Эдесское чудо - Глава десятая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвертая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая
• Глава шестнадцатая
• Глава семнадцатая
• Глава восемнадцатая
• Глава девятнадцатая, самая короткая
• Приложение 1. Житие св. Самона, Гурия и Авива (15 ноября ст. ст. / 28 ноября н. ст.)
• Приложение 2. История о Евфимии, дочери Софии, и о чуде, которое совершили с ними исповедники Самон, Гурий и Авив
• Примечания

Глава десятая

Старая нищенка в изодранном плаще держала путь из Самосаты в Эдессу; шла она по самой обочине дороги, опираясь на самодельный посох с заостренным нижним концом и раздвоенным верхним. Мимо нее в обе стороны двигались то всадники, то крестьяне на телегах, то закрытые экипажи, а порой и целые караваны верблюдов. Крестьяне иногда подсаживали старуху и везли ее либо до поворота, где им надо было сворачивать с большой дороги, либо до постоялого двора, где они останавливались на ночлег: нищенка же слезала с телеги, благодарила и продолжала путь.

Она нигде на ночь не останавливалась, потому что очень спешила. Когда сил идти не оставалось, старая женщина сходила с обочины у какого-нибудь дерева или большого камня и засыпала, прислонясь к нему спиной; но стоило ей почувствовать сквозь сон, что она уже способна продолжать путь, она тут же подымалась и ковыляла дальше. По ночам старуха спала совсем мало, потому как ночами холодно было на дороге, а заплатить за ночлег ей было нечем. По утрам, если на дороге попадался поселок или небольшой городок, она обязательно заходила в Божий храм, молилась, просила помощи у Бога, а потом выходила на паперть, протягивала руку и точно с таким же доверием просила помощи у людей. Ей соболезновали и охотно подавали, она сердечно благодарила и, набрав горстку мелких монет, шла дальше. На участливые вопросы она не отвечала, от приглашений отказывалась, но охотно принимала хлеб и любую другую еду.

Фотиния, а это была, конечно, она, очень торопилась, ведь она и так опаздывала: погоню быстро не соберешь, а за это время Аларих далеко увезет попавшую в страшную беду Евфимию. Ох, да ладно про девичью беду — жива бы только осталась голубка!

Когда рассвирепевший Аларих со всего размаха кинул Фотинию с крутого, поросшего кустарником обрыва, она ни на одну секунду не потеряла ни сознания, ни присутствия духа — так уж он ее разгневал! Она и сама потом удивлялась, как сумела быстро сообразить, что́ ей делать. Какое-то мгновение старуха просто летела в густой мокрый туман, потом ее ударило о глинистый обрыв, и тут все будто замедлилось: она катилась по склону, переворачиваясь с боку на бок, но успевала затормозить падение, ухватившись то за жесткий клочок травы, то за ветку дрока, то за складку сухой глины. Не иначе Ангел Хранитель удерживал нянюшку на обрыве, направляя ее где на упругий куст, а где на каменистый уступ; потом ее подбросило в воздух — и она рухнула на что-то колючее и упругое. Фотиния оказалась на крохотной площадке, где росли густые кусты магонии, и тут она сразу поняла: вот оно, спасение! Туман туманом, а спрятаться лучше всего именно здесь!

Старушка забилась в самую гущу кустов, не жалея ни себя, ни одежды. Она очень вовремя сообразила, что яркий цвет плаща выдаст ее сразу, как только туман сползет со склона. А ведь Аларих воин и разведчик, его провести трудно, и тогда она недолго думая сорвала с себя плащ, завернула в него первый попавшийся под руку большой камень и швырнула вниз. Раздался громкий плеск, и тут же она услышала сверху сказанные с глухим облегчением слова Алариха: «Я же говорил, что от меня ты не уйдешь!»

Фотиния замерла. Потом она услышала хруст гравия под его ногами: готф уходил к палаткам. С того часа прошло уже несколько дней, а старая нянька, когда ей отказывали силы, шептала, торжествуя и подбадривая себя: «А вот ушла… А вот ведь ушла же! И как ушла сама, так и тебя догоню!»

Она еще долго сидела тогда в кустах магонии над рокочущей водой, боясь пошевелиться: пока она сидит неподвижно и скрючившись, ее легко принять за белый камень, лежащий в темных кустах, но стоит только двинуться…

Она слышала голоса Алариха и Авена и топот копыт спускающихся вниз по дороге животных. Но Фотиния заставила себя выдержать еще какое-то время — и оказалась права: уже гораздо позже, когда туман совсем растаял и солнце залило ущелье ярким слепящим светом, она услышала звонкий голос и смех Евфимии, а после и голос самого Алариха. Молодые весело переговаривались, потом послышался мерный топот копыт, и, постепенно отдаляясь, голоса их вскоре совсем затихли. Фотиния выждала еще немного и решила, что пришла пора покидать ненадежное убежище. Но вот тут-то выяснилось, что это совсем не просто! Спасший ее уступ находился примерно на середине обрыва, и что вверх, что вниз путь казался одинаково невозможен. Над кустами магонии нависал кусок голой скалы, то же было справа и слева от площадки, а вниз уходила крутая осыпь мелкого щебня. Старушка подумала-подумала и, выбрав самую толстую и прочную на вид ветку магонии, ухватилась за нее обеими руками и попробовала ногами осыпь. Ноги тотчас заскользили вниз, а мелкие осколки камней посыпались из-под них. На какой-то миг движение их остановилось, и тогда Фотиния, не выпуская из рук ветку, осторожно повернулась так, чтобы опираться о щебень спиной: уж если придется лететь вниз, то лучше ободрать спину, чем лицо!

Разжав одну руку, она как можно туже обмотала подол одежды вокруг ног и тогда выпустила вторую руку. Осторожно сделала самый маленький шаг, не вытаскивая ногу из щебенки, а просто чуть сдвинув ее вниз. Потом такой же шаг сделала второй ногой. Тут же под тяжестью тела старой женщины, уже не облегчаемого спасительной веткой, каменная осыпь поехала вниз, и Фотиния заскользила все скорее и скорее… А сверху на нее посыпались и другие камни. «Засыплет же меня тут заживо!» — в ужасе подумала нянька, закрыв глаза и стремительно съезжая вниз. Спиной она опиралась на движущуюся вместе с ней осыпь, и это все-таки как-то замедляло падение. Оказавшись внизу и почувствовав опору под ногами, она ринулась вбок, вырываясь из каменной ловушки. И ей это удалось: старушка оказалась вне основного потока продолжавших съезжать камней и упала среди больших валунов. Кое-как она отползла на четвереньках подальше и легла в изнеможении на крупный гладкий камень, похожий на свернувшуюся клубком большую собаку. Пенный поток был в нескольких шагах от нее. Хорошо бы напиться, подумалось ей, но до воды надо было еще добраться, а перед тем убедиться, что она может ходить. И вообще, проверить, крепко ли ей досталось. Фотиния села, привалившись горящей спиной к камню, и в первую очередь ощупала ноги: кажется, обе были целы, хотя правый бок, бедро и голень сильно ушиблены. Она подняла подол и осмотрела ногу. Ничего утешительного старуха не увидела: нога распухала прямо на глазах, кожа побагровела и натянулась. Опираясь на валун, Фотиния встала и попробовала наступить на ушибленную ногу: нога держала, но при этом боль отдавалась по всей кости. Хорошо, однако, что не переломились кости. Нянюшка ощупала бок и ахнула, наткнувшись на особо болезненное место: «А ведь, поди, ребро треснуло, а то и сломалось!» Ребро ладно, лишь бы нога не подвела, иначе она до Самосаты своим ходом не дойдет.

Кое-как, осторожно ступая на больную ногу и опираясь на большие камни, Фотиния все-таки добралась до воды, сбросила башмаки и ступила в холодную воду. Омыв ноги, она вернулась к башмакам, обтерла ноги подолом и обулась. Одежда ее оказалась испачкана в глине. «Ничего! Глина не грязь: высохнет — сама отпадет». Затем еще раз подошла к воде, но встала на два рядом торчавших камня. Головокружения, слава Богу, не было, а потому она смогла наклониться, умыться и напиться. Причем напилась она впрок, сообразив, что если поднимается на дорогу, то вряд ли сумеет второй раз спуститься к воде. Ничего, до Самосаты недалеко… Вот еще бы палку хорошую найти вместо посоха!

Она огляделась, но ничего подходящего не заметила, хотя вынесенных водой коряг и сучьев кругом достаточно. А вот в воде, и совсем рядом с берегом, Фотиния увидела большую кучу веток, среди которых, похоже, были прямые и толстые. Она подошла к куче ближе и разглядела среди сучьев что-то красное… Да это же ее плащ, принесенный сюда потоком и зацепившийся за ветки! Хотя и недалеко было идти до Самосаты, а погода была теплая, даже уже и жаркая, но просто оставить чудом найденный спасительный плащ ей представилось совершенно невозможным. Подхватив какую-то кривую корягу, нянька вошла в воду и попыталась дотянуться до плаща, но тут же испугалась: а ну как она плащ-то зацепит, потянет его на себя и освободит из завала, а мощные струи воды сорвут его с ненадежной коряги и в один миг унесут дальше по реке. Нет, так рисковать было нельзя. И, решившись, Фотиния, на уже леденеющих ногах, побрела по камням к самому завалу, опираясь на ненадежную корягу. Даже уже коснувшись одной рукой плаща, она не стала торопиться, а сначала покрепче стала ногами между больших камней и уже потом, крепко ухватившись за плащ, изо всех сил потянула его на себя. Треснула какая-то ветка, потом затрещала и ткань, но, рванув плащ на себя, старушка почувствовала, что он освободился и теперь уже только сама река рвет его из рук. Волоча за собой плащ по воде, песку и камням, Фотиния, тяжело дыша, выбралась на берег. Поглядев на оставшиеся в куче ветки, она с сожалением увидела, что там есть и подходящие для посоха, но второй раз в воду не полезла, не отважилась.

Она осмотрела плащ и больших дыр, к счастью, не обнаружила. А мелкие она потом зашьет, попросит у хозяйки гостиницы нитки, иглу и приведет плащ в порядок. До Самосаты и гостиницы она навряд ли доберется раньше заката, а на ночь глядя никто в погоню за Аларихом не тронется. А может, никакой погони в Самосате организовать не удастся, и придется, попросив в долг осла или мула, ехать в Эдессу к хозяйке, а уж София дальше все сама решит и сделает как следует. А пока надо отдохнуть и высушить плащ. Подвывая и постанывая при каждом шаге, старая нянюшка отошла от воды к кустам, расстелила плащ на горячих камнях, а сама, найдя проплешинку песка среди камней, улеглась на ней и уснула.

* * *

Когда Фотиния проснулась, плащ уже почти высох, а вот нога… Она поняла, что лучше ей решиться на еще один подвиг и все-таки добыть себе посох из кучи веток, чем идти всю дорогу, размахивая руками для равновесия и спотыкаясь на каждом шагу. Так она и сделала и выловила из ручья хорошую палку, длиннее собственного роста да еще и раздвоенную на одном конце. Укоротив ветки рогульки, она получила вполне приличный посох с навершием. Найдя более-менее пологое место, старуха похвалила себя за решимость: без посоха она бы и в этом месте на дорогу не поднялась, потому что, как она убедилась, пройдя несколько стадиев, берег впереди становился только круче, а дорога вскоре и вовсе отошла от реки в сторону.

В Самосату Фотиния действительно добрела уже на закате. «Ничего, сейчас я найду нашу гостиницу, там мне помогут…» — утешала она себя, шагая уже на последнем дыхании.

Гостиницу она нашла довольно легко по памяти, а у ворот увидела Василия, заводившего в калитку ослика с какой-то поклажей.

— Василий, сынок, помоги мне! — позвала она.

Юноша оглянулся и узнал ее. Он отправил осла хорошим тычком во двор, закрыл за ним калитку и только потом бросился к ней.

— Тетушка Фотиния, что с тобой? Тебя ограбил и бросил этот разбойник Авен?

— Почему Авен? При чем тут Авен? Меня чуть не убил разбойник Аларих, этот подлый готф! Веди меня скорей в гостиницу, я там все расскажу хозяевам, а ты послушаешь.

— Ох, тетушка Фотиния, не знаю, как тебе и сказать… В общем, нельзя тебе в гостиницу!

— Это еще почему, сынок?

— Да потому, что дядька мой, ну, наш хозяин, увидев тебя, сейчас же позовет воинов, и тебя возьмут под стражу! Ой, что ж делать-то?

— Да ты мне скажи для начала, с чего это твой хозяин вдруг будет сдавать меня страже?

— Да потому что Аларих сказал ему, что вы с Авеном сговорились, обокрали его и твою молодую хозяйку, ночью увели лошадь и мула и скрылись. Тетушка Фотиния, тебе нельзя здесь оставаться, уходи скорей!

— Понятно… Да, я пойду… Пойду отсюда, конечно, раз такое дело.

— Куда вы пойдете?

— К Евфрату. Мне надо попасть в Эдессу.

— Прости меня, что я не могу тебя проводить: я должен сначала загнать осла, а то он наделает бед во дворе, еще и в сад проберется!

Василий скрылся за калиткой, и Фотния услышала, как стукнула опускаемая щеколда. Она развернулась, вздохнула и пошла к реке. Но не успела она дойти до Евфрата, как сзади послышала топот и ее нагнал Василий.

— Тетушка Фотиния, подожди, я провожу тебя! Осел наш вдруг повел себя как ангел и сам зашел в сарай.

Василий взял старушку под руку, и идти ей стало гораздо легче.

— Так расскажи же мне, что там на самом деле случилось между тобою и Аларихом?

— А ты не поверил в то, что он рассказал твоему хозяину?

— Нет, конечно! Про Авена я ничего не знаю, я с ним двух слов не сказал, а с тобою-то мы разговаривали по дороге на Немрут. Не могла ты, тетушка, никого ограбить, не такая ты женщина!

— Ну тогда слушай.

И Фотиния рассказала юноше, что на самом деле случилось на берегу Нимфея.

— Так что кто кого ограбил, Василий, это еще большой вопрос: мои-то все деньги как раз и остались у Алариха, да и мул, купленный на деньги моей хозяйки, тоже. Интересно, что же он выдумал для Евфимии, чтобы объяснить мое исчезновение.

— Думаете, он ей не ту же самую басню рассказал?

— Конечно, нет! Девочка моя меня знает с самого рождения.

— У вас совсем нет с собой никаких денег, тетушка Фотиния?

— Откуда? Они все были в ларце, а утром я вышла из палатки, чтобы поговорить с Аларихом, успев только плащ на себя накинуть.

— У меня есть один бронзовый обол[74]. Мне его дала ваша Евфимия на прощание. Вот, возьмите его!

— Я беру его у тебя, добрый мальчик, потому что у меня нет другого выхода: я должна перебраться через Евфрат и дойти до Эдессы.

Они дошли до пристани, откуда на другую сторону ходил паром. Старший перевозчик стоял у трапа и собирал плату.

— Вы вовремя успели! — сказал он, пряча монету. — Это последний сегодня. Проходите!

— А сколько стоит перевоз? — спросил Василий.

— Половину обола.

— Я не плыву, я только провожаю тетушку. Ты отдашь ей половину обола?

— Конечно! Вот, возьми, тетушка.

Фотиния протянула монетку Василию, но он отстранил ее руку и шепнул:

— Я просто хотел убедиться, что у тебя, тетушка, еще что-то останется на дорогу.

— Не знаю, встретимся ли мы еще, Василий, но твой обол я постараюсь тебе вернуть сразу же, как только окажусь дома. Я пришлю его тебе в гостиницу.

— Не беспокойся, тетушка Фотиния, это же обол Евфимии, а ты мне ничего не должна. Ангела тебе в дорогу!

— И тебя храни Господь, добрый мой мальчик!

Фотния перекрестила юношу и поцеловала его в голову.

На пароме ехали крестьяне, возившие овощи на самосатский рынок, и Фотиния еще в пути сторговалась с ними, чтобы довезли ее на повозке до своего селения на другом берегу и покормили в дороге, и после этого денег у нее не осталось.

* * *

Голод не мучил Фотнию, она привыкла поститься, а вот с водой было хуже. Когда солнце поднялось и стало припекать, ей почти сразу же захотелось пить. Дело было не в том, что по каналам, орошавшим поля, вода текла мутная и наверняка для питья не слишком пригодная: из каналов и скот на пастбищах пил, в них и белье стирали, и купались. Просто у нее не было сил спуститься с дороги, проложенной гораздо выше полей и пастбищ, и добраться до воды. Пришлось терпеть, надеясь, что до следующего селения не слишком далеко. Почему-то ни со стороны Эдессы, ни в ее сторону с утра не было повозок, а то бы она попросила ее подвезти или хотя бы дать напиться.

Но все-таки ей повезло: на обочине дороги старушка еще издали увидела яркий желтый шар. «У кого-то скатилась с повозки дыня или тыква!» — подумала она и ускорила шаг. Но это оказалось не то и не другое, а разбитая дорожная тыквенная бутылка, выкинутая вместе с пересохшим ремешком. Фотиния подобрала ее и осторожно потрясла. Воды в тыкве не было, а трещина шла сверху и доходила почти до половины. «Вот и слава Богу, — подумала нянька, — если бы в бутылке оставалась вода, тыква бы уже загнила!»

Наконец показались первые дома небольшого селения. Старушка увидела женщину, спешившую куда-то с корзинкой зелени.

— Сестра, помоги мне ради Христа Бога нашего! — окликнула ее Фотиния.

— Слушаю тебя, матушка! — сказала женщина, останавливаясь и опуская тяжелую корзину наземь.

— Не подскажешь ли ты, где я могу наполнить свою тыкву водой, не платя за это денег, ибо у меня их нет.

— Да в любом доме, матушка! Пойдем со мной, я живу недалеко и как раз иду домой с рынка.

Свернув с главной улицы в переулок, они оказались перед стеной с воротами и калиткой в них. Калитка оказалась не заперта, что было бы невозможно ни в Эдессе, ни в Самосате.

— Проходи, матушка!

— Я не стану заходить во двор твоего дома, милая, я очень спешу. Ты просто налей мне воды в тыкву.

— Да она же треснула!

— Я знаю. Но трещина не дошла до половины бутылки, так ты налей мне половину.

Фотиния осталась стоять у ворот, а женщина ушла и вскоре возвратилась, неся в руках тыкву с водой, заткнутую теперь деревянной пробкой.

— Возьми, матушка! Бутылка у тебя теперь полная, я ее поменяла на целую.

— Спаси тебя Господь, милая!

— Во славу Господню.

— Матушка, а можно тебя спросить?

— Спрашивай, деточка.

— А почему и как оказалась ты одна на большой дороге, в изорванном плаще, без денег, с одной треснувшей тыквенной бутылкой в руке?

— Да и ту, признаюсь тебе, я подобрала в канаве. А в такой беде я оказалась потому, что злой человек ограбил и обидел меня, дитя мое. Но это как раз пустяки. А страшно то, что он украл мою любимую воспитанницу и теперь я должна дойти до Эдессы, чтобы найти на него управу!

— Матушка, ты же не дойдешь до Эдессы, она отсюда в двух днях пути верхом или в повозке, а ты идешь пешком!

— Я надеюсь, что кто-то пожалеет старуху и подвезет меня. Только почему-то навстречу мне люди попадаются, а вот в сторону Эдессы я ни вчера, ни сегодня никого не встретила.

— А откуда ты идешь?

— Из Самосаты.

— И ты не знаешь, что там вчера был престольный праздник в кафедральном соборе? А где празднество — там и торговля. Погоди, к вечеру народ станет разъезжаться из Самосаты, и тогда в сторону Эдессы поедут крестьяне на пустых повозках, они с радостью тебя возьмут. Может, ты отдохнешь у нас в доме, а вечером продолжишь путь?

— Нет, мне не до отдыха, милая. А ты лучше скажи мне, где у вас церковь?

— Ты шла в ту сторону. Выйди снова на главную улицу, сверни направо, куда и шла, и очень скоро увидишь нашу церковь. Служба там скоро уже начнется.

* * *

Фотиния вошла в маленькую, еще пустую церковь и стала искать глазами икону святых Самона, Гурия и Авива, нашла ее и со слезами горячо помолилась, прося помощи исповедников. Потом в церковь стал собираться народ — простые крестьяне, их жены и дети. Фотиния причастилась с ними, и это были ее первая еда и первое питье в этот день, а потом она поспешила из храма, встала на паперти и протянула руку. Говорить ей ничего не пришлось: вид у нее был такой изможденный и несчастный, что люди без слов все понимали и бросали ей мелкие монетки. А потом из церкви вышел священник, позвал ее в храм, расспросил и выслушал, накормил кашей, напоил козьим молоком и дал с собой в дорогу хлеба и сыра, уговорил ее прилечь в его каморке и поспать, а к вечеру вышел с нею на дорогу и помог найти попутчика, горшечного мастера, возившего в Самосату свой товар и весь его распродавшего. Честной отец сам подрядился с торговцем почти до самой Эдессы, до места, где горшечник должен был свернуть с торной дороги. Сам и заплатил. Денег горшечник со священника взял немного, так что у Фотинии от подаяния остались деньги и на то, чтобы пропитаться в дороге.

Утром следующего дня, проснувшись в повозке, где она спала, зарывшись в сено, Фотиния поняла, что заболела. И нога у нее распухла, и лихорадка ее трясла, и сухой мучительный кашель ее бил и терзал. Усталый горшечник и рад был бы довезти ее до Эдессы, но его дома ждала работа и никак он не хотел еще на день оставить свою мастерскую без хозяйского пригляда. Поэтому единственное, что он мог для нее сделать, это останавливать и просить добрых людей, едущих в нужную сторону, подвезти больную старушку. Добрый человек нашелся и подвез ее до самого города.

В городские ворота они въехали уже перед самым их закрытием на ночь. Везший ее крестьянин, ехавший на рынок с вечера, чтобы завтра начать торговлю с самого раннего утра, сказал ей:

— Матушка, мне все равно предстоит ночь спать на рынке, под собственным возом, так что у меня есть время отвезти тебя, куда скажешь.

— Ты знаешь усыпальницу святых угодников Гурия, Самона и Авива?

— Знаю.

— Вот туда меня и отвези.

— Матушка, да ведь ночь на дворе! Не станешь же ты ночевать у гробницы!

— Именно это я и собираюсь сделать, и ты со мной не спорь.

— Ну, воля твоя, матушка…

И они поехали по спящему ночному городу…

У входа в часовню, которая, как всегда, была открыта, крестьянин снова предложил свою помощь Фотинии:

— Матушка, у тебя родные есть в городе? Если хочешь, я заеду к ним и скажу, где ты находишься, пусть приедут и заберут тебя.

Фотиния призадумалась, а потом ответила:

— Живет моя хозяйка неподалеку, но сейчас этого делать не надо: хочу одна помолиться в тишине, да и зачем людей-то среди ночи тревожить? А вот если будет у тебя завтра время заехать к ней и сказать про меня, так этим ты мне великую милость окажешь, — и она рассказала ему, как найти диакониссу Софию.

* * *

Все оставшееся до рассвета время Фотиния, простершись ниц на мраморном полу часовни, молилась перед ракой святых Самона, Гурия и Авива о спасении обманутой рабы Божией Евфимии, а также о вразумлении раба Божиего Алариха. А иногда, когда больную ногу особенно сильно дергало и жгло огнем, то и о наказании его за зло, причиненное им Софии, Евфимии, ну и грешной рабе Божией Фотинии…

Под утро она услышала быстрые шаги, эхом отдававшиеся под куполом часовни; она подняла голову и увидела спешащую к ней с протянутыми руками Софию; из последних сил она попыталась встать на ноги, ей это почти удалось — и она рухнула к ногам диакониссы, не дав ей подхватить себя:

— Прости, прости меня, Софиюшка, не уберегла я наше дитятко!

И тут же потеряла сознание.

---