Эдесское чудо - Глава одиннадцатая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвертая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая
• Глава шестнадцатая
• Глава семнадцатая
• Глава восемнадцатая
• Глава девятнадцатая, самая короткая
• Приложение 1. Житие св. Самона, Гурия и Авива (15 ноября ст. ст. / 28 ноября н. ст.)
• Приложение 2. История о Евфимии, дочери Софии, и о чуде, которое совершили с ними исповедники Самон, Гурий и Авив
• Примечания

Глава одиннадцатая

Целую неделю Аларих и Евфимия провели в плавании: сначала на маленьком торговом судне от Антиохии-на-Сарусе до Адрианополиса, а потом пересели на большой корабль, намереваясь достичь Атталии[75]. Но на третий день плавания задул ветер, и похоже было, что надует он настоящий шторм. Поэтому когда корабль сделал остановку в Коракесионе[76], Аларих решился прервать путешествие, беспокоясь о жене и ребенке.

Супруги сошли на берег. Евфимия еле переставляла ноги и была так бледна, что Аларих решил на несколько дней остановиться в Коракесионе и дать бедняжке отдохнуть от плавания по морю, перед тем как двигаться дальше. Он нашел небольшой постоялый двор на самом берегу; хозяин предложил им вместо комнаты уединенный маленький домик в саду, и они с радостью согласились: он им напомнил садовый домик в Эдессе. Евфимия сразу же уснула, как уставшее дитя, но спала неспокойно.

— Аларих, Аларих, кто это так тяжело вздыхал всю ночь у нас под окном, будто влюбленный или тяжко больной? — спросила она утром сквозь сон.

— Это были волны, Евфимия. Шторм разыгрался ночью, а теперь постепенно стихает… Поспи еще, отдохни, дорогая моя.

— А почему так шумно и что за дети кричат так громко за стеной?

— Это не дети, милая, это чайки скандалят из-за рыбы, выброшенной на берег. Спи!

Она вздохнула и послушно уснула снова.

Наконец море успокоилось, утро засияло и тучи уползли на север, в горы. Аларих сказал:

— Не хочется ехать догонять непогоду, ведь нам надо двигаться в ту же сторону, куда ушел ветер, — на запад и на север. Давай мы с тобой задержимся тут!

И они остались, договорившись с хозяином, что поживут в маленьком домике неделю или даже две — сколько поживется.

* * *

Коракесион — бывшее пиратское гнездо. Морские разбойники обосновались тут прочно, они даже сумели построить небольшую крепость на холме, а на берегу — порт. Когда победоносные римские войска разгромили пиратов и очистили от них город, римляне на месте разбойничьей крепостенки отстроили мощную высокую твердыню с двойными стенами.

По утрам, когда Евфимия еще нежилась в постели, Аларих, в одной набедренной повязке, отправлялся к морю и плавал, а потом занимался военными упражнениями и совершал длинные пробежки вдоль берега, в сторону от портовых молов и возвышавшейся на горе крепости. Проснувшись, Евфимия не сразу вставала: ее уже мутило по утрам и она должна была начинать каждый день солеными фисташками или маринованными оливками. Вкус и запах любой другой еды вызывал у нее тошноту. Аларих сам следил за тем, чтобы у них в комнате всегда был запас того и другого. Когда Евфимия вставала, они шли гулять уже вдвоем. Супруги встречали и провожали корабли на пристани, осматривали город, гуляли в городском саду, бродили по богатому базару, рассматривая заморские товары, покупая фрукты и сладости.

Однажды, вернувшись после утренней пробежки, Аларих сказал:

— Надо мне научить тебя плавать, Зяблик! Я тут обнаружил тихую и скрытую от глаз бухточку, где песок мелкий и белый, будто сахар. Там же в море впадает ручей, и там ты можешь купаться обнаженной, как царица Клеопатра в своей Жемчужной бухте, и никто — кроме меня, конечно, — там тебя не увидит.

— Разве царица Клеопатра бывала здесь? — удивилась Евфимия.

— Да, она подолгу жила в этом городе. За крепостью среди прибрежных скал притаилась укромная бухта с жемчужным пляжем, где купалась прекрасная царица: там до сих пор сохранился ее маленький дворец, который для нее построил великий Антоний.

— Антоний Великий? — удивилась Евфимия. — Но ведь он же был монахом! Или ты говоришь про цезаря Антония?

— Конечно, про цезаря Антония, а не про того Антония Великого, которого так почитают христиане! — засмеялся Аларих.

— Но ведь и ты христианин!

