<span class=bg_bpub_book_author>Юлия Вознесенская</span><br>Эдесское чудо

Юлия Вознесенская
Эдесское чудо

(40 голосов4.0 из 5)

Оглавление

Глава первая

В новом кафед­раль­ном храме города Эдессы1, сто­лицы Осро­эны2, под­хо­дила к концу вос­крес­ная литур­гия. София, при­ча­стив­шись, как и поло­жено диа­ко­нис­сам3, сразу после диа­ко­нов, вышла, спу­сти­лась с воз­вы­ше­ния, про­шла на левую, жен­скую, поло­вину церкви и встала у един­ствен­ного пол­но­стью откры­того окна. Про­чие окна храма были снизу закрыты дере­вян­ными став­нями, чтобы при­хо­жане, осо­бенно моло­дежь и дети, не отвле­ка­лись на то, что про­ис­хо­дит в саду. Здесь же, между окном и камен­ным воз­вы­ше­нием, при­го­тов­лен­ным для ков­чега с мощами свя­того апо­стола Мара Тумы4, или по-гре­че­ски Фомы5, обычно никто не стоял, и потому окно дер­жали пол­но­стью откры­тым. Тут, в месте узком, однако не тес­ном, она и оста­лась сто­ять, ожи­дая конца службы. При­ча­ща­ю­щихся сего­дня было осо­бенно много: в город, спа­са­ясь от наше­ствия вар­ва­ров, уже наби­лись окрест­ные кре­стьяне; они пока не были при­пи­саны к отдель­ным при­хо­дам, а потому боль­шин­ство их устре­ми­лось на службу в только что выстро­ен­ный кафед­раль­ный собор, спо­соб­ный вме­стить более тысячи чело­век. При­хо­жане при­ча­ща­лись, молит­венно-тре­петно зву­чал деви­че­ский хор, в кото­ром София раз­ли­чала голос своей сем­на­дца­ти­лет­ней дочери Евфи­мии, но слышны были ей и голоса птиц, доно­ся­щи­еся из сада. Сердце Софии было испол­нено бла­го­дар­но­сти Богу, удо­сто­ив­шему ее при­ня­тия Свя­тых Боже­ствен­ных Таин, губы сами шеп­тали слова бла­го­дар­ствен­ных молитв, исхо­дя­щие из сокро­вен­ной глу­бины сердца, глаза были устрем­лены на Чашу Спа­се­ния в руках епи­скопа, но вот мысли… Ска­жем честно, мысли вдовы-диа­ко­ниссы, подобно малым пти­цам в кроне дре­вес­ной, пере­пар­хи­вали между бла­го­че­сти­выми сло­вами молитвы, как между цве­ту­щими вет­вями, каса­ясь то одного, то дру­гого пред­мета ее забот, хотя и посвя­щен­ных делам цер­ков­ным, но все же отча­сти и зем­ным… А глав­ной забо­той этого дня были про­воды палом­ницы Эге­рии6, при­быв­шей в Эдессу с самого края света, из дале­кой Акви­та­нии7, и про­вед­шей в их городе три дня. Епи­скоп Эдессы Мар Евло­гий8 сам сопро­вож­дал ее в бла­го­че­сти­вом палом­ни­че­стве по городу и окрест­но­стям, а сего­дня она должна была поки­нуть Эдессу, направ­ля­ясь в Иеру­са­лим… Сестра Эге­рия при­ча­сти­лась вме­сте с мона­хи­нями и теперь сто­яла непо­да­леку от Софии, опу­стив голову, покры­тую покры­ва­лом из тон­кого льна, неот­бе­лен­ного и чуть серо­ва­того, будто про­пи­тан­ного пылью даль­них стран­ствий. От ее высо­кой, худо­ща­вой, но вме­сте с тем вели­че­ствен­ной фигуры веяло отре­шен­ным покоем и глу­бо­кой тихой радо­стью. Вот она, конечно, умела молиться в любом месте земли, ни на что не отвле­ка­ясь! С виду сестра Эге­рия была ее ровес­ни­цей, а самой Софии было уже почти сорок, и вот эта пожи­лая жен­щина где пеш­ком, где на корабле, а где и вер­хом — то на ослике, то на лошади или даже на вер­блюде, с палом­ни­ками-попут­чи­ками и в оди­ночку, меняя про­вод­ни­ков, про­де­лала дол­гий путь от Акви­та­нии до Рима. «Бла­го­че­сти­вая и бес­страш­ная! — с бла­го­го­ве­нием поду­мала София. — Она поста­вила себе целью добраться до всех свя­тых мест, упо­мя­ну­тых в Вет­хом и Новом Завете, а также посе­тить места, где совер­ша­лись более позд­ние чудеса, и покло­ниться ново­про­слав­лен­ным свя­тым. Похоже, ее вовсе не забо­тит, доста­нет ли у нее жизни на этот воис­тину бес­при­мер­ный палом­ни­че­ский подвиг». София сми­ренно вздох­нула, созна­вая свое пол­ное недо­сто­ин­ство даже рядом сто­ять с див­ной палом­ни­цей, хотя сестра Эге­рия, при­ча­щав­ша­яся после диа­ко­нисс, сама про­шла в тот укром­ный уго­лок, где уже нахо­ди­лась София. «Помоги, Гос­поди, рабе Твоей и вер­ной поклон­нице Эге­рии завер­шить заду­ман­ный подвиг и бла­го­по­лучно воз­вра­титься на родину, сохрани ее на всех путях ее!» — помо­ли­лась за нее диа­ко­нисса… И тут же мысли ее снова пере­ки­ну­лись на заботы гря­ду­щего дня. Не забыть бы напом­нить хра­мо­вым при­служ­ни­цам, чтобы те сразу после службы открыли настежь все окна храма и не закры­вали их до тех пор, пока не закон­чится тра­пеза в саду и народ не нач­нет рас­хо­диться по домам. Хотя стро­и­тель­ство закон­чи­лось, но в их новом вели­ко­леп­ном храме, посвя­щен­ном Софии Пре­муд­ро­сти Божией9, до сих пор чув­ству­ется запах изве­сти, кото­рый пока не могут заглу­шить воск и ладан. Потом она отпра­вится в сад на тра­пезу: уж очень хочется Софии послу­шать сестру Эге­рию, ведь та обе­щала на про­ща­ние рас­ска­зать собра­нию о своем палом­ни­че­стве, а после тра­пезы хозя­ева в послед­ний раз про­ве­дут сестру Эге­рию по глав­ным свя­тым местам города, дой­дут вме­сте до Запад­ных ворот и там рас­про­ща­ются с нею. Надо попро­сить Мара Евло­гия взять с собой и Евфи­мию: пусть девочка совер­шит эту боль­шую про­гулку по городу в таком хоро­шем обще­стве, а то в послед­нее тре­вож­ное время ей, бед­няжке, неча­сто при­хо­дится выхо­дить из дома. Они зай­дут покло­ниться свя­тому апо­столу Мару Туме, таково было жела­ние сестры Эге­рии: свя­тые мощи апо­стола Хри­стова все еще оста­ва­лись в часовне непо­да­леку, хотя место для них уже было при­го­тов­лено в новом храме. Из-за гро­зя­щего наше­ствия вар­ва­ров при­шлось отло­жить тор­же­ствен­ное их пере­не­се­ние в кафед­раль­ный собор, где они будут пре­бы­вать вечно… Если, конечно, Гос­подь будет и впредь хра­нить слав­ный град Эдессу, как хра­нил до сих пор. Пока в городе отно­си­тельно спо­койно, хотя из-за бежен­цев-кре­стьян уже ста­но­вится тесно, шумно и даже отча­сти голодно. Еще слава Богу, что кре­стьяне успели собрать пер­вый лет­ний уро­жай ово­щей и при­шли искать спа­се­ния в сто­лице не с пустыми руками: на рынке уже взле­тели цены на про­до­воль­ствие и горо­жане спешно делали запасы, ску­пая в основ­ном зерно, бобо­вые, овощи и масло. Выгля­нув украд­кой в окно, София уви­дела, что в саду уже рас­ки­нут шатер, видно, служки поста­ра­лись; в шатре накроют тра­пезу для посто­ян­ных при­хо­жан храма, а бежен­цев, как и тех бед­ня­ков, кто явится уже после службы на даро­вой обед, тра­пеза будет ждать за сто­лами, выстав­лен­ными длин­ным рядом на аллее, веду­щей к храму, под тени­стыми фини­ко­выми паль­мами: в городе за послед­ние месяцы не про­сто удво­и­лось насе­ле­ние, но и воз­росло число бед­ных горо­жан. Надо ожи­дать, что мест за этими сто­лами доста­нет для всех, но если их и не хва­тит, то служки успеют поста­вить козлы и накрыть их дос­ками, это дело недол­гое. Надо будет загля­нуть и в новое при­ста­нище Мара Евло­гия; в даль­нем углу сада, под боль­шой ста­рой чина­рой, сразу же после изве­стия о том, что вар­вары под­хо­дят к городу, муж­чины-при­хо­жане сво­ими руками выстро­или скром­ный домик, и в нем уже неделю живет и молится епи­скоп города Эдессы: пото­ро­пи­лись и успели, слава Богу. Это город­ские вла­сти реши­тельно потре­бо­вали, чтобы епи­скоп вре­менно пере­брался на житель­ство в город, и при­шлось Мару Евло­гию под­чи­ниться ста­рей­ши­нам и поки­нуть свою люби­мую пещер­ную келейку, где он про­во­дил время, сво­бод­ное от служб и забот, в молит­вах и бого­мыс­лии, — не то в один недоб­рый день он вый­дет после службы из города, а назад уже не смо­жет вер­нуться. По слу­хам из всех вар­вар­ских пле­мен, высту­па­ю­щих вме­сте с пер­сами, самые опас­ные — эфта­литы10, и вот именно они-то и подо­шли к Эдессе. Они устро­или свои сто­янки где-то за хол­мами, окру­жав­шими долину реки Дай­сан, в кото­рой рас­ки­нулся город. О Эдесса, сто­лица пер­вого на земле хри­сти­ан­ского госу­дар­ства Осро­эна, будь бла­го­сло­венна, и да сохра­нит тебя Гос­подь от вра­же­ского наше­ствия и всех бед его

* * *

При­ча­стие завер­ши­лось, и тор­же­ствен­ный деви­че­ский хор заглу­шил пти­чье пенье. Диа­ко­нисса София сразу же за диа­ко­нами, но на этот раз про­пу­стив впе­ред сестру Эге­рию, при­ло­жи­лась к кре­сту, выне­сен­ному епи­ско­пом. Затем чтец начал читать бла­го­дар­ствен­ные молитвы, и София повто­ряла их шепо­том, реши­тельно ото­гнав на это время все посто­рон­ние мысли.

Служба кон­чи­лась. Диа­ко­нисса снова ото­шла к облю­бо­ван­ному ею окну. Дыша напо­ен­ным аро­ма­тами, но все еще по-утрен­нему све­жим воз­ду­хом, она ждала, когда все при­хо­жане поки­нут храм. Теперь можно без сму­ще­ния поду­мать о хозяй­ствен­ных делах. Муш­мула уже поспела и вот-вот нач­нет осы­паться: надо будет собрать ее и нава­рить варе­нья для общих тра­пез и отдельно для Мара Евло­гия, а часть пло­дов измель­чить и высу­шить для про­хла­ди­тель­ных напит­ков. А скоро поспеют и вишни. В цер­ков­ном саду рас­тут не только наряд­ные и тени­стые дере­вья, но и пло­до­вые. Надо напом­нить диа­кону Фео­до­сию-греку, что пора уже назна­чить сто­рожа для охраны сада: жители Эдессы навряд ли поле­зут в цер­ков­ный сад за пло­дами, но вот кре­стьян­ские дети, эти невин­ные малень­кие беженцы, но боль­шие раз­бой­ники по натуре, могут соблаз­ниться фрук­тами и не столько отря­сти, сколько попор­тить дере­вья. До чего же хорош их цер­ков­ный сад, и как мудро посту­пил епи­скоп, не поз­во­лив при раз­борке ста­рого храма и воз­ве­де­нии нового тро­нуть ни одного ста­рого ствола. Каких только дере­вьев тут не было! Бла­го­ухан­ные кипа­рисы, сосны с длин­ными мяг­кими иглами и строй­ные фини­ко­вые пальмы, тени­стые пла­таны, назы­ва­е­мые также чина­рами, и лав­ро­вишни, равно опья­ня­ю­щие как пло­дами, так и аро­ма­том своих цве­тов… Только дубы, дере­вья языч­ни­ков, было запре­щено сажать возле церк­вей. Росли тут и совсем уже ред­кие дере­вья, и среди них гигант­ский кра­са­вец айлант, выве­зен­ный из Сереса11 и потому име­ну­е­мый также сер­ским ясе­нем. Эдесса — город, где схо­дятся мно­гие тор­го­вые дороги, в том числе извест­ные всей Ойку­мене Шел­ко­вый путь и Пря­ный путь, и потому нет ничего уди­ви­тель­ного в том, что кара­ваны при­во­зят не только товары, но и ред­кие рас­те­ния из даль­них стран. В Сересе листья айланта идут на корм гусе­ни­цам шел­ко­пряда, а сирийцы научи­лись из его кор­ней добы­вать кра­си­тель для шелка и шер­сти. Прямо за окном цвела пыш­ная и высо­кая лав­ро­вишня, и аро­мат ее белых кистей про­ни­кал в храм и сли­вался с запа­хом изве­сти и ладана, а еще, конечно же, с бла­го­уха­нием рос­кош­ных дамас­ских роз, тоже неви­ди­мыми вол­нами пле­щу­щим в окна храма. Розы… Гре­че­ские и рим­ские хри­сти­ане все еще подо­зри­тельно отно­сятся к розам, счи­тая их цве­тами языч­ни­ков, но здесь, на восточ­ной окра­ине импе­рии, к розе, вос­пе­той поэтами и народ­ными пев­цами, отно­ше­ние дру­гое. И это не един­ствен­ный цер­ков­ный сад в Эдессе, бла­го­уха­ю­щий не только лада­ном, но и розами: в городе больше трех­сот церк­вей и церк­ву­шек и почти при каж­дой из них есть сад, обшир­ный или совсем малень­кий, с фон­та­ном или пру­дом. А через их цер­ков­ный сад даже про­те­кал неболь­шой ручей с кри­стально чистой водой, давав­ший воду для полива, отчего осо­бенно были зелена листва и свеж воздух.

К Софии подо­шла дочь.

— Матушка, можно мне на тра­пезу пойти вме­сте с дру­гими девуш­ками из хора?

— Конечно, Евфи­мия, иди с подруж­ками. Только и Фоти­ния пусть тоже идет с тобой и будет неподалеку!

— Мама! Девушки опять будут сме­яться надо мной, что я везде хожу с нянюш­кой, как маленькая!

— Зато я буду покойна: пока ты с Фоти­нией, на тебя ни один скор­пион не посмеет гля­нуть слиш­ком при­стально, — на самом деле София поду­мала «ни один юноша», но вслух она этого не ска­зала, чтобы даже тень мысли о подоб­ном не упала на люби­мую, такую невин­ную, чистую и пуще глаза обе­ре­га­е­мую дочь. — Возьми няню и иди, доченька, мне еще надо наве­сти поря­док в алтаре и храме.

— Будь по-тво­ему, мама, — вздох­нув, ска­зала Евфи­мия и поце­ло­вала мать. — Пойду искать мою цербершу!

— Храни тебя Бог, моя послуш­ная ласточка! — целуя ее в ответ, ска­зала София.

* * *

Тра­пеза была скром­нее, чем обычно, но бла­го­даря при­но­ше­ниям состо­я­тель­ных при­хо­жан все же богаче, чем могло себе поз­во­лить в вос­крес­ный день боль­шин­ство жите­лей Эдессы. Пода­ва­лись пече­ная рыба с про­сом и туше­ными ово­щами, вяле­ное мясо, раз­мо­чен­ное в уксусе с пря­но­стями, пше­нич­ные лепешки, кото­рые ели с медом и сыром. Посе­ре­дине стола сто­яли кув­шины с холод­ной водой, в кото­рой пла­вали мелко наре­зан­ные кубики еще про­шло­год­них яблок; рас­пис­ные гли­ня­ные мисочки с оре­хами, вяле­ными фини­ками и суше­ными фрук­тами, а также с оран­же­выми пло­дами муш­мулы нового урожая.

На дорожке под дере­вьями, где были рас­став­лены столы для горо­жан, кре­стьян и нищих, тра­пеза была лишь чуть более скуд­ной: к столу не были поданы мясо и сыр, но зато всем доста­лось по боль­шому куску рыбы и целой лепешке, а просо, овощи, орехи и финики каж­дый мог есть досыта. Правда, при­слу­жи­вав­шие сестры сле­дили за тем, чтобы никто из обе­дав­ших не уно­сил пищу с собой; для тех же, у кого дома оста­лись немощ­ные ста­рики, боль­ные род­ствен­ники или малень­кие дети, сестры при­го­то­вили неболь­шие коробки из паль­мо­вых листьев, зара­нее напол­нив их едой; это было тра­ди­ци­он­ное вос­крес­ное под­но­ше­ние, к кото­рому при­выкли жители Эдессы, хотя с каж­дой неде­лей вос­крес­ная раз­дача даже в этом, самом круп­ном и бога­том, при­ходе города ста­но­ви­лась все более скудной.

Когда все ото­бе­дали и пере­шли к сла­до­стям и фрук­то­вым напит­кам, Мар Евло­гий на мест­ном наре­чии пред­ста­вил сестру Эге­рию тем, кто еще не видел бла­го­че­сти­вую палом­ницу, а затем заго­во­рил с ней по-гре­че­ски. Эдесса — город раз­но­пле­мен­ный, общим язы­ком жите­лей, кроме ара­мей­ского, был еще и гре­че­ский, а потому боль­шин­ство собрав­шихся пони­мало раз­го­вор епи­скопа с акви­тан­ской палом­ни­цей. Впро­чем, Эге­рия, жен­щина весьма обра­зо­ван­ная, хорошо знала и ара­мей­ский12.

— Понра­ви­лась ли тебе служба, сестра Эге­рия? — спро­сил епископ.

— Да, очень понра­ви­лась. И ваш новый храм про­сто пора­жает вели­ко­ле­пием! Одно уди­вило: в хоре поют девушки. Прежде я такого нигде, кроме жен­ских мона­сты­рей, не встре­чала, ведь обычно хор состав­ляют муж­чины или мальчики.

— По буд­ним дням и у нас поют муж­чины. Жен­ский хор — это наше недав­нее ново­вве­де­ние, и до сих пор далеко не во всех хра­мах Эдессы поют по празд­ни­кам девицы. Обы­чай этот ввел наш пре­по­доб­ный Мар Апрем13, чтобы еще более рас­по­ло­жить жите­лей Эдессы к посе­ще­нию хра­мов и отвлечь их от ере­сей, одно время весьма рас­про­стра­нив­шихся в нашем раз­но­пле­мен­ном городе. Он при­звал к пению бла­го­че­сти­вых дев из досто­по­чтен­ных хри­сти­ан­ских семейств, в основ­ном доче­рей клира, и сам обу­чал их напе­вам, по кото­рым над­ле­жит петь. Людям очень понра­ви­лось слад­ко­го­ло­сое деви­чье пение, мно­гие спе­ци­ально стали при­хо­дили в храм его послу­шать, а глав­ное — увле­чен­ные ере­ти­че­скими заблуж­де­ни­ями начали остав­лять свои сбо­рища и тоже посе­щать цер­ков­ные службы. Вот таким впе­чат­ля­ю­щим и понят­ным всем обра­зом наш Мар Апрем не только укра­шал бого­слу­же­ния, но и отра­жал лож­ные муд­ро­ва­ния ере­ти­ков, — с улыб­кой закон­чил епископ.

Покон­чив­шая с делами и под­сев­шая к столу София с удо­воль­ствием слу­шала Мара Евло­гия: и дочь, и сама София гор­ди­лись тем, что близко знали Мара Апрема, теперь уже всеми почи­та­е­мого святым.

— Мар Апрем — это Ефрем Сирин, — задум­чиво уточ­нила для самой себя Эге­рия. — Я видела могилу пре­по­доб­ного за город­ской сте­ной. Меня уди­вила ее скром­ность. Но надо думать, в буду­щем эдес­ситы построят над нею достой­ную его усы­паль­ницу или даже церковь?

— Нет, сестра, — пока­чал голо­вой епи­скоп. — Осо­бых поче­стей остан­кам свя­того не воз­да­ется по его осо­бому запрету: он гро­зил пока­рать даже того, кто зажжет хотя бы одну свечу в его честь!

— А ты, Мар Евло­гий, навер­ное, лично знал пре­по­доб­ного Ефрема Сирина? — и она тут же достала из своей дорож­ной сумы стило и дощечку, чтобы сде­лать запись в своих путе­вых замет­ках паломницы.

— Я был одним из его уче­ни­ков, — скромно ска­зал епископ.

— Самым люби­мым уче­ни­ком! — доба­вил ста­рый диа­кон Фео­до­сий, сидев­ший за сто­лом по дру­гую руку от Мара Евлогия.

— Как стар­ший по сану я мог бы тебе воз­ра­зить, но как млад­ший по воз­расту — не стану, — с улыб­кой отве­тил на это епи­скоп, кото­рый был еще довольно креп­ким муж­чи­ной. — Навер­ное, ты зна­ешь лучше: я‑то был слиш­ком юн, когда Мар Апрем взял меня в уче­ники. Он же научил меня петь и руко­во­дить хором.

— Я читала тво­ре­ния вели­кого Ефрема Сирина на гре­че­ском языке. Уж не знаю, кто пере­во­дил его, — с улыб­кой лег­кого удив­ле­ния про­го­во­рила сестра Эге­рия, — но пере­воды эти пре­красны! Его поэ­зия вели­ко­лепна, стихи его мне понра­ви­лись почти так же, как стихи Гри­го­рия Нази­ан­зина14, а рав­ных ему среди хри­сти­ан­ских поэтов Нового вре­мени нет.

— Мар Апрем и сам писал стихи на гре­че­ском языке, — ска­зал Мар Евло­гий, — и даже пел на нем.

— В самом деле? А ваши девушки тоже поют на гре­че­ском? Может быть, они споют что-нибудь для нас? — она посмот­рела в угол шатра, где за отдель­ным неболь­шим сто­лом сидели девушки из хора. Заме­тив ее взгляд, певицы смутились…

— Пусть они сна­чала поклюют слад­ких ягод, чтобы голоса стали слаще, а потом уже мы попро­сим их спеть, — ска­зал епи­скоп, заме­тив рас­те­рян­ность певиц и желая дать им время на подготовку.

— Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин, как я слы­шала, напи­сал много пес­но­пе­ний для Церкви?

— Мар Апрем обо­га­тил сво­ими сти­хами мно­гие части бого­слу­же­ния, кроме Литур­гии, — ее он не посмел кос­нуться. Он напи­сал сти­хами пес­но­пе­ния на дни Вели­ких празд­ни­ков Гос­под­них: Рож­де­ства, Кре­ще­ния, Вос­кре­се­ния и Воз­не­се­ния Хри­стова — и в про­слав­ле­ние дру­гих дея­ний Хри­сто­вых; а также на дни муче­ни­ков. В этих пес­но­пе­ниях учи­тель наш ярко рас­кры­вал зна­че­ние вспо­ми­на­е­мых собы­тий и отно­ше­ние их к нашему спа­се­нию. Напи­сал он и пес­но­пе­ния на погре­бе­ние умер­ших… Но я могу бес­ко­нечно гово­рить об учи­теле, зачем ты не оста­но­вишь меня, сестра?

— Затем, что слова твои подобны холод­ному слад­кому шер­бету15 в жар­кий день, в кото­ром пла­вают лепестки роз: они уто­ляют жажду, но пре­сы­титься ими невоз­можно! — улы­ба­ясь, ска­зала Эгерия.

— Какое цве­ти­стое срав­не­ние — сразу видно, что ты долго стран­ство­вала по Востоку и даже полю­била пер­сид­ский осве­жа­ю­щий напи­ток! — засме­ялся в ответ епи­скоп. — А довольна ли ты своим палом­ни­че­ством в Эдессу, сестра?

— Я счаст­лива, что Гос­подь при­вел меня в ваш город, и бла­го­дарна тебе, Мар Евло­гий, что ты и твои уче­ники сопро­вож­дали меня по свя­тым местам Эдессы. Я соби­ра­лась про­быть в городе один день, но здесь ока­за­лось так много того, что я желала уви­деть, что решила остаться на три дня. И они про­шли как день еди­ный! Поис­тине Эдесса не только один из древ­ней­ших и пре­крас­ней­ших горо­дов мира, но и один из самых хри­сти­ан­ских: столько у вас гроб­ниц муче­ни­ков, церк­вей и мона­сты­рей и про­сто свя­тых отшель­ни­ков, живу­щих вблизи гроб­ниц, и тех, кельи кото­рых нахо­дятся вдали от города в местах уеди­нен­ных. Вы пока­зали мне все, что каж­дому хри­сти­а­нину было бы инте­ресно уви­деть. И я осо­бенно бла­го­дарна тебе, Мар Евло­гий, за копию письма, кото­рое Спа­си­тель при­слал царю Авгарю, я буду беречь ее как свя­тыню. Печаль и радость напол­няют мое сердце и дей­ствуют в нем то попе­ре­менно, то вме­сте. Радость от сопри­кос­но­ве­ния со свя­ты­нями и печаль от того, что мне все же при­хо­дится поки­дать этот воис­тину бла­го­дат­ный город. Теперь мне пред­стоит обрат­ный путь в Иерусалим.

— Долог будет этот путь, сестра?

— Два­дцать четыре ноч­лега, или, по-вашему, масьюна16, заняло мое путе­ше­ствие от Иеру­са­лима до Эдессы, — отве­чала палом­ница, — и столько же, веро­ятно, зай­мет путь обрат­ный. Палом­ники, с кото­рыми я дви­нусь к Свя­той земле, уже, я думаю, ждут меня в мона­стыре свя­того Иоанна Пред­течи, в часе пути отсюда. Но сна­чала обещанное!

— Про­гулка по городу?

— И это тоже, ведь я хочу в послед­ний раз покло­ниться мощам свя­того апо­стола Фомы. Но ты обе­щал, Мар Евло­гий, что я еще услышу пение ваших красавиц!

Епи­скоп с улыб­кой повер­нулся к деви­цам и вопро­си­тельно под­нял брови.

— Бла­го­слови, вла­дыко, спеть для твоей гостьи «Горем глу­бо­ким томим!», — смело ска­зала Мариам, стар­шая пев­чая в хоре. Девушки уже успели пошеп­таться и выбрать для гостьи песню, кото­рую она навер­няка не слы­шала, и в то же время под­хо­дя­щую по настро­е­нию для всех: какими бы юными они ни были, а тре­вога, охва­тив­шая весь город, не могла и их оста­вить равнодушными.

— Пойте, — кив­нул Мар Евло­гий и доба­вил для сестры Эге­рии: — Девушки выбрали для тебя песню на слова люби­мого тобой Мара Гри­го­рия Назианзина.

Мариам вывела своим низ­ким голо­сом задум­чи­вое начало:

Горем глу­бо­ким томим,
Сидел я вчера, сокрушенный,
В роще тени­стой, один,
Прочь уда­лясь от друзей.

Девушки тихо под­дер­жали ее:

Любо мне сред­ством таким
Вра­че­вать том­ле­ние духа,
С пла­чу­щим серд­цем своим
Тихо беседу ведя.

И вдруг голоса взле­тели звон­ким фон­та­ном, раз­бе­жа­лись, рас­цве­ти­лись по-восточ­ному при­хот­ли­выми музы­каль­ными украшениями:

Лег­кий окрест пове­вал ветерок,
и пер­на­тые пели,
Слад­кою дре­мой с вет­вей лился
соглас­ный напев,
Боль усып­ляя мою; меж тем
и строй­ные хоры
Лег­ких насель­ниц листвы, солнцу
любез­ных цикад,
Под­няли стре­кот немолчный,
И зво­ном пол­ни­лась роща;
Вла­гой кри­сталь­ной ручей сладко стопу
осве­жал,
Тихо лиясь по траве…

И вдруг все девушки затихли, и Мариам одна про­дол­жила негромко и печально:

Но не было мне облегченья:
Не ути­хала печаль, не уни­ма­лась тоска…

и закон­чила тра­ги­че­ским речитативом:

Кто я? Отколе при­шел? Куда направляюсь?
Не знаю.
И не найти никого, кто бы наста­вил меня…17

Сестра Эге­рия молча встала, подо­шла к девуш­кам и каж­дую поце­ло­вала, а покрас­нев­шую от радо­сти Мариам даже трижды.

— Я буду вспо­ми­нать ваше пение в пути, эдес­ские соло­вушки! — ска­зала паломница.

В саду снова громко запели птицы.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки