О мона­ше­стве

архи­манд­рит Лазарь

За послед­ние несколько лет многое изме­ни­лось в нашей рели­ги­оз­ной жизни: нача­лось бурное ожив­ле­ние хри­сти­ан­ства, откры­ва­ются и укра­ша­ются пусто­вав­шие доселе древ­ние храмы, стро­ятся новые, отстра­и­ва­ются и засе­ля­ются мона­стыри, многие – осо­бенно моло­дые люди – начи­нают ходить в Цер­ковь, при­ни­мают святое кре­ще­ние, молятся, испо­ве­ду­ются, при­ча­ща­ются, бла­го­го­вейно лобы­зают хри­сти­ан­ские свя­тыни. Епи­скопы, свя­щен­ники, монахи стали почи­таться в народе: их ува­жают, готовы помо­гать им вос­ста­нав­ли­вать раз­ру­шен­ное неве­рием. Каковы истоки этого дви­же­ния, глу­боки ли, долго ли про­длится этот ожив­лен­ный инте­рес к хри­сти­ан­ству – мы пока не знаем. Пути Гос­подни неис­по­ве­димы! На многое из про­ис­хо­дя­щего теперь в жизни нашей Церкви можно, кажется, смот­реть с надеж­дой. Много должны мы радо­ваться за каж­дого чело­века, обра­тив­ше­гося от гре­хов­ной жизни к хри­сти­ан­ству, при­шед­шего в Цер­ковь. Ведь тогда только чело­век и начи­нает жить вполне, жизнь его начи­нает иметь смысл, когда он всту­пит в Цер­ковь Хри­стову. Радует ожив­ле­ние мона­стыр­ской жизни, жела­ние многих моло­дых людей жить в мона­сты­рях, глубже и серьез­нее вни­кать в тон­ко­сти духов­ной жизни. Слово «мона­стырь» стало очень модно среди моло­дежи, появ­ля­ется много жела­ю­щих при­нять мона­ше­ство. Но здесь – как ни похвальна такая их рев­ность, такое вооду­шев­ле­ние – здесь необ­хо­дима вели­кая осто­рож­ность! Для тех, кто живет теперь в оби­те­лях или только думает отпра­виться туда, у кого заро­ди­лось или только скла­ды­ва­ется наме­ре­ние стать на ино­че­ский путь, полезны будут сле­ду­ю­щие предо­сте­ре­же­ния и раз­мыш­ле­ния.

Всякая душа, когда обра­тится и вкусит сла­до­сти хри­сти­ан­ской жизни, сразу узнает в ней нечто себе близ­кое и родное – ведь каждая душа по при­роде своей хри­сти­анка. Потому каждый чело­век, даже самый греш­ный, самый оже­сто­чен­ный, может обра­титься через пока­я­ние и найти в Церкви Хри­сто­вой свой родной дом. Но не так в мона­ше­стве: мона­стырь не для всех ока­зы­ва­ется родным домом и не все желанны для мона­стыря. Чтобы есте­ственно и гар­мо­нично вжиться в семью мона­хов, необ­хо­димо иметь неко­то­рое таин­ствен­ное внут­рен­нее род­ство с этим пле­ме­нем, подобно тому, как необ­хо­димо иметь музы­каль­ный слух, чтобы созвучно влиться в поющий хор голо­сов. Мона­ше­ство – вели­кая тайна Божия, и далеко не все могут рас­по­знать его сущ­ность. Оттого среди самых цер­ков­ных и благо-настро­ен­ных хри­стиан и даже пас­ты­рей Церкви наблю­да­ется про­ти­во­ре­чи­вое, пута­ное поня­тие о мона­ше­стве: одни счи­тают его совер­шенно отжив­шим свой век и уже ненуж­ным; другие, наобо­рот, посто­янно хвалят и славят его, ратуют за умно­же­ние мона­хов и мона­сты­рей, готовы каж­дого мало-маль­ски тяго­тя­ще­гося мир­скими забо­тами хри­сти­а­нина отсы­лать в оби­тель.

Мона­ше­ство всегда было сокро­вен­ной наукой, но в наше время пони­ма­ние его зна­чи­тельно услож­ни­лось мно­гими обсто­я­тель­ствами. Основ­ная труд­ность про­ис­хо­дит оттого, что нару­ши­лась пре­ем­ствен­ность опыта мона­стыр­ской жизни: наука мона­ше­ская пере­хо­дит к нам не из рук в руки от пред­ше­ству­ю­щего поко­ле­ния мона­хов, а при­об­ре­та­ется из книжек, скла­ды­ва­ется пона­слышке об ино­че­ских поряд­ках жизни в каких-то отда­лен­ных мона­сты­рях, где могут быть совсем иные усло­вия, совсем иные нравы, иные люди. Но мона­ше­ству невоз­можно научиться вполне из книг, хотя теперь книг о мона­ше­стве рас­про­стра­ня­ется все больше; но книж­ные знания, напри­мер, о посте, молитве, уеди­не­нии, умерщ­вле­нии стра­стей и тому подоб­ных важных дела­ниях, — хотя и раз­жи­гают рев­ность, вооду­шев­ляют к подви­гам, однако прак­ти­че­ски верно при­ме­нены могут быть не мно­гими. Каждый чело­век имеет самые раз­но­об­раз­ные инди­ви­ду­аль­ные черты, осо­бен­но­сти – и телес­ные, и душев­ные, и духов­ные; кроме того, время, обсто­я­тель­ства житей­ские, общий уро­вень духов­но­сти среди народа – все это вносит свои тон­чай­шие оттенки, поправки в порядки жизни мона­хов. Как сего­дня кон­кретно в усло­виях наших мона­сты­рей поститься, молиться, тру­диться, под­ви­заться, как вообще жить ‑ответа на эти вопросы, точ­ного и опре­де­лен­ного, не най­дешь ни в какой книге. Это можно уста­но­вить только долгим опыт­ным путем, пройдя через многие скорби, паде­ния и вос­ста­ния; добыть это знание можно только сми­ре­нием, молит­вен­ными взы­ва­ни­ями к Богу. Да и не каждый монах спо­со­бен, даже при уси­лен­ном ста­ра­нии, верно вник­нуть в осо­бен­но­сти своего поло­же­ния, познать дух своего вре­мени, харак­тер того подвига, к кото­рому обя­зы­вают его мона­ше­ские обеты. Когда была у мона­хов непре­ры­вав­ша­яся связь с пред­ше­ствен­ни­ками, тогда все эти таин­ствен­ные, едва про­щу­пы­ва­е­мые умом тон­ко­сти ино­че­ской жизни пере­да­ва­лись самим делом, без многих слов, без излиш­него рас­су­доч­ного ана­лиза, на уровне духов­ного обще­ния. Тогда полу­чить пра­виль­ное мона­ше­ское направ­ле­ние, стать на путь духов­ного пре­успе­я­ния было не так сложно, как теперь.

Но когда эта живая связь пре­рва­лась, когда нам доста­лись осквер­нен­ные без­бож­ни­ками, обвет­ша­лые, пустые храмы – без икон, без ико­но­ста­сов, без пре­сто­лов; голые стены мона­сты­рей, исца­ра­пан­ные име­нами тысяч тури­стов, забро­шен­ные оби­тели без еди­ного монаха – только тени дале­кого таин­ствен­ного мира; когда нам доста­лись только старые книги, столь мало­по­нят­ные и труд­но­при­ло­жи­мые к нашей такой боль­ной, такой урод­ли­вой жизни, совсем не похо­жей на ту, что была у веру­ю­щих тех времен, когда писа­лись эти книги; когда сами мы при­хо­дим в мона­стырь из мира, кото­рый еще вчера смот­рел на мона­ше­ство как на музей­ный, анти­квар­ный экс­по­нат, как на смеш­ное и неле­пое заблуж­де­ние дедов и пра­де­дов, — тогда каким неве­домо страш­ным должно быть для нас мона­ше­ство! И сколько бла­го­го­вей­ного тре­пета, осто­рож­но­сти, напря­жен­ного вни­ма­ния, бодр­ство­ва­ния, рев­но­сти, кро­пот­ли­вого труда, само­от­ре­ше­ния тре­бу­ется от того, кто дер­зает сего­дня всту­пить в эту святую тайну и при­об­щиться к истин­ному духу ино­че­ства. Но даже при всем нашем ста­ра­нии вос­ста­нов­ле­ние мона­стыр­ской жизни может про­изойти только по осо­бому дей­ствию бла­го­дати Божией. Пока, правда, мона­ше­ская жизнь по-насто­я­щему не вос­ста­но­ви­лась: вос­ста­нав­ли­ва­ются стены мона­стыр­ские, укра­ша­ются храмы, пишутся иконы, устра­и­ва­ется жилье для мона­хов, шьются обла­че­ния, рясы, мантии, кло­буки, совер­ша­ются постриги, назна­ча­ются насто­я­тели, соби­ра­ются вокруг них послуш­ники; но насто­я­щая мона­ше­ская жизнь пока не нача­лась; та внут­рен­няя мона­ше­ская работа, та жесто­чай­шая брань с князем мира сего, то уми­ра­ние каждый день и каждый час – что только и есть мона­ше­ство – пока еще не воз­об­но­ви­лись в серьез­ной мере в этих древ­них стенах, под этими чер­ными одеж­дами.

С чего начи­на­ется мона­ше­ство?

При постриге в мона­ше­ский ангель­ский лик первый вопрос игу­мена постри­га­е­мому – «зачем пришел, брат, при­па­дая к свя­тому Жерт­вен­нику и святой дру­жине сей?», и первое слово при­шед­шего стать иноком – «для уда­ле­ния от мира, чест­ной отец». Вот какое это начало! Без этого начала, без этого кра­е­уголь­ного камня мона­ше­ства быть не может, без этого уда­ле­ния – реши­тель­ного, глу­бо­кого, внут­рен­него – оно оста­нется только актер­ством, только позой, только «разу­кра­шен­ным гробом», скры­ва­ю­щим в себе смер­дя­щий прах.

Вот несколько слов святых отцов об уда­ле­нии от мира и о зна­че­нии этого уда­ле­ния для ищущих Бога:

Исаак Сирии: «Без уда­ле­ния от мира никто не может при­бли­зиться к Богу. Уда­ле­нием же назы­ваю не пере­се­ле­ние телом, но устра­не­ние от мир­ских дел. Доб­ро­де­тель уда­ле­ния от мира состоит в том, чтобы не зани­мать ума своего миром».

«В какой мере чело­век будет пре­не­бре­гать миром сим и рев­но­вать о страхе Божием, в такой при­бли­жа­ется к нему Про­мысл Божий».

«Если кто доб­ро­вольно лишает себя мир­ских благ, то в какой мере лиша­ется он их, в такой же сопро­вож­дает его Божие мило­сер­дие и под­дер­жи­вает чело­ве­ко­лю­бие Божие».

«Раз­реши прежде всякий в себе внеш­ний союз и тогда воз­мо­жешь быть серд­цем в союзе с Богом; потому что еди­не­нию с Богом пред­ше­ствует отре­ше­ние от веще­ства. Хлеб дается в пищу мла­денцу после того, как откорм­лен он моло­ком; и чело­век, кото­рый наме­рен пре­успе­вать в Боже­ствен­ном, желает прежде устра­нить себя от мира: как мла­ден­цев от объ­я­тий и сосцев матер­них».

Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник: «Отре­че­ние от мира есть про­из­воль­ная нена­висть к веще­ству, похва­ля­е­мому мир­скими, и отвер­же­ние есте­ства для полу­че­ния тех благ, кото­рые пре­выше есте­ства».

«При­хо­дя­щие к сему подвигу должны всего отречься, все пре­зреть, всему посме­яться, все отверг­нуть, чтобы поло­жить им твер­дое осно­ва­ние».

«Монах есть тот, кто дер­жится одних только Божиих словес и запо­ве­дей во всяком вре­мени, и месте, и деле. Монах есть все­гдаш­нее понуж­де­ние есте­ства и неослаб­ное хра­не­ние чувств».

«Монах есть тот, кто, скорбя и болез­нуя душею, всегда памя­тует и раз­мыш­ляет о смерти, и во сне, и во бдении».

Епи­скоп Игна­тий /Брянчанинов/: «При­вя­зан­ность к веще­ству и веще­ствен­ному пре­успе­я­нию удобно может объять все­цело чело­века, объять его ум, его сердце, похи­тить у него все время, все силы.<„.> Такая при­вя­зан­ность отвле­кает чело­века от Слова Божия, от помыш­ле­ний о смерти и веч­но­сти, отвле­кает от веры в Бога и от Бого­по­зна­ния, уби­вает его вечною смер­тию. Аще кто любит мир, — объ­яв­ляет это всем без исклю­че­ния Святый Божий Дух, то есть земную жизнь с ее пре­успе­я­нием и насла­жде­нием, — несть любве Отчи (то есть Божией) в нем (1Ин. 2:15). Любы мира сего вражда Богу есть; Иже бо вос­хо­щет друг быти миру, враг

Божий бывает (Иак. 4:4). Не можете Богу рабо­тати и мамоне, то есть Богу и зем­ному пре­успе­я­нию (Мф. 6:24)».

«Многие при­сту­пают к Гос­поду, — не многие реша­ются после­до­вать Ему. Многие читают Еван­ге­лие, услаж­да­ются, вос­хи­ща­ются высо­тою и свя­то­стью учения его, — не многие реша­ются напра­вить пове­де­ние свое по пра­ви­лам, кото­рые зако­но­по­ла­гает Еван­ге­лие. Гос­подь всем, при­сту­па­ю­щим к Нему и жела­ю­щим усво­иться Ему, объ­яв­ляет: Аще кто грядет ко Мне и не отре­чется от мира и от себя, не может Мой быти ученик».

«Увы! как мы слабы, как пере­мен­чивы! Гляжу на нашу немощь, гляжу со сле­зами!.. Взоры мои ищут отрады, уте­ше­ния – и вне­запно они обра­ща­ются к пустыне, к уеди­не­нию! Там, там всего без­опас­нее!.. Туда стре­мись, душа моя!.. Беги! Если ноги недо­ста­точны для быст­рого тече­ния, возьми крылья! Несись!.. лети! спа­сайся от челю­стей зверя: мира!..»

«/Уединение/ – это тихая, мирная смерть прежде смерти, кото­рая – непре­мен­ный удел каж­дого чело­века, кото­рая для греш­ни­ков, для рабов мира, – люта. В уеди­не­нии сгла­жи­ва­ются посте­пенно с ума чело­ве­че­ского впе­чат­ле­ния, начер­тан­ные на нем пред­ме­тами мира, – и ум посте­пенно теряет свое обще­ние с миром. Он глядит на мир как бы из страны загроб­ной, как бы с того света…»

Мно­же­ство подоб­ных этим настав­ле­ний встре­ча­ется у св. отцов, в кото­рых они гово­рят о суще­ствен­ной необ­хо­ди­мо­сти уда­ляться от мира тому, кто желает истинно взыс­кать Отца своего Небес­ного.

Мир угне­тает рабов Божиих и совне и изнутри. Совне – это житей­ская молва и страст­ные дела чело­ве­че­ские; это та кипу­чая, бес­по­ря­доч­ная, без­бож­ная люд­ская сует­ность, мно­го­за­бот­ли­вая и мно­го­страст­ная, кото­рая вся стро­ится на взыс­ка­нии вре­мен­ных земных благ, на жела­нии крат­кого зем­ного бла­го­по­лу­чия, на жажде хоть сию­ми­нут­ного, но здеш­него, сего­дняш­него сча­стья. Мир – это мало­душ­ная чело­ве­че­ская бояз­ли­вость помыш­лять о зав­траш­нем дне, о при­бли­жа­ю­щейся смерти, о неиз­беж­ной встрече с веч­но­стью, о Суде, о страш­ном ответе за свою земную жизнь; это неже­ла­ние дебе­лых душ вос­пря­нуть от земли, под­нять лицо свое к небу, взыс­кать Творца своего; это ока­ме­нен­ное нечув­ствие сердец, забыв­ших, воз­не­на­ви­дев­ших Отца своего Небес­ного; это любовь к веще­ству, ко всему плот­скому, кро­вя­ному, чув­ствен­ному. Мир – это и какое-то гран­ди­оз­ное азарт­ное состя­за­ние, где все опья­нены стра­стью сопер­ни­че­ства и гоня­ются за раз­ными раз­но­цвет­ными, бле­стя­щими и бес­смыс­лен­ными пред­ме­тами, выры­вая их друг у друга из рук. Мир – это сме­ше­ние, хао­ти­че­ское пере­пле­те­ние все­воз­мож­ных дел, слов, жестов, чувств, поня­тий, мнений: грубых, самых скот­ских, — и утон­чен­ных, поэ­ти­че­ских, изыс­кан­ных; это любовь и нена­висть, геро­изм и тру­сость, низость, высо­ко­ум­ство­ва­ние и совер­шен­ное безу­мие, строй­ные, сим­мет­рич­ные постро­е­ния и совер­шен­ный развал…  все это как бы оглу­ши­тель­ная како­фо­ния, как бы огром­ный слож­ный оркестр, настра­и­ва­ю­щий свои раз­но­об­раз­ные музы­каль­ные инстру­менты и так нико­гда и не начи­на­ю­щий играть что-либо понят­ное и гар­мо­нич­ное. И хотя в этом хаосе и мель­кают как будто частички чего-то серьез­ного, глу­бо­ко­мыс­лен­ного, но тут же куда-то уно­сятся, — и опять сумбур, бес­смыс­лица, бес­по­ря­доч­ность… Вот что нас окру­жает, подобно бур­ля­щему, кипя­щему пеной морю!

Но этот бого­враж­деб­ный хаос как в зер­кале отра­зился и в наших серд­цах: то же пеня­ще­еся, вол­ну­ю­ще­еся море сму­щает наши души и изнутри, отни­мает мир у души, засло­няет нас от Бога. Для того чтобы собрать все чув­ства и мысли, напра­вить и под­чи­нить их Еди­ному Царю – Христу Богу, необ­хо­димо и внешне и внут­ренне уда­литься от мира, от всякой пустой суеты, мно­го­за­бот­ли­во­сти. Для этого-то и опре­де­лен мона­ше­ский образ жизни.

Но тем, кто не силен избрать путь само­от­ре­че­ния и бег­ства от мира, кто про­во­дит хри­сти­ан­скую жизнь посреди мира, – тем полезно и необ­хо­димо иметь свой довольно обшир­ный круг забот, инте­ре­сов, разных житей­ских обя­зан­но­стей. Чрез эти внеш­ние дела, кото­рые они должны испол­нять честно, бого­угодно, через эти посто­ян­ные труды ради ближ­него своего, через те скорби, с кото­рыми неиз­бежно свя­зана их семей­ная и обще­ствен­ная жизнь, чрез посто­ян­ное столк­но­ве­ние со мно­гими людьми – веру­ю­щими и неве­ру­ю­щими – мир­ской хри­сти­а­нин учится само­по­жерт­во­ва­нию, сми­ре­нию, мило­сер­дию, молитве, страху Божию. Его работа над собой совер­ша­ется наи­бо­лее внешне, наи­бо­лее через наруж­ные добрые дела. Он также посто­янно ведет борьбу с соблаз­нами, кото­рыми демон посто­янно ста­ра­ется увлечь его в грех, дей­ствуя в основ­ном через людей, но также и изнутри, смущая часто раз­ными помыс­лами и чув­ствами. И хотя хри­сти­а­нин в миру должен все время сле­дить за своими чув­ствами и мыс­лями, он все же всегда нахо­дится как бы в не вполне трез­вом состо­я­нии, в рас­се­ян­но­сти и полу­за­бы­той, он не имеет воз­мож­но­сти глу­боко вни­мать своему сердцу, бережно очи­щать его, всегда устрем­лять его к Богу.

Монах же, убегая от мира, стре­мится, уда­лив­шись от него, начать ясно мыс­лить и пере­жи­вать то, что свя­зано с его буду­щей вечной уча­стью, по-насто­я­щему начать пони­мать и чув­ство­вать то, что мы, ока­ян­ные греш­ники, дей­стви­тельно поги­баем, что мы крайне нуж­да­емся в Иску­пи­теле и Враче душ, что только в Нем – жизнь, что вне Его – все пустота и неле­пость, и все это дей­стви­тельно чув­ство­вать и пере­жи­вать, а не только при­зна­вать и испо­ве­до­вать на словах. Только когда скроет чело­век слух свой от мир­ского бесов­ского шума и гама, отве­дет очи свои от этой сум­бур­ной пест­роты мира, когда вывет­рится из его головы хмель­ной мир­ской угар, — только тогда он может начать яснее видеть себя, раз­ли­чать смысл, цель своей жизни на земле, про­ти­во­бор­ство­вать врагу – демону, кото­рый непре­станно желает уда­лить его от Бога, может пол­но­стью одо­леть его.

* * *

Мона­ше­ство очень славно и похвально вос­пето всеми свя­тыми отцами, это есть высший образ жизни для чело­века на земле. Конечно, жизнь мона­ше­ская должна пред­став­ляться для нас очень заман­чи­вой, и какой насто­я­щий хри­сти­а­нин не желает в глу­бине души, не меч­тает об ино­че­ском пути?! Но очень не просто рас­це­нить истин­ный запас нашей рев­но­сти и любви по Богу, силу того огня, с кото­рым только и можно всту­пить жить в мона­стырь. К сожа­ле­нию, наблю­да­ется то, что боль­шая часть при­хо­дя­щих сего­дня в мона­стырь руко­во­дится к тому самыми чуж­дыми мона­ше­ству при­чи­нами. Как бы ни было тяжко и неудобно хри­сти­а­нину жить в миру, это сам по себе еще недо­ста­точ­ный повод для при­ня­тия мона­ше­ства. Конечно, бывает, что и неза­кон­ная при­чина при­во­дит чело­века в оби­тель, но он, прожив там неко­то­рое время, исправ­ля­ется и ста­но­вится насто­я­щим мона­хом. Бывает и так, но редко. Чаще всего про­ис­хо­дит здесь иное: по недо­смотру, по невни­ма­тель­но­сти, по неопыт­но­сти, по тще­слав­ному раз­го­ря­че­нию порывы ложной рев­но­сти при­ни­ма­ются за истин­ное при­зва­ние к мона­ше­ству, совер­ша­ется постриг; и вот, начи­на­ются у ново­по­стри­жен­ного скорби, уныние, потом ску­ча­ние в мона­стыре, потом побеги из мона­стыря, потом часто гово­рит он: лучше б я не родился на этот свет. Ока­за­лось, что его душе ино­че­ская жизнь совер­шенно чужда, но обеты даны, и снять их никто не вправе, вся жизнь чело­века пре­вра­ща­ется в посто­ян­ную муку и том­ле­ние. Оттого у святых отцов часто встре­ча­ется стро­гое настав­ле­ние: тща­тельно испы­ты­вать наме­ре­ние при­хо­дя­щего к ино­че­скому постригу и только после 7 этого удо­ста­и­вать его оного.

Гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник пас­тырю:

«Прежде доволь­ного рас­смот­ре­ния, кото­рое и у мир­ских бла­го­ра­зумно упо­треб­ля­ется, руки /к пострижению/ скоро не воз­ла­гай ни на кого (1Тим. 5:22), чтобы неко­то­рые из овец, при­шед­шие к нам в неве­де­нии, со вре­ме­нем достигши пол­ного разума, и не стер­пев нашей тяготы и зноя, снова не обра­ти­лись в мир; за что будут отве­чать пред Богом воз­ло­жив­шие на них руку прежде вре­мени».

«Всем при­сту­па­ю­щим к сему доб­рому подвигу, жесто­кому и тес­ному, но и лег­кому, должно знать, что они пришли вверг­нуться в огонь, если только хотят, чтобы в них все­лился неве­ще­ствен­ный огонь. Посему каждый да иску­шает себя, и потом уже от хлеба жития ино­че­ского, кото­рый с горь­ким зелием, да яст, и от чаши сей, кото­рая со сле­зами, да пиет:

да не в суд себе воин­ствует. Если не всякий, кто кре­стится, спа­сется, то… умолчу о после­ду­ю­щем».

Как же раз­мыс­лить, рас­це­нить свое отно­ше­ние к мона­ше­ской жизни – по Богу ли оно, надежно ли, устой­чиво? Для этого надо рас­смот­реть воз­мож­ные ложные мотивы и позывы к избра­нию этого пути, при­ме­рить их к себе, и когда обна­ру­жатся в нас неко­то­рые из них, отверг­нуть от себя все фаль­ши­вое, при­твор­ное, — тогда и станет видно, что в нас оста­нется, сколько в нас насто­я­щего, искрен­него тяго­те­ния к мона­ше­ству.

То, с каким рас­по­ло­же­нием мы при­хо­дим сего­дня в оби­тель, с каким пред­став­ле­нием о ее жизни, – в зна­чи­тель­ной сте­пени зави­сит от того, как под­го­тав­ли­вает нас к этому мир. Мир в наше время очень ску­чает: все ему доз­во­лено, все можно, все им уже испро­бо­вано. Упря­мый, само­на­де­ян­ный, гордый своими «науч­ными дости­же­ни­ями», он проник во многие уголки види­мого своего окру­же­ния, любо­пыт­ным умом выме­рил все, что мог, обо всем соста­вил свое высо­ко­мер­ное мнение, все под­верг ана­лизу, пощу­пал, попро­бо­вал на вкус, всем пре­сы­тился и над всем насме­ялся. Теперь же ему нра­вится в кон­траст при­ев­ше­муся совре­мен­ному духу испро­бо­вать вкус давно забы­тый, чего-нибудь необыч­ного, ста­рин­ного, раз­но­об­ра­зить им набор своих раз­вле­че­ний. На пест­ром мель­ка­ю­щем фоне совре­мен­ной «супер­куль­туры», совре­мен­ного отча­ян­ного бес­но­ва­ния – так мило и уте­ши­тельно смот­рятся кар­тинки со ста­рыми церк­вуш­ками, с живо­пис­ными мона­стыр­скими построй­ками, на фоне кото­рых зага­доч­ные боро­да­тые люди в длин­ных черных одеж­дах живут такой забав­ной жизнью, как будто слу­чайно попав­шей в наш век из какого-то дале­кого сред­не­ве­ко­вья. Мона­стыри с живыми мона­хами сего­дня более манят и уве­се­ляют любо­пыт­ству­ю­щих тури­стов, чем выставки, музеи или зоо­парки. Мир смот­рит на монаха как на какую-то дико­винку – и любо­пыт­ную, и вызы­ва­ю­щую недо­уме­ние. Конечно, в разной сте­пени на каж­дого из нас в миру дей­ство­вала и оста­вила свой след эта заво­ра­жи­ва­ю­щая таин­ствен­ность, с кото­рой вокруг нас смот­рели на мона­ше­ство.

К тому же в наши дни любой моло­дой чело­век ничем так не увле­чен, как жела­нием про­из­ве­сти на окру­жа­ю­щих впе­чат­ле­ние; готов биться изо всех сил, чтобы выгля­деть необык­но­венно, обра­тить на себя вни­ма­ние; готов доби­ваться этого и одеж­дою, и мане­рами, и выбо­ром для этого особой дея­тель­но­сти, заня­тий, всей своей жизнью. Почти все усилия моло­дых людей направ­лены на то, чтобы в обще­стве пред­став­лять из себя «нечто», засви­де­тель­ство­вать себя некоей таин­ствен­ной, зага­доч­ной нату­рой; утвер­диться как лич­ность, иногда даже без­раз­лично – как осо­бенно бла­го­че­сти­вая или как осо­бенно нече­сти­вая, лишь бы оста­вить след осо­бен­но­сти, запе­чат­леться поярче на фоне общей пест­рой кар­тины, сыг­рать выда­ю­щу­юся, запо­ми­на­ю­щу­юся роль перед заво­ро­жен­ными сверст­ни­ками. И все это может неза­метно, но зна­чи­тельно тол­кать моло­дых людей к тому, чтобы с вос­тор­гом желать облечься в мона­ше­ские наряды. Они могут даже тре­пе­тать от вос­торга, пред­вку­шая, как «сног­сши­ба­тельно» когда-то явятся перед гла­зами своих друзей и зна­ко­мых в длин­ной мона­ше­ской рясе, с длин­ными воло­сами, боро­дой, с пост­ным лицом и чет­ками в руке; как те, рас­крыв рты, будут вни­мать каж­дому слову, а они тихим и сми­рен­ным тоном будут давать настав­ле­ния.

Мир – это свое­об­раз­ный улич­ный театр, где все зри­тели одно­вре­менно явля­ются и акте­рами, где каждый друг пред другом ста­ра­ется сыг­рать изощ­рен­ную роль, уди­вить, пле­нить, сыс­кать себе хвалу. Каждый здесь сам выду­мы­вает сце­на­рий, сам изоб­ре­тает костюмы, сам актер­ствует. И в каждом из нас крепко сидит это актер­ство.

На наше стрем­ле­ние уйти в мона­стырь могут зна­чи­тельно повли­ять отно­ше­ния с близ­кими людьми – род­ствен­ни­ками, дру­зьями. Иногда, когда ближ­ние нас не пони­мают, не ува­жают, не воз­дают нам при­зна­ния, кото­рого мы счи­таем себя достой­ными, или просто мало нас заме­чают, тем более если враж­дуют с нами, – то эти досады могут вызвать нетер­пе­ли­вое жела­ние как-нибудь больно отпла­тить им за это, сде­лать что-либо вызы­ва­ю­щее, вопи­ю­щее, что заста­вит наших доса­ди­те­лей пожа­леть о таком к нам отно­ше­нии. Исходя из таких пере­жи­ва­ний: обиды, ущем­лен­ного болез­нен­ного само­лю­бия, уныния, мсти­тель­но­сти и т. п., моло­дые люди (осо­бенно те, кото­рые счи­тают себя рев­ност­ными хри­сти­а­нами) часто совер­шают такой жест: демон­стра­тивно отправ­ля­ются в мона­стырь, унося с собой все эти стра­сти. Но даже у тех, кто вышел из мира, руко­вод­ству­ясь здо­ро­выми внут­рен­ними поры­вами, могут уже впо­след­ствии всплыть старые зата­ен­ные обиды, досады, мсти­тель­ные помыслы, кото­рые будут при­ме­ши­вать к нашим чистым наме­ре­ниям свою нечи­стоту, и этим к жела­нию мона­ше­ства при­со­еди­нять нездо­ро­вую радость – попла­тить при­ня­тием его тем, кто не так смот­рел на нас в миру: пусть, мол, теперь поди­вятся, пусть знают, что я не тот, за кого они меня при­ни­мали.

Наше время отли­ча­ется небы­ва­лой чело­ве­че­ской гор­ды­ней. Гор­дятся и пре­воз­но­сятся друг пред другом и стар и мал, и кра­си­вый и урод, и ученый и неуч. Гор­дятся всем, чем можно и чем нельзя. Гор­дятся и доб­ро­де­те­лями, и гре­хами. Но больше всего стала раз­вита гор­дость ума: умство­ва­ние, пре­тен­зия на редкие фило­соф­ские даро­ва­ния, на спо­соб­но­сти рели­ги­оз­ные, на тонкое пони­ма­ние пси­хо­ло­гии и тому подоб­ная само­на­де­ян­ность гор­дого рас­судка – всем этим осо­бенно стра­дает моло­дежь. Дерз­кие изыс­ка­ния лже­мудр­ству­ю­щего разума, пси­хо­ло­ги­че­ские и лже­ре­ли­ги­оз­ные, лже­ми­сти­че­ские опыты, соче­тан­ные с нар­ко­ма­нией и раз­вра­том, на фоне изощ­рен­ной рок-музыки, при­шед­шей к нам из кро­меш­ных глубин ада, — все это состав­ляет мощную, въед­ли­вую, навяз­чи­вую совре­мен­ную куль­туру моло­дежи, школу умственно-чув­ствен­ного сла­до­стра­стия. Почти каждый моло­дой чело­век из город­ской интел­ли­гент­ской среды /а в основ­ном такие люди при­хо­дят сего­дня в монастыри/ на про­тя­же­нии многих лет осно­ва­тельно выстра­и­вал в своем боль­ном созна­нии иллю­зор­ный мир, состо­я­щий из все­воз­мож­ных замыс­ло­ва­тых, вити­е­ва­тых высо­ко­ум­ство­ва­ний, пере­пле­те­ния тонких сла­до­страст­ных, чув­ствен­ных ощу­ще­ний, укра­шен­ный и ове­ян­ный гор­дост­ным само­упо­е­нием, само­воз­но­ше­нием. Такие люди, при­ходя в хри­сти­ан­ство, уже имеют осо­бен­ную пре­тен­зию на глу­бо­кую рели­ги­оз­ную ода­рен­ность, счи­тают рели­гию един­ственно достой­ным для себя заня­тием, все земные дела и заботы пре­зи­рают, устрой­ство домаш­него очага счи­тают делом низким для себя. При­ходя же в мона­стырь, они сразу начи­нают думать, что глубже всех других могут вос­при­нять тон­ко­сти мона­ше­ской жизни, они пыта­ются осво­ить его в духе тех же сла­до­страст­ных нар­ко­ти­че­ских опытов, кото­рыми зани­ма­лись в миру, рвутся сразу в «духов­ное», в «над­мир­ное», в «бла­жен­ное». Они очень удив­ля­ются, когда мона­стырь начи­нает настой­чиво их при­зем­лять и отни­мать эту их «воз­вы­шен­ность».

Моло­дежь теперь отли­ча­ется страш­ным рас­слаб­ле­нием, необык­но­вен­ной лено­стью, празд­но­стью, сла­бо­во­лием и мало­ду­шием. Мы при­выкли с дет­ства делать только то, что нам инте­ресно, только раз­вле­каться; только, при­слу­ши­ва­ясь к своим душев­ным стра­стям, выис­ки­вать при­ят­ное и желан­ное, спе­шить напи­тать их. Раз­ба­ло­ван­ные, рано испро­бо­вав­шие все при­ят­ное и пре­сы­щен­ные всеми вку­сами, мы при­выкли из жизни выби­рать и вку­шать только слад­кие изю­мины – самые острые и яркие ощу­ще­ния, делать только то, что ощу­ти­тельно услаж­дает и увле­кает. Всякий же одно­об­раз­ный, обы­ден­ный труд, всякое усилие над собой, борьба с собой, соблю­де­ние каких-либо обя­зан­но­стей, поряд­ков;

все, что тре­бует собран­но­сти, воли, целе­на­прав­лен­но­сти, посто­ян­ства, — кажутся нам пленом, наси­лием над нашей лич­но­стью, тюрь­мой, ужасом. Когда наша моло­дежь гово­рит о «сво­боде», то надо пони­мать здесь сво­боду не делать над собой ника­ких усилий, сво­боду плыть по тече­нию – куда бы ни несло. Рабо­тать, устра­и­вать дом, кор­мить себя, содер­жать семью – это для нас смерть, это конец всему, на это нет ника­ких сил, ника­кого жела­ния. Но плот­ские удо­воль­ствия так вожде­ленны, так неот­ра­зимо желанны, что гре­шить моло­дежь готова еже­часно. Поэтому моло­дых семей мало, тем меньше таких, где хра­нится вер­ность супру­же­ству, где усердно забо­тятся о детях. Боль­шин­ство моло­дых людей – и среди веру­ю­щих – теперь не стре­мится к семей­ной жизни, боясь житей­ских труд­но­стей, но и усто­ять против блуд­ной брани, нахо­дясь в миру, не могут. При­вык­шие к рас­слаб­лен­ной жизни, не спо­соб­ные пол­но­ценно устро­ить свою жизнь посреди обще­ства чело­ве­че­ского, такие хри­сти­ане часто наде­ются в мона­стыре найти свое место.

Иные моло­дые люди по сла­бо­ха­рак­тер­но­сти просто гибнут в миру: спи­ва­ются, пора­бо­ща­ются все­цело нар­ко­ти­кам, раз­врату, враж­дуют с ближ­ними, ввя­зы­ва­ются в скан­даль­ные исто­рии, совер­шают пре­ступ­ле­ния и никак не могут испра­виться. Очень много теперь таких, еще совсем моло­дых и еще только начи­на­ю­щих жить людей, но уже стра­да­ю­щих стар­че­ским рас­слаб­ле­нием, апа­тией, без­вку­сием ко вся­кого рода мирной житей­ской дея­тель­но­сти, раз­вив­ших вкус только к гре­хов­ному, сла­до­страст­ному, азарт­ному, ко всему, что уби­вает душу, а иногда и тело. Очень многие из них, руко­вод­ству­ясь часто даже не столько верой, сколько эле­мен­тар­ным бла­го­ра­зу­мием, про­сятся пожить в оби­тели, и многие живут год и два. Мона­стырь как будто бла­го­творно влияет на них, здесь они уже не грешат, но ведут довольно упо­ря­до­чен­ную жизнь: тру­дятся, молятся, читают, изу­чают основы хри­сти­ан­ства, испо­ве­ду­ются, при­ча­ща­ются. Но чаще всего у них нет осо­бен­ного рвения, жела­ния поне­сти ино­че­ский крест. Они знают, что воз­вра­щаться в мир им опасно – что они там начнут опять гре­шить, про­дол­жат преж­нюю жизнь; к тому же под вли­я­нием совре­мен­ной «моды» на мона­ше­ство они начи­нают поду­мы­вать, не обла­читься ли и им в мона­ше­ские ризы. Но пока они еще не дали обета ино­че­ства, пока они «воль­ные птицы», пока не отре­зан еще для них воз­врат­ный путь в мир, они и не подо­зре­вают, какие в даль­ней­шем их ждут внут­рен­ние бури, какие вожде­ле­ния и помыш­ле­ния о мир­ской жизни оживут в них после того, как скажут им после пострига: «Все! Больше нико­гда-нико­гда не должны вы думать о мир­ских радо­стях: о семей­ном очаге, о весе­лых засто­льях с дру­зьями, о кино и теле­ви­зоре и о многом-многом, чем живут обычно мир­ские люди, забудьте теперь все, к чему были при­вя­заны, умрите и погре­би­тесь здесь!» – И хотя наме­ре­ние убе­жать от грехов своих есть серьез­ный повод для ухода в мона­стырь, но для при­ня­тия пострига мона­ше­ского необ­хо­димы вдо­ба­вок еще нема­лая рев­ность по бого­уго­жде­нию и само­от­вер­жен­ность, без кото­рых насто­я­щая мона­ше­ская жизнь не состо­ится.

И еще необ­хо­димо заме­тить, что моло­дой воз­раст – где-то от 16–17 и до 24–25 лет – во все вре­мена отли­чался сво­бо­до­мыс­лием, меч­та­тель­но­стью, вос­тор­жен­но­стью, роман­тиз­мом. Боль­шин­ство в этот период жизни и не желает думать о скуч­ной тру­до­вой дея­тель­но­сти, о земных быто­вых забо­тах, но жаждет самой яркой, самой кра­соч­ной и необыч­ной судьбы. Это воз­раст, в кото­ром юноши настро­ены избрать путь жизни самый роман­ти­че­ский, самый геро­и­че­ский – в под­ра­жа­ние всему тому, что вос­хи­щало и увле­кало их меч­та­тель­ность при чтении зани­ма­тель­ных книг или в виден­ных ими кино­филь­мах. В этот период они мак­си­мально ото­рваны от истин­ного поло­же­ния вещей, живут фан­та­зи­ями и иллю­зи­ями, готовы совер­шать любые отча­ян­ные, дерз­кие, необ­ду­ман­ные и неосно­ва­тель­ные поступки. Это воз­раст, когда чело­век еще не знает себя, но имеет в себе много энер­гии и горяч­но­сти, когда чело­век нахо­дится как бы «вне себя». В даль­ней­шем – многое в нем изме­нится, и мало­за­мет­ные наклон­но­сти харак­тера вдруг выявятся очень сильно, чело­век станет гораздо прак­тич­нее, «озем­лен­нее», появится тяга к осед­ло­сти, семей­ному быту, стя­жа­нию иму­ще­ства, к проч­ному, устро­ен­ному поло­же­нию в обще­стве и т. п. Поэтому надо с боль­шой осто­рож­но­стью отно­ситься к жела­нию юных идти в мона­ше­ство, — они еще не офор­ми­лись, многое еще изме­нится в них, еще оживут и вос­ста­нут в них такие силы и потреб­но­сти, о кото­рых они и не подо­зре­вают.

Издревле юно­ше­ский воз­раст счи­тался отцами наи­бо­лее под­хо­дя­щим для вступ­ле­ния в мона­стырь как раз из-за его гиб­ко­сти, подат­ли­во­сти вос­пи­та­нию, из-за впе­чат­ли­тель­но­сти и неза­ка­лен­но­сти, неутвер­жден­но­сти в непра­виль­ных чув­ствах, бла­го­даря чему глубже и осно­ва­тель­нее могут быть усво­ены хри­сти­ан­ские настро­е­ния и пере­жи­ва­ния. В преж­ние вре­мена юность отли­ча­лась неве­де­нием греха, и это давало ей силу чисто и свято вос­при­ни­мать и нести до конца ино­че­ский крест. Но теперь юно­ше­ство иное: и грехи вку­сив­шее во всех видах сполна, и упря­мое, непо­дат­ли­вое вос­пи­та­нию, свое­воль­ное и дерз­кое. Да и много ли таких настав­ни­ков теперь, кото­рые сумели бы пра­вильно вос­пи­тать юных в духе ино­че­ства, научить их духов­ной брани, огра­дили бы их от греха, сохра­нили от пополз­но­ве­ний, довели бы до муже­ского воз­раста? А без мудрых настав­ни­ков в мона­сты­рях, без четко сло­жив­ше­гося в них мона­стыр­ского уклада такие юные постри­жен­ники станут лег­чай­шей добы­чей демона.

Таким обра­зом, многие и самые разные при­чины и рас­по­ло­же­ния сердца могут при­ве­сти сего­дня моло­дого чело­века в мона­стырь. Одни из этих настро­е­ний вполне соот­вет­ствуют тому духу жизни, кото­рым дышит мона­ше­ство, другие про­ти­во­по­ложны и не сов­ме­стимы с ним. Конечно, вовсе не самые пра­вед­ные и рев­ност­ные хри­сти­ане должны посту­пать в мона­стырь. Часто вели­чай­шие греш­ники пре­тво­ря­лись в мона­стыре в вели­чай­ших пра­вед­ни­ков.

Гово­рит пре­по­доб­ный Исаак Сирии: «Как часто слу­ча­ется, что чело­век бывает непо­треб­ным, непре­станно уязв­ля­е­мым и низ­вер­га­е­мым по при­чине недо­ста­точ­ного опыт­ного позна­ния в мона­ше­ской жизни, нахо­дится посто­янно в рас­слаб­ле­нии душев­ном, но после этого вдруг похи­щает хоругвь из рук воин­ства сынов испо­ли­но­вых, имя его пре­воз­но­сится и вос­хва­ля­ется оно гораздо более, нежели имя подвиж­ни­ков, извест­ных своими побе­дами; он при­ем­лет венец и дра­го­цен­ные дары в обилии пред всеми дру­зьями своими. По этой при­чине да не попу­стит себе, кто бы то ни был, отча­я­ния; только не воз­не­ра­дим о молитве (!), и не поле­нимся попро­сить у Гос­пода заступ­ле­ния».

«Мона­стырь есть место пока­я­ния, – гово­рит епи­скоп Игна­тий /Брянчанинов/. — Невоз­можно отка­зать в пока­я­нии жела­ю­щему и ищу­щему пока­я­ния, хотя бы он не мог вла­деть собою, подобно бес­ну­ю­ще­муся, когда пока­я­ние дано Богом, и убе­жище, при­стань его – мона­стырь не отняты Богом…»

«Святый Иоанн Лествич­ник… исчис­ляя побу­ди­тель­ные при­чины поступ­ле­ния в без­молв­ную жизнь, гораздо более ука­зы­вает на жела­ние избе­жать греха и уда­лить свою немощь от соблаз­нов, кото­рым она не может про­ти­во­сто­ять, нежели на жела­ние хри­сти­ан­ского совер­шен­ства, жела­ния, кото­рым руко­во­ди­лись немно­гие /27. 29/. Ныне, когда среди мира умно­жи­лись соблазны и гре­хо­па­де­ния, когда чело­ве­че­ская сила исто­щи­лась пред силою рас­про­стра­нив­шихся и объ­яв­ших мир соблаз­нов, когда чув­ство созна­ния гре­хов­но­сти и жела­ния осво­бо­диться от нее еще не угасло во всех чело­ве­ках, — боль­шин­ство всту­па­ю­щих в мона­стырь всту­пает для снятия с себя гре­хов­ного бре­мени, для вспо­мо­же­ния своей немощи, для обуз­да­ния себя. Уже святый Иоанн Лествич­ник назы­вал мона­стырь боль­ни­цею» /еп. Игнатий/.

Но надо пом­нить, что как бы ни был бла­го­ра­зу­мен и рас­су­ди­те­лен наш уход в мона­стырь, необ­хо­димо, чтобы к этому было еще и при­зва­ние от Бога, особое внут­рен­нее рас­по­ло­же­ние, дар к мона­ше­ской жизни.

Гово­рят святые отцы

«…От печали не должно идти в мона­стырь, в кото­рый можно всту­пить только по при­зва­нию. Все, сколько их знаю, посту­пив­шие в мона­стырь по каким-либо обсто­я­тель­ствам внеш­ним, а не по при­зва­нию, бывают очень непрочны и непре­менно остав­ляют мона­стырь с боль­шими непри­ят­но­стями для мона­стыря и для себя…» /еп. Игнатий/.

«Пре­бы­ва­ние в мона­стыре без искрен­него жела­ния вести жизнь мона­ше­скую, и потому устра­няя от себя то пове­де­ние, кото­рое тре­бу­ется пра­ви­лами Св. Отцев, может слу­жить только вредом и пове­дет наси­лу­е­мого к такой жизни к самым печаль­ным послед­ствиям» /он же/.

«Мона­ше­ство есть уста­нов­ле­ние Боже­ствен­ное, при посред­стве кото­рого хри­сти­ан­ство дости­гает своего выс­шего раз­ви­тия. В числе правил этого Боже­ствен­ного уста­нов­ле­ния име­ется и то, чтоб всту­пали в мона­ше­ство люди с истин­ным про­из­во­ле­нием и под­вер­гали это про­из­во­ле­ние прежде при­ня­тия обетов стро­гому рас­смат­ри­ва­нию и испы­та­нию.

Име­ю­щим холод­ное и колеб­лю­ще­еся про­из­во­ле­ние строго вос­пре­щено вступ­ле­ние в мона­ше­ство» (еп. Игна­тий).

«Лучше выйти из мона­стыря и про­во­дить в мире жизнь, соот­вет­ству­ю­щую своему рас­по­ло­же­нию, нежели, живя в мона­стыре с враж­деб­ным к нему чув­ством, про­во­дить жизнь, нисколько не сооб­раз­ную с мона­ше­скими пра­ви­лами, чего неми­ну­е­мым послед­ствием обык­но­венно бывает самый ужас­ный раз­врат» (он же).

* * *

Надо иметь в виду один очень важный факт: все мы роди­лись, выросли, сфор­ми­ро­ва­лись в среде самых урод­ли­вых, при­хот­ли­вых, сла­до­страст­ных настро­е­ний и увле­че­ний, мы насквозь про­пи­таны хмель­ным дыха­нием мира, мы дети, вырос­шие среди нескон­ча­е­мой пьяной пирушки. Нам будет очень и очень нелегко по-насто­я­щему оста­вить тот весе­лый и шумный мир, с музы­кой, пляс­ками, с иллю­ми­на­ци­ями, с мель­ка­ю­щими фан­та­сти­че­скими кар­тин­ками, с раз­но­об­раз­ными соч­ными вку­сами и запа­хами, — и ока­заться вдруг на узкой, забы­той всеми, пустын­ной дороге, с одним или двумя спут­ни­ками, с полным незна­нием мест­но­сти, имея скуд­ную пищу, ветхую одежду, не ведая – где заста­нет нас холод­ная темная ночь. Ведь мона­ше­ство – это стран­ство­ва­ние, это скорб­ное и уто­ми­тель­ное путе­ше­ствие в дале­кую неиз­вест­ную страну, о кото­рой мы знаем только пона­слышке, это посто­ян­ное уда­ле­ние от зна­ко­мого, при­выч­ного, род­ного. Итак: готовы ли мы навсе­гда, до самого послед­него часа жизни своей на этой греш­ной земле – оста­ваться на том пути, навсе­гда отка­заться от такого близ­кого, такого теп­лого, такого роди­мого нашему сердцу мир­ского жития-бытия? Не прой­дет ли год, другой, третий – и мы, намерз­шись, наго­ло­дав­шись, натос­ко­вав­шись, побе­жим с неудер­жи­мым вожде­ле­нием, махнув рукой на все обеты ино­че­ские, в тот родной шумный бала­ган, в объ­я­тия своих родных и при­я­те­лей?

А ведь насколько жизнь в миру сего­дня стала уютнее, весе­лее, ком­фор­та­бель­нее; насколько там рас­про­стра­ни­лись вещи раз­вле­ка­тель­ные, зани­ма­тель­ные, «сног­сши­ба­тель­ные», настолько же жизнь истинно хри­сти­ан­ская, и тем более истинно мона­ше­ская, — стала труд­нее, непо­нят­нее, неуют­нее, чуждее нашим уму и сердцу. Между мир­ским обра­зом жизни и хри­сти­ан­ским сло­жи­лась такая раз­ность, что для пере­хода к хри­сти­ан­ским цен­но­стям чело­веку при­хо­дится пере­черк­нуть почти все, чем он жил и что почи­тал прежде, он должен остаться как бы ни с чем, пока не стя­жает истин­ные хри­сти­ан­ские богат­ства. И тем более мона­ше­ская жизнь состав­ляет сего­дня резкий кон­траст с жизнью мира, после кото­рой она пока­жется и суро­вой, и жест­кой, и холод­ной. Но пона­чалу всту­пив­шего в мона­ше­ство еще многое может вооду­шев­лять: только начи­на­ю­щий жить иноком обычно ждет скорых даров бла­го­дати, наде­ется в бли­жай­шие годы стя­жать и дар молитвы, и сер­деч­ный мир, и духов­ную сла­дость, меч­тает скоро очи­ститься и про­зреть. Но посте­пенно он узнает, что эти сла­дост­ные и уте­ши­тель­ные ощу­ще­ния не дадутся ему скоро, воз­можно, что и до конца жизни ему при­дется видеть и ощу­щать в себе одно печаль­ное и мало­уте­ши­тель­ное; узнает, что нашему вре­мени уже не открыты захва­ты­ва­ю­щие дух высоты, что послед­нее мона­ше­ство, как и вообще послед­нее хри­сти­ан­ство, сильно осла­бело, утра­тило преж­нюю замет­ную кра­соту и широту, стало боль­ным, скорб­ным, мало­силь­ным. Мир проник, про­со­чился во все внут­рен­но­сти этого корабля, завяз­шего носом в мель и раз­би­ва­е­мого с кормы набе­га­ю­щими вол­нами. В мона­сты­рях уже редко обре­та­ются верные мона­ше­скому духу иноки, нет опыт­ных настав­ни­ков, царит свое­во­лие, свое­мыс­лие, свое­нра­вие. Многие мона­ше­ству­ю­щие выду­мы­вают свои учения, выво­дят свои поня­тия об этом пути, несо­глас­ные с поня­ти­ями преж­них отцов-мона­хов. Так что нередко того, кто воз­же­лает сего­дня серьезно жить в мона­стыре, встре­тят и скорбь, и тес­нота, и уныние. А тут еще и внутри нас все так запу­щено – больно, иска­жено, так много враж­деб­ного Богу, жесто­кого, ока­ме­нен­ного – что всякое даже малое духов­ное дела­ние потре­бует нема­лых усилий, брани, само­при­нуж­де­ния; так что вся жизнь монаха напол­нится почти непре­стан­ными вздо­хами и сте­на­ни­ями. Можно даже ска­зать, что тот, кто теперь искренно желает поне­сти крест ино­че­ский, обре­кает себя на нево­об­ра­зи­мые скорби: таин­ствен­ные, непо­сти­жи­мые, глу­бо­кие, изма­ты­ва­ю­щие душу, кото­рые, видимо, заме­няют в наше время те при­су­щие древ­нему мона­ше­ству подвиги, к коим мы уже не спо­собны.

* * *

Итак, сего­дня, как нико­гда, люди окол­до­ваны и пле­нены миром, подат­ливы на все его соблазны; а мона­ше­ство сего­дня, как нико­гда прежде, тре­бует боль­шего отбе­га­ния от этого люто враж­ду­ю­щего против Христа мира. Значит, теперь осо­бенно тща­тельно надо выве­рять себя, прежде чем бро­сить вызов миру, не дове­рять своей пылкой, часто раз-жжен­ной тще­сла­вием рев­но­сти. Хватит ли нам инте­реса и любви к духов­ным заня­тиям, к молитве, к чтению и изу­че­нию писа­ний отцов, к внут­рен­ней работе над нашим серд­цем? Напи­тают ли эти заня­тия и инте­ресы то огром­ное воин­ство душев­ных сил и потреб­но­стей, кото­рые высво­бо­дятся и будут бро­дить без дела, когда мы отни­мем их от мир­ской дея­тель­но­сти?

Сколь­ким силам души нахо­дит при­ло­же­ние в жизни семей­ный хри­сти­а­нин в миру! Он весь захва­чен вполне поря­доч­ными и душе­по­лез­ными забо­тами, кото­рые и сми­ряют его, и учат мило­сер­дию, и не дают раз­ле­ниться, соби­рают волю, ожив­ляют, целе­на­прав­ляют его дея­тель­ность, ограж­дают от нечи­стых помыс­лов, отво­дят от эго­изма. Семей­ные скорби, тяготы, пере­жи­ва­ния учат его горя­чей молитве и взыс­ка­нию помощи Божией, побуж­дают искать раз­ре­ше­ния этих труд­но­стей в Церкви, через цер­ков­ную жизнь. Все силы его напря­жены, ему нельзя рас­сла­биться, раз­ле­ниться, иначе он сразу падет, сразу же познает свое откло­не­ние от пра­виль­ного настроя. В мона­стыре же хри­сти­а­нин не имеет всех этих забот и труд­но­стей: он может быть гораздо более сво­бо­ден и покоен, он ограж­ден мона­стыр­ским началь­ством и бра­тией и от лишних помыш­ле­ний о доста­ва­нии пищи и одежды, и от опас­но­сти тяжко согре­шить; без осо­бого напря­же­ния он может про­во­дить вполне бла­го­чин­ную жизнь, просто влиться в общий ритм. Но если при этом он не заин­те­ре­су­ется духов­ными пред­ме­тами серьезно, глу­боко, не зай­мется бога­той внут­рен­ней рабо­той над своим серд­цем, то есть не начнет по-насто­я­щему мона­ше­ской жизни, то все его неза­ня­тые силы души будут ску­чать, начнут зата­и­вать гре­хов­ные злые вожде­ле­ния. Нач­нутся срывы, в конце концов под­ни­мется силь­ная внут­рен­няя брань, будет нахо­дить самое дурное настро­е­ние: все пусто кругом, все тоск­ливо, все нена­вистно. Придут и леность, себя­жа­ле­ние, и блуд­ные помыслы, тоска и отча­я­ние, рас­слаб­ле­ние всех внут­рен­них сил. Так что есть боль­шая опас­ность, что у многих живу­щих в мона­стыре не по духу мона­ше­скому стра­сти не ума­лятся, а зна­чи­тельно разо­вьются, может совсем испор­титься харак­тер, рас­стро­иться пси­хика. «И вос­тор­жен­ность и раз­дра­жи­тель­ность могут уси­литься от житель­ства в мона­стыре», – гово­рит епи­скоп Игна­тий.

«Все жела­ю­щие стя­жать страх Божий, — гово­рит прп. Иоанн Лествич­ник, — должны всею силою под­ви­заться, чтобы в сем учи­лище доб­ро­де­тели вместо доб­ро­де­тели не при­об­ре­сти лукав­ства и злобы, хит­ро­сти и ковар­ства, про­ныр­ли­во­сти и гнева; ибо это слу­ча­ется, и не должно тому удив­ляться. Пока чело­век оста­ется про­сто­лю­ди­ном, работ­ни­ком на корабле или зем­ле­дель­цем, против него не столь сильно и враги царя воору­жа­ются. Когда же видят, что он взял печать цар­скую и щит, меч, оружие и лук, и оделся в воин­скую одежду, тогда скре­же­щут на него зубами и вся­че­ски поку­ша­ются убить его. Итак, дре­мать не должно».

Многие и многие самые вред­ные стра­сти и наклон­но­сти можем мы раз­вить в себе, умно­жить, живя в мона­стыре, если не встре­тим там опыт­ного монаха, кото­рый бы мог открыть нам эту слож­ную, очень тонкую, сокро­вен­ную науку о духов­ной борьбе со стра­стями. А если этой борьбы не будет, если мы будем доволь­ство­ваться только внеш­ним бла­го­че­стием, оста­но­вимся на мини­муме, все наше мона­ше­ство низ­ве­дем до каж­до­днев­ной выплаты Богу неко­то­рой дани, оброка, состо­я­щего из выста­и­ва­ния на молитве, чтения келей­ного пра­вила, неко­то­рого воз­дер­жа­ния в пище, несе­ния послу­ша­ния и других внеш­них трудов, но при этом не будем очи­щать сердце, не будем хра­ниться духа мира, духа празд­но­сти, весе­лья, рас­се­ян­но­сти и т.д., – то мона­стырь не изле­чит нас, а сде­лает совсем боль­ными, рас­слаб­лен­ными, разо­вьет в нас мно­же­ство мелких зло­вред­ных воль­но­стей, не изго­нит стра­сти, а вгонит их внутрь, углу­бит, сде­лает более сокро­вен­ными, труд­но­вра­чу­е­мыми. Не видя и не разу­мея своих сер­деч­ных дви­же­ний, не умея раз­ли­чить добро от зла в тай­ни­ках своей души, мы можем осо­бен­но­сти мона­стыр­ской жизни вос­при­нять урод­ливо, иска­женно, еще раз­вить свои болезни.

Так, напри­мер, мона­ше­ство учит нас забыть о всех род­ствен­ни­ках, вообще оста­вить заботы о других, остаться наедине с Богом, все вни­ма­ние напра­вить на спа­се­ние души своей. И вот, неверно вос­при­няв это настав­ле­ние, оправ­ды­ва­ясь тем, что монах должен думать только о себе, но забыв, что мы должны счи­тать себя хуже и ниже всех, всем слугой, можно раз­вить в себе страш­ный эгоизм, оже­сто­че­ние, неми­ло­сер­дие, даже нена­висть и над­ме­ние ко всем людям. А это будет казаться нам аске­ти­че­ским духом, будет радо­вать и услаж­дать сердце, как будто бы пре­зрев­шее мир и вся яже в мире. На самом же деле все наши мысли и инте­ресы могут завер­теться вокруг нашего «я». Мы днем и ночью будем при­слу­ши­ваться к каким-то своим внут­рен­ним ощу­ще­ниям, настро­е­ниям, дви­же­ниям, к каж­дому шороху и дро­жа­нию в себе, сде­лаем из своего душев­ного мирка кумир, будем погло­щены вни­ма­нием к нему, будем изу­чать его, про­во­дить пси­хо­ло­ги­че­ские опыты, выяв­лять при­ят­ное и непри­ят­ное, искать их при­чину – и счи­тать все это само­ко­па­ние тонкой духов­ной рабо­той. Но это есть про­ти­во­по­лож­ность тому, что запо­ве­дано нам Гос­по­дом, — отверг­нись себя, воз­не­на­видь душу свою, погуби душу свою ради Гос­пода (Мк. 8:34; Лк. 9:23; 14, 26; 17, 33; Ин. 12:25). Вни­мать себе – это совсем иное, это как раз пере­сту­пить, без­жа­лостно попрать свои «при­ятно» и «непри­ятно», «нра­вится» и «не нра­вится», свои жеман­ства и кокет­ства, раз­жа­леть себя, рас­тра­тить во Имя Божие. Также под видом изу­че­ния тонких духов­ных пред­ме­тов, глу­бо­кого иссле­до­ва­ния Св. Писа­ния мы можем пре­даться высо­ко­умию, раз­вить в себе гор­дост­ную, без­жиз­нен­ную, над­ме­ва­ю­щую учен­ность. Под видом ино­че­ской про­стоты и пря­моты в отно­ше­ниях с людьми можем раз­вить в себе гру­бость и дер­зость. Под пред­ло­гом хра­не­ния чувств от сует­но­сти, мно­го­по­пе­чи­тель­но­сти, остав­ле­ния всего житей­ского ради выс­шего дела­ния – молитвы – мы можем услу­жить своей лено­сти и инерт­но­сти, раз­вить неряш­ли­вость и рас­слаб­лен­ность. Под видом мона­ше­ской стро­го­сти, сдер­жан­но­сти, мол­ча­ли­во­сти, уеди­нен­но­сти – можем раз­вить желч­ную мрач­ность, озлоб­лен­ность, пре­зре­ние и оди­ча­лость. Утвер­ждая, что все хоро­шее надо делать тайно, непри­метно, а по наруж­но­сти вести себя даже непри­вле­ка­тельно, отча­сти юрод­ство­вать, мы можем совсем рас­пу­ститься, сна­чала внешне, потом и внут­ренне, и начать про­во­дить жизнь совер­шенно в мир­ском духе. Под видом сми­рен­но­муд­рия, при­зна­ния себя немощ­ными, под видом трез­вого взгляда на свои слабые силы можем вообще оста­вить труды мона­ше­ские и жить как попало. Или же под видом заботы о спа­се­нии людей заняться мис­си­о­нер­ской дея­тель­но­стью, пойти в мир и там, с само­мне­нием, гор­до­стью, напуск­ной бла­го­че­сти­во­стью, учить направо и налево, умни­чать, молиться за всех и за вся, почи­тать себя чуть ли не рав­ными апо­сто­лам. И многие подоб­ные иска­же­ния могут про­изойти в мона­стыр­ской жизни, если при­шед­ший в мона­стырь хри­сти­а­нин не найдет там серьез­ного отно­ше­ния к мона­ше­ской науке и к тому же сам будет лишен того тон­кого слуха или вкуса, с помо­щью кото­рого мог бы раз­ли­чать насто­я­щее, строй­ное, здо­ро­вое от лож­ного, боль­ного, урод­ли­вого.

В наше время для каж­дого жела­ю­щего стать мона­хом основ­ным бед­ствием и затруд­не­нием явля­ется как раз то, что очень редко ему повстре­ча­ется сочув­ству­ю­щая, истинно рев­ну­ю­щая о насто­я­щем ино­че­стве душа. Но и в самой мона­ше­ской среде он найдет много людей слу­чай­ных, много людей в мона­ше­ских одеж­дах, но совер­шенно чуждых мона­ше­скому духу, часто душев­но­боль­ных, пре­льщен­ных. Поло­же­ние совре­мен­ных мона­сты­рей – очень слабое, иноку теперь чаще всего необ­хо­димо самому раз­жи­гать в себе и под­дер­жи­вать рев­ность, вкус к духов­ным трудам.

Еще пре­по­доб­ному Пахо­мию Вели­кому, осно­ва­телю обще­жи­тель­ного мона­ше­ства в IV веке, Гос­подь открыл, что наста­нет время, когда вера осла­беет и пороки уси­лятся. Нера­де­ние и при­стра­стие к чув­ствен­ным благам будут отли­чать иноков того вре­мени. Духов­ный мрак уси­лится. Они будут бороться друг с другом за обла­да­ние мир­скими бла­гами. Истин­ных подвиж­ни­ков будет очень мало. Они не будут иметь руко­во­ди­те­лей. Сами себя они должны будут воз­буж­дать к дела­нию добра, к уда­ле­нию от зла. Конечно, их подвиги будут иметь мало цены по срав­не­нию с подви­гами первых мона­хов. Однако они полу­чат награду наравне с пер­выми, потому что им при­дется немало стра­дать от тяже­лых для иноков усло­вий совре­мен­ной им жизни.

Авва Анто­ний гово­рил о послед­нем мона­ше­стве: «Насту­пит неко­гда время… в кото­рое монахи оста­вят пустыни, и вместо вер­те­пов и хижин, кото­рыми усеяна пустыня, они воз­двиг­нут, ста­ра­ясь пре­взойти одни других, вели­ко­леп­ные здания, пре­пи­ра­ю­щи­еся пыш­но­стью с цар­скими пала­тами. Вместо нищеты вкра­дется стрем­ле­ние к собра­нию богат­ства; сми­ре­ние сердца пре­вра­тится в гор­дость; многие будут напы­щены зна­нием, любовь иссяк­нет; вместо воз­дер­жа­ния явится уго­жде­ние чреву, и многие из мона­хов оза­бо­тятся о достав­ле­нии себе изыс­кан­ных яств не менее мирян, от кото­рых они будут отли­чаться только одеж­дою и кло­бу­ками».

Епи­скоп Игна­тий гово­рит о поло­же­нии совре­мен­ных ему мона­сты­рей: «Ныне осла­бев­шее хри­сти­ан­ство при­го­тов­ляет и достав­ляет соот­вет­ственно своему (!) состо­я­нию слабых мона­хов… Ныне вступ­ле­ние сохра­нив­шего неис­пор­чен­ным здо­ро­вье, спо­соб­ного к мона­стыр­ским подви­гам – ред­кость! Наи­бо­лее всту­пают слабые, повре­жден­ные по телу и душе; всту­пают напол­нив­шие память и вооб­ра­же­ние чте­нием рома­нов и других подоб­ных кни­жо­нок; всту­пают пре­сы­тив­ши­еся чув­ствен­ными насла­жде­ни­ями, полу­чив­шие вкус ко всем соблаз­нам, кото­рыми ныне пре­ис­пол­нен мир; всту­пают с зако­ре­нев­шими пороч­ными навы­ками, с сове­стью при­туп­лен­ною, умерщ­влен­ною пред­ше­ство­вав­шим обра­зом жизни, при кото­ром доз­во­ля­лись все без­за­ко­ния и все обманы для при­кры­тия без­за­ко­ний. Для этих лич­но­стей борьба с собою очень затруд­ни­тельна. Затруд­ни­тельна она и по при­чине уко­ре­нив­шихся в них пороч­ных навы­ков, и по при­чине утраты искрен­но­сти, по неспо­соб­но­сти к ней. По этой же при­чине затруд­ни­тельно и настав­ле­ние их. Всту­пили они в мона­стырь, сняли мир­ские одежды, облек­лись в черные одежды ино­че­ские; но навыки и настро­е­ние, полу­чен­ные в мир­ской жизни, оста­лись с ними и, пре­бы­вая неудо­вле­тво­рен­ными, при­об­ре­тают новую силу. Гре­хов­ные навыки и настро­е­ния тогда только могут осла­беть, когда обла­да­е­мый ими дей­ствует против них испо­ве­да­нием их и борь­бою против них по ука­за­нию Слова Божия. В про­тив­ном случае, лишь пред­ста­вится про­го­ло­дав­ше­муся навыку, сохра­нив­шему всю власть над чело­ве­ком, удоб­ство к удо­вле­тво­ре­нию себя, — он выпол­няет это с жад­но­стью, с исступ­ле­нием».

Тот же отец гово­рит: «В наше время мона­стыри нахо­дятся в ужас­ней­шем поло­же­нии, и многие хоро­шие люди, всту­пив в них без долж­ного при­го­тов­ле­ния, рас­стро­и­лись и погибли».

* * *

Все ска­зан­ное должно заста­вить нас серьезно рас­це­нить свои побуж­де­ния к при­ня­тию мона­ше­ства. Ведь и Сам Гос­подь Иисус Хри­стос в святом Еван­ге­лии пове­ле­вает делать это; вот слова Его, кото­рые наи­бо­лее всего могут отно­ситься именно к при­хо­дя­щему в мона­стырь для вступ­ле­ния на ино­че­ский путь: если кто при­хо­дит ко Мне и не воз­не­на­ви­дит отца своего и матери, и жены и детей, и бра­тьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим уче­ни­ком; и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим уче­ни­ком. Ибо кто из вас, желая постро­ить башню, не сядет прежде и не вычис­лит издер­жек, имеет ли он, что нужно для совер­ше­ния ее, дабы, когда поло­жит осно­ва­ние и не воз­мо­жет совер­шить, все видя­щие не стали сме­яться над ним, говоря: этот чело­век начал стро­ить и не мог окон­чить? Или какой царь, идя на войну против дру­гого царя, не сядет и не посо­ве­ту­ется прежде, силен ли он с деся­тью тыся­чами про­ти­во­стать иду­щему на него с два­дца­тью тыся­чами? Иначе, пока тот еще далеко, он пошлет к нему посоль­ство про­сить о мире. Так всякий из вас, кто не отре­шится от всего, что имеет, не может быть Моим уче­ни­ком /Лк. 14:26–33/.

Итак, сядем и рас­су­дим: можем ли мы по-насто­я­щему отре­шиться от всего, что имели и могли иметь в мир­ской жизни. И если увидим, что еще очень любим ту жизнь, что недо­ста­точно в нас нена­ви­сти к миру, недо­ста­точно любви к Богу и само­от­вер­жен­но­сти, то избе­рем лучше семей­ную жизнь в миру, не будем вызы­вать на смерт­ный бой царя-миро­держца.

Здесь можно при­ве­сти такое срав­не­ние: часто слу­ча­лось в исто­рии госу­дарств, что один малый народ бывал пле­няем и ста­но­вился под­власт­ным дру­гому, силь­ней­шему его, жесто­кому и нече­сти­вому народу, вынуж­даем был пла­тить дань, раб­ство­вать чужому царю, испол­нять уста­нов­лен­ные им законы. Но при этом малый народ часто имел воз­мож­ность сохра­нять свои тра­ди­ции, обычаи, хра­нить свою веру, свою куль­туру, мог не при­об­щаться к тем язы­че­ским сквер­нам, кото­рыми пре­ис­пол­нена была жизнь народа-тирана. Скорбя и воз­ды­хая, пора­бо­щен­ные могли еще про­во­дить более или менее бла­го­че­сти­вую и мирную жизнь, — так жили евреи в плену Вави­лон­ском. Но бывает, что при­тес­ня­е­мый народ, набрав­шись силы, воз­глав­ля­е­мый смелым и бла­го­ра­зум­ным царем своим, вос­стает, свер­гает с себя иго языч­ни­ков, осво­бож­да­ется и тогда уже рас­цве­тает и живет в полную силу, устра­и­вает цар­ство свое все­цело в духе своей веры, своих тра­ди­ций. Но если сила народа недо­ста­точна, если царь ока­зался неспо­соб­ным к такой реши­тель­ной войне, если народ не при­об­рел сми­ре­ния, нахо­дясь в плену, и не на Бога воз­ла­гал надежду, а на силу своего оружия, если он руко­во­дился гор­до­стью и ложным пат­ри­о­тиз­мом, когда на это вос­ста­ние не было бла­го­сло­ве­ния Божия, то тогда этот малый народ, не осво­бо­див­шись от при­тес­ни­те­лей, наобо­рот, вызо­вет против себя страш­ный гнев и кро­ва­вую рас­праву, попа­дет под еще тяже­лей­шее раб­ство. Так был избит и пора­бо­щен, уведен в семи­де­ся­ти­лет­нее печаль­ное пле­не­ние на реки Вави­лон­ские иудей­ский народ со своим гордым и нече­сти­вым царем Седе­кией, когда тот решил по само­на­де­ян­но­сти и гор­дыне отло­житься от власти над собой Вави­лон­ского царя.

Вави­лон для нас – образ мира. Не всем нам суж­дено избег­нуть этого плена, но боль­шин­ство должно нести свои труды в этой чуждой хри­сти­ан­ской душе стране, с тоской взирая на небо – свою отчизну. Но это пле­не­ние бывает полезно нам, оно сми­ряет, это чув­ство чуж­бины посто­янно держит нас в состо­я­нии ожи­да­ния, взыс­ка­ния иного цар­ствия – Цар­ствия Веч­ного, Небес­ного, Бла­жен­ного, где уже не будет печа­лей, болез­ней и воз­ды­ха­ния.

Гово­рил пророк Иере­мия уве­ден­ным в Вави­лон иудеям: стройте домы и живите в них, и раз­во­дите сады и ешьте плоды их; берите жен и рож­дайте сыно­вей и доче­рей; и сыно­вьям своим берите жен, и доче­рей своих отда­вайте в заму­же­ство, чтобы они рож­дали сыно­вей и доче­рей, и раз­мно­жай­тесь там, а не ума­ляй­тесь; и заботь­тесь о бла­го­со­сто­я­нии города, в кото­рый Я пере­се­лил вас, и моли­тесь за него Гос­поду: ибо при бла­го­со­сто­я­нии его и вам будет мир /Иер. 29:5–7/. Вот настав­ле­ние живу­щим в мире. Быть же сво­бод­ным от мира, быть неза­ви­си­мым от него, не при­ни­мать «кеса­рево» и не давать «кесарю кеса­рево» – удел немно­гих, нелегко добы­ва­ется эта сво­бода. Для того чтобы уда­литься от этого Вави­лона, необ­хо­дима горя­чая вера, муже­ство, рев­ность по бого­уго­жде­нию, неот­ступ­ность от избран­ного пути, глав­ное же – при­зва­ние от Бога. Когда же всего этого нет и уход от мир­ских забот и тягот неоправ­дан­ный, — то страшно может насме­яться над нами враг наш.

При­шед­ший в мона­стырь, но не порвав­ший до конца отно­ше­ний с миром, остав­шийся мно­гими, хоть и мало замет­ными нитями свя­зан­ным с ним, – начнет рано или поздно вос­ста­нав­ли­вать эти связи, ожив­лять их все больше. Когда первая рев­ность по мона­стыр­ской жизни поосты­нет, когда заня­тия в мона­стыре начнут при­едаться и обста­новка в оби­тели пере­ста­нет питать наше роман­ти­че­ское настро­е­ние, станет повсе­днев­ной и одно­об­раз­ной для нас, тогда начнет про­буж­даться силь­ней­шая сим­па­тия к тому, чем живет мир. Тогда под при­кры­тием разных оправ­да­ний мы можем лукаво начать под­ме­нять мона­ше­ские инте­ресы мир­скими. Бед­ственно то, что такое укло­не­ние в среде совре­мен­ного мона­ше­ства рас­про­стра­ня­ется все шире; дух мира, захва­тив многие мона­стыри, научает мона­хов каким-то новым, лже­мо­на­ше­ским, уче­ниям; все основы ино­че­ской жизни, наце­лен­ные на умерщ­вле­ние наших тонких душев­ных стра­стей, дух мира под­ме­няет на про­ти­во­по­лож­ные им – на такие, кото­рые питают и раз­ви­вают эти стра­сти. Сти­мулы, кото­рыми вооду­шев­ля­ется и под­дер­жи­ва­ется мона­ше­ство, дух мира ста­ра­ется изгнать, а ввести вместо них сти­мулы гре­хов­ные, рас­счи­тан­ные на то, чтобы через пита­ние и услаж­де­ние какой-либо страст­ной наклон­но­сти в чело­веке этим при­влечь и удер­жать его в мона­стыре. Мир ста­ра­ется наса­дить и среди мона­хов дух карье­ризма, сорев­но­ва­ния за пер­вен­ство, за внеш­нее пре­вос­ход­ство друг перед другом, стрем­ле­ние к санам, началь­ство­ва­нию. Есть вели­кое мно­же­ство разных ложных сти­му­лов, кото­рые, под­ме­нив собой истин­ное мона­ше­ское направ­ле­ние (!), тем не менее могут энер­гично под­дер­жи­вать и раз­ви­вать внеш­нюю сто­рону мона­стыр­ской жизни, но изнутри они неза­метно раз­ло­жат и уни­что­жат ее совер­шенно. Так в траве иногда можно видеть пустую обо­лочку какого-нибудь кра­си­вого жука, кото­рая как будто дви­жется и даже ползет, как живой жук, но, при­смот­рев­шись, обна­ру­жишь, что шеве­лится она за счет напол­ня­ю­щих ее изнутри копо­ша­щихся чер­вяч­ков.

Но если монахи оста­вят учение св. отцов, оста­вят насто­я­щий свой путь, хотя и очень теперь для нас слож­ный и мно­го­труд­ный, если пере­ста­нут из глу­бины своего сердца иско­ре­нять тонкие душев­ные стра­сти и нечи­стые наклон­но­сти, если зай­мутся только игрой во внеш­нюю бла­го­об­раз­ность, то многие мона­стыри могут пре­вра­титься из «кораб­лей спа­се­ния» в «пучины поги­бели». Это часто отме­чали отцы уже в про­шлом веке:

«Мона­ше­ство наше, — пишет архи­манд­рит Анто­ний /Бочков/ в письме епи­скопу Игна­тию /Брянчанинову/, — стре­мится сколько можно и где можно под­ра­жать миру в мане­рах, в словах, в жизни, обы­чаях, забы­вая, что эта внеш­ность часто при­кры­вает пустоту и бес­ха­рак­тер­ность…»

«…Важная при­мета кон­чины мона­ше­ства, – пишет епи­скоп Игна­тий, — повсе­мест­ное остав­ле­ние внут­рен­него дела­ния и удо­вле­тво­ре­ние себя наруж­но­стью напо­каз. Весьма часто актер­скою наруж­но­стью мас­ки­ру­ется страш­ная без­нрав­ствен­ность. Истин­ным мона­хам нет житья в мона­сты­рях от мона­хов-акте­ров. За такое житель­ство, чуждое внут­рен­него дела­ния, сего еди­ного сред­ства к обще­нию с Богом, чело­веки дела­ются непо­треб­ными для Бога».

«Чело­веки пере­де­лали его /монашество/ по своему плот­скому муд­ро­ва­нию в кари­ка­туру, и истин­ное мона­ше­ство захо­тели заме­нить в глазах чело­ве­че­ских актер­ством, мысль о Боге и Его вез­де­су­щии и совер­шен­стве, обо­зре­ва­ю­щих все глу­бины сердца, оста­вив в сто­роне и забы­тии» /он же/.

«Отец Никандр, — пишет еп. Игна­тий в письме игу­мену Анто­нию, — назы­вал мона­стыри при­ста­нями, по назна­че­нию, дан­ному им от Бога, гово­рил, что эти при­стани обра­ти­лись в пучины, в кото­рых вре­дятся и гибнут душами многие такие люди, кото­рые посреди мира про­во­дили весьма хоро­шую жизнь. Неко­то­рым, вопро­шав­шим его, сове­то­вал осте­речься от вступ­ле­ния в мона­стырь… По край­ней мере, в избра­нии мона­стыря должно быть чрез­вы­чайно осто­рож­ным и осмот­ри­тель­ным».

«Ныне неко­то­рые раз­го­ря­чен­ные вер­хо­гляды, даже из свет­ских, берутся за под­дер­жа­ние мона­ше­ства, не пони­мая, что оно – вели­кая Божия тайна. Попытки таких людей лишь смешны и жалки: они обли­чают их глу­бо­кое неве­де­ние и судеб Божиих, и дела Божия. Такие умницы и рев­ни­тели что ни сде­лают, все ко вреду. Заметно, что древ­ний змий упо­треб­ляет их в орудия умно­же­ния в мона­сты­рях житей­ской мно­го­по­пе­чи­тель­но­сти и подья­че­ского харак­тера, чем реши­тельно уни­что­жа­ется дух мона­ше­ства, испол­нен­ный святой про­стоты».

«Умоляю тебя, – пишет тот же отец своему уче­нику, – дай цену, дай долж­ный вес дела­нию святых отцов, кото­рому они научи­лись из Боже­ствен­ных откро­ве­ний, дай цену дела­нию, кото­рое соде­лает для тебя удоб­ным спа­се­ние и пре­успе­я­ние; дай хотя ты цену дела­нию, — говорю с плачем и сле­зами, – дела­нию, кото­рое ныне отверг­нуто мона­хами, попрано ими, погре­бено в глу­бо­кое забве­ние, в неиз­вест­ность, заме­нено – не знаю чем, – какими-то игра­ни­ями…

Увы! Ищу в себе само­от­вер­же­ния и не обре­таю его! Ищу чело­века, кото­рый бы решился отверг­нуться волей своих и, обна­жен­ный всякой воли, все­цело захо­тел после­до­вать Христу, испол­нять Его волю, — и не встре­чаю такого чело­века! Тос­куют мои взоры между мно­го­люд­ством как бы в без­люд­ной пустыне, — не нахо­дят зре­лища, на кото­ром бы оста­но­ви­лись с уте­ше­нием! Все мы воз­лю­били свои пустые и глупые поже­ла­ния, воз­лю­били тлен­ное, вре­мен­ное, плоть и кровь, в них живу­щую смерть вечную! Путь узкий – путь само­от­вер­же­ния, тесно на пути широ­ком сво­е­уго­дия! Тес­нимся, торо­пимся, тол­каем друг друга в пре­ис­пол­нен­ную уже, в пре­сы­щен­ную уже про­пасть ада! – Есть и ныне подвиж­ники, — нет на них венцов побед­ных, венцов Хри­сто­вых. Венец Хри­стов – Дух Святый. Духом Святым вен­чает Хри­стос Своих воинов-побе­ди­те­лей. Ныне не нис­хо­дит Дух: потому что подвиж­ники под­ви­за­ются неза­конно. Аще и под­ви­за­ется кто, — сказал апо­стол, — не вен­ча­ется, аще неза­конно под­ви­заться будет (2Тим. 2:5). Все, что пре­пят­ствует само­от­вер­же­нию и вводит в сердце молву, — купля житей­ская. Гневно взи­рает на нее Бог, — отвра­ща­ется от воина, обя­зав­ше­гося куплею житей­скою! Потому святой апо­стол убеж­дает уче­ника своего к истин­ному духов­ному подвигу: Ты убо зло­по­ст­ражди яко добр воин Иисус Хри­стов… Гово­рит пре­по­доб­ный Исаак Сирии о подвиж­ни­ках, не забо­тя­щихся об иско­ре­не­нии душев­ных стра­стей, — они ничего не пожнут. Как сеющие в тернии не могут ожи­дать ника­кого плода, так и те, кото­рые потреб­ляют себя зло­пом­не­нием и при­вя­зан­но­стями: они ничего не воз­мо­гут совер­шить – лишь тщетно стонут на ложах своих от бдения и прочих утес­не­нии. И сви­де­тель­ствует о них Писа­ние: Мене день от дне ищут и разу­мети пути Моя желают, яко людие правду сотво­рив­ший и суда Бога своего не оста­вив­ший: просят ныне у Мене суда пра­ведна, и при­бли­жи­тися ко Гос­поду желают, гла­го­люще: что яко пости­хомся, и не увидел еси; сми­ри­хом душы наша и не уведел еси; Во дни бо поще­ний ваших обре­та­ете воли ваша… (Ис. 58:2–3), то есть испол­ня­ете мысли ваши, при­но­сите их как все­со­жже­ния идолам: вы при­знали как бы богами лютые помыш­ле­ния ваши, вы при­но­сите им в жертву само­вла­стие ваше, чест­ней­шее всех жертв, кото­рые сле­до­вало бы вам освя­тить Мне бла­го­де­ла­нием и чистою сове­стью (Исаак Сирии, ел. 58)».

Гово­рит святой Симеон: «Если кто пре­ло­жит любовь к Жениху Христу на любовь к чему-нибудь дру­гому, тайно или явно, и сердце его удер­жано будет этою любо­вью, тот дела­ется нена­вист­ным, мер­зост­ным Жениху, недо­стой­ным соеди­не­ния с Ним».

Все эти скорб­ные заме­ча­ния св. отцов осо­бенно при­ло­жимы к тому болез­нен­ному, заблуд­шему поло­же­нию, в кото­ром нахо­дится теперь боль­шая часть мона­ше­ству­ю­щих. Видимо, в наши дни весьма немно­гие могут пра­вильно шество­вать ино­че­ским путем, до конца дней своих муже­ственно про­не­сти крест ино­че­ский, не скрыть в землю дра­го­цен­ный талант, дару­е­мый Богом монаху, но умно­жить его, при­об­ре­сти на него другие многие таланты и так воз­вра­тить своему Гос­поду. Боль­шин­ство же, то есть те, кто лег­ко­мыс­ленно при­хо­дит в мона­стырь, должны при­знать себя свое­вре­менно неспо­соб­ными, недо­ста­точ­ными для такой жизни и пока не поздно воз­вра­титься в мир. Но в том-то и беда, что мы всегда по своей гор­до­сти при­знаем себя и более силь­ными, и духов­ными, и более рев­ност­ными и ода­рен­ными, чем то есть на самом деле; часто думаем: «Уж кто еще спо­со­бен к утон­чен­ной рели­ги­оз­ной жизни, как не я?!» – А для при­зна­ния своей немощ­но­сти и неспо­соб­но­сти к мона­ше­ство­ва­нию необ­хо­димо как раз сми­ре­ние. Неко­то­рые именно из-за гор­до­сти, сты­дясь при­знать себя «немо­на­стыр­скими», так и хва­та­ются за мона­стырь, пока не примут постриг, а потом всю жизнь должны будут мучиться, не при­нося ника­кого плода.

Пока­за­тельно, что в настав­ле­ниях святых отцов нашей Церкви есть ясное и подроб­ное учение о тех доб­ро­де­те­лях, том образе жизни, кото­рый должен про­во­дить хри­сти­а­нин в миру: ясно рас­пи­саны все его обя­зан­но­сти по отно­ше­нию к семье, к окру­жа­ю­щим его миря­нам, госу­дар­ству и свет­ским вла­стям и т. п. Также четко и ясно сфор­му­ли­ро­ваны основ­ные пра­вила мона­ше­ской жизни: уста­нов­лены чины, уставы, пра­вила, советы для про­хож­де­ния этого житель­ства. Но нет уста­нов­лен­ных четких форм для какой-либо сред­ней, сме­шан­ной жизни (!), соеди­ня­ю­щей мона­ше­ское и мир­ское в себе. Наобо­рот: отцы часто ука­зы­вают, что сме­ше­ние двух разных путей при­во­дит к душев­ным рас­строй­ствам, к паде­ниям, рас­слаб­ле­нию. И ведь понятно: для того чтобы спа­стись, необ­хо­димо напря­же­ние всех сил души, труды и внеш­ние и внут­рен­ние, необ­хо­димо собрать все эти силы, под­чи­нить одной цели, найти им ясную, бла­го­че­сти­вую область при­ло­же­ния. Для миря­нина эта область – семья, забота о близ­ких людях, об обще­стве, стране, в кото­рой он живет. Он должен здесь поне­сти многие труды, лише­ния, скорби. Должен отдать, рас­тра­тить себя ради Бога, от мно­гого в себе отречься. И без частого обра­ще­ния за помо­щью к Гос­поду, без упо­ва­ния на Него, без оже­сто­чен­ной борьбы в себе – миря­нин не сможет усто­ять на хри­сти­ан­ском пути среди столь­ких лютых соблаз­нов, так что эти обсто­я­тель­ства вокруг него заста­вят его посто­янно бодр­ство­вать, ожив­лять (!) в себе веру, не рас­слаб­ляться ни на минуту, если желает не падать.

Но если не желает хри­сти­а­нин среди этой мно­го­по­пе­чи­тель­но­сти и молвы слу­жить Богу, когда многие силы рас­то­ча­ются на пустое и только малая часть при­но­сится Ему в жертву; если он желает более чисто и совер­шенно слу­жить Ему, тогда пусть стре­мится к совер­шен­ству, пусть тогда рас­то­чит себя, отвер­жется себя, все силы свои при­не­сет в мона­стырь, все инте­ресы и жела­ния свои сокроет в стенах оби­тели, здесь «погу­бит душу свою», умерт­вит ее, то есть плот­скую жизнь свою, за ради Бога, пускай здесь тогда в полную меру потру­дится над серд­цем своим. Но тот, кто отверг­шись мир­ских забот, не возь­мет на себя иго мона­ше­ское, бремя ино­че­ское, поже­лает избег­нуть и тех и других скор­бей, – тот всегда будет не при деле, между «небом и землей», он рас­сла­бится, раз­ва­лится, впадет в само­уго­дие, в эгоизм, в вялость, в без­жиз­нен­ное состо­я­ние, будет «ни жив, ни мертв».

Итак, мы должны ясно опре­де­лить для себя соот­вет­ству­ю­щий нашим силам род хри­сти­ан­ской жизни, и тогда уже отдаться ему со всеми его тре­бо­ва­ни­ями, пра­ви­лами, осо­бен­но­стями, не путая и не сме­ши­вая эти раз­ного рода жиз­нен­ные пути друг с другом.

Как заме­чают святые отцы, в нас всегда есть некое тяго­те­ние к покою рав­но­ду­шия. Так гово­рит св. Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин (см. «Доб­ро­то­лю­бие» т. 2, стр. 12–16) – «Когда воля наша водится само­лю­бием и земною муд­ро­стью то зага­ды­вает дер­жать некую, достой­ную вся­кого осуж­де­ния сре­дину между сими двумя стрем­ле­ни­ями (то есть плот­ским и духов­ным), рас­по­ла­га­ясь так воз­дер­жи­ваться от плот­ских стра­стей, чтобы при этом нисколько не тер­петь при­скорб­но­стей, неиз­беж­ных при испол­не­нии тре­бо­ва­ний духа – без каз­не­ния плоти желая достиг­нуть телес­ной чистоты (!) без труда бдений стя­жать чистоту сер­деч­ную, с упо­ко­е­нием плоти оби­ло­вать духов­ными доб­ро­де­те­лями, без оже­сто­чен­ных зло­сло­вии полу­чить бла­го­дать тер­пе­ния, являть сми­ре­ние Хри­стово без ущерба в чести мир­ской, сле­до­вать про­стоте бла­го­че­стия с высо­ко­ме­рием века сего, слу­жить Христу с люд­скою славою и бла­го­во­ле­нием, гово­рить, реши­тель­ную правду, не встре­чая ника­кого, даже малого оскорб­ле­ния, — вообще достиг­нуть благ буду­щих, не теряя насто­я­щих. Такая воля не ведет к истин­ному совер­шен­ству, но, постав­ляя в состо­я­ние про­тив­ной теп­лоты, делает такими, каковы те, о коих с укором гово­рит Гос­подь в Апо­ка­лип­сисе: вем твоя дела, яко ни студен еси, ни тепл, — о дабы студен был еси, или горяч. Тако, понеже тепл еси, избле­вати тя имам от уст Моих (Откр. 3:15, 16)».

Как гово­рит этот отец, состо­я­ние чело­века, когда он избег­нет плот­ских грехов, но, рас­слаб­лен­ный бес­печ­но­стью, не забо­тится о стя­жа­нии истин­ного совер­шен­ства, об очи­ще­нии сердца от душев­ных стра­стей, то «такое состо­я­ние, воз­вы­ша­ясь над состо­я­нием плот­ским, оста­ется только душев­ным, кото­рое словом Самого. Гос­пода названо достой­ным отвер­же­ния, — за то, что от холод­ного пере­шедши к теп­лому, оста­но­ви­лось на сей про­тив­ной теп­лоте».

«Итак, — гово­рит он же, — в самом начале отре­че­ния, пере­ста­вая быть плот­скими, то есть начи­ная отде­ляться от обы­чаев мир­ских и воз­дер­жи­ваться от явной плот­ской нечи­стоты, мы должны поспе­шать и всею силою ста­раться тотчас усво­ить себе и состо­я­ние духов­ное, чтобы иначе по одному тому, что отрек­лись от мира по внеш­нему чело­веку или пре­кра­тили осквер­не­ние себя плот­ским любо­дей­ством, мечтая о себе как о достиг­ших уже совер­шен­ства, не сде­латься нам потом нера­ди­выми и бес­печ­ными в истреб­ле­нии причин стра­стей и, таким обра­зом, оста­но­вясь посре­дине между плотию и духом, не остаться не достиг­шими сте­пени совер­шен­ства духов­ного, пола­гая, что для сего совер­шен­ства доста­точно по одному внеш­нему состо­я­нию отде­литься от жизни и удо­воль­ствий мира и быть только непри­част­ными раз­врату и сме­ше­нию плот­скому. Ибо если оста­немся в сем состо­я­нии теп­лоты (рав­но­ду­шия), кото­рое счи­та­ется самым худшим, то будем избле­ваны из уст Гос­пода, как Он гово­рит:

понеже тепл еси, избле­вати тя имам от уст Моих. Спра­вед­ливо Гос­подь объ­явил о тех, кои, быв вос­при­няты Им во утробу любви, потом охла­дели, что они будут Им избле­ваны с неко­то­рым омер­зе­нием. Ибо легче обра­ща­ется ко спа­се­нию и вос­хо­дит на верх духов­ного совер­шен­ства чело­век плот­ской, то есть мир­ской или языч­ник, нежели тот, кто, вос­при­няв иго Хри­стово, не всту­пил на путь к совер­шен­ству и попу­стил охла­деть пер­вому огню рев­но­сти духов­ной. Ибо когда тот, будучи сми­ряем чув­ствен­ными стра­стями и созна­вая себя нечи­стым по при­чине плот­ского осквер­не­ния, придет в сокру­ше­ние и при­бег­нет к источ­нику всякой чистоты и совер­шен­ства, то, гну­ша­ясь тем холод­ным состо­я­нием неве­рия и бес­печ­но­сти, в коем нахо­дился, горя же духом, удоб­нее взой­дет к совер­шен­ству. Напро­тив, кто с холод­но­стью при­ни­ма­ется за дело Божие и без сми­ре­ния и долж­ного усер­дия всту­пает на путь этого звания, тот одна­жды, будучи пора­жен этою бед­ствен­ною зара­зою, не может уже ни сам собою умуд­риться на лучшее, ни при­ни­мать вра­зум­ле­ние от других. Ибо он, по слову Гос­пода, гово­рит в сердце своем:

богат есмь, обо­га­тихся и ничтоже требую; тогда как к нему при­лич­нее при­ло­жить то, что сле­дует далее: и не веси, яко ты еси ока­я­нен, и беден, и нищ, и слеп, и наг (Откр. 3:17). Таким обра­зом, он ста­но­вится хуже мир­ского чело­века тем, что теряет созна­ние, как он беден, слеп и наг, как во многом тре­бует исправ­ле­ния, сколь вели­кую имеет нужду в настав­ле­ниях и вра­зум­ле­нии со сто­роны других, почему не при­ни­мает ника­кого спа­си­тель­ного слова, не разу­мея, что в буду­щем веке будет под­ле­жать неиз­бежно стро­жай­шему суду и нака­за­нию».

Заме­чено, что многие из тех, кто так неопре­де­ленно жил многие месяцы в мона­стыре, хотя они и про­во­дили здесь жизнь довольно чинную и вполне упо­ря­до­чен­ную, — но так как не были вооду­шев­лены на боль­шее, не под­ра­жали мона­ше­скому образу жизни, не зани­ма­лись такими дела­ни­ями, как хра­не­ние чувств, вни­ма­ние к дви­же­ниям сердца, к помыс­лам, частая, откро­вен­ная испо­ведь, заня­тия Иису­со­вой молит­вой, остав­ле­ние сочув­ствия к мир­скому, мол­ча­ние, уеди­не­ние, духов­ное чтение, раз­мыш­ле­ние, раз­ви­тие вкуса к бого­слу­же­ниям, изу­че­ние молитв и Св. Писа­ния, воз­дер­жа­ние, трез­ве­ние и т. д., — то такие люди по выходе из мона­стыря в мир часто сразу же, в тот же день впа­дают в самые тяжкие грехи, и даже такие, кото­рых до мона­стыря не совер­шали. Также часто после мона­стыря – как это ни уди­ви­тельно – ока­зав­шийся в миру обна­ру­жи­вает в себе силь­ное над­ме­ние, пре­воз­но­ше­ние над дру­гими хри­сти­а­нами; начи­нает всюду учи­тель­ство­вать, всех судить да рядить, раз­дра­жает его, как там молятся, как ведут себя в храме, как судят о разных пред­ме­тах и т. д. Начи­нает казаться такому чело­веку, что он рев­ност­нее других, что жизнь его была все это время, пока он жил в мона­стыре, очень высо­кой по срав­не­нию с жизнью мирян; и эти вред­ные чув­ства обя­за­тельно будут воз­ни­кать в душе, если живший в мона­стыре не учился там самому глав­ному – денно и нощно осо­ли­вать все свои малые и боль­шие труды духом сми­ре­ния, само­уни­чи­же­ния; не углуб­лялся в само­воз­зре­ние, не учился видеть свои грехи и стра­сти, не изучал ста­ра­тельно свое сердце и не тру­дился над очи­ще­нием его глубин. Значит, мона­стыр­ская жизнь была вос­при­нята им только внешне, только кар­тинно, лице­мерно. Раз серьез­ной работы над серд­цем не было, значит, была только игра в бла­го­че­стие, стра­сти же не изго­ня­лись, просто им не предо­став­ляли воз­мож­но­сти дей­ство­вать. И вот, эти стра­сти при первом же удоб­ном случае с остер­ве­не­нием бро­са­ются тво­рить свое нече­стие. Но и при этом, когда вышед­ший из мона­стыря вдруг как невме­ня­е­мый бро­сится в гре­хо­па­де­ния, натво­рит мно­же­ство отвра­ти­тель­ных поступ­ков, начи­нает думать, что это знак того, что ему не сле­до­вало поки­дать мона­стыря и что значит – ему в миру жить нельзя. А это как раз скорее ука­зы­вает на то, что такому чело­веку и не сле­до­вало долго задер­жи­ваться в мона­стыре, что мона­стырь ему не дал силы; и что ему надо именно среди мира бодро и трез­венно тру­диться и устра­и­вать свою хри­сти­ан­скую жизнь: там, среди внеш­них иску­ше­ний, он скорее бы научился духов­ной брани, нежели когда полу­сон­ный бродил по мона­стырю.

Итак, сего­дня долг каж­дого духов­ного настав­ника, к кото­рому обра­ща­ются за сове­том моло­дые люди, жела­ю­щие идти путем ино­че­ским, – вся­че­ски предо­сте­ре­гать их от тороп­ли­во­сти, от необ­ду­ман­но­сти, от лег­ко­мыс­лия в этом деле. Насто­я­тель мона­стыря должен вся­че­ски испы­ты­вать наме­ре­ние тех, кто живет в его оби­тели и гото­вится к постригу. Не надо бояться того, что кто-то из послуш­ни­ков может испу­гаться этих стро­гих пре­ду­пре­жде­ний и укло­ниться от мона­ше­ской жизни: тот, кто при­зван к мона­ше­ству Богом, кому это дано, того ника­кие запу­ги­ва­ния не отго­нят от мона­стыря, но скорее еще при­вле­кут и на всю жизнь его даль­ней­шую в мона­стыре нало­жат печать серьез­но­сти и бла­го­го­вей­ного страха, трез­вен­но­сти. Это ведь есть древ­ней­шее цер­ков­ное пра­вило, закон – строго-настрого испы­ты­вать всту­па­ю­щих в ино­че­ство. Так пра­вило свя­того Собора Кон­стан­ти­но­поль­ского (дву­крат­ного) гласит: «Обре­таем, яко отре­че­ния от мира, без рас­суж­де­ния и испы­та­ния, много вредят мона­ше­скому бла­го­чи­нию. Ибо неко­то­рые опро­мет­чиво повер­гают себя в мона­ше­ское житие и, пре­не­брегши, обра­ща­ются к пло­то­угод­ной и сла­сто­лю­би­вой жизни. Того ради святой Собор опре­де­лил: никого не спо­доб­ляти мона­ше­ского образа прежде, нежели трех­лет­нее время, предо­став­лен­ное им для испы­та­ния, явит их спо­соб­ными и достой­ными тако­вого жития… Разве кто будет муж бла­го­го­вей­ный, и в мир­ском оде­я­нии про­вож­да­ю­щий жизнь мона­ше­скую. Ибо для тако­вого мужа к совер­шен­ному испы­та­нию довлеет и шести­ме­сяч­ный срок. Аще же кто посту­пит вопреки сему, то игу­мену, по лише­нии игу­мен­ства, состо­я­ние под­чи­нен­но­сти да послу­жит нака­за­нием за отступ­ле­ние от порядка».

Конечно, то правда, что тепе­реш­ние люди все очень слабы и духовно, и нрав­ственно, и физи­че­ски, и что от при­хо­дя­щих сего­дня в мона­стырь мно­гого тре­бо­вать и нельзя: даже и самая слабая жизнь в мона­стыре сего­дня тре­бует столь­кого само­от­ре­че­ния, столь необычна совре­мен­ному чело­веку, что при всей кажу­щейся внеш­ней ее рас­слаб­лен­но­сти, внутри она может быть испол­нена насто­я­щей, жесто­кой духов­ной борьбы. Теперь хри­сти­ане не спо­собны к подви­гам преж­них поко­ле­ний мона­хов, к таким постам, бде­ниям, трудам; мы стали не спо­собны так же вни­ма­тельно и сосре­до­то­ченно про­во­дить время в мона­стыре, как это делали древ­ние отцы; мы стра­даем от рас­се­ян­но­сти, от сует­но­сти, от какой-то вко­ре­нив­шейся в нас нер­воз­но­сти и непо­сед­ли­во­сти; у нас нет усло­вий для вни­ма­тель­ной, целе­на­прав­лен­ной жизни. Но тем более – раз мы так слабы духовно, падки на всякий грех, имеем в себе сильно раз­ви­тым сочув­ствие ко вся­кого рода вред­ным, страст­ным вещам, — тем более мы должны уда­ляться от соблаз­нов, должны уси­ленно хра­нить свои чув­ства и мысли, как можно меньше слы­шать и видеть сует­ного, празд­ного, гре­хов­ного, и нам в наш безум­ный, раз­нуз­дан­ный век еще более, чем древним мона­хам, необ­хо­дим этот подвиг, хра­не­ния слуха и зрения. Нам все­уси­ленно надо ста­раться ожи­вить в своей ока­ме­нев­шей нечув­ствием ко всему духов­ному душе впе­чат­ле­ния хри­сти­ан­ские, отно­ся­щи­еся к веч­ному, к Небес­ному; и все­ста­ра­тельно забо­титься пога­сить в нашей горячо при­вя­зан­ной к миру сему и его раз­вле­че­ниям душе впе­чат­ле­ния гре­хов­ные, сла­до­страст­ные, опу­сто­ша­ю­щие и уби­ва­ю­щие все духов­ное в чело­веке. Тем более нам нельзя поз­во­лять себе то воль­ное и «пани­брат­ское» обра­ще­ние с миром, уча­стие в его заба­вах, близ­кую дружбу с его яркими пред­ста­ви­те­лями, чему, к сожа­ле­нию, все более отда­ются совре­мен­ные монахи.

Нельзя забы­вать, что мир – это всегда рас­пут­ней­шая блуд­ница для монаха; самое легкое обще­ние с миром для него уже осквер­не­ние, уже потеря мно­гого, душев­ное повре­жде­ние. Сейчас мир осо­бенно насту­пает на мона­стыри, как и вообще на хри­сти­ан­ство, ста­ра­ется сде­лать их кра­си­вой досто­при­ме­ча­тель­но­стью для празд­но­ша­та­ю­щихся тури­стов, раз­но­об­ра­зить ими уже при­ев­шийся коло­рит совре­мен­ной жизни, сде­лать их своего рода потехой для себя и изгнать из мона­сты­рей все серьез­ное, бла­го­го­вей­ное, про­сто­сер­деч­ное, что так нена­вистно миру, что так явно обли­чает его порчу. Это воин­ствен­ное наше­ствие на мона­стыри нача­лось осо­бенно с про­шлого века: уже епи­скоп Игна­тий часто отме­чает эту уси­ли­ва­ю­щу­юся брань с миром. Он писал:

«Многие при­стани, бывшие прежде бла­го­на­деж­ными при­ста­нями для страж­ду­щих нрав­ствен­ными неду­гами, с тече­нием вре­мени изме­ни­лись, утра­тили свое досто­ин­ство. При­ста­нями назы­ваю мона­стыри. Многие мона­стыри, устро­ен­ные осно­ва­те­лями своими в глу­бо­кой или, по край­ней мере, уда­лен­ной от мира пустыне, ныне, при умно­же­нии наро­до­на­се­ле­ния, уже стоят среди мира, среди бес­чис­лен­ных соблаз­нов. Мало того, что недуж­ный, неспо­соб­ный пред­сто­ять соблазну лицем к лицу, встре­ча­ется (с ним) по необ­хо­ди­мо­сти, едва выйдет за мона­стыр­ские ворота, — сам соблазн насильно и неистово втор­га­ется в мона­стырь, про­из­во­дит нрав­ствен­ные опу­сто­ше­ния и зло­де­я­ния… По совре­мен­ной нрав­ствен­но­сти и направ­ле­нию мира мона­сты­рям более, нежели когда-либо, нужно стоять вдали от мира. Когда жизнь мира соеди­нена была с жизнью Церкви… бла­го­че­стие мирян отли­ча­лось по наруж­но­сти от бла­го­че­стия иноков только супру­же­ством и стя­жа­нием, тогда свой­ственно было мона­сты­рям нахо­диться посреди горо­дов, и город­ские мона­стыри дока­зали это, вос­пи­тав многих святых иноков. Но ныне должно быть обра­щено осо­бен­ное вни­ма­ние на… уве­ща­ние Апо­стола (вы есте церкви Бога Жива… якоже и тии будут Мне людие. Темже изы­дите от среды их, и отлу­чи­теся, гла­го­лет Гос­подь, и нечи­стоте их не при­ка­сай­теся, и Аз прииму вы; и буду вам во Отца, и вы будете Мне в сыны и дщери, гла­го­лет Гос­подь Все­дер­жи­тель, (2Кор. 6:16–18) и при­ло­жено осо­бен­ное тщание к испол­не­нию его».

Аминь.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки