«Мученики» науки: Галилей и инквизиция

Сергей Верей­кин, Вла­ди­мир Легойда

Боль­шин­ству из нас с дет­ства зна­кома исто­рия вели­кого ита­льян­ского уче­ного, кото­рого жесто­кие инкви­зи­торы при­ну­дили к пуб­лич­ному отре­че­нию от своих убеж­де­ний. Гали­лео Гали­лею посвя­щено немало стихов, рома­нов и пьес. И каждый из чита­те­лей и зри­те­лей ставил себя на место героя и зада­вался вопро­сом: «А отрекся бы я перед лицом таких муче­ний?»

Именно с инкви­зи­тор­ским рас­сле­до­ва­нием и свя­зано самое боль­шое число мифов о «муче­нике науки», у кото­рого пыт­ками вырвали отре­че­ние, но все же не смогли сло­мить. Венцом мифо­ло­гии явля­ется якобы про­из­не­сен­ное Гали­леем «Все-таки она вер­тится!»

Боль­шин­ство пред­став­ле­ний о «муче­ни­че­стве» Гали­лея укла­ды­ва­ются в четыре яркие поэ­ти­че­ские строчки:

Низкий камен­ный свод… Крючья… Цепи… Тиски…
От жаровни с углями све­че­нье…

Рас­ка­лен­ным желе­зом скру­тило виски.
Отре­че­ния… Ждут отре­че­нья…
(Сергей Дани­лов. «Второе отре­че­ние Гали­лео Гали­лея»).

Поэ­ти­че­ский образ, конечно, кра­си­вый. Но не более того. Почему? Потому что ничего этого не было: ни рас­ка­лен­ного железа, ни низ­кого камен­ного свода. Ни даже ожи­да­ния отре­че­ния. Иными сло­вами, кем-кем, а муче­ни­ком Гали­лео не был. Однако обо всем по порядку.

Начнем с того, что Гали­лей лично знал многих видных иерар­хов като­ли­че­ской Церкви, и, более того, был в пре­крас­ных отно­ше­ниях с ними, в том числе и с кар­ди­на­лом Маффео Бар­бе­рини, позже став­шим папой Урба­ном VIII, во время прав­ле­ния кото­рого и про­изо­шло рас­сле­до­ва­ние «дела Гали­лея».

Мало того, в ряде слу­чаев като­ли­че­ская цeр­ковь ока­зы­ва­лась гораздо более тер­пи­мой к дея­тель­но­сти уче­ного, чем боль­шин­ство его коллег. В отли­чие от уни­вер­си­тет­ских про­фес­со­ров, кото­рые отка­за­лись при­знать, напри­мер, суще­ство­ва­ние спут­ни­ков у Юпи­тера (о чем гово­рил Гали­лей) и даже не удо­су­жи­лись взгля­нуть в теле­скоп, не дове­ряя какой-то «стек­ляшке», папа, на ауди­ен­цию к кото­рому был при­гла­шен Гали­лео, с боль­шим вни­ма­нием отнесся к его рабо­там…

Когда в 1616 году Гали­лей впер­вые открыто попы­тался при­влечь вни­ма­ние к идеям Копер­ника, ему было ука­зано на то, что хотя данную теорию и воз­можно рас­смат­ри­вать как инте­рес­ную мате­ма­ти­че­скую гипо­тезу, все же ее не сле­дует при­вле­кать к физи­че­скому объ­яс­не­нию мира. Подоб­ной точки зрения при­дер­жи­ва­лось и боль­шин­ство ученых того вре­мени: науч­ной счи­та­лась гео­цен­три­че­ская система мира гре­че­ского уче­ного II в. по Р.Х. Пто­ле­мея, осно­ван­ная на физике Ари­сто­теля. Хотя и соб­ственно науч­ного спора – между гео­цен­три­че­ской систе­мой Пто­ле­мея и гелио­цен­три­че­ской Копер­ника – в «деле Гали­лея» не было: про­па­ган­ди­ру­е­мая им теория Копер­ника отвер­га­лась еще (или уже?) на бого­слов­ском и даже прежде всего на фило­соф­ском уровне. В выво­дах Копер­ника инкви­зи­торы усмат­ри­вали про­ти­во­ре­чие Свя­щен­ному Писа­нию и явное «пре­вы­ше­ние науч­ных пол­но­мо­чий»: стрем­ле­ние объ­яс­нить тайны миро­зда­ния, что, по мнению сред­не­ве­ко­вых бого­сло­вов, было зада­чей, невоз­мож­ной для науки. Поэтому оппо­ненты Гали­лея – экс­перты, назна­чен­ные Свя­тей­шей Инкви­зи­цией, – не «сни­зо­шли» до рас­смот­ре­ния соб­ственно науч­ной аргу­мен­та­ции, будучи уве­рены в том, что тако­вая просто невоз­можна.

