчащей из него белокурой головкой. От света ребенок проснулся и открыл светлые голубые глаза.

— И вправду похож… Ну здравствуй, маленький готф! Поприветствуй своего отца!

Ребенок послушно запищал.

Аларих и Евфимия засмеялись.

— Давай назовем его Гайной, в честь нашего общего друга, — улыбаясь, сказал Аларих.

— Прости, не могу, — ласково и с сожалением сказала Евфимия. — Малыш родился недоношенным, я испугалась, что он умрет некрещеным, и повитуха окрестила его.

— И как же ты его назвала?

— Фотий…

Аларих сверкнул глазами.

— Это уж не в честь ли твоей няньки?

— Ну что ты, это в честь моего отца! Хотя Фотий и Фотиния по-гречески означают «светлый» и «светлая».

— В таком случае следовало бы назвать мальчика Фионом. Это значит «светлый» на нашем языке. И жене моей должно польстить. Ты зря поторопилась окрестить его, но я это исправлю — велю священнику окрестить его заново и назвать Фионом.

— Бог с тобой, Аларих, да разве так можно делать?

— А доверить крещение ребенка какой-то бабке разве можно?

— Да, можно. Так крестили сына Фамари. Наша Фотиния принимала у нее роды, мальчик тоже родился недоношенный и слабенький, и нянюшка сама его окрестила с именем Тума. Это было во время осады Эдессы, и священника мы тогда не могли дожидаться. Потом он, конечно, дополнил крещение Таинством миропомазания.

— Вечно эта ваша Фотиния… Но без священника и тогда все же не обошлось! Я поговорю с отцом Алексием и попрошу его заново окрестить младенца.

— Ты лучше расскажи ему все как есть и спроси совета. Он ведь знает, что это твой сын.

— Ничего он не знает!

— Как?! — ужаснулась Евфимия. — Неужели ты ему ни разу не исповедал свой грех?

— Какой грех, Евфимия?

— Двоеженство, конечно же!

— Ну вот что, милая. По-моему, ты после родов слишком осмелела. Кто дал тебе право судить меня и мои грехи? И не я ли велел тебе молчать о наших отношениях под страхом смерти?

— Я и молчала.

— Правильно делала. И не вздумай отцу Алексию что-нибудь выболтать на исповеди!

Евфимия опустила голову.

Аларих побледнел.

— Ты ему уже успела все рассказать на исповеди, — сказал он, больше утверждая, чем спрашивая.

— Да. Я ведь не думала, что ты умалчиваешь свой грех в Таинстве.

— Господи, ну какая же ты дура! Я исповедовался в своем грехе епископу в Лаодикии. Благодаря тебе, между прочим. Он отпустил мне грех, и больше я в нем не каялся и каяться не собираюсь.

— Но ты же продолжал грешить?

— А ты разве нет?

На это Евфимии возразить было нечего, и она промолчала.

— Значит, так. Пусть уж твой младенец носит то имя, какое ты ему дала. Только учти, с этого момента я его своим сыном не считаю. Да и вообще, откуда я знаю, что это мой ребенок? От тебя да от твоей няньки. С чего бы мне верить вам обеим, что это мой сын?

Евфимия ахнула.

— Но ты же взял меня невинную!

— А кто об этом знает?

— Но ты же сам видел, что мальчик…

— Что я видел? Что младенец светловолосый и голубоглазый? Да сколько готфов расхаживало по Эдессе перед нашей свадьбой и сразу после нее?! Тот же Гайна, который, кстати, имел постой в твоем же доме! Так что изволь молчать, моя милая, если не хочешь потерять своего ребенка. Иначе я прикажу его отнять у тебя и продам за гроши первому же работорговцу. Или подарю кому-нибудь.

— Святые угодники! — воскликнула Евфимия. — Да есть ли предел твоему коварству, Аларих?

— Можешь сколько угодно поминать святых угодников, можешь вспомнить даже мучеников Самона, Гурия и Авива, которых твоя недоверчивая мать взяла тебе в свидетели и покровители, можешь им жаловаться на меня, но людям ни слова, ни звука! Никому!

Уязвленная его словами и пораженная до глубины сердца, Евфимия молчала, глядя на Алариха полными слез глазами.

— Ты поняла меня, Евфимия?

— Да. Я только сейчас поняла тебя до конца…

— Можешь не начинать свое обычное нытье, я уже сыт им по горло! Ты сама все окончательно испортила, и на этом все наши отношения кончены. Я оставляю тебе и твоему ребенку жизнь, но с одним условием — живи и молчи. Я сказал!

С этими словами Аларих покинул пещерку, даже не оглянувшись на сына.

* * *

А жизнь продолжалась. Рано утром на другой день, проплакав всю ночь и горючими слезами испортив даже молоко: утром Фотий не захотел брать грудь и, глотнув два раза, отвернулся и уснул. Евфимия поменяла ему свивальник, обмыла его и понесла в церковь.

После службы отец Алексий совершил над младенцем Фотием Таинство миропомазания, провел обряд воцерковления и отпустил всех с миром.

В мастерской по этому случаю устроили маленький праздник. Все пяльцы с незаконченными работами накрыли чистыми полотнами, как делали всегда после работы, и на столе для раскройки накрыли скромный пир. Приглашена была, конечно, и Кифия, крестная мать младенца. Сам Фотий, одетый в свою нарядную крестильную рубашечку, мирно посапывал в колыбели, хотя простой и старенькой, но зато украшенной лентами. Пили разбавленное вино, заедали сластями и фруктами, принесенными Кифией.

Улучив минуту, Кифия шепнула Евфимии:

— Не печалься, голубка, а то опять сквасишь молоко для моего крестника! Наберись терпения, молись Богу, и все как-нибудь уладится. У братца моего характер вспыльчивый, но отходчивый. Вот ты поправишься, похорошеешь, как все мамочки, Фотий подрастет, и я уж устрою так, что Аларих заглянет к вам хотя бы на минуточку. А где минуточка, там и часок. Ты только веди себя с ним правильно, тут ведь одной любви мало. Думаешь, Фиона не любит своего мужа? Любит, страстно любит, а он от ее любви под вражеские стрелы убегает, потому что ему тесно и душно в ее жадных хозяйских объятиях. Так ты будь умней: дай ему во всем полную свободу, будь кроткой, послушной и ласковой, пой ему почаще любимую песню мужчин: «Все будет так, как ты хочешь, милый!» — Аларих и растает. А там, глядишь, он и отвезет вас в свой загородный дом, где ты будешь полной хозяйкой. А я, между прочим, уже намекаю Кассии, что не худо было бы устроить еще одну мастерскую для обучения новых учениц, где-нибудь подальше от города, чтобы девочки ни на что не отвлекались, а прилежно учились мастерству. Я пока не говорила ей, кто подходит на роль их наставницы, но ты, я думаю, догадываешься, кого она выберет. А не выберет сама, так я ей подскажу. А пока потерпи. Люди говорят: «Бог терпел и нам велел!» — забывая добавить, что «нам» почему-то всегда означает нам, женщинам.

И обе засмеялись. У Евфимии немного отлегло от сердца.