Эдесское чудо - Глава тринадцатая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвертая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая
• Глава шестнадцатая
• Глава семнадцатая
• Глава восемнадцатая
• Глава девятнадцатая, самая короткая
• Приложение 1. Житие св. Самона, Гурия и Авива (15 ноября ст. ст. / 28 ноября н. ст.)
• Приложение 2. История о Евфимии, дочери Софии, и о чуде, которое совершили с ними исповедники Самон, Гурий и Авив
• Примечания

Глава тринадцатая

Утром ее разбудила Кифия.

— Скорее вставай, лежебока, пора в церковь на службу! — бодро проговорила она, откинув занавес.

Евфимия и впрямь услышала в отдалении звон клепала[90], созывающий к обедне. Наскоро умывшись, она оделась и накинула на голову покрывало, пряча под ним не переплетенную косу: волосы можно расчесать и позже, когда будет время.

— Прости, что заставила тебя ждать, — сказала она Кифии, — я уже готова.

— Ничего, на первый раз прощается! Это первый звон, а еще второй будет, так вот после него опаздывать уже не стоит, — сказала та. — А впредь не рассчитывай, что старшая рабыня будет приходить тебя будить, сама вскакивай по первому звону. Ты вот еще о чем подумай, пока время есть: после церковной службы все наши завтракают в общей столовой, а после трапезы рабам, не имеющим определенного занятия, раздается работа на день. Ты заранее скажи мне, что ты умеешь делать: готовить, печь хлеб, ухаживать за скотиной, за цветами, огородничать, садовничать…

Кифия перечисляла, а Евфимия на все удрученно кивала головой[91]: ничего из перечисленного делать она не умела.

— Может быть, ухаживать за пчелами, доить коз, делать сыр — нет?

Евфимия опять покивала.

— А ткать или прясть?

Снова кивок.

— Неужели ты такая неумеха?

Евфимия смиренно промолчала. Не могла же она признаться, что умеет читать, писать и считать, знает географию, историю, греческий и латинский языки, а самое главное — отлично изучила Святое Писание, а Псалтирь так почти всю наизусть… И тут ее осенило!

— Я могу шить и даже вышивать золотом!

— Вышивать?! Нашла чем удивить во Фригии! Знаешь ли ты, что фригийские золотые вышивки считаются лучшими в Империи? Римляне все нарядные вышивки называют «фригионе», а вышивальщиков «фригио»[92].

— Я этого не знала…

— Ну так знай. И что же ты вышивала в своей Эдессе?

— Церковные облачения, пелены, епископские саккосы, орари, покровы…

— Ого! Ну, девушка, если так, то, считай, что ты устроена. Хозяйка наша держит целую мастерскую, где несколько рабынь вышивают наряды для семьи, для подарков и даже на продажу, хотя хозяйка держит это в тайне. А еще наши вышивальщицы исполняют заказы епископа для церкви. Это не приносит хозяйке денег, но повышает цену ее благочестию. Думаю, она тебя возьмет. У тебя случайно нет с собой какой-нибудь вышивки, Фионе показать?

Евфимия молча подошла к нише, тоже задернутой теперь старенькой простынкой, развязала узелок с недошитым детским приданым и достала шелковую ленточку с цветами и крестиками. Такими же цветами и крестиками, только гораздо пышнее и красивее, была расшита крестильная рубашечка, но ее Евфимия показывать ни хозяйке, ни даже Кифии не захотела.

— Ух ты, какая красота! Это закладка для кодекса[93]?

— Я еще не решила…

— Пускай хозяйка сама решает! — заявила Кифия, пряча ленточку под своим покрывалом. — А теперь давай поторопимся — второй колокол!

* * *

Службу в небольшой домашней церкви вел дрожащим голоском старенький отец Алексий, полуслепой священник с редкими седыми волосами и бородкой. Евфимия внимательно следила за ходом службы и приглядывалась к нему: ей надо было понять, может ли она открыться этому иерею, ведь он родственник хозяев! Рисковать она уже не могла, потому что понимала: если все откроется, хозяйка ее немедленно продаст какому-нибудь чужеземцу — и что тогда? Здесь есть хотя бы слабая надежда на заступничество Алариха, как-никак Евфимия носит его ребенка. А если ее продадут и повезут в дальние страны, сохранит ли она свое дитя в дороге? Нет, она не станет рисковать, она будет беречь свое дитя… Вот когда ребенок родится и чуточку подрастет, тогда можно будет подумать о возвращении в Эдессу. А пока надо не раздражать ни Алариха, ни хозяйку… Его настоящую жену.

Рабы и слуги поглядывали на тихо плачущую в сторонке новую рабыню: то ли она перепугана, то ли молится так проникновенно, но ее смиренный вид вызывал у всех жалость, и, когда она шла к причастию позади всех, многие даже старались поймать ее взгляд и ободряюще ей улыбнуться.

Столовая для женщин примыкала к церкви слева, и вход в нее был прямо с женской половины храма: в низком помещении стоял длинный стол со скамьями. Евфимии указали место на самом краю стола. Пожилая женщина прочла молитву, все уселись и начали завтракать. На завтрак раздали миски с вареной зеленой фасолью, по небольшой лепешке из муки грубого помола пополам с просом и по кружке кислого молока, разбавленного водой. За едой женщины тихо переговаривались.

Евфимия голода не чувствовала, но заставила себя съесть и выпить все до крошки и до капли, заботясь о ребенке, хотя еда показалась ей и пресной, и попросту невкусной.

Кифия не ела за общим столом, но явилась к концу завтрака и объявила:

— Сегодня вечером будет большой пир по случаю благополучного возвращения хозяина, поэтому все женщины, кроме скотниц и птичниц, отправляются помогать на кухню и украшать дом к празднеству. А ты, Евфимия, пойдешь со мной: тебя хочет видеть хозяйка.

Евфимия молча подошла к Кифии, и та повела ее из столовой к господскому дому.

— Вышивка твоя хозяйке понравилась, но она сказала, что еще не решила, оставить тебя для работы в мастерской или продать. Она хочет задать тебе несколько вопросов. Но ты не беспокойся: я же буду переводить твои ответы и, даже если ты скажешь что-то не то, я постараюсь тебя поправить. Она довольна, что ты хотя бы не немая. Постарайся только выглядеть как можно скромнее.

— Я постараюсь, — обещала Евфимия.

* * *

Фиона приняла их во внутреннем садике, где она как раз завтракала за маленьким столиком возле бассейна с небольшим фонтаном. Стол был заставлен вазами с фруктами и блюдами со сладостями. Жена Алариха была в небесно-голубом шелковом утреннем одеянии, очень шедшем к ее большим синим глазам. Маленьким ножичком она очищала спелую грушу и какое-то время делала вид, что не замечает вошедших женщин. Потом, оставив очищенный плод на тарелке, подняла глаза и долго смотрела на Евфимию. Наконец она начала разговор, а Кифия принялась переводить.

— Ты совсем не говоришь по-готфски? — спросила Фиона.

— Нет, — коротко ответила Евфимия.

— Из какой ты страны?

— Из Осроэны.

— Такой страны я не знаю. А на каком языке вы разговаривали с моим мужем в пути?

— Мы не разговаривали в пути с твоим мужем, — ответила Евфимия, решив не лгать, однако отвечать так, чтобы Фиону ее ответы не раздражали: в самом деле, раз она не знала, что Аларих — муж другой женщины, то она с чужим мужем и не разговаривала.

— У тебя был муж до того, как тебя захватили пираты?

Услышав этот вопрос в переводе Кифии, Евфимия поняла, что примерно наговорил Фионе Аларих. Несчастная эдесситка решила, что ей лучше не оспаривать его ложь, но в то же время постараться не лгать самой.

— Да, прежде у меня был муж, — ответила она, и глаза ее наполнились слезами. — Но теперь его больше нет.

— Понятно. Муж твой, значит, погиб, а ты попала в рабство. Скажи, а твой хозяин Аларих был добр к тебе?

Кифия перевела вопрос, и Евфимия, услышав его, опустила голову. Она не знала, как лучше ответить Фионе.

— Ну же! Отвечай мне правду, рабыня, был ли добр к тебе твой хозяин?

— Он был жесток ко мне! — ответила Евфимия наконец. — Жесток и груб!

Кифия невольно ахнула и заметно растерялась.

— Переведи слово в слово, что она сказала! — приказала Фиона.

И Кифии ничего не оставалось, как перевести.

Лицо хозяйки посветлело, но больше она ничего спрашивать не стала. Дальше разговор пошел уже легче.

— Я видела твою работу, закладку. Это все, что ты умеешь?

— Еще я умею вышивать золотом, в том числе для церкви.

— Я это проверю, — сказала хозяйка. — Отведи ее в мастерскую, Кифия, и скажи, чтобы ей дали работу для испытания.

И она принялась за свою грушу.

* * *

— Ух, ну ты меня и напугала, когда ляпнула хозяйке, что Аларих был жесток и груб с тобой! Это что, правда?

— Это чистая правда.

— Надо же… Обычно братец очень даже добр с молодыми и красивыми девушками и женщинами. А-а, понимаю! Он хотел тобой попользоваться, а ты слишком долго сопротивлялась? Что ты молчишь? Ну да ладно, мне-то какое дело. Алариха осуждать за это нельзя.

— Это почему же его нельзя осуждать за блуд? — спросила Евфимия.

— Да потому, что жену свою он не любит и никогда не любил. Когда его заставили жениться на ней, ему было пятнадцать лет, а ей двадцать, он был еще мальчишка, а она — взрослая девушка. Он у нее в полном подчинении и признавался мне, что чувствует себя счастливым и свободным, только когда находится в военном походе.

— Ты говоришь «заставили жениться»? Как это возможно?

— Его отец был человек хитрый, властный и богатый, но из простых, а Фиона происходит из весьма знатного, но обедневшего готфского рода. Она в родстве с предводителем вестготфов Аларихом, который, ходят слухи, вполне может стать нашим королем[94]. Она гордячка, и ей льстит, что ее муж носит то же имя, что и предводитель.

Домоправительница явно хвасталась перед новенькой своей осведомленностью.

* * *

Мастерская была построена в уединенном месте, в некотором отдалении от дома: это было помещение с большими окнами, стоявшее на холмике посреди сада; такое положение и большие окна давали хорошее освещение, необходимое для тонкой работы вышивальщиц. Внутри стояли на козлах деревянные рамы с натянутой на них материей — пяльцы. За пяльцами сидели женщины, в основном молодые, ведь с годами у вышивальщиц неизбежно портится зрение. На столах лежали мотки разноцветного шелка, серебряные и золотые нити, различные иглы, небольшие куски крашеной кожи, а в особых ящиках, разделенных на ячейки, лежали бисер разных цветов и округлые золотые чешуйки с отверстиями для украшения вышивок. Все было понятно и знакомо Евфимии, и в сердце ее пробудилась радость: если она будет заниматься этой работой, то сможет выдержать здесь долгое время — столько, сколько нужно, чтобы ребенок родился и подрос. Кто станет смотреть за ее ребенком, пока она будет заниматься вышиванием, об этом Евфимия пока не думала.

И еще одна непредвиденная радость ожидала в мастерской несчастную: оказалось, что старшая мастерица Кассия, тоже рабыня, как и все вышивальщицы, была родом из Греции и греческий язык еще не забыла.

— Тебе сегодня везет, поставь завтра свечку любимому святому! — сказала Евфимии Кифия и оставила ее в мастерской.

* * *

Ничто так не лечит душу, как молитва, и ничто так не успокаивает ее, как любимая работа! Недаром святые отцы говорили, что нет ничего лучше для христианина, чем молитва на устах и работа в руках. Умиротворение сошло на душу Евфимии впервые за последние дни. Для пробы Кассия поручила ей вышивать кресты на диаконском ораре[95] — золотой нитью по нанесенному ранее «настилу» из более толстых крученых ниток желтого цвета, чтобы ткань основы не просвечивала сквозь золотое шитье. Стежок за стежком к концу дня Евфимия вышила целиком четыре больших креста. Кассия, поначалу подходившая к ней каждые четверть часа, потом перестала следить за ее работой, вполне доверившись умению новенькой. Гречанка подыскала для Евфимии наперсток по размеру и выдала ей маленькую тканую сумочку из шерсти, которая подвешивалась к поясу, чтобы носить в ней свой наперсток, маленькие ножницы и кожаный игольник, которые у каждой мастерицы были свои. Вышивая, Евфимия читала мысленно молитвы и знаемые наизусть псалмы; иногда вышивальщицы пели негромко известные им всем молитвы на готфском языке; некоторые из них пелись на знакомые греческие распевы, и тогда Евфимия мысленно подпевала им на греческом или арамейском. К концу дня она совсем успокоилась и просила Бога только об одном: чтобы рабская ее жизнь, сколько бы она ни продолжалась, проходила именно здесь, за этой работой и среди этих добрых и благочестивых женщин.

Когда солнце начало клониться к закату, Кассия велела всем сложить работу, прочитала молитву на окончание дела и повела всех в церковь: на сегодня был назначен благодарственный молебен по случаю благополучного возвращения хозяина дома. Вот здесь Евфимию настигло испытание: Аларих с Фионой и их дочери, веселые, в нарядных одеждах, тоже присутствовали на богослужении. Но эдесситка благополучно пережила его: один только раз глянула она в сторону хозяев, стоявших на огороженном возвышении, и вот надо же, именно в эту минуту Аларих бросил небрежный взгляд на женскую половину для слуг и рабов, глаза их встретились — и оба сразу же отвели взгляд.

Евфимия не молилась об Аларихе, а твердила собственную молитву: «Боже, сохрани меня и мое нерожденное чадо! Помоги мне, Господи, во внезапных скитаниях и испытаниях моих!» Она даже не заметила, как вся семья хозяина покинула церковь, не дождавшись конца молебна, — пора было встречать гостей.

* * *

Проходя по саду вместе с другими вышивальщицами, в том числе и с Кассией, Евфимия заметила, что никто из них не сорвал ни одного плода с дерева, ни одной ягодки с куста. Ее это удивило: у них в доме слугам не возбранялось пользоваться дарами природы. И никто из слуг и рабов никогда этим не злоупотреблял: хоть и невелик был сад диакониссы Софии, а плодов на всех хватало. Она поделилась своими мыслями с Кассией.

— Ну что ты, хозяйка, знаешь, как следит за этим! Они потому и богаты, что берегут каждый фоллис[96], тряпочку и ниточку и каждую ягодку с куста! — сказала Кассия.

Евфимия вспомнила, как умело торговался Аларих с купцом в Нисибине, и вдруг спросила:

— Скажи, Кассия, а хозяйка не показывала тебе привезенную Аларихом красивую серскую вышивку в виде картинки на шелке?

— Пион и зяблик? Она висит в спальне хозяйки над изголовьем. Замечательная вещь! Хозяйка в восторге от этого подарка. Хотя роскошный персидский ковер и покрывало с птицами, которые он тоже привез для спальни, нравятся ей еще больше — они же больше размером!

Кассия захихикала, и Евфимия тоже заставила себя улыбнуться, хотя ее будто кольнуло самой тонкой и острой вышивальной иглой прямо в сердце.

* * *

Хотя почти не слышны были Евфимии звуки музыки, развлекавшей гостей в саду, только ритмичная дробь барабанов да изредка повизгивания флейт доходили сюда, а все же томление духа не давало ей уснуть. «Как быстро окончились и ушли в прошлое все мои праздники!» — тоскливо думала она, ворочаясь на жестком ложе. Прошло несколько часов, а она все никак не могла забыться во сне.

— Евфимия, ты не спишь? — раздался вдруг негромкий голос Кифии, и за ветхим занавесом мелькнул тусклый огонек масляного светильника.

— Нет, Кифия, я не сплю.

— Вот и хорошо! — сказала старшая рабыня, откидывая занавес и входя в пещерку. — А я к тебе с радостью, девушка! — она поставила на стол накрытую полотном корзинку, из которой высовывалось горлышко небольшой амфоры. — Тут все, что тебе может понадобиться. Это тебе братец прислал и велел сказать, что он постарается улучить минутку зайти к тебе. Видно, за время пути он тобой не натешился. Рада, небось?

Евфимия тихо ахнула.

— Ты только ничего особенного в голову-то не бери: Аларих ни одной молоденькой новой рабыни с отроческих лет не пропускал! Поиграется с тобой еще недельку-другую — и все. Так что если хочешь подарочков, проси их у него сразу, пока не успела надоесть. Ты светильник-то зажги, чтобы Аларих твою норку долго не искал! Да ладно, лежи, я сама зажгу, порадею для братика.

Кифия достала из ниши светильник, зажгла его и поставила на стол, поближе к входу.

— Все, побежала я! Хозяйка с другими матронами собирается ехать на ночное купание, надо проследить, чтобы в карруки уложили угощение, вино и все что надо. Это уж у нас в Иераполисе древняя традиция: когда все гости напьются, женщины едут купаться на травертины, а мужчины идут в пещерки к молоденьким рабыням. Прежде богатые женщины брали с собой на купание молодых рабов, так это и царица Клеопатра делала, но, с тех пор как Фригия стала христианской, их сопровождают только служанки.

Кифия удалилась со своим светильником, а Евфимия осталась сидеть, пораженная, взволнованная и униженная.

* * *

Время шло, ничего не происходило, все так же в отдалении звучали барабаны и флейты, и Аларих не появлялся. За это время Евфимия успела сто раз придумать и передумать, как ей вести себя с ним, что сказать, как отвергнуть раз и навсегда его притязания: ведь не как жену он собирался ее посетить, а как доступную рабыню! «Я все ему выскажу и прогоню его прочь!» — думала она и подыскивала слова, чтобы уязвить его посильнее. А он все не шел и не шел… Она подошла к столу и откинула полотенце с корзины. Там стояли горшки с вкусно пахнущей едой — уж явно не вареные бобы там были! А сверху стояли две небольшие мисочки: одна с солеными фисташками, а другая с маринованными оливками. Невольно Евфимия улыбнулась: «Не забыл…» Она даже съела горсть фисташек и несколько оливок. Потом она прилегла, измученная горькими мыслями и ожиданием, и сама не заметила, как уснула.

Проснулась она в объятиях Алариха; он крепко прижимал ее к себе одной рукой, другой снимая с нее одежду, и шептал: «Зяблик мой любимый! Как я по тебе стосковался!» Евфимия разрыдалась и сама обняла его крепко-крепко, как делала прежде…

* * *

— Ну вот, видишь, милая, как все просто и великолепно устроилось! Я буду приходить к тебе каждый раз, когда жена моя будет уезжать с подругами на ночные купания. Как только услышишь, что мы ждем гостей, так и сама жди гостя. Ты рада, моя дорогая девочка?

— Как я могу радоваться, что ты такое говоришь, Аларих! — воскликнула Евфимия, лихорадочно надевая тунику. — Как ты мог со мной так поступить? Ты обманул, ты предал меня, а теперь хочешь еще и пользоваться мной как безответной и беззащитной рабыней?

Аларих засмеялся и потрепал ее по щеке.

— Ну полно, полно, Зяблик! Разве ты меня разлюбила?

Она опустила голову и отвернулась.

— Да я и сам вижу, что ты любишь меня, как прежде! А может быть, и еще сильнее, а? Веди себя хорошо, будь послушной, и со временем я все для тебя сделаю. У меня есть загородная вилла[97], я сумею тебя перевести туда и сделать домоправительницей, и тогда мы будем жить там в свое удовольствие, как только мне вздумается съездить проследить за полевыми работами. А когда родится ребенок…

— Он родится сыном рабыни?

— Ну, милая, что сейчас об этом думать, ведь до его рождения еще так далеко!

— Всего четыре месяца.

— За это время многое может измениться. Ты просто люби меня и слушайся во всем.

— Нет! Я не хочу, чтобы мой сын родился рабом!

— А ты по-прежнему уверена, что у нас будет сын?

— Да, уверена. Няня мне сказала, а она никогда не ошибалась в таких вещах.

— Ах, эта твоя няня… Что теперь вспоминать о ней? Ты ее больше никогда не увидишь.

— Увижу! Ты должен вернуть меня в Эдессу до рождения сына!

— Об этом и не мечтай!

— Я хочу домой, к матери! К няне!

— Домой ты не попадешь, а няни твоей давно нет в живых.

— Почему ты думаешь, что няня умерла?

— Да потому… Да потому, что она такая старая, а пустилась в какие-то приключения! Наверняка Авен давно ее ограбил и убил, ведь у нее с собой было немало денег.

— Если ты об этом подумал, то почему не бросился за ними в погоню?

Аларих засмеялся.

— Зяблик мой, ведь ты и сама радовалась, что она больше не путается у нас под ногами, что уж говорить обо мне?

Евфимия опустила голову.

— Если бы няня была с нами, ты никогда не посмел бы со мной так поступить…

И вдруг она ахнула, сообразив, что Аларих, у которого все было задумано и просчитано заранее, никак не мог допустить, чтобы Фотиния сопровождала их в Иераполис.

— Скажи мне правду, Аларих, заклинаю тебя! Ты нарочно приказал преданному тебе Авену увести мою няню подальше от нас и потом убить ее?

Аларих встал.

— Мне надоело слушать твои глупости, Евфимия. Но если хочешь, я могу поклясться, что я не приказывал Авену ни уводить твою старую няньку, ни убивать ее!

— Разве я могу верить тебе, клятвопреступнику? — тихо проговорила Евфимия.

— Мне надоело слушать твои вздорные измышления и обвинения. В следующий раз изволь не только с любовью встретить меня, но с любовью и проводить! Я сказал!

С этими словами Аларих поднялся, быстро и молча оделся и, уже откидывая занавес, на пороге бросил:

— Приду, когда смогу.

Он ушел, а Евфимия опять уснула в слезах: нет, не стало ей легче после посещения Алариха!

* * *

А в мастерской все складывалось неплохо. Старшей мастерице нравилось, как работает Евфимия, а Кассия понемногу учила ее готфскому языку:

— Ты должна выучить язык этой страны, иначе как ты будешь воспитывать своего ребенка? Ему будет трудно жить, если он будет понимать только свою мать да нас с Кифией.

Евфимия не спорила, хотя надеялась, что, к тому времени когда малыш начнет разговаривать, они с ним уже будут в Эдессе.

Вышивальщицы уже знали, что Евфимия беременна, ее подвели мелки: этими тонкими палочками мела швеи наносили рисунки на ткань для шитья облачений. Никогда, даже в самом раннем детстве, ни одно лакомство не вызывало у Евфимии такого аппетита, как эти мелки. Слаще изюма и фиников они ей казались! Она не могла удержаться и потихоньку таскала их из шкатулки и грызла, как белка орешки.

Однажды старшая мастерица в упор спросила ее, не ждет ли она ребенка? Пришлось признаться, и старшая мастерица отправилась с докладом к хозяйке. Явилась Кифия и повела Евфимию к Фионе.

— Ох, беда, беда! Как же с тобой такое случилось, девушка? Нет-нет, молчи! Не смей мне говорить, кто отец твоего ребенка! Хозяйка даст тебе свое снадобье, и все обойдется.

— Постой! Какое снадобье? — тревожно спросила Евфимия, останавливаясь.

— А то самое, какое она заставляет пить всех рабынь, которыми дорожит, если они вдруг понесут неизвестно от кого. Она разрешает рожать только замужним рабыням, а замуж выходить разрешает лишь тем, кто занят на простых работах, но никак не в мастерских и не в доме. Я сама уже и не беременею больше после всех детей, которых скинула по ее приказу. О чем теперь жалею, конечно… Надо мне было хоть одного ребеночка уберечь.

— А как это можно сделать?

— Что «сделать» — скинуть или уберечь дитя?

— Конечно, уберечь!

— Надо просто сказать ей, что ребенок уже шевелится. Фиона считает, что после пяти месяцев это уже дитя человеческое, а не просто приплод, и грех на душу не возьмет.

— Спаси тебя Господь за то, что ты меня предупредила!

— Да пожалуйста! Только и ты уж не выдавай меня, ладно? Ох, если бы не братец, не стала бы я в такое дело мешаться!

Фиона встретила их в ярости: ее прежние подозрения вернулись к ней и она сразу приступила к допросу.

— Спроси у нее, где она забеременела?

— В Харране.

— Где это? Рядом с Эдессой?

— Это день пути от Эдессы.

— И кто же отец ребенка?

— Мой муж, который был у меня до того, как я стала рабыней, — отвечала Евфимия, спокойно глядя в глаза Фионе.

Та немного успокоилась, но продолжала хмуриться.

— Спроси, Кифия, ребенок уже шевелился?

— Да, и давно, ведь я ношу его почти шесть месяцев.

Фиона помолчала, что-то подсчитывая в уме. Если у этой чужестранки и впрямь был муж… Брови ее почти разошлись.

— Ладно, иди. Пока можешь продолжать вышивать, а там посмотрим. Я еще подумаю, как с тобой быть. Может быть, выдам тебя замуж за какого-нибудь раба, устрою твое счастье, так и быть…

Из господского дома они вышли вместе с Кифией.

— Ты такая бледная, Евфимия. Хочешь, я провожу тебя до мастерской?

— Нет-нет, я сейчас приду в себя, мне надо только отдышаться где-нибудь в тени.

— Так иди к себе, а я загляну в мастерскую и скажу, что тебе плохо после допроса хозяйки, это все поймут.

Евфимия добрела до своего жилища и легла на каменное ложе. Какой ужас, что она именно сейчас окончательно оттолкнула от себя Алариха! Ну что бы ей было сдержать язык и сердце и не допекать его каждый раз упреками и проклятиями! Ведь говорила ей мать: «Никогда никого не проклинай!» — вот она и допроклиналась. А будь она только ласкова с Аларихом, он, может быть, придумал, как поскорей перевезти ее в загородное имение, и там они с ребенком были бы в безопасности.

Ведь после того торжества по случаю его возвращения Аларих приходил к Евфимии еще несколько раз, пользуясь пирами, до которых и он, и Фиона были большими охотниками. В Иераполис съезжалась на целебные воды знать со всей Империи, и Фиона не упускала случая завести полезные знакомства.

Но все свидания начинались с объятий, продолжались на узком каменном ложе Евфимии, а заканчивались ее стенаниями и попреками. В конце концов Аларих заявил:

— Беременность твоя делает тебя похожей на твою няньку Фотинию. Впредь я терпеть твои попреки не намерен и больше не приду к тебе. Вот родишь сына — тогда поговорим. А сейчас прощай!

— Иди! Я тоже не хочу тебя видеть! Нам с сыном ничего от тебя не нужно, изменник и предатель!

На том они и расстались.

А вот сейчас Евфимия пожалела о том, что была так непреклонна с Аларихом. Ну, отчасти непреклонна…

* * *

Фиона, казалось, забыла о существовании Евфимии. Заказы на вышивки так и сыпались от лечившихся на водах аристократов: не только женщины, но и мужчины того времени носили одежды, расшитые серебром, золотом, жемчугом и каменьями. Мастериц не хватало, было взято еще несколько учениц из числа молодых рабынь, руки которых еще не было окончательно попорчены грубой кухонной или садовой работой.

— Вот родишь ребеночка, найдем ему какую-нибудь девчонку в няньки, а тебя я поставлю учить молодых вышивальщиц, — обещала Евфимии старшая мастерица. Но не случилось ни того ни другого.

---