Иными сло­вами, соб­ственно науч­ный спор (Пто­ле­мей – Копер­ник) был выне­сен за скобки, что сам ученый, без­условно, пони­мал. Да и вряд ли науч­ная поле­мика при­вела бы к вызову Гали­лея в Рим и рас­смот­ре­нию его дела инкви­зи­цией: «пустя­ками» инкви­зи­торы не зани­ма­лась. И хотя сам Гали­лей ни на какие фило­соф­ские или – тем более – бого­слов­ские откры­тия не пре­тен­до­вал (в отли­чие, напри­мер, от Джор­дано Бруно), а лишь стре­мился при­влечь вни­ма­ние ученых к теории Копер­ника, в основу кон­фликта с Като­ли­че­ской Цер­ко­вью легли именно рели­ги­озно-фило­соф­ские обви­не­ния, выдви­ну­тые против фло­рен­тий­ского уче­ного.

Еще в 1616 году Гали­лею было запре­щена про­па­ганда и рас­про­стра­не­ние идей Копер­ника. Гали­лей пообе­щал – не рас­про­стра­нять и не про­па­ган­ди­ро­вать. Однако в 1633 году он опуб­ли­ко­вал книгу «Диалог о двух глав­ней­ших систе­мах мира», в кото­рой вновь зама­я­чила тень Копер­ника. Хотя пер­во­на­чально судьба даже этой книги могла быть иной. Папа Урбан VIII был не только пре­красно осве­дом­лен о гото­вя­щемся труде Гали­лея, но и обсуж­дал с ученым отдель­ные его поло­же­ния. И не просто обсуж­дал, а прямо просил своего друга Гали­лео под­черк­нуть его (папы) зна­ме­ни­тый «бого­слов­ский» довод о невоз­мож­но­сти прийти с помо­щью науки к точным заклю­че­ниям о стро­е­нии миро­зда­ния. Папа был уверен в том, что любая науч­ная (аст­ро­но­ми­че­ская) теория явля­ется лишь гипо­те­зой и никак не может пре­тен­до­вать на боль­шее, ведь разуму чело­века в прин­ципе не дано постиг­нуть тайну Бога. Сего­дня такая пози­ция папы вызы­вает в лучшем случае улыбку, однако во вре­мена Гали­лея спо­рить с пон­ти­фи­ком было небез­опасно. Поэтому ученый пообе­щал все сде­лать.

Каково же было удив­ле­ния папы, когда вместо этого в труде фло­рен­тийца с упор­ством про­дви­га­лись запре­щен­ные идеи Копер­ника! А «свет­лые мысли» самого папы не только не стали смыс­ло­вым цен­тром труда, но были вло­жены в уста ретро­града Про­стака (Сим­пли­чио). Причем таким обра­зом, что зву­чали не просто неубе­ди­тельно, но совер­шенно сме­хо­творно!

Конечно, Гали­лей гораздо лучше папы пони­мал гра­ницы сфер ком­пе­тен­ции науки и рели­гии, поэтому в книге не было ни ума­ле­ния науки, ни оскорб­ле­ния рели­гии. Однако папа – и небез­осно­ва­тельно: ему же обе­щали! – почув­ство­вал себя оби­жен­ным. Полу­ча­лось, что Гали­лей лож­ными обе­ща­ни­ями выма­нил право на пуб­ли­ка­цию книги, текст кото­рой явно отли­чался от бла­го­слов­лен­ного папой. Разве мог после этого ученый ожи­дать какой-то другой реак­ции, кроме вос­по­сле­до­вав­шей? Во-первых, Гали­лей нару­шил свое обе­ща­ние 1616 года, во-вторых – пред­пи­са­ние Декрета Индекса запре­щен­ных книг, в кото­ром учение Копер­ника было объ­яв­лено ложным. Обви­не­ния в этих двух нару­ше­ниях и стали осно­вой инкви­зи­тор­ского рас­сле­до­ва­ния. Кроме того, Гали­лей посту­пил с самим папой, мягко говоря, не по-дру­же­ски. Конечно, все это ни в коей мере не оправ­ды­вает дей­ствий инкви­зи­ции, но давайте будем реа­ли­стами: на дворе стояла первая поло­вина сем­на­дца­того века. Не так давно люди за гораздо мень­шие про­вин­но­сти лиша­лись жизни. Поэтому если и при­хо­дится чему-то удив­ляться, так это не тому, что реак­ция Вати­кана была нега­тив­ной, а тому, что она все же была… довольно мягкой! И наука здесь не при чем.