— Да, я христианин. Но не до такой степени, чтобы при имени «Антоний» вспоминать сначала святого отца, а уже потом великого цезаря и полководца!

Захватив хлеба, сыра и фруктов, кувшин вина, полотенца и покрывало, чтобы положить на песок, рано утром они отправились в найденную Аларихом бухту. Она и вправду оказалась уединенной и со всех сторон, кроме моря, укрытой скалами. Они купались в одних тонких хитонах, и Аларих и вправду учил Евфимию плавать, хотя у нее это не очень получалось. Но плескаться в теплых прибрежных волнах ей очень нравилось, тем более что рядом был ручей, где можно было смыть с себя морскую соль. В прозрачной тени тамарисков они отдыхали после купания, закусывали, спали…

Иногда они просто сидели у самой воды, глядя в безбрежный морской простор, изредка пересекаемый разноцветными парусами, и разговаривали.

Евфимия часто просила Алариха рассказать ей о Фригии. Выяснилось, что Аларих живет вовсе не в Гордионе, столице Фригии, как почему-то думали Евфимия и ее мать, и даже не в глубине страны, а на самой ее окраине, на границе с Антиохией, в древнем городе Иераполисе[77].

— И море там тоже есть?

— Нет, моря там нет, Зяблик, это горная местность. Но зато там есть гора с террасами, сотворенными Богом из белоснежного травертина[78], по которым с горы стекают целебные горячие источники. Террасы-бассейны, называемые также «травертинами», будто сделаны из снега. Это дивное зрелище, вот увидишь, — снежная зима посреди лета! В Иераполис с давних пор съезжается для лечения и просто укрепления тела знать из многих городов и стран. Сама Клеопатра любила приезжать сюда принимать горячие целебные ванны: считается, что они делают суставы гибкими, а кожу омолаживают[79]. Во все дома богатых горожан Иераполиса от источников проведены трубы и построены частные термы с бассейнами.

— И в твоем тоже?

— Конечно.

— А вода очень горячая, ею нельзя обжечься?

— У нас каждый купается в воде, какая ему больше по нраву: на самой горе бассейны расположены лесенкой: на верхних террасах самые горячие, а чем ниже, тем прохладней. В дома же поступает вода из верхних, самых горячих бассейнов, но по акведуку течет вода с ледников, и она доходит совершенно ледяная, не успевая нагреться на солнце, пока бежит по акведуку, поэтому бассейны можно наполнять водой, какой пожелаешь. Вот увидишь, тебе это понравится!

— А на кухни тоже проведена горячая вода?

— Вот уж не знаю, никогда не интересовался! А почему ты спрашиваешь?

— Ну как же! Ведь на кухне гораздо удобнее управляться, если не нужно сперва нагревать воду в котлах!

— А я об этом как-то не подумал! Какая ты у меня хозяйственная, Евфимия.

— Нет, я мало что умею, Аларих. Это вот Мариам и вправду отличная хозяйка, она готовить и ткать умеет, а я только шью и вышиваю неплохо.

— Это я вижу, — сказал Аларих, покосившись на рукоделие в руках Евфимии. Крестильная рубашечка для малыша была уже готова, даже вышивка наполовину закончена.

— А еще я умею вышивать золотом и шить одеяния для церкви!

— Какое большое достоинство для добродетельной супруги! — улыбнулся Аларих.

— Всегда ты надо мной смеешься… А что еще интересного есть в Иераполисе?

— Есть храм святого апостола Фомы, покровителя нашего города.

— Как и Эдессы! — радостно хлопнула в ладоши Евфимия.

— Да, Зяблик. Это хороший знак, правда?

— Конечно!

— Но есть у нас и древние храмы Аполлона и Плутона, и огромный древний театр, переделанный в ипподром: места для зрителей вырублены прямо в каменном холме и на них может уместиться весь город. А у входа на главную улицу города ты увидишь огромные и роскошные ворота Домициана с тремя пролетами[80].

Он много рассказывал Евфимии о городе, но не хотел говорить о доме, сказал только, что это большое поместье за городом, недалеко от источников. Евфимия сама догадалась, что поместье не бедное, когда на ее вопрос, далеко ли от их дома церковь, Аларих ответил:

— У нас есть собственная часовня, для семьи, слуг и рабов, и находится она в нашем саду.

— А священник?

— Священника, отца Алексия, назначил к нам епископ, но живет он с нами в доме. Это очень удобно для всех.

— Я думаю, ты очень богат, Аларих! — сказала Евфимия.

— Тебя это смущает?

— Нет. Хуже было бы, если бы ты был беден: ведь я все равно полюбила бы тебя… А почему же ты служишь в армии, если ты так богат?

— Потому что я люблю войну и опасность! — угрожающе зарычал Аларих. — А еще больше я люблю брать в плен прекрасных девушек и жениться на них! — и он опрокинул жену на покрывало и накинулся на нее с поцелуями.

* * *

Однажды Аларих оседлал коня и мула Евфимии, и они поехали в крепость. Вход в нее был на самом берегу, но дальше им пришлось довольно долго подниматься вьющейся по холму мощенной известняком дорогой. Аларих оставил коня, мула и Евфимию возле храма святого Георгия Победоносца, стоявшего на самой вершине холма[81], а сам пошел в казармы легионеров — поискать старых знакомых и узнать имперские и военные новости. Знакомых не нашлось, а новостей особых и не было, так что он успел вернуться на службу до конца литургии. Евфимия, увидев его, радостно встрепенулась: она любила быть в храме вместе с мужем, потому что постоянно молилась и о нем, и об укреплении их брака, и о рождении здорового чада.

* * *

Иногда, лежа под пышной розовой сенью цветущего тамариска, Евфимия думала о прекрасной египетской царице Клеопатре, язычнице, что, конечно, плохо, но чем-то интересной, даже близкой. Ведь эта государыня, возможно, проплывала на своем роскошном корабле мимо их бухточки, а в Жемчужной бухте возле Коракесиона наверняка лежала часами на песке, рядом со спящим, утомившимся от любви Антонием — ну точно как они с Аларихом! — и тоже рассеянно грезила, глядя прищуренными от солнца глазами на плывущие куда-то облака… Наверное, все влюбленные пары похожи одна на другую!

* * *

Дни бежали безмятежно и незаметно, похожие один на другой, как жемчужины в ожерелье, но однажды утром Аларих сказал:

— Я думаю, милая, нам пора двигаться в Иераполис, мы уже и так довольно задержались в пути…

— Как жаль, — вздохнула Евфимия. — Мне, конечно, не терпится поскорей увидеть твой дом, познакомиться с твоими родными. Но и отсюда уходить не хочется: нам ведь так хорошо было здесь… И с морем расставаться мне так жаль!

— Мы можем отсюда доплыть на корабле до Атталии.

— О нет! Давай лучше поедем верхом. Благодаря тебе я полюбила плавать в море… Но не на корабле и не в качку!

Аларих засмеялся:

— Хорошо, мы поедем верхом: вдоль моря идет прекрасная торговая дорога и по пути достаточно постоялых дворов — мы в любой момент сможем остановиться.

— И все же мне жаль покидать Коракесион и нашу маленькую бухточку, и даже Жемчужную бухту Клеопатры и вашу грозную крепость с той чудесной церковью святого Георгия наверху! Правда же, нам было здесь хорошо?

— Нам было чудесно, Зяблик! Но ты не огорчайся: если ты всегда будешь меня слушаться, если мы и впредь будем любить друг друга так же горячо, как сейчас, то и впереди нас ожидает еще немало прекрасных дней. А потому давай-ка собираться в дорогу.

— Ты только не забудь про фисташки и оливки для нашего сына!

— Почему ты так уверена, что у нас родится сын?

— Няня мне сказала.

— А, твоя няня… Да, она была довольно прозорлива.

— Почему «была»?

— Да потому что теперь-то ее с нами нет, к моему большому счастью!

Евфимия засмеялась. Она сама себе удивлялась: с самого раннего детства она дня не помнила себя без няни, а вот теперь и не вспоминает о ней…

* * *

Они выехали рано утром и направились по торговому пути, идущему вдоль моря. Ехать было нетрудно, они часто делали остановки, как только Евфимия видела что-то интересное или просто новое. На ночь останавливались на постоялых дворах, а днем либо на берегу какого-нибудь ручья, которых тут достаточно сбегало к морю с северной горной гряды, либо на самом берегу.

Через четыре дня такого неспешного путешествия, поутру на пятый они добрались до Атталии, вернее, до ее порта на реке Кестрос[82], и здесь простились с морем уже насовсем. Можно было подняться в горы и по воде, река была судоходная, но Евфимия так жалобно вздыхала, глядя на жмущиеся к причалам суда, что Аларих пожалел ее и решил двигаться вдоль реки верхом. Теперь путь их лежал на северо-запад, в горы — там была Фригия, родина Алариха.

* * *

В первый день они проехали немного, потому что на пути их лежал Перге, город, в котором начал некогда свою проповедь апостол Павел, и, конечно, Евфимии захотелось в нем остановиться и посетить посвященную апостолу церковь. У Алариха же была своя мечта — сходить в знаменитые бани Перге. Под вечер они увидели окрашенные в розовый цвет последними лучами заходящего солнца высокие стены города и его знаменитые южные Римские ворота. По краям ворот стояли башни округлой формы. За воротами находился небольшой U-образный двор с нишами в стенах, в них стояли статуи языческих богов, императоров и основателей города. Двор переходил в одну из главных улиц, мощеную, украшенную портиками, очень широкую, но с довольно глубокой сточной канавой посередине, что несколько портило общее впечатление… и воздух.

Они остановились в гостинице с конюшней при ней, поужинали и легли спать, а наутро Евфимия в сопровождении любезной жены хозяина и ее служанки отправилась в кафедральный собор. Аларих же, как и собирался, отправился в бани, и первую половину дня каждый провел в соответствии со своими желаниями. Из храма Евфимия вернулась в гостиницу и тоже попросила хозяйку о бане; домашняя баня была натоплена, и наконец-то молодая женщина смогла как следует промыть свои длинные волосы, ставшие жесткими после бесконечных купаний в морской воде.

Наутро они двинулись дальше.

* * *

По дороге, идущей вдоль реки Кестрос, они поднялись в Таврские горы, и дальше до самого вечера их путь так и продолжался по долине Кестроса, с двух сторон зажатой скалистыми кручами, становившимися все выше и выше. Но путники поднимались, не замечая высоты, потому что пологие подъемы чередовались с небольшими спусками, дорога была окружена зеленым лесом, и, до тех пор пока впереди не показалось горное озеро с поросшим камышами берегом, а за ним высокие вершины, покрытые снегом, они не догадывались, как высоко поднялись в горы. На ночлег остановились у самого озера. Аларих поставил палатку и развел костер, и они еще долго сидели, любуясь темной водой, в которой отражались и заснеженные белые вершины, и ясные звезды под ними. Ночью было заметно холодней, чем утром внизу, но они не мерзли.

Утром оба проснулись бодрые и готовые в дорогу, умылись ледяной водой из озера, наскоро позавтракали и тронулись в путь.

* * *

Дорога к Испарте[83], следующему на их пути городу, поражала красотой: дубовые рощи сменялись сосновыми, в зеленых распадках лежали голубые и зеленые озера, по ним плавало и над ними кружилось поражающее воображение количество птиц.

— Сюда с севера птицы прилетают на зимовку, а сейчас они готовятся к возвращению домой, на север, в земли варваров, и собираются в стаи, чтобы лететь через Понт Эвксинский, — пояснил Аларих.

— Как много ты знаешь, муж мой! — сказала Евфимия восхищенно.

— Кое-что мне известно и кроме истории военных походов, — нарочито скромно потупился Аларих. — А вот скоро впереди покажется город Испарта, но о нем ты заранее узнаешь по запаху.

— Неужели там воняет так же, как на главной улице прекрасного белокаменного Перге? — сморщилась Евфимия.

— А вот узнаешь!

К Испарте они подошли под вечер, предупрежденные о ней сначала нежным и слабым, но становившимся все гуще и сильнее запахом роз.

— Мне это кажется или впереди действительно нас поджидает какой-то волшебный розовый сад? — спросила Евфимия.

— Этот город в горах весь полон розовых садов, — ответил Аларих. — Утром ты сможешь ими полюбоваться.

Они нашли постоялый двор, заночевали, а утром и впрямь проехали через город, где один розовый сад переходил в другой, где даже у самого бедного домишки цвел хотя бы один розовый кустик, и все из пышных дамасских роз. На главной улице они увидели множество лавок и лавчонок, где продавались розовое масло, мыло, душистая вода и даже варенье из роз! Конечно, Евфимия не могла уехать из чудесного цветочного города с пустыми руками, и для нее были куплены несколько кусков розового мыла и большой флакон розового масла. «Хватит на всю жизнь и тебе, и твоим дочерям, красавица!» — сказал ей хозяин лавки.

Оставив город позади, они доехали до развилки: здесь одна тропа шла на восток, другая — на запад. Они свернули на запад и к полудню достигли перевала. Было немного холодно, но ясно, и ветер дул несильный, так что перевал Аларих и Евфимия миновали благополучно. Теперь их путь лежал по плоскогорью Писидия, к городу Сагалассосу[84], известному со времен Александра Македонского.

— Александр взял этот город штурмом за один день! — сказал Аларих с такой гордостью, словно сам участвовал в том штурме.

Это был самый крупный город у них на пути, не считая конечной цели — Иераполиса. Так сказал Аларих. Но осмотреть Сагалассос им не удалось. Только-только перед путешественниками раскинулась долина с расположенным посередине белым городом с красными крышами, как в спину им задул резкий холодный ветер. Огромная туча гналась за ними и гнала их к городу, грозя дождем, а может быть, даже снегом или градом, и путникам ничего не оставалось, как пришпорить своих животных, торопясь скорее укрыться под крышей. Они едва-едва успели добраться до первого же постоялого двора, где и остановились. Там и переждали бурю, бушевавшую всю ночь.

Наутро глазам их предстал город, где по всем улицам неслись грязные потоки мутной холодной воды.

— Знаешь, Зяблик, я думаю, нам лучше сразу подняться из этой долины снова в горы, — сказал Аларих, и Евфимия немедля и с охотой с ним согласилась.

— Да, это какой-то несчастливый город, хотя и очень красивый. Но разглядывать его сейчас мне совсем не хочется. Едем дальше!

И они двинулись в путь.

В тот же день супруги миновали огромное озеро с какими-то странными, похожими на кустарник, сосенками по берегам. Аларих объяснил, что озеро очень соленое и потому сосны на его берегах растут с трудом и вырастают лишь до высоты кустарника[85]. И берега, и само озеро буквально кишели разными птицами. Шум и гам стоял неимоверный.

— Птичий город на воде! — сказала Евфимия.

— Если бы мы пришли сюда на рассвете или закате, то могли бы увидеть самых красивых и самых печальных на свете птиц — розовых фламинго. Хочешь, останемся до вечера?

— Нет, милый, давай поторопимся! Дорога начала меня утомлять. На твоих фламинго мы посмотрим в другой раз… Когда будем возвращаться в Эдессу, ладно?

— Как скажешь, Зяблик.

* * *

Вниз, снова вверх… Спуски в долины и снова подъемы в гору… Снежные вершины поодаль, дубовые и сосновые леса, оливковые рощи возле селений, цветущие кустарники на скалах и красные маковые поляны в низинах… Озера, большие и малые, быстрые и шумные реки, мелкие поющие ручьи…

Евфимия начала все чаще уставать, но торопила Алариха, отказываясь от лишних привалов.

— Скорее бы уж добраться до твоего дома! — вздыхала она.

Аларих становился все задумчивее в дороге, а на привалах и во время следующих двух ночевок в придорожных селениях был весел и неутомим в любви.

— Что-то у меня щемит сердце, — сказала ему Евфимия, — уж не случилось ли чего плохого дома?

— Ты просто утомлена, вот и побаливает сердце, — сказал Аларих. — Это бывает от усталости. Ничего, скоро мы будем дома, и все пройдет.

— Скорее бы…

* * *

К небольшому соленому озеру, лежащему высоко в горах, они вышли перед закатом, и тут Евфимия впервые в жизни увидела фламинго. Аларих уже поставил палатку и разложил найденный на берегу плавник для костра, но еще не успел его зажечь, как Евфимия окликнула его:

— Посмотри, любимый, какое странное розовое облако плывет в небе! Все другие облака тоже порозовели, но они стоят на месте, а это движется прямо к нам!

Аларих поднял голову, заслонив глаза от все еще яркого закатного солнца.

— Тебе повезло, Зяблик, это летят фламинго! Давай спрячемся за кустами: может быть, они опустятся поближе к нам, если мы их не вспугнем.

Розовая стая сделала над озером круг, другой, а потом птицы опустились прямо в мелкую заводь, окруженную тростником, и стали что-то выискивать и клевать в воде, медленно переходя с места на место.

— Боже мой, как они прекрасны! У них такая царственная осанка и царское пурпурное оперение, — прошептала Евфимия.

— Ты можешь говорить громко: когда они уже сели и начали кормиться, их мало что может спугнуть. Можно уже и костер развести, теперь они не обратят на него внимание.

— Они ловят рыбок? — спросила Евфимия?

— Нет, в этом озере рыба не ловится, оно слишком соленое.

— Что же они там находят, что едят?

— Не знаю. Ерунду какую-нибудь: водоросли, улиток или рачков…

Аларих разжег костер: пропитанный солью плавник придал огню синий оттенок. Но Евфимия, всегда любившая смотреть на открытый огонь, на этот раз ни с ужином не хлопотала, ни огнем не любовалась — она не отводила восторженных глаз от фламинго. Аларих сходил к пресному ручью, впадавшему неподалеку в соленое озеро, и набрал воды в котелок, чтобы сварить в нем сухие фрукты для вечернего питья к ужину. Они поели хлеба с сыром, запивая его горячим напитком. Оба молчали: Евфимия, поглощенная зрелищем, Аларих — какими-то своими мыслями. Наконец он сказал:

— Евфимия, нам с тобой надо серьезно поговорить.

— Разве мы с тобой не разговариваем все время, любимый? — рассеянно спросила Евфимия. — Как они печальны, эти изумительные царственные птицы. Хотела бы я знать, что делает их такими грустными?

— Большие опущенные книзу носы! — усмехнувшись, немного резко ответил Аларих, бросив взгляд на стаю.

— И вправду! — засмеялась Евфимия. — Носы у них, как у дядюшки Леонтия, большие, крючком и всегда опущенные книзу! Дядюшка любит повторять слова Экклезиаста, что «во многой мудрости много печали», вот и эти птицы выглядят так, будто живут на свете долгие годы и видели много-много грустных вещей…

— Говорят, фламинго и вправду живут дольше других птиц, — сказал Аларих. — Но хватит уже о них, прошу тебя.

— А сколько они живут, Аларих? Дольше, чем попугаи?

— Довольно ребячиться, Евфимия, отвлекись от фламинго! Я хочу с тобой серьезно поговорить.

— Давай о серьезных вещах поговорим позже, а сейчас полюбуемся еще на это диво, пока не зашло солнце!

Аларих даже застонал от раздражения, вскочил на ноги, подхватил с песка камень и, подбежав к кромке воды, со всей силы запустил его в стаю. С громким тревожным криком и хлопаньем больших крыльев фламинго поднялись в воздух. Но не все. В озере, уронив тяжелую голову в воду, остался плавать одинокий фламинго, похожий на тючок розовой одежды. Стая не улетела далеко, а вернулась и стала кружить над ним, окликая с высоты.

— Что ты наделал, Аларих! — закричала отчаянно Евфимия. — Ты убил его!

— Да не убил, не убил. Только подранил! — сердито бросил Аларих. — Смотри, он уже встал на ноги. Успокойся! Пойдем в палатку!

Фламинго и впрямь поднялся на ноги, помогая себе взмахами распахнутых крыльев. Он пробежался по песку, подпрыгнул несколько раз и все-таки поднялся в небо. Стая окружила его и потянулась к другому берегу. Но раненый фламинго, сумев взлететь из последних сил, тут же начал отставать от собратьев; движения его крыльев становились все медленнее и медленнее; ноги он не держал позади и на весу, как делали при полете другие птицы, — они висели вниз, и он перебирал ими, будто бежал по воздуху, помогая себе лететь. Но мучения его продолжались недолго: на середине озера полет подранка прервался и он, кувыркаясь с заломленными крыльями, рухнул в воду и остался на плаву, но уже недвижимый. Стая еще покружилась над ним какое-то время, а потом перелетела озеро и села. На тот берег уже легла тень, солнце наполовину скрылось за горами. И хотя небо оставалось еще светлым, птиц не стало видно, только редкие тревожные вскрики еще доносились до Алариха с Евфимий, а вскоре и они затихли.

Забытый на время костер за это время почти догорел. Аларих оставил возле него плачущую навзрыд жену и прошелся по берегу в поисках топлива. Он принес небольшую охапку плавника, бросил его на песок и сел рядом с Евфимией.

— Ну-ну, успокойся, Зяблик мой! — сказал он, обнимая Евфимию. — Пусть это послужит тебе уроком: ты должна слушаться меня с первого слова, иначе… Ну что делать, я ведь воин, и любое сопротивление рождает во мне гнев. Но если ты будешь всегда сразу меня слушать и слушаться, тебе нечего опасаться. Не сердись на меня! Успокойся!

— Я сейчас… сейчас успокоюсь, — всхлипывала Евфимия, прижимаясь к плечу мужа. — Это все так неожиданно вышло! Прости меня, что я не сразу тебя послушалась.

— Ничего, милая. Зато ты теперь знаешь, каков я в гневе, и не станешь сердить меня непослушанием. Ведь так?

— Так, — кивнула головой Евфимия, все еще не переставая всхлипывать.

— А теперь, дорогая, — сказал он, бросив в костер несколько сучьев плавника и поворошив его, — утри слезы, высморкайся, забудь о фламинго и выслушай меня очень внимательно и очень спокойно.

— Я слушаю тебя, муж мой.

— Так вот первое: я тебе не муж и не буду тебе мужем.

Евфимия вздохнула, показывая, что готова слушать дальше.

— Ты поняла меня?

— Не очень… Я не поняла, чем я тебя так огорчила, любимый? Тем, что загляделась на фламинго, да?

— Да перестань ты вспоминать этих глупых носатых птиц! Смотри на меня! Ты поняла, что я сейчас сказал?

— Ты сказал, что ты не будешь мне мужем… Если я не буду тебе послушна, так?

— Нет, не так. Послушна ты или нет, я все равно тебе не муж и должен тебе наконец в этом признаться.

— Я не понимаю…

— Сейчас ты все поймешь. Во Фригии, в Иераполисе, у меня есть жена и две дочери, и сейчас я возвращаюсь к ним. А ты идешь со мной, но не как жена, а как моя рабыня, захваченная в сражении. Теперь ты все поняла?

Евфимия не поняла ничего, только ее огромные глаза стали еще больше и глядели на него со все растущим недоумением.

— Ты… мне не муж? Как это понять? — наконец, побледнев, прошептала она. — А кто же ты тогда, Аларих?

Она глядела на него с таким ужасом, как будто, скажи он сейчас: «Я демон из преисподней!» — это не изумило бы и не испугало ее больше.

— Я тот самый готф Аларих, офицер римской армии, которого ты полюбила и с которым связала свою судьбу. Но я тебе не муж, потому что у меня в Иераполисе есть законная жена. Она ждет меня из похода. И сейчас я возвращаюсь к ней с подарками, деньгами и молодой рабыней.

Евфимия ахнула и оглянулась, будто ища глазами рабыню, о которой только что было сказано.

— И не оглядывайся по сторонам: эта рабыня — ты, Евфимия. Если ты меня любишь, то прими эту мысль и смирись с нею.

Аларих сел на камень, оперся рукой о колено, опустил на нее крутой подбородок и задумался, глядя на озеро и уже совсем узкую полосу заката над ним. На Евфимию он больше не смотрел. Наступило долгое молчание.

Вдруг он услышал за спиной короткий отчаянный вскрик. Он не оглянулся. «Наконец поняла…» — подумал он, продолжая смотреть на озеро. И тут за спиной его воздух разорвал долгий, почти звериный вопль.

Испуганные птицы на том берегу присоединились к нему резкими тревожными вскриками, захлопали крыльями, в несколько мгновений поднялись в воздух розовым облаком и скрылись за горными вершинами.

Теперь Аларих оглянулся и вскочил на ноги: Евфимия сорвала с себя покрывало, уткнулась в него лицом и теперь рыдала — отчаянно, с вскриками, с громкими всхлипами, с какими-то невнятными жалобами, сотрясаясь всем телом. Аларих подошел к ней, опустился на песок и приобнял ее, чтобы успокоить. Но Евфимия сбросила его руки, повернула к нему искаженное заплаканное лицо и принялась бить его по груди гневно сжатыми кулаками.

— Ты!.. Посмел! Как ты посмел?!. Ты обманул мою мать! Ты обманул меня! Ты всех обманул!

Аларих не отошел от нее и не стал удерживать руки: он решил дать ей выкричаться и излить на него всю ярость. Продолжая лупить его кулаками по груди изо всей силы, что, в общем-то, не причиняло воину ни малейшего вреда, несчастная выкликала:

— Это твоя любовь? Это исполнение твоих клятв и обещаний? Таково было с самого начала твое намерение: меня, твою супругу, сделать пленницею, меня, свободную женщину, христианку, гражданку Эдессы, превратить в рабу? Из-за тебя я оставила свою мать и родину! Тебе я поверила, полюбив тебя великой любовью! Всем твоим словам я поверила, сказанным и наедине, и при всех у алтаря! А ты… ты…

— Ну, хватит уже стучать меня по груди, Евфимия. Все равно не пробьешь! — попробовал неуклюже пошутить Аларих, наконец схватив ее за запястья и легко отводя маленькие руки.

— Я так верила тебе, так любила! — сказала она, полыхая глазами и гневно глядя ему в лицо. — Это моя мать требовала от тебя уверений и клятв, а я тебе просто верила. Но ты воздаешь мне за любовь ненавистью и вместо мужа и друга стал мне врагом и мучителем! Ты завел меня в чужую землю, чтобы погубить!

— Нет, милая, — спокойно и проникновенно сказал Аларих, — ты ошибаешься. Не коварство, а любовь двигали мной. Я увидел тебя и с первого взгляда полюбил всем сердцем. Но я уже давно женат. Причем женили меня совсем юным, на женщине старше меня, из богатого и знатного фригийского рода, близкого к нашим царям. Я не мог от тебя отказаться. Что мне оставалось делать, как не стать клятвопреступником, чтобы получить тебя? Но больше я не могу тебя обманывать: лучше мы оба станем обманывать мою жену и всю ее многочисленную и влиятельную родню. Ты будешь жить в моем доме и считаться рабыней, и только мы с тобой будем знать, что на самом деле ты моя любимая жена.

— Как у варваров — младшая жена? — презрительно сказала Евфимия. — Да еще и считаться при этом рабыней?

— А хоть бы и так! Разве ты не знаешь историй о том, как дочери царей, захваченные в сражениях, становились рабынями храбрых воинов?

— Ты захватил меня не в бою — ты захватил меня хитрой подлостью и ложными клятвами!

— Но кому от этого стало хуже? Твоя мать ничего не знает, она за тебя спокойна. А ты будешь жить в моем доме, как и собиралась, и мы будем продолжать любить друг друга, как раньше. Я сделаю все, чтобы тебе всегда было хорошо. Пойдем к ручью, Зяблик мой, я помогу тебе умыться, у тебя личико распухло от слез. Я не хочу, чтобы моя жена ходила передо мной с таким лицом.

— Я не жена тебе ни перед Богом, ни перед людьми!

— Бог простит, а люди не узнают. Только мы с тобой будем знать, что ты моя тайная жена. Только для нас с тобой важно то, что происходит между тобой и мной.

— А твоей настоящей жене?

— Жена поверит всему, что я ей скажу. Если только ты не станешь вмешиваться и пытаться открыть ей глаза.

— Я при первой же встрече расскажу ей всю правду!

— Тогда я должен буду вырвать язычок у моей певчей птички, — слегка угрожающе пошутил Аларих и добавил: — Ты так не шути, Евфимия. Я не потерплю от тебя никаких неожиданностей. Ты мне прямо сейчас поклянешься, что в Иераполисе будешь молчать и делать все, что я тебе велю!

— А иначе ты прикажешь наказать меня бичом, как рабыню?

— Нет. Я накажу тебя не бичом, а мечом: одно неосторожное слово — и мой меч окажется на твоем горлышке, Зяблик.

— Ты убьешь меня, если я скажу правду?

— Не замедлив ни на секунду.

— Но я же ношу твоего ребенка!

— Ты сама выбираешь, родиться ему или умереть, не успев появиться на свет.

— Я не могу поверить, что ты так жесток!

— Лучше поверь, чем проверять.

Евфимия отошла к ручью, умыла лицо, а потом вернулась и села у костра. Она долго думала, а потом попросила:

— Отвези меня обратно домой, в Эдессу, Аларих.

— Не могу. Я уже почти у своего дома, и вся моя семья знает, что я должен появиться со дня на день.

— Тогда я вернусь в Эдессу одна.

— Воля твоя. Только сначала подумай хорошенько о том, какой ты уезжала из дома и какой вернешься — с уже заметным животиком и никому не жена. Да еще большой вопрос, доберешься ли ты одна до Эдессы, не станешь ли по дороге легкой добычей для разбойников или просто сластолюбцев.

— Я скажу, что я паломница, как Эгерия из Аквитании.

— Такие молодые паломницы в одиночку по дорогам не бродят, если только они не искательницы приключений. Выброси эти мысли из головы, Евфимия, тебе некуда идти.

Оба замолчали.

— Пойдем-ка лучше спать, милая. Утро принесет с собой новые мысли, и жизнь уже не покажется тебе такой скверной: ты поймешь, что в наших с тобой отношениях ничего не изменилось.

Она молча покачала головой, но по привычке послушно поднялась и отправилась за ним в палатку.

Всю ночь Евфимия беззвучно рыдала, оплакивая свою злосчастную судьбу. Но рыдала она на груди Алариха: ей и в самом деле больше некуда было идти.

* * *

Как только полотно палатки начало светлеть под лучами солнца, Евфимия выбралась наружу и пошла к воде. Над озером светало. Фламинго уже проснулись и расхаживали вдоль берега, процеживая своими хитроумными клювами добываемый в иле корм. Не желая их пугать, она стояла за низкорослыми соснами и смотрела на них. «Что же мне делать?..Что же мне делать?..» — думала она, но ответа не находила. Когда взошло солнце и заря залила розовым светом половину неба, фламинго поднялись в воздух и растаяли, слившись с зарей.

Евфимия подошла к воде, шагнула на плоский валун, опустила руку, зачерпнула воды и поднесла к губам: вода была горько-соленая, как слеза. Губы защипало.

— Прощай, Озеро слез! — сказала она. — На твоем берегу кончилось навеки мое короткое счастье.

Умываться озерной водой она не стала и пошла к ручью, чтобы смыть ночные слезы, такие же горькие, как вода в озере.

---