Эдесское чудо - Глава седьмая

• Глава первая
• Глава вторая
• Глава третья
• Глава четвертая
• Глава пятая
• Глава шестая
• Глава седьмая
• Глава восьмая
• Глава девятая
• Глава десятая
• Глава одиннадцатая
• Глава двенадцатая
• Глава тринадцатая
• Глава четырнадцатая
• Глава пятнадцатая
• Глава шестнадцатая
• Глава семнадцатая
• Глава восемнадцатая
• Глава девятнадцатая, самая короткая
• Приложение 1. Житие св. Самона, Гурия и Авива (15 ноября ст. ст. / 28 ноября н. ст.)
• Приложение 2. История о Евфимии, дочери Софии, и о чуде, которое совершили с ними исповедники Самон, Гурий и Авив
• Примечания

Глава седьмая

Но Мариам ошиблась: сватовство все-таки состоялось.

Однажды Аларих в сопровождении Гайны явился в дом к Софии, очень вежливо поздоровался и начал издалека: еще раз поблагодарил сердечно за гостеприимство, за лечение и уход. София слушала его с легкой улыбкой: она подумала, что войска покидают Эдессу и готфы пришли прощаться. Но оказалось, они пришли свататься!

— Твоя дочь Евфимия, госпожа София, запала мне в сердце, и я хочу взять ее в жены! — с воинской прямотой объявил наконец Аларих.

София ответила ему так же прямо и решительно:

— Об этом не может быть и речи! Я не отдам свою дочь за чужеземца, за человека, о котором почти ничего не знаю. Кроме того, что он храбрый и отважный воин, конечно… Но этого недостаточно, чтобы доверить ему свое дитя. Забудь о Евфимии, Аларих. Она не для тебя.

— У нее уже есть жених? — мрачно спросил готф.

— Нет, и мы с этим не торопимся. Я вдова, как вы знаете, господа защитники, и дочь — мое единственное утешение, кроме Бога.

— Что ты хочешь обо мне узнать, госпожа София?

— Ничего, кроме того, что уже знаю. Я даже не спрашиваю тебя, не остались ли у тебя на родине жена и дети: если ты скажешь, что нет, как я смогу это проверить?

— Вот здесь стоит Гайна, он мой друг, спроси у него!

Гайна тут же приложил руку к сердцу и сказал проникновенно:

— Клянусь, я никогда не слышал, чтобы мой друг вспоминал о жене или детях. Да ты сама, госпожа, видела его имущество: разве там есть хотя бы кусок ткани, приготовленный в подарок жене, или заморские игрушки для детей?

— Там было много женских драгоценностей.

— Все воины хранят драгоценности, если могут их приобрести, они легче и дороже золотых монет! — сказал Аларих.

— Не будем спорить. Мне совершенно безразлично, что вы, готфы, носите в своих походных сумках. Дочь мою я все равно не отдам за человека, о котором ничего доподлинно не знаю, и давай прекратим этот пустой разговор.

Она мягко, но решительно выпроводила огорченных готфов и поднялась к Евфимии.

— Прости меня, доченька, но хочу спросить тебя еще раз: не было ли у тебя разговора с готфом Аларихом, кроме как о птичках?

— Нет, мама, ни о чем другом мы никогда не говорили.

— Если он найдет способ заговорить с тобой, немедленно уходи, а потом сразу расскажи мне. Обещаешь?

— Да, мама. А почему ты спрашиваешь?

— Да потому, что он только что сватался к тебе и тем перепугал меня до смерти!

Бывшая в комнате Фотиния так и вскинулась — и тем очень выручила Евфимию, потому что та, услышав сердитые слова матери, вдруг порозовела, как лепесток дамасской розы.

— Я же предупреждала, что не будет добра от этих постояльцев! Да они злее эфталитов: те хотели только город взять, а эти надумали выкрасть нашу красавицу, наше солнышко, нашу душеньку!

— Опомнись, Фотиния, что ты несешь? Никто никого не собирался выкрадывать, это было нормальное сватовство. Просто жених мне не нравится, и я ему отказала.

— И он просто повернулся и ушел?

— А что он еще мог сделать?