Когда папа вызвал Гали­лея в Рим, тот наивно про­дол­жал счи­тать это недо­ра­зу­ме­нием и был уверен в том, что ему удастся пере­убе­дить ста­рого друга. Поэтому вся­че­ски оття­ги­вал свой приезд, про­ду­мы­вая аргу­мен­та­цию и, веро­ятно, наде­ясь, что ситу­а­ция может раз­ре­шиться сама собой. Однако Гали­лей явно пере­оце­нил бла­го­склон­ность папы и, говоря совре­мен­ным языком, либе­раль­ность и широту его воз­зре­ний: пред­пи­са­ния явиться в Рим ста­но­ви­лись все насто­я­тель­нее и жестче. Вместе с тем, полу­чив 1 октября 1632 при­ка­за­ние при­быть в сто­лицу, Гали­лей появился в Риме только 13 фев­раля 1633 года, ссы­ла­ясь на болезнь. В скоб­ках заме­тим, что эта отсрочка не при­вела к каким-то допол­ни­тель­ным репрес­сиям со сто­роны Церкви.

По при­езде в Рим Гали­лео оста­но­вился у своего ста­рого зна­ко­мого – посла Тос­каны на вилле Медичи. Излишне гово­рить, что усло­вия жизни в посоль­стве были далеки от тюрем­ных. Правда, позд­нее, когда нача­лось соб­ственно след­ствие, ученый был пере­ве­ден в Вати­кан. Но и там не было ника­ких «низких камен­ных сводов»: Гали­лей зани­мал отдель­ные трех­ком­нат­ные апар­та­менты с при­слу­гой и видом на фрук­то­вый сад.

Отре­че­ния тоже никто осо­бенно не ждал. В том смысле, что в его неиз­беж­но­сти никто не сомне­вался. Вклю­чая самого Гали­лея, кото­рый с самого начала наста­и­вал на том, что он ни в коей мере не раз­де­лял убеж­де­ний Копер­ника! Что, конечно же, было неправ­дой; просто ученый наде­ялся, что таким обра­зом сможет «пре­дать широ­кой глас­но­сти» идеи поль­ского уче­ного. Так же посту­пали неко­то­рые авторы книг в совет­ское время, когда в мате­ри­а­лах, посвя­щен­ных кри­тике «бур­жу­аз­ной науки и фило­со­фии», хоть как-то зна­ко­мили чита­те­лей с их дости­же­ни­ями. Раз­ница, пожа­луй, состоит в том, что Гали­лей, в отли­чие от многих совет­ских ученых, был вполне искре­нен: он нико­гда не сомне­вался ни в свя­то­сти Церкви, ни в истин­но­сти ее догм. А если изу­чать исто­рию не по стихам совет­ским времен, а по доку­мен­там, вос­по­ми­на­ниям совре­мен­ни­ков и ака­де­ми­че­ским изда­ниям, то ста­но­вится вполне оче­вид­ным, что Гали­лей нико­гда не нахо­дился и не мог нахо­диться перед выбо­ром между уче­нием Копер­ника, с одной сто­роны, и Цер­ко­вью, с другой…

Итак, Гали­лей не соби­рался кон­флик­то­вать с Цер­ко­вью. Просто он считал, что осуж­де­ние Копер­ника – ошибка, в основе кото­рой – невер­ное раз­гра­ни­че­ние сфер ком­пе­тен­ции рели­гии и науки. И здесь, конечно, его пози­ция была гораздо пра­виль­нее, чем пози­ция Рим­ского пре­стола. «Я думаю, – писал Гали­лей в одном из писем, – что авто­ри­тет Свя­щен­ного Писа­ния служит тому, чтобы убе­дить людей в тех исти­нах и поло­же­ниях, кото­рые необ­хо­димы для спа­се­ния их души; а так как эти истины пре­вос­хо­дят гра­ницы чело­ве­че­ского пони­ма­ния, то ника­кая наука или же иные сред­ства, кроме гла­го­ля­щих уст самого Свя­того Духа, не могут заста­вить в них уве­ро­вать. Но я не считаю столь уж необ­хо­ди­мым верить в то, что сам Бог, Кото­рый дал нам чув­ства, пони­ма­ние и разум, хотел, чтобы мы искали науч­ные истины только в тексте Писа­ния, а не с помо­щью самой науки; к тому же в тексте его об этого рода исти­нах гово­рится слиш­ком мало и отры­вочно».

Однако когда уче­ному прямо дали понять, что копер­ни­кан­ство – далеко не самое зна­чи­тель­ное обви­не­ние из воз­мож­ных, что речь идет о серьез­ных вещах, затра­ги­ва­ю­щих основы веры, Гали­лей частично осо­знал весь дра­ма­тизм ситу­а­ции. Не исклю­чено, что он вспом­нил судьбу Джор­дано Бруно, кото­рый помимо гелио­цен­тризма, не являв­ше­гося ересью в стро­гом смысле слова, отста­и­вал истин­ность… древ­ней еги­пет­ской рели­гии! В вопро­сах веры спо­рить с инкви­зи­цией было опасно для здо­ро­вья. Поэтому, повто­ряем, без осо­бого нажима со сто­роны сле­до­ва­те­лей Гали­лео согла­сился пуб­лично отка­заться от своего учения.

