<span class=bg_bpub_book_author>Юлия Вознесенская</span> <br>Эдесское чудо

Юлия Вознесенская
Эдесское чудо

(50 голосов3.9 из 5)

Оглавление

Глава первая

В новом кафедральном храме города Эдессы[1], столицы Осроэны[2], подходила к концу воскресная литургия. София, причастившись, как и положено диакониссам[3], сразу после диаконов, вышла, спустилась с возвышения, прошла на левую, женскую, половину церкви и встала у единственного полностью открытого окна. Прочие окна храма были снизу закрыты деревянными ставнями, чтобы прихожане, особенно молодежь и дети, не отвлекались на то, что происходит в саду. Здесь же, между окном и каменным возвышением, приготовленным для ковчега с мощами святого апостола Мара Тумы[4], или по-гречески Фомы[5], обычно никто не стоял, и потому окно держали полностью открытым. Тут, в месте узком, однако не тесном, она и осталась стоять, ожидая конца службы. Причащающихся сегодня было особенно много: в город, спасаясь от нашествия варваров, уже набились окрестные крестьяне; они пока не были приписаны к отдельным приходам, а потому большинство их устремилось на службу в только что выстроенный кафедральный собор, способный вместить более тысячи человек. Прихожане причащались, молитвенно-трепетно звучал девический хор, в котором София различала голос своей семнадцатилетней дочери Евфимии, но слышны были ей и голоса птиц, доносящиеся из сада. Сердце Софии было исполнено благодарности Богу, удостоившему ее принятия Святых Божественных Таин, губы сами шептали слова благодарственных молитв, исходящие из сокровенной глубины сердца, глаза были устремлены на Чашу Спасения в руках епископа, но вот мысли… Скажем честно, мысли вдовы-диакониссы, подобно малым птицам в кроне древесной, перепархивали между благочестивыми словами молитвы, как между цветущими ветвями, касаясь то одного, то другого предмета ее забот, хотя и посвященных делам церковным, но все же отчасти и земным… А главной заботой этого дня были проводы паломницы Эгерии[6], прибывшей в Эдессу с самого края света, из далекой Аквитании[7], и проведшей в их городе три дня. Епископ Эдессы Мар Евлогий[8] сам сопровождал ее в благочестивом паломничестве по городу и окрестностям, а сегодня она должна была покинуть Эдессу, направляясь в Иерусалим… Сестра Эгерия причастилась вместе с монахинями и теперь стояла неподалеку от Софии, опустив голову, покрытую покрывалом из тонкого льна, неотбеленного и чуть сероватого, будто пропитанного пылью дальних странствий. От ее высокой, худощавой, но вместе с тем величественной фигуры веяло отрешенным покоем и глубокой тихой радостью. Вот она, конечно, умела молиться в любом месте земли, ни на что не отвлекаясь! С виду сестра Эгерия была ее ровесницей, а самой Софии было уже почти сорок, и вот эта пожилая женщина где пешком, где на корабле, а где и верхом — то на ослике, то на лошади или даже на верблюде, с паломниками-попутчиками и в одиночку, меняя проводников, проделала долгий путь от Аквитании до Рима. «Благочестивая и бесстрашная! — с благоговением подумала София. — Она поставила себе целью добраться до всех святых мест, упомянутых в Ветхом и Новом Завете, а также посетить места, где совершались более поздние чудеса, и поклониться новопрославленным святым. Похоже, ее вовсе не заботит, достанет ли у нее жизни на этот воистину беспримерный паломнический подвиг». София смиренно вздохнула, сознавая свое полное недостоинство даже рядом стоять с дивной паломницей, хотя сестра Эгерия, причащавшаяся после диаконисс, сама прошла в тот укромный уголок, где уже находилась София. «Помоги, Господи, рабе Твоей и верной поклоннице Эгерии завершить задуманный подвиг и благополучно возвратиться на родину, сохрани ее на всех путях ее!» — помолилась за нее диаконисса… И тут же мысли ее снова перекинулись на заботы грядущего дня. Не забыть бы напомнить храмовым прислужницам, чтобы те сразу после службы открыли настежь все окна храма и не закрывали их до тех пор, пока не закончится трапеза в саду и народ не начнет расходиться по домам. Хотя строительство закончилось, но в их новом великолепном храме, посвященном Софии Премудрости Божией[9], до сих пор чувствуется запах извести, который пока не могут заглушить воск и ладан. Потом она отправится в сад на трапезу: уж очень хочется Софии послушать сестру Эгерию, ведь та обещала на прощание рассказать собранию о своем паломничестве, а после трапезы хозяева в последний раз проведут сестру Эгерию по главным святым местам города, дойдут вместе до Западных ворот и там распрощаются с нею. Надо попросить Мара Евлогия взять с собой и Евфимию: пусть девочка совершит эту большую прогулку по городу в таком хорошем обществе, а то в последнее тревожное время ей, бедняжке, нечасто приходится выходить из дома. Они зайдут поклониться святому апостолу Мару Туме, таково было желание сестры Эгерии: святые мощи апостола Христова все еще оставались в часовне неподалеку, хотя место для них уже было приготовлено в новом храме. Из-за грозящего нашествия варваров пришлось отложить торжественное их перенесение в кафедральный собор, где они будут пребывать вечно… Если, конечно, Господь будет и впредь хранить славный град Эдессу, как хранил до сих пор. Пока в городе относительно спокойно, хотя из-за беженцев-крестьян уже становится тесно, шумно и даже отчасти голодно. Еще слава Богу, что крестьяне успели собрать первый летний урожай овощей и пришли искать спасения в столице не с пустыми руками: на рынке уже взлетели цены на продовольствие и горожане спешно делали запасы, скупая в основном зерно, бобовые, овощи и масло. Выглянув украдкой в окно, София увидела, что в саду уже раскинут шатер, видно, служки постарались; в шатре накроют трапезу для постоянных прихожан храма, а беженцев, как и тех бедняков, кто явится уже после службы на даровой обед, трапеза будет ждать за столами, выставленными длинным рядом на аллее, ведущей к храму, под тенистыми финиковыми пальмами: в городе за последние месяцы не просто удвоилось население, но и возросло число бедных горожан. Надо ожидать, что мест за этими столами достанет для всех, но если их и не хватит, то служки успеют поставить козлы и накрыть их досками, это дело недолгое. Надо будет заглянуть и в новое пристанище Мара Евлогия; в дальнем углу сада, под большой старой чинарой, сразу же после известия о том, что варвары подходят к городу, мужчины-прихожане своими руками выстроили скромный домик, и в нем уже неделю живет и молится епископ города Эдессы: поторопились и успели, слава Богу. Это городские власти решительно потребовали, чтобы епископ временно перебрался на жительство в город, и пришлось Мару Евлогию подчиниться старейшинам и покинуть свою любимую пещерную келейку, где он проводил время, свободное от служб и забот, в молитвах и богомыслии, — не то в один недобрый день он выйдет после службы из города, а назад уже не сможет вернуться. По слухам из всех варварских племен, выступающих вместе с персами, самые опасные — эфталиты[10], и вот именно они-то и подошли к Эдессе. Они устроили свои стоянки где-то за холмами, окружавшими долину реки Дайсан, в которой раскинулся город. О Эдесса, столица первого на земле христианского государства Осроэна, будь благословенна, и да сохранит тебя Господь от вражеского нашествия и всех бед его

* * *

Причастие завершилось, и торжественный девический хор заглушил птичье пенье. Диаконисса София сразу же за диаконами, но на этот раз пропустив вперед сестру Эгерию, приложилась к кресту, вынесенному епископом. Затем чтец начал читать благодарственные молитвы, и София повторяла их шепотом, решительно отогнав на это время все посторонние мысли.

Служба кончилась. Диаконисса снова отошла к облюбованному ею окну. Дыша напоенным ароматами, но все еще по-утреннему свежим воздухом, она ждала, когда все прихожане покинут храм. Теперь можно без смущения подумать о хозяйственных делах. Мушмула уже поспела и вот-вот начнет осыпаться: надо будет собрать ее и наварить варенья для общих трапез и отдельно для Мара Евлогия, а часть плодов измельчить и высушить для прохладительных напитков. А скоро поспеют и вишни. В церковном саду растут не только нарядные и тенистые деревья, но и плодовые. Надо напомнить диакону Феодосию-греку, что пора уже назначить сторожа для охраны сада: жители Эдессы навряд ли полезут в церковный сад за плодами, но вот крестьянские дети, эти невинные маленькие беженцы, но большие разбойники по натуре, могут соблазниться фруктами и не столько отрясти, сколько попортить деревья. До чего же хорош их церковный сад, и как мудро поступил епископ, не позволив при разборке старого храма и возведении нового тронуть ни одного старого ствола. Каких только деревьев тут не было! Благоуханные кипарисы, сосны с длинными мягкими иглами и стройные финиковые пальмы, тенистые платаны, называемые также чинарами, и лавровишни, равно опьяняющие как плодами, так и ароматом своих цветов… Только дубы, деревья язычников, было запрещено сажать возле церквей. Росли тут и совсем уже редкие деревья, и среди них гигантский красавец айлант, вывезенный из Сереса[11] и потому именуемый также серским ясенем. Эдесса — город, где сходятся многие торговые дороги, в том числе известные всей Ойкумене Шелковый путь и Пряный путь, и потому нет ничего удивительного в том, что караваны привозят не только товары, но и редкие растения из дальних стран. В Сересе листья айланта идут на корм гусеницам шелкопряда, а сирийцы научились из его корней добывать краситель для шелка и шерсти. Прямо за окном цвела пышная и высокая лавровишня, и аромат ее белых кистей проникал в храм и сливался с запахом извести и ладана, а еще, конечно же, с благоуханием роскошных дамасских роз, тоже невидимыми волнами плещущим в окна храма. Розы… Греческие и римские христиане все еще подозрительно относятся к розам, считая их цветами язычников, но здесь, на восточной окраине империи, к розе, воспетой поэтами и народными певцами, отношение другое. И это не единственный церковный сад в Эдессе, благоухающий не только ладаном, но и розами: в городе больше трехсот церквей и церквушек и почти при каждой из них есть сад, обширный или совсем маленький, с фонтаном или прудом. А через их церковный сад даже протекал небольшой ручей с кристально чистой водой, дававший воду для полива, отчего особенно были зелена листва и свеж воздух.

К Софии подошла дочь.

— Матушка, можно мне на трапезу пойти вместе с другими девушками из хора?

— Конечно, Евфимия, иди с подружками. Только и Фотиния пусть тоже идет с тобой и будет неподалеку!

— Мама! Девушки опять будут смеяться надо мной, что я везде хожу с нянюшкой, как маленькая!

— Зато я буду покойна: пока ты с Фотинией, на тебя ни один скорпион не посмеет глянуть слишком пристально, — на самом деле София подумала «ни один юноша», но вслух она этого не сказала, чтобы даже тень мысли о подобном не упала на любимую, такую невинную, чистую и пуще глаза оберегаемую дочь. — Возьми няню и иди, доченька, мне еще надо навести порядок в алтаре и храме.

— Будь по-твоему, мама, — вздохнув, сказала Евфимия и поцеловала мать. — Пойду искать мою цербершу!

— Храни тебя Бог, моя послушная ласточка! — целуя ее в ответ, сказала София.

* * *

Трапеза была скромнее, чем обычно, но благодаря приношениям состоятельных прихожан все же богаче, чем могло себе позволить в воскресный день большинство жителей Эдессы. Подавались печеная рыба с просом и тушеными овощами, вяленое мясо, размоченное в уксусе с пряностями, пшеничные лепешки, которые ели с медом и сыром. Посередине стола стояли кувшины с холодной водой, в которой плавали мелко нарезанные кубики еще прошлогодних яблок; расписные глиняные мисочки с орехами, вялеными финиками и сушеными фруктами, а также с оранжевыми плодами мушмулы нового урожая.

На дорожке под деревьями, где были расставлены столы для горожан, крестьян и нищих, трапеза была лишь чуть более скудной: к столу не были поданы мясо и сыр, но зато всем досталось по большому куску рыбы и целой лепешке, а просо, овощи, орехи и финики каждый мог есть досыта. Правда, прислуживавшие сестры следили за тем, чтобы никто из обедавших не уносил пищу с собой; для тех же, у кого дома остались немощные старики, больные родственники или маленькие дети, сестры приготовили небольшие коробки из пальмовых листьев, заранее наполнив их едой; это было традиционное воскресное подношение, к которому привыкли жители Эдессы, хотя с каждой неделей воскресная раздача даже в этом, самом крупном и богатом, приходе города становилась все более скудной.

Когда все отобедали и перешли к сладостям и фруктовым напиткам, Мар Евлогий на местном наречии представил сестру Эгерию тем, кто еще не видел благочестивую паломницу, а затем заговорил с ней по-гречески. Эдесса — город разноплеменный, общим языком жителей, кроме арамейского, был еще и греческий, а потому большинство собравшихся понимало разговор епископа с аквитанской паломницей. Впрочем, Эгерия, женщина весьма образованная, хорошо знала и арамейский[12].

— Понравилась ли тебе служба, сестра Эгерия? — спросил епископ.

— Да, очень понравилась. И ваш новый храм просто поражает великолепием! Одно удивило: в хоре поют девушки. Прежде я такого нигде, кроме женских монастырей, не встречала, ведь обычно хор составляют мужчины или мальчики.

— По будним дням и у нас поют мужчины. Женский хор — это наше недавнее нововведение, и до сих пор далеко не во всех храмах Эдессы поют по праздникам девицы. Обычай этот ввел наш преподобный Мар Апрем[13], чтобы еще более расположить жителей Эдессы к посещению храмов и отвлечь их от ересей, одно время весьма распространившихся в нашем разноплеменном городе. Он призвал к пению благочестивых дев из достопочтенных христианских семейств, в основном дочерей клира, и сам обучал их напевам, по которым надлежит петь. Людям очень понравилось сладкоголосое девичье пение, многие специально стали приходили в храм его послушать, а главное — увлеченные еретическими заблуждениями начали оставлять свои сборища и тоже посещать церковные службы. Вот таким впечатляющим и понятным всем образом наш Мар Апрем не только украшал богослужения, но и отражал ложные мудрования еретиков, — с улыбкой закончил епископ.

Покончившая с делами и подсевшая к столу София с удовольствием слушала Мара Евлогия: и дочь, и сама София гордились тем, что близко знали Мара Апрема, теперь уже всеми почитаемого святым.

— Мар Апрем — это Ефрем Сирин, — задумчиво уточнила для самой себя Эгерия. — Я видела могилу преподобного за городской стеной. Меня удивила ее скромность. Но надо думать, в будущем эдесситы построят над нею достойную его усыпальницу или даже церковь?

— Нет, сестра, — покачал головой епископ. — Особых почестей останкам святого не воздается по его особому запрету: он грозил покарать даже того, кто зажжет хотя бы одну свечу в его честь!

— А ты, Мар Евлогий, наверное, лично знал преподобного Ефрема Сирина? — и она тут же достала из своей дорожной сумы стило и дощечку, чтобы сделать запись в своих путевых заметках паломницы.

— Я был одним из его учеников, — скромно сказал епископ.

— Самым любимым учеником! — добавил старый диакон Феодосий, сидевший за столом по другую руку от Мара Евлогия.

— Как старший по сану я мог бы тебе возразить, но как младший по возрасту — не стану, — с улыбкой ответил на это епископ, который был еще довольно крепким мужчиной. — Наверное, ты знаешь лучше: я‑то был слишком юн, когда Мар Апрем взял меня в ученики. Он же научил меня петь и руководить хором.

— Я читала творения великого Ефрема Сирина на греческом языке. Уж не знаю, кто переводил его, — с улыбкой легкого удивления проговорила сестра Эгерия, — но переводы эти прекрасны! Его поэзия великолепна, стихи его мне понравились почти так же, как стихи Григория Назианзина[14], а равных ему среди христианских поэтов Нового времени нет.

— Мар Апрем и сам писал стихи на греческом языке, — сказал Мар Евлогий, — и даже пел на нем.

— В самом деле? А ваши девушки тоже поют на греческом? Может быть, они споют что-нибудь для нас? — она посмотрела в угол шатра, где за отдельным небольшим столом сидели девушки из хора. Заметив ее взгляд, певицы смутились…

— Пусть они сначала поклюют сладких ягод, чтобы голоса стали слаще, а потом уже мы попросим их спеть, — сказал епископ, заметив растерянность певиц и желая дать им время на подготовку.

— Преподобный Ефрем Сирин, как я слышала, написал много песнопений для Церкви?

— Мар Апрем обогатил своими стихами многие части богослужения, кроме Литургии, — ее он не посмел коснуться. Он написал стихами песнопения на дни Великих праздников Господних: Рождества, Крещения, Воскресения и Вознесения Христова — и в прославление других деяний Христовых; а также на дни мучеников. В этих песнопениях учитель наш ярко раскрывал значение вспоминаемых событий и отношение их к нашему спасению. Написал он и песнопения на погребение умерших… Но я могу бесконечно говорить об учителе, зачем ты не остановишь меня, сестра?

— Затем, что слова твои подобны холодному сладкому шербету[15] в жаркий день, в котором плавают лепестки роз: они утоляют жажду, но пресытиться ими невозможно! — улыбаясь, сказала Эгерия.

— Какое цветистое сравнение — сразу видно, что ты долго странствовала по Востоку и даже полюбила персидский освежающий напиток! — засмеялся в ответ епископ. — А довольна ли ты своим паломничеством в Эдессу, сестра?

— Я счастлива, что Господь привел меня в ваш город, и благодарна тебе, Мар Евлогий, что ты и твои ученики сопровождали меня по святым местам Эдессы. Я собиралась пробыть в городе один день, но здесь оказалось так много того, что я желала увидеть, что решила остаться на три дня. И они прошли как день единый! Поистине Эдесса не только один из древнейших и прекраснейших городов мира, но и один из самых христианских: столько у вас гробниц мучеников, церквей и монастырей и просто святых отшельников, живущих вблизи гробниц, и тех, кельи которых находятся вдали от города в местах уединенных. Вы показали мне все, что каждому христианину было бы интересно увидеть. И я особенно благодарна тебе, Мар Евлогий, за копию письма, которое Спаситель прислал царю Авгарю, я буду беречь ее как святыню. Печаль и радость наполняют мое сердце и действуют в нем то попеременно, то вместе. Радость от соприкосновения со святынями и печаль от того, что мне все же приходится покидать этот воистину благодатный город. Теперь мне предстоит обратный путь в Иерусалим.

— Долог будет этот путь, сестра?

— Двадцать четыре ночлега, или, по-вашему, масьюна[16], заняло мое путешествие от Иерусалима до Эдессы, — отвечала паломница, — и столько же, вероятно, займет путь обратный. Паломники, с которыми я двинусь к Святой земле, уже, я думаю, ждут меня в монастыре святого Иоанна Предтечи, в часе пути отсюда. Но сначала обещанное!

— Прогулка по городу?

— И это тоже, ведь я хочу в последний раз поклониться мощам святого апостола Фомы. Но ты обещал, Мар Евлогий, что я еще услышу пение ваших красавиц!

Епископ с улыбкой повернулся к девицам и вопросительно поднял брови.

— Благослови, владыко, спеть для твоей гостьи «Горем глубоким томим!», — смело сказала Мариам, старшая певчая в хоре. Девушки уже успели пошептаться и выбрать для гостьи песню, которую она наверняка не слышала, и в то же время подходящую по настроению для всех: какими бы юными они ни были, а тревога, охватившая весь город, не могла и их оставить равнодушными.

— Пойте, — кивнул Мар Евлогий и добавил для сестры Эгерии: — Девушки выбрали для тебя песню на слова любимого тобой Мара Григория Назианзина.

Мариам вывела своим низким голосом задумчивое начало:

Горем глубоким томим,
Сидел я вчера, сокрушенный,
В роще тенистой, один,
Прочь удалясь от друзей.

Девушки тихо поддержали ее:

Любо мне средством таким
Врачевать томление духа,
С плачущим сердцем своим
Тихо беседу ведя.

И вдруг голоса взлетели звонким фонтаном, разбежались, расцветились по-восточному прихотливыми музыкальными украшениями:

Легкий окрест повевал ветерок,
и пернатые пели,
Сладкою дремой с ветвей лился
согласный напев,
Боль усыпляя мою; меж тем
и стройные хоры
Легких насельниц листвы, солнцу
любезных цикад,
Подняли стрекот немолчный,
И звоном полнилась роща;
Влагой кристальной ручей сладко стопу
освежал,
Тихо лиясь по траве…

И вдруг все девушки затихли, и Мариам одна продолжила негромко и печально:

Но не было мне облегченья:
Не утихала печаль, не унималась тоска…

и закончила трагическим речитативом:

Кто я? Отколе пришел? Куда направляюсь?
Не знаю.
И не найти никого, кто бы наставил меня…[17]

Сестра Эгерия молча встала, подошла к девушкам и каждую поцеловала, а покрасневшую от радости Мариам даже трижды.

— Я буду вспоминать ваше пение в пути, эдесские соловушки! — сказала паломница.

В саду снова громко запели птицы.


[1] Эдесса, нередко Едесса (лат. Edessa) — древний город на севере Месопотамии, в современной Турции это город Санли-Урфа. Первоначально здесь располагался основанный ассирийцами город Осроя (Орроя, Озрое) (отсюда турецкое название Урфа, греческое Орра, арабское Ар-Руха, сирийское Орхой), имевший большое торговое значение. В 303 г. до н. э. Селевк I Никатор основал здесь военную колонию, назвав ее Эдессой по имени древней македонской столицы, город был заселен смешанным греко-македонским и местным восточным населением. В III—II вв. до н. э. Эдесса являлась одним из крупнейших центров эллинистической культуры и одним из центров раннего христианства, здесь были найдены древнейшие рукописи отцов Церкви.

[2] Во второй половине I в. до н. э., из-за затянувшейся войны с Парфией держава Селевкидов распалась, и Эдесса становится столицей Эдесского (Озроенского, Осроенского) царства. Господствующее положение в царстве занимали северо-арабские племена (возможно, набатеи), во главе которых были цари из Абгарской династии (правили с 132 г. до н. э. по 214 г. н. э.). Эдесское царство находилось, в большей или меньшей степени, сперва под протекторатом Парфии, а со времени походов Помпея (сер. III в. до н. э.) — Древнего Рима. С 217 г. н. э. Эдесса окончательно вошла в состав Римской империи. В описываемое время Осроена уже была провинцией Восточно-Римской империи.

[3] Диаконисса (греч. διακονος) — особая категория женщин в древней Церкви I—VIII вв., принявших посвящение и несших определенные церковные обязанности, но не принимавших участия в совершении таинств. К функциям диаконисс относились: приготовление к крещению; оказание помощи священнослужителям при самом крещении женщин; дела милосердия — посещение больных и бедных, раздача милостыни и устройство трапез; размещение входящих в храм женщин по порядку и наблюдение за их поведением во время богослужения. Апостольские постановления указывают, что диаконисса «без диакона ничего пусть не делает и не говорит», но при этом «никакая женщина да не приходит к диакону или епископу без диакониссы».

[4] Мар — почетное обращение у сирийцев, обозначающее духовное лицо; точное значение — «наставник в вере». Тума — сирийское произношение имени Фома.

[5] Святой апостол Фома был родом из галилейского города Пансады и занимался рыболовством. Услышав благовестие Иисуса Христа, он все оставил и последовал за Ним. Апостол Фома входит в число Двоенадесятицы святых апостолов, двенадцати учеников Спасителя. Святой апостол не поверил рассказам других учеников о Воскресении Иисуса Христа: «Аще не вижу на руку Его язвы гвоздинныя, и вложу перста моего в язвы гвоздинныя, и вложу руку мою в ребра Его, не иму веры» (Ин. 20, 25). На восьмой день после Воскресения Господь явился апостолу Фоме и показал Свои раны. «Господь мой и Бог мой!» — воскликнул святой апостол (Ин. 20, 28). «Фома, бывший некогда слабее других апостолов в вере, — говорит святитель Иоанн Златоуст, — сделался по благодати Божией мужественнее, ревностнее и неутомимее всех их, так что обошел со своей проповедью почти всю землю, не убоявшись возвещать Слово Божие народам диким». По Церковному Преданию, святой апостол Фома основал христианские Церкви в Палестине, Месопотамии, Парфии, Эфиопии и Индии. Свою проповедь Евангелия апостол закрепил мученической смертью. За обращение ко Христу сына и супруги правителя индийского города Мелиапора (Мелипура) святой апостол был заключен в темницу, претерпел пытки и, наконец, пронзенный пятью копьями, отошел ко Господу. Сегодня части мощей святого апостола Фомы есть в Индии, Венгрии и на Афоне.

[6] Паломница Эгерия — реальное лицо, известное по своим запискам о путешествии (Itinerarium, или Peregrinatio ad Loca Sancta — «Паломничество ко Святым местам»), написанным, вероятнее всего, в 381—384 гг.

[7] Аквитания (лат. Aquitania) — историческая область на юго-западе современной Франции. Впервые упоминается Цезарем (I в. до н. э.) как часть Галлии, расположенная между Пиренеями и рекой Гаронной.

[8] Мар Евлогий — реальное лицо, упоминаемое в Эдесских хрониках, в то время он был правящим епископом Эдессы.

[9] Посвящение кафедральных соборов Софии Премудрости Божией было известной византийской традицией.

[10] Эфталиты, или белые гунны, — объединение племен, образовавших в первые века государство на территории Средней Азии, Афганистана, Северо-Западной Индии и части Восточного Туркестана. Наиболее обоснованным является представление о принадлежности Э. к восточно-иранским племенам, хотя среди них могли быть и другие этнические группы. Ряд исследователей считает, что основной территорией Э. были Тохаристан и Восточный Афганистан. Ядро эфталитского объединения составляли, видимо, воинственные кочевые племена, подвергавшиеся воздействию оседлой городской культуры. Эфталитское объединение распалось под ударами индийских, сасанидских и тюркских правителей: в Индии в 530‑х гг., в Средней Азии и Афганистане в 560‑х гг. Самоназвание эфталитов — хиониты. Несколько хионитских царей носило имя Эфтал, отсюда и возникло название эфталиты. Сходство звучания слов «хион» и «гунн» (собственно, hon), видимо, и объясняет тот факт, что византийские историки называют хионитов (эфталитов) белыми гуннами. К началу V в. хиониты (эфталиты) завоевали земледельческие оазисы за Амударьей и создали могущественную державу на обширных пространствах Средней Азии, Афганистана, Северо-Западной Индии и части восточного Туркестана. Н. Гумилев пишет: «О народе, называемом эфталиты, мир узнал впервые в 384 г. н. э., когда при осаде Эдессы в персидском войске появились эфталиты, восточные соседи персов». «Вестник древней истории». 1959, № 1, с. 129—140. Таким образом, 384 г. и есть начало действия нашего романа, условно, конечно.

[11] Серес (Σηρες) — греческое название Китая.

[12] Язык арамейский, всем известный под именем сирийского, и есть, собственно говоря, эдесское наречие.

[13] Мар Апрем — преподобный Ефрем Сирин (ок. 309—373). О его жизни известно крайне мало. Судя по его произведениям, он получил хорошее образование, включавшее и знакомство с античным языческим наследием. Его наследие чрезвычайно обширно и включает в себя толкования на Священное Писание, проповеди и поучения, многочисленные гимны и молитвы, вошедшие отчасти в современное богослужение. Еще при жизни преподобного они были переведены на греческий язык.

[14] Назианзин — прозвание св. Григория Богослова по месту рождения близ города Назианза в Капподокии (Турция).

[15] Шербет — Турецкое слово «şerbet» заимствовано из других восточных языков, а сам напиток изобретен персами и на персидском называется «шарбат». Очень может быть, что ко времени действия романа этот прохладительный напиток уже был известен сирийцам от персов.

[16] Масьюн (от римского mancsio, «день пути») — время, затраченное на путешествие от одного ночлега до другого; по расстоянию это около 45 км.

[17] Перевод стихов Сергея Аверинцева.

Комментировать