— Выкрадет он наше сокровище, вот увидишь, выкрадет! София, ты должна просить стратилата, чтобы этих разбойников перевели на постой в другое место! А на окно дома надо срочно приладить решетки.

— То у тебя доски на окно, то решетки… Лучше помолись, чтобы Господь и эдесские святые угодники отвели от нас еще и эту напасть. И будем надеяться, что, получив отказ, Аларих смирится и успокоится.

* * *

Но упрямый готф и не думал сдаваться. Сватовство Алариха превратилось в настоящее преследование, точнее, выражаясь языком войны, в осаду крепости-твердыни. Через три дня он снова посетил Софию в ее доме и спросил, не переменила ли она свое решение. Вдова повторила свой отказ: «Я не отдам свою дочь иноземцу, о котором ничего не знаю!» Настойчивый готф уселся перед нею и стал обстоятельно рассказывать о своей семье: он-де живет во Фригии, семья его принадлежит к знатному роду, а один его родственник служит при дворе императора. У его матери большой дом в городе, много слуг и рабов, а еще есть имение за городом, куда она со слугами перебирается на самые жаркие месяцы и живет там в тишине и прохладе большого сада.

София вежливо выслушала его и сказала:

— Я рада, что у тебя все так хорошо в семье, и думаю, что мать подыщет тебе хорошую невесту, если уже не подыскала. А теперь извини, господин мой Аларих, но мне пора становиться на вечернюю молитву.

И Аларих опять ушел ни с чем.

* * *

В субботу, в базарный день, София отправилась с кухаркой за покупками. Когда она приценивалась к тушке кролика в мясном ряду, то услышала над плечом голос Алариха:

— Неужели, госпожа моя, ты не можешь купить хороший кусок говядины или баранины?

— Где ты тут видишь баранину или говядину? Если что и было, то все раскуплено в первый же час. Куры да кролики — это все, что сейчас можно купить. Крестьяне не спешат распродавать оставшийся у них скот, для них после войны важнее получить приплод и восстановить свои стада.

— Они поступают разумно, — солидно сказал Аларих. — Стада надо возрождать. И все же мне больно смотреть, как ты прицениваешься к тощему кролику.

— После осады мы так и не вспомнили вкус настоящего мяса! — вмешалась кухарка, сердито поглядев на Алариха, будто он явился осаждать Эдессу, а не защищал ее. — Говорят, что после варваров в окрестных лесах не осталось ни кабанов, ни оленей, ни зайцев, ни фазанов!

— Хорошая дичь сумеет уйти от плохого охотника! Но только от плохого, — ответил Аларих, попрощался и исчез в толпе.

А в воскресенье с утра, когда София с домочадцами была в церкви, он заявился прямо на кухню и вручил кухарке кожаный мешок, в котором лежала разделанная и разрубленная на куски туша серны. Когда София вернулась домой, часть мяса была уже приготовлена с овощами, а бо́льший кусок, разделанный на полосы, затем натертые солью со специями, коптился в очаге летней кухни.

Ни Аларих, ни Гайна не были приглашены к обеду, но Саул отнес им большую миску с тушеным мясом, а вечером принес еще и связку полос копченого и посоветовал подвесить его к потолочной балке.

— Понравилось мясо серны госпоже Софии? — как бы вскользь поинтересовался Аларих.

— Она не ест мяса с тех пор, как похоронила мужа, — ответил Саул.

Про Евфимию Аларих спрашивать не стал.

* * *

В следующее воскресенье Аларих явился на службу в кафедральный собор. Увидев его на мужской половине храма, София подошла к Фотинии и велела ей уводить Евфимию сразу же после причастия. «Благодарственные молитвы прочтете дома!» — сказала она.

Сама диаконисса осталась до конца службы. Когда она покинула храм и пошла домой, Аларих догнал ее по дороге и спросил:

— Ты не передумала, госпожа София?

— Если ты о моей дочери, то нет, не передумала.

— Почему ты не хочешь доверить мне свою дочь, ведь я страстно люблю ее?!

— Это я вижу. Но доверия у меня твоя страсть не вызывает.

— Я могу поклясться чем угодно, жизнью и матерью своей, что буду беречь и ублажать Евфимию, как царевну, если она станет моей женой!

— Я не хочу сказать ничего плохого, Аларих, поскольку знаю о тебе только хорошее. Я вижу и то, что сейчас ты действительно полон благих намерений относительно моей Евфимии. Но почем мне знать, не изменится ли твое отношение к ней со временем?

— Ну так я принесу залог, который тебя убедит, госпожа моя! — решительно сказал Аларих, развернулся и пошел в сторону.

— Не надо мне от тебя никаких залогов! — крикнула ему вслед София, но он не обернулся и не замедлил шага.

* * *

Через несколько дней Аларих снова явился к Софии и вручил ей большой кипарисовый ларец.

— Что это? — спросила в недоумении диаконисса.

— Мои обеты, — коротко ответил готф. — Открой ларец.

София откинула крышку незапертого ларца и едва сдержала удивленное восклицание: ларец был полон тех самых драгоценностей, которые ей недавно показывал Аларих. На внутренней поверхности крышки была прикреплена серебряная пластина с надписью на греческом языке: «Я, Аларих, военачальник отряда готфов, клянусь диакониссе Софии, что, если она отдаст мне в жены свою дочь Евфимию, я стану беречь ее, одаривать и ублажать до самой смерти».

— Осмотри драгоценности, госпожа моя, — потребовал Аларих.

— Зачем? Они твои, и я их уже видела.

— Уже не мои. Осмотри каждую, прошу тебя, госпожа София!

София взяла в руки тяжелую золотую фибулу с яркой, грубоватой эмалью. На тыльной стороне она увидела выгравированную надпись: «Моей жене. Аларих». Подавив вспыхнувшее было раздражение, она осмотрела еще несколько украшений: на всех была та же надпись. «Сумасшедший!» — подумала она, а вслух сказала участливо:

— Почему ты не хочешь смириться и поверить, что мой ответ окончательный? Я же сказала, что не приму от тебя никаких залогов, Аларих!

— А я ничего не приму обратно! — упрямо сказал готф, развернулся и вышел, оставив ларец на столе в атриуме.

* * *

В этот же день, ближе к вечеру, Аларих увидел в саду Саула, срезавшего виноградные кисти. Паренек стоял на деревянной лестнице, прислоненной к высокому персиковому дереву, по стволу которого вилась лоза. Готф подошел к юноше:

— Послушай, Саул! Ты знаешь, что я сватаюсь к дочери твоей хозяйки?

— Все об этом знают. Только ничего у тебя не выйдет, готф!

— Почему ты так говоришь? Разве у Евфимии есть другой жених?

— Конечно, есть. Это Товий, наш сосед.

— Этот неуклюжий толстячок? — презрительно скривился Аларих.

— А чего ему не быть толстым — он сын одного из богатейших купцов города! Он еще не сватался к Евфимии, но, если посватается, София ему не откажет.

— Посмотрим! — мрачно ответил Аларих и злобно ударил ногой по лестнице. Лестница упала, но Саул успел ухватиться за толстую лозу и повис в воздухе.

— Эй, что ты делаешь? А если бы я упал и сломал ногу? Вот я тетушке скажу про тебя, тогда узнаешь! Сейчас же подставь мне лестницу!

Аларих зло засмеялся и пошел прочь. Пришлось Саулу спускаться на землю по виноградной лозе.

* * *

Наутро следующего дня София, как обычно направляясь в храм, увидела возле калитки сидящего на земле Алариха. Лицо его было потемневшим и усталым: похоже, что он всю ночь так и провел, сидя возле их ворот. Обернувшись на скрип калитки и увидев Софию, Аларих вскочил и подошел к ней:

— Госпожа моя, запомни: никаких женихов, кроме меня, у твоей дочери не будет. Ты еще не знаешь, на что я способен, если меня довести до отчаяния. Или я женюсь на ней, или погублю и себя, и ее! — он поглядел на оторопевшую Софию и добавил: — Да и тебя тоже… Наверное…

София вспомнила вдруг, что она всего лишь слабая женщина, испугалась, отступила в сад и захлопнула перед ним калитку. На службу она в этот день не пошла.

* * *

София запаниковала по-настоящему. Она взяла с собой Саула и поехала на ослике за советом к епископу Евлогию, уже перебравшемуся из Эдессы в свою пещерную келью за городом.

У них состоялась длинная беседа, в конце которой владыка Евлогий сказал:

— Так или иначе, за готфа или за другого, а придется тебе срочно выдать Евфимию замуж. Иначе может случиться беда.

После этого разговора вдова решилась на неслыханную для нее вещь: она попросит дядюшку Леонтия поговорить с отцом Товия о браке его сына с Евфимией. У богатого купца большие связи при царском дворе, и уж если не он, то кто еще сможет защитить ее с дочерью?

Но прежде она спросила у Евфимии, не пора ли им подумать серьезно о ее замужестве?

— Почему ты спрашиваешь об этом, мама? Разве ко мне кто-нибудь сватался?

— Пока никто, кого стоило бы воспринимать всерьез. Но скажи мне, что ты думаешь о Товии как о женихе?

— Ничего не думаю, мама! Он замечательный, я знаю Товия с детства, но люблю его только как брата.

— Этого вполне достаточно, чтобы в будущем полюбить и как мужа: такие браки, когда жених и невеста знакомы с детства, обычно бывают счастливыми.

— Но я совсем не хочу замуж, мама! Я лучше пойду вместе с тобой в монастырь.

— Почему, доченька?

— Потому что я хочу невозможного! Лучше мне похоронить себя в монастыре, чем выйти за нелюбимого! А за любимого ты меня не выдашь…

София ахнула и обо всем догадалась.

Евфимия опустила голову и заплакала.

София больше ни одного слова не смогла от нее добиться. И тогда диаконисса сдалась и решила выдать Евфимию за настойчивого готфа. Последним, что сломило ее сопротивление, было обещание Алариха по прибытии на родину продать часть своего имения и затем возвратиться вместе с Евфимией в Эдессу, чтобы жить здесь одним домом до тех пор, пока не решится дело с уходом Софии в монастырь.

— Но я все же надеюсь, что ты останешься с нами и будешь растить и воспитывать внуков, госпожа София, — сказал Аларих.

Диаконисса была тверда в своем намерении рано или поздно уйти в монастырь, но слова будущего зятя ее растрогали, несмотря на то что и тревога не покидала.

Готф ликовал. Евфимия тихо радовалась. А София молилась и просила Господа о вразумлении и защите: «Владыко, Отче сирот и Судия вдовиц, призри милостиво на создание Свое и не оставь сей отроковицы, вступающей в брак с неизвестным мужчиною. Не презри моего сиротства и не оставь меня беспомощною, ибо, надеясь на Твой благий промысел, я выдаю свою бедную дочь за человека пришлого и Тебя делаю свидетелем и поручителем его клятв и обещаний»[53].

Единственная маленькая победа Софии над Аларихом состояла в том, что она, согласившись на обручение, затем протянула время до Рождественского поста, а там уже проще было отложить свадьбу до самого Рождества. Аларих если и сердился на это, то виду не подавал. С Евфимией он согласно обычаю общался только в присутствии Софии и обходился несколькими вежливыми фразами да вручал при каждой встрече в подарок какое-нибудь драгоценное украшение. Евфимия принимала дар жениха, благодарила и скромно уходила в свою комнату, а готф оставался разговаривать с Софией. Обычно он рассказывал ей об участии в битвах и о том, что у него на родине, во Фригии, остались богатые родители, что отец его тоже был воином, прошедшим немало военных походов, что у него на родине много влиятельных и состоятельных родственников.

Но никто не мог помешать Евфимии тихонько слушать эти разговоры, прячась за занавеской на галерее. А поздно вечером она ставила на окно своей комнаты маленький глиняный светильник и смотрела в темный сад, где такой же огонек светил ей из окна садового домика. Это было все, что могли себе позволить влюбленные жених и невеста, но им, казалось, этого хватало. По крайней мере, Евфимии: она так похорошела, что это заметили все родственники и подружки. Даже ее нянюшка, вообще-то продолжавшая не жаловать готфа.

* * *

Подошло, было пышно отпраздновано и миновало Рождество, и вот наступил день свадьбы. Было торжественное совместное причащение Алариха и Евфимии в кафедральном соборе, после которого епископ Евлогий объявил их мужем и женой[54], а затем в доме Софии был устроен пир, и длился он три дня. Были приглашены все родственники и соседи, несколько именитых жителей города, а также офицеры-готфы, соратники Алариха, ну и, конечно, его ближайший друг Гайна. Пришли Мариам с Товием и их родители, причем Товий был настроен очень дружелюбно к Алариху и даже сделал ему удивительный подарок — вышитую на шелке карту в непромокаемом футляре из рыбьего пузыря: такая карта была незаменима в походах, занимала крайне мало места, и цены ей не было. Еще не забывшие долгой осады города и лишений эдесситы искренне радовались и веселились.

София и Фотиния, конечно, обе грустили и не скрывали этого, но какая мать не грустит, выдавая дочь замуж? Ведь почти никогда не известно заранее, какая жизнь ожидает ее дитя. Диаконисса и няня и всплакнули не раз, но, глядя на счастливую новобрачную, утешались, уповая на Господа.

Еще во время свадебного пира Аларих перебрался на жительство в дом Софии, оставив в садовом домике одного Гайну. Новобрачные были счастливы, хотя каждый по-своему: Аларих стал спокоен и вальяжен, он глаз не сводил с молодой жены и, казалось, всем и каждому хотел объявить: «Эта женщина принадлежит теперь мне!» Он то хозяйски клал свою руку ей на плечо, то брал ее за руку и слегка потряхивал, заставляя звенеть дюжину подаренных им браслетов, золотых и серебряных. Евфимия же была похожа на только что расцветший молоденький подсолнух: куда бы ни пошел Аларих, глаза ее следовали за ним, хотя перед другими домочадцами она их стыдливо опускала.

* * *

Фотиния забрала свой тюфячок из прихожей комнаты Евфимии и перебралась с ним к харранкам. Обе они, и Нонна, и Фамарь, души не чаяли в старой няньке и не раз намекали ей, что были бы рады выкупить ее у Софии. Они даже сулили отпустить ее на свободу, как только подрастет маленький Тума. Но Фотиния и слушать ничего не хотела, хотя за мальчиком усердно ухаживала и, кажется, успела его полюбить.

— Твоя девочка вышла замуж, ты ей больше не нужна! — убеждала ее Нонна.

— Это уж так и есть, — вздыхала нянька, — пусть теперь этот чужеземец ее бережет!

— А ты его повысила в чине, — улыбнулась Фамарь, — прежде ты звала его варваром, а не чужеземцем.

— Ох, милая, ничего ты не понимаешь! Чужеземец страшнее варвара: варвар способен только обидеть, а чужеземец может увезти в свою страну и сделать навеки несчастной. Не всем удается на чужбине обрести настоящую семью, как мне…

— Или как нам здесь, в доме нашей доброй Софии! — воскликнула Фамарь. — Эдесса — прекрасный, удивительный город, но все же как хочется домой, в наш скромный и знойный Харран! Правда, матушка?

— Правда, милая, правда… Хоть бы какую весточку прислал нам поскорей сынок!

Но вести им принес Гайна, который сразу после свадьбы друга на время куда-то пропал. Оказалось, он был в их родном городе и даже по собственной инициативе разыскал там мужа Фамари, купца Абсамию, как оказалось весьма известного в городе человека, и принес от него письмо и посылку.

Когда на освобождение Харрана из Эдессы двинулся смешанный отряд греков и готфов, то победа их над осаждавшими город варварами была воистину молниеносной: едва завидев приближающееся войско, эфталиты бросили осаду и бежали на север, откуда они и пришли, по слухам. Их преследовали, но безуспешно. Радостно встреченное измученными жителями города войско вошло в город, в полном порядке прошло сквозь него строем, не учинив никаких притеснений горожанам (да с тех и взять было нечего после многомесячной осады), и расположилось в Харранской крепости, примыкавшей к городской стене с южной стороны.

Муж Фамари в своем письме радовался известию о сыне и сокрушался, что не может сам приехать в Эдессу за ним, матерью и женой; зато он посылает деньги с верным человеком, которого попросил сопровождать его семью на родину и заплатил ему за это немалую сумму. Причина же невозможности его поездки за семьей была проста и непреодолима: Абсамия вместе с другими горожанами защищал город на его стенах, и там он был ранен стрелой в бедро и ходить пока не мог, как не мог и ездить верхом. Об этом харранкам поведал Гайна, сам Абсамия о своем боевом ранении не упомянул.

В присутствии Софии, Алариха и Евфимии Гайна передал Нонне увесистый кожаный мешочек с золотыми монетами, попросил их пересчитать и обещал, что устроит им безопасный переезд из Эдессы в Харран.

— И обязательно наймите для нас охрану, как велит мой сын! — сказала Нонна.

— В этом нет нужды, — ответил Гайна. — Я должен вернуться в Харран вместе с небольшим отрядом воинов-готфов и продолжить там службу, так что охрана вам обеспечена.

— Как все прекрасно устраивается! — воскликнула Евфимия.

— И даже лучше, чем ты думаешь, Зяблик мой, — сказал Аларих. — Я тоже получил известие от моей семьи из Фригии — в ответ на мое сообщение о свадьбе. Мне пишут, что отец мой скончался уже полгода назад, и я должен приехать, чтобы принять наследство и распорядиться им. Мне как раз положен отпуск. Харран не совсем у нас по пути, но два-три дня задержки ничего не решают, и мы поедем все вместе.

— Я еду с тобой! — воскликнула Евфимия, бросаясь к мужу.

— Конечно, едешь! — ответил, обнимая ее, Аларих. — Неужели ты думаешь, я могу расстаться с тобой хотя бы на один день?

— Нет, я не отпущу с тобой дочь в такую даль! — воскликнула София.

— Дорогая моя София, — обратился к ней ласково готф, — о чем ты тревожишься? Я только продам на родине то, что оставил мне отец, и мы очень скоро, я и Евфимия, вернемся из нашей страны и поселимся здесь уже навсегда. Весна уже началась, и, если мы не хотим изжариться в дороге по летней жаре, нам следует отправиться в дорогу немедленно — тогда к началу жарких дней мы будем уже дома.

Евфимия подошла к матери и обняла ее.

— Мама, отпусти меня с мужем! Я знаю, что ты будешь скучать без меня, но ты только подумай о том, как я буду скучать без него!

Они еще долго препирались и спорили, София и Евфимия даже плакали, а потом разошлись после ужина, так ничего и не решив.

Ночью София встала, спустилась вниз, в комнаты харранок, и вызвала Фотинию.

— Нянюшка, подскажи, что же мне делать? Сердце мое изболелось в тревоге за дочь!

— Она уже не столько дочь тебе, сколько жена своему мужу-чужеземцу. Ты сама отдала ему нашу ласточку!

Но очень скоро горе и слезы Софии ее растрогали, и она стала ее успокаивать.

— Не печалься так, дитятко! Не одна Евфимия поедет с этим готфом: я ведь говорила, что не оставлю ее.

— Ты поедешь с нею?! — обрадовалась София.

— Конечно. Ты же обещала отдать ей меня в приданое.

— Но как же ты покинешь дом и пустишься в такую тяжелую дорогу, нянюшка, старушка ты моя милая!

— Да уж как-нибудь, с Божией помощью, на одном «Господи, помилуй», глядишь, и доберусь туда и обратно. Да и за маленьким Тумой в дороге присмотрю. Только вот ты послушай меня, что надо сделать прямо завтра поутру…

И они зашептались, обнявшись.

Рано утром София разбудила Алариха и Евфимию и повела их на службу в храм-усыпальницу святых мучеников Самона, Гурия и Авива. Там они усердно помолились, причем мать и дочь обе горько плакали перед первой в их жизни разлукой. Потом София взяла за руки зятя и дочь, подвела их к гробнице и положила их правые руки на каменную крышку.

— Поручись мне благодатью, скрытой в этих мощах, зять мой, — сказала она, — что ты никогда и ни в чем не обидишь мою дочь!

Аларих произнес решительно и смело:

— Клянусь, и эти святые да будут мне поручителями, что я ничем не обижу мою жену!

Они еще помолились и вышли из храма, а на прощание София еще раз обернулась и попросила святых мучеников:

— Будьте с дочерью моей Евфимией и на чужбине, не оставьте ее, святые угодники!

---