Вместе с тем, Гали­лей про­дол­жал пытаться сохра­нить воз­мож­ность пуб­ли­ка­ции книги, кото­рую он готов был пере­ра­бо­тать, вклю­чив туда необ­хо­ди­мую кри­тику Копер­ника. Похоже, ученый все-таки не пони­мал до конца ни серьез­но­сти обви­не­ния, ни глу­бины обиды папы. Именно поэтому завер­ше­ние дела потре­бо­вало от него под­пи­сать и про­из­не­сти гораздо более жест­кое отре­че­ние, кото­рое для него соста­вили инкви­зи­торы. Тисков, правда, ника­ких не было и быть не могло. По сви­де­тель­ству авто­ри­тет­ного уче­ного А. Фан­толи, «почти все совре­мен­ные иссле­до­ва­тели при­знают, что угроза пыткой, осо­бенно в отно­ше­нии чело­века в таком воз­расте, как Гали­лей, была не чем иным, как чистой фор­маль­но­стью. В Риме крайне редко при­бе­гали к пыткам. В случае Гали­лея угроза огра­ни­чи­лась territio verbalis, т.е. только устной формой. В других слу­чаях суще­ство­вала воз­мож­ность дойти и до territio realis, т.е. вплоть до демон­стра­ции орудий пыток». Но не более того…

Что же каса­ется при­го­вора Гали­лею, то хотя он и был жест­ким с точки зрения воз­мож­но­сти даль­ней­шего рас­про­стра­не­ния ученым своих взгля­дов, ника­ких физи­че­ских нака­за­ний не пола­га­лось: на сле­ду­ю­щий день после огла­ше­ние при­го­вора «тюрем­ное заклю­че­ние» заме­нили пре­бы­ва­нием на тер­ри­то­рии уже извест­ного посоль­ства Тос­каны. А еще через неделю уче­ному раз­ре­шили уехать в Сиену, где он должен был нахо­диться под домаш­ним аре­стом в рези­ден­ции своего дав­него друга, архи­епи­скопа Пик­ко­ло­мини. В каче­стве епи­ти­мьи (нака­за­ния), по реше­нию суда, Гали­лей должен был в тече­ние двух меся­цев еже­дневно читать семь пока­ян­ных псал­мов. По исте­че­нии шести меся­цев папа Урбан VIII раз­ре­шил Гали­лею вер­нуться на свою виллу в окрест­но­стях Фло­рен­ции и жить там в уеди­не­нии. А в фев­рале 1638 года уче­ному было раз­ре­шено пере­ехать в его дом во Фло­рен­ции – для лече­ния. Там Гали­лей мирно почил в 1642 году. Правда, науч­ное обще­ние до конца жизни было огра­ни­чено: Рим не прощал обид…

***

Итак, соб­ственно науч­ный спор (Пто­ле­мей – Копер­ник) остался в сто­роне от «дела Гали­лея». Столк­но­ве­ния «двух рели­гий» (как в случае с Бруно) также не было: Гали­лей, в отли­чие от Джор­дано Бруно, не испы­ты­вал особых сим­па­тий к учению Гер­меса Три­с­ме­ги­ста и не созда­вал новой рели­гии, не сомне­ва­ясь в основ­ных дог­ма­тах като­ли­че­ской веры. (Кстати, самого Бруно Гали­лей выда­ю­щимся ученым не считал, а к его идеям в обла­сти аст­ро­но­мии отно­сился весьма скеп­ти­че­ски.)

В чем же тогда была суть кон­фликта? Нам кажется, что «дело Гали­лея» можно рас­смат­ри­вать как попытку раз­гра­ни­чить сферы вли­я­ния между рели­гией и наукой – этими двумя раз­ными спо­со­бами позна­ния мира и чело­века. И Рим­ский пре­стол, и фло­рен­тий­ский ученый при­зна­вали раз­ность этих мето­дов. При этом ни папа, ни Гали­лей не стояли перед выбо­ром: либо рели­гия, либо наука. У каждой свои задачи. Только вот «демар­ка­ци­он­ную линию» между ними участ­ники кон­фликта про­во­дили в разных местах. Рим­ский пре­стол в тра­ди­ци­он­ной для себя манере стре­мился – часто необос­но­ванно – к пол­ному кон­тролю над всеми сфе­рами чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Осо­бенно ярко это про­яви­лось в поли­ти­че­ской жизни. Но и наука не стала исклю­че­нием.

А споры по поводу сфер ком­пе­тен­ции рели­гии и науки не ути­хают до сих пор…

журнал «Фома», 2‑м (19) 2004 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки