Очерк 3. Антицерковная политика большевиков 1917–1939 гг.

Борьба с религией – это борьба за социализм.

Лев Троцкий

Об антицерковном характере советской власти духовенство и верующие узнали из одного из первых (от 29 октября / 11 ноября 1917 г.) декретов Совета народных комиссаров (СНК), которым у Православной Церкви конфисковались все учебные заведения. 4 (17) декабря 1917 г. СНК был издан декрет, на основании которого все сельскохозяйственные земли, включая и все церковные и монастырские, переходили в руки государства. 11 (24) декабря было принято подписанное Лениным Постановление СНК о передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Народного комиссариата по просвещению. На том же заседании СНК было принято постановление, п. 12 которого гласил: «Выработать план действий по ускорению процесса отделения церкви от государства». 18 (31) декабря «Декретом ВЦИК и СНК о гражданском браке, о детях и о введении книг актов гражданского состояния» церковный брак признавался «юридически недействительным». Спустя 20 дней, то есть 31 декабря 1917 г. (13 января 1918 г.), был опубликован проект декрета об отделении Церкви от государства.

Одновременно с его публикацией начинается пропагандистская обработка населения. То, что писалось о Церкви в прессе, немногим отличалось от содержания лекций, с которыми выступали представители новой власти. Модель будущей правительственной политики они искали в опыте французской революции XVIII в.

Сам «Декрет СНК о свободе совести, церковных и религиозных обществах», на основании которого станет осуществляться отделение Церкви от государства, был принят 20 января (2 февраля) 1918 г. Согласно этому декрету Церковь лишалась прав юридического лица, права иметь и приобретать собственность. Принадлежащая ей собственность (деньги, здания, земли) объявлялась «народным достоянием». Прекращались все выплаты («субсидии») в пользу духовенства – и ранее не очень состоятельное духовенство теперь лишалось материального обеспечения.

В основу этого декрета был положен французский закон (1905) об отделении Церкви от государства с некоторыми заимствованиями из американского законодательства.

Главное отличие советского декрета от зарубежных аналогов заключалось в лишении религиозных общин прав юридического лица. Ничего подобного западное демократическое законодательство не предусматривало.

Следует отметить, что понятия «отделение церкви от государства» во французском (западноевропейском) и большевистском понимании не совпадали. В советской лексике это был синоним правового обоснования антицерковной и антирелигиозной политики государства. Ни о каком подлинном правовом обеспечении отделения Церкви от государства в советских условиях не было и речи, хотя новая власть в своих декретах использовала весь набор принятых в европейских странах юридических норм. Весь секрет превращения правовых европейских норм в неправовые советские заключался в издании подзаконных инструкций (часто секретных) по их применению. Это касалось не только направленных против Церкви декретов, но и «самых демократических» статей советских конституций.

В полуофициальных комментариях к этому декрету, как и в большинстве антицерковных статей первых лет советской власти, доминировала идея «возвращения народу неправедно нажитого церковниками».

В воззвании большевиков к населению Москвы по поводу декрета, в частности, говорилось: «Церковь владела не только человеческими душами, но и большими капиталами. Церковные власти и монахи наживали свои богатства не на небе, а на земле; огромные народные богатства отнимали у бедных и нуждающихся, чтобы создать удобную и сытую жизнь духовным властям, церковным служащим и многочисленным тунеядцам... Народные комиссары все это отныне отняли у церковников и возвратили народу. Пусть церковное имущество принадлежит тем, кто его создал. ...Что народ дал, то он же теперь и взял».

О подлинном смысле, который вкладывался авторами декрета в его статьи, мы можем судить по полуофициальным комментариям к декрету (см. Приложение V, 1) и лекциям официальных лиц. Спустя несколько дней после принятия декрета (27 января/9 февраля 1918 г.), с вызвавшей большой резонанс среди духовенства и верующих лекцией «Современная церковь и семья в освещении революции» выступил сотрудник Наркомата юстиции Иван Александрович Шпицберг¹²⁴, который сказал: «Мы свергли земного царя, но нам предстоит свергнуть и Небесного. Предстоит издание декрета о том, что запрещается совершение Таинства Причащения как колдовского действия, а затем, во-вторых, предстоит декрет о закрытии всех храмов. Это жестоко, но мы должны к этому прибегнуть. Французская революция пришла к этой мысли на четвертом году, а мы пришли к этому на первый год революции. Будет запрещено богослужение и будут отобраны церковные сосуды как средства для колдовства; духовенство будет объявлено подозрительным. Все духовные учреждения должны быть реквизированы. Что касается школы, то она должна быть светской»¹²⁵.

И, хотя на столь революционные шаги советская власть не осмелилась, сказанное отражало настроения пришедших к власти борцов с религией.

Большевики не ограничились принятием антицерковного законодательства и лишением православного духовенства всех форм государственной поддержки¹²⁶. Начался массовый захват церковного имущества (помещений, земли, финансовых средств), хотя сами храмы еще не закрывали. На Пленуме ЦК РКП(б) 19 мая 1918 г. было принято решение о начале антирелигиозного террора¹²⁷.

Начавшаяся Гражданская война и сопротивление населения затруднили реализацию антицерковных декретов. Это сопротивление было для большевиков неожиданным. Откровенное недовольство выразило крестьянство.

Если крестьянство в целом поддерживало меры экспроприации церковно-монастырской собственности и провозглашение равенства граждан вне зависимости от их отношения к религии, то его отношение к введению гражданского брака, лишению приходов собственности, устранению из школы Закона Божьего и некоторых других подобных мер было не столь однозначным. Крестьянство выступило против ломки «незыблемых», в том числе и в силу «освящения» их православными канонами и догматами, устоев «жизни по вере» в российской деревне.

Показательно, что сами власти первоначально попытались сыграть на межконфессиональных противоречиях и создали для разрешения возникающих при реализации декрета проблем межведомственную комиссию при Наркомюсте. В нее входили представители нескольких наркоматов: внутренних дел, просвещения, призрения и др. Одновременно, для участия в работе комиссии были приглашены представители православной, старообрядческой, римско-католической, греко-католической и других религиозных организаций. Однако быстро выяснилось, что в таком виде комиссия не может оперативно работать. Оставался неясным вопрос о ее статусе и полномочиях, месте в системе центральных органов власти и ее роли в деле реализации антицерковного законодательства.

Выход был найден в создании (8 мая 1918 г.) особого VIII (ликвидационного) отдела при Наркомате юстиции и сети ликвидационных подотделов и комиссий по всей стране. В качестве нормативного документа, которым должен был руководствоваться вновь созданный отдел, 24 августа 1918 г. Наркомюстом издается инструкция, посвященная реализации декрета об отделении Церкви от государства (Собр. узаконений 1918, № 17, ст. 628; № 62, ст. 685)¹²⁸.

Инструкция состояла из шести разделов:

О церковных и религиозных обществах.

Об имуществах, предназначенных для совершения религиозных обрядов.

О прочих имуществах.

О метрических книгах.

О религиозных церемониях и обрядах.

О преподавании религиозных вероучений.

Это был очень важный документ, раскрывающий подлинный смысл Декрета о свободе совести¹²⁹. «Сам по себе [в чистом виде, без инструкции Наркомюста и последующих партийно–советских решений, декрет] не предопределял, что государство рассматривает себя как атеистическое, а атеизм становится государственной политикой»¹³⁰. Например, формально разрешалось религиозное образование¹³¹.

Это замечание очень важно для понимания сути советских декретов. С момента рождения советской власти возникла (и неизменно сохранялась) практика, согласно которой декреты и законы сопровождались дополнительными ведомственными инструкциями с толкованиями и методикой их применения. Именно они, а не сами законодательные акты, выступали в качестве нормативных и обязательных к исполнению документов. Эти инструкции зачастую серьезно меняли смысл законодательных актов.

В июле 1918 г. V Всероссийский съезд Советов принял Конституцию РСФСР, статья 5 которой, посвященная свободе совести, гласила: «В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести церковь отделяется от государства и школа от церкви, а свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».

В принятой съездом Конституции были и другие статьи, касающиеся религиозных вопросов. Так, предусматривалась возможность предоставлять «убежище» иностранным гражданам, преследуемым за религиозные убеждения, вводились ограничения политических прав в отношении монашествующих и служителей культа. С принятием Конституции основные положения декрета об отделении Церкви от государства стали нормой конституционного права, а VIII отдел призван был теперь, наряду с проведением декрета в жизнь, обеспечивать и контролировать соблюдение статьи 13 Конституции РСФСР о свободе совести.

И, хотя в декрете и в Конституции было заявлено о равноправии всех Церквей перед законом, на практике в 1917–927 гг. преимуществами (часто значительными) перед гонимыми Православной и Католической Церквами пользовались ислам и христианские секты¹³². Никакими преимуществами не пользовались синагоги, так как власти опасались роста антисемитизма на религиозной почве.

«Судя по всему, ко многим положениям Декрета негативно отнеслись руководители большинства иноверческих конфессий России – католики, мусульмане, иудеи, лютеране, старообрядцы... Особенно бескомпромиссные позиции заняли католические, старообрядческие и иудейские священнослужители (последние даже наложили “херем” – проклятие – на советскую власть). Выступая в поддержку общедемократических статей Декрета, иноверческое духовенство тем не менее выражало беспокойство относительно имущественно–юридических ограничений своих прав»¹³³.

К числу важных антирелигиозных декретов следует отнести предпринятое в конце 1918 г. введение в календарь в качестве нерабочих дней новых революционных праздников и попытку ликвидации воскресенья как выходного дня:

Правила о еженедельном отдыхе и о праздничных днях (принятые особой комиссией пяти, образованной ЦИК для редактирования кодекса законов о труде)

Во всех отраслях труда устанавливается день еженедельного отдыха.

День еженедельного отдыха определяется Народным Комиссариатом Труда по соглашению с высшим Советом Народного Хозяйства и Всероссийским Советом Профессиональных Союзов.

Об установленных в указанном в ст. 2-й порядке днях отдыха Народный Комиссариат Труда производит публикацию в «Известиях Центрального Комитета» и в Собрании Узаконений и Распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства.

Соблюдение установленных еженедельных дней отдыха обязательно для всех трудящихся РСФСР, кроме занятых в указанных в ст. 6 настоящих правил предприятиях, но Местному Отделу Труда по соглашению с Местным Советом Профессиональных Союзов в зависимости от особых местных условий и состава населения предоставляется установить для отдельных местностей и для отдельных предприятий их групп их иные дни отдыха.

При установлении дня отдыха для трудящихся в учреждениях и предприятиях торговых, трудящиеся каждой отрасли торговли разбиваются на группы, и для каждой группы устанавливается особый, не совпадающий с днем отдыха другой группы, еженедельный день отдыха.

В предприятиях, деятельность которых по характеру своему является непрерывной, работа может производиться в общеустановленные дни отдыха, а взамен общеустановленных дней отдыха определяются особые выходные дни для каждой группы трудящихся (курсив мой. – Б.Ф. ).

Примечание. Порядок пользования выходными днями устанавливается указанными в ст. 4-й настоящих правил учреждениями.

Производство работы воспрещается в следующие праздничные дни, посвященные воспоминаниям об исторических и общественных событиях:

1 января – Новый год;

22 января – день 9-го января 1905 г.;

10 марта – день Парижской Коммуны;

12 марта – низвержение самодержавия;

1 мая – день Интернационала;

7 ноября – день Пролетарской Революции.

Местные Советы Профессиональных Союзов, с согласия Народного Комиссариата Труда, могут устанавливать помимо вышеуказанных особые дни отдыха, но не свыше 10 в году, согласуя эти дни отдыха с обычными для большинства населения данной местности праздниками и заранее опубликовывая таковые во всеобщее сведение, при том непременном, однако, условии, чтобы такие дни отдыха не оплачивались.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)

Управляющий Делами Совета Народных Комиссаров

В. Бонч-Бруевич

Распубликовано в № 266 «Известий ВЦИК» от 5-го декабря 1918 г.

Усиление предпринимаемых властью антицерковных акций начинается с мая-июня 1918 г. 30 июля Совет народных комиссаров (СНК) принимает постановление об ответственности духовенства за набатный звон. Осенью 1918 г. власти распространили на духовенство «красный террор». Были расстреляны крестные ходы в Туле, Харькове, Шацке Тамбовской губернии. Созыв населения с помощью набатного звона карался приговорами ревтрибунала¹³⁴. Как пишет Н.А. Кривова, «по имеющимся далеко не полным данным ВЧК того времени в 1918 г. расстреляно 827 священнослужителей, в 1919 г. расстреляно – 19, заключено в тюрьму – 69»¹³⁵. По приблизительным подсчетам канадского историка русского происхождения Дмитрия Владимировича Поспеловского волна террора 1918–1920 гг. выразилась в убийстве не менее 28 архиереев, нескольких тысяч священников и монашествующих и 12 тыс. мирян, в основном из новообразованных союзов защиты Церкви и братств верующих¹³⁶.

В конце сентября Поместный Собор был распущен, епархиальный дом, где он заседал в течение года, опечатан, хранившиеся там документы и материалы Собора изъяты. 24 ноября 1918 г. Св. Патриарх Тихон был впервые подвергнут домашнему аресту.

Но самое страшное творилось на тех территориях, которые многократно переходили от одной противоборствующей стороны к другой. Как пишет М.Ю. Крапивин: «сохранились документальные материалы “Особой комиссии при Главнокомандующем Вооруженными силами на юго-востоке России по расследованию злодеяний большевиков”, полные леденящих душу свидетельств очевидцев. Священников распинали на иконостасах, варили в котлах, скальпировали, топили в прорубях, убивали за то, что их дети или внуки воевали за белых, что по первому требованию не уплатили большой суммы денег в качестве контрибуции или за то, что пытались спасти храмовые святыни от поругания, не давали использовать освященные сосуды вместо ночного горшка, а священнические одеяния – для изготовления униформы»¹³⁷.

С 1919 г. в борьбе с религией и Церковью начался, по выражению будущего руководителя Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б) и Союза воинствующих безбожников Емельяна Ярославского, период «бури и натиска». Большевики никогда не верили в прочность религиозных убеждений населения, о чем говорили первые лица партии и государства¹³⁸. Их расчет строился на полном и быстром отмирании религии. Об этом свидетельствует принятая на VIII съезде РКП(б) в марте 1919 г. Программа партии, в которой говорилось (как о цели) о «полном отмирании религиозных предрассудков»¹³⁹. В 1919 г. начались изъятие церковных ценностей и продажа их за границей.

Борьба с Церковью как политическим противником по планам большевиков должна была сопровождаться массовыми кампаниями ее дискредитации, в том числе в печати. Большая часть агитационных плакатов времен Гражданской войны была посвящена разоблачению церковников¹⁴⁰.

Особое место в антицерковных акциях первых лет советской власти занимает кампания по «вскрытию мощей». Как и во всем, что делали большевики, следует выделить два плана: официальные инструкции по проведению акции и методы реального их осуществления. Вскрытие святых мощей сопровождалось мощнейшей пропагандистской кампанией. Именно большевики были создателями современной политической пропаганды. Как и все последующие советские пропагандистские кампании, она началась «по настоятельным просьбам и призывам трудящихся». От начала и до конца кампании ее освещала советская и партийная пресса, со смакованием сообщая о выявленных в ходе «мощейной эпопеи» (как эта кампания именовалась) «мошеннических проделках и фальсификации церковниками нетленных мощей». Одновременно власти организовывали митинги и печатали «возмущенные деятельностью церковников» обращения красноармейцев различных полков в ее поддержку. Эта модель проведения правительственных пропагандистских кампаний, состоящая из «по просьбе» и «в поддержку», сохранится весь советский период.

«Идя навстречу почину и настойчивым требованиям трудящихся» – так начинается принятое 16 февраля 1919 г. коллегией Наркомюста первое постановление об организованном вскрытии мощей. В нем предусматривался «порядок их инспекции и конфискации государственными органами».

Согласно инструкциям¹⁴¹, само вскрытие, то есть снятие с мощей церковных облачений, должны были производить сами священнослужители при обязательном присутствии представителей местных органов советской власти, ВЧК, медицинских экспертов. Организаторы призывались к «соблюдению известного такта по отношению к религиозным чувствам сторонников православной религии». Вскрытие рекомендовалось «производить отнюдь не во время богослужения». После оформления протокола вскрытия мощей, подписанного священнослужителями и медицинскими экспертами, к их осмотру рекомендовалось привлекать «самые широкие массы»¹⁴² (см. Приложение III, 5).

Вскрытие раки преп. Сергия Радонежского было снято на киноленту. Это обстоятельство чрезвычайно обрадовало Ленина, который написал поручение своему секретарю: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино по всей России»¹⁴³. В.Д. Бонч-Бруевич, бывший в тот период управляющим делами Совнаркома, вспоминал, что Ленин неоднократно говорил: «Показать, какие именно были “святости” в этих богатых раках и к чему так много веков с благоговением относился народ, этого одного достаточно, чтобы оттолкнуть от религии сотни тысяч людей»¹⁴⁴.

Сопротивление изъятию мощей преп. Сергия привело к проведению служебного расследования специальной комиссией Рабоче-Крестьянской Инспекции. Как пишет Н.А. Кривова, «в результате расследования комиссия пришла к заключению, что, во-первых, останки Сергия Радонежского заслуживают особого почитания, так как, «стекаясь к гробнице его, народ русский... черпал те нравственные силы... которые помогли ему сохранить свое лицо и стать народом великим». Во-вторых, при вскрытии раки 11 апреля 1919 г. действительно обнаружились мощи святого, следовательно, никакого обмана народа в данном случае не имело место»¹⁴⁵.

История вскрытия мощей преп. Сергия и закрытия Троице-Сергиевой лавры показала, что при принятии решений лидеры большевистской партии руководствовались исключительно идеологическими догмами, вопреки требованиям здравого смысла и политической целесообразности. Изъятые из церквей и монастырей святые мощи демонстрировались на специально устраиваемых выставках. В дальнейшем они будут распределены для выставок по различным антирелигиозным музеям, а после ликвидации большинства из них в годы Великой Отечественной войны сосредоточены в Музее религии и атеизма в Ленинграде, в здании Казанского собора.

Но, несмотря на все усилия властей, «мощейная кампания» не сумела приобрести общенационального масштаба. Возможно, этому воспрепятствовали боевые действия на фронтах Гражданской войны, возможно – реакция населения, хотя массовых антисоветских выступлений в этой связи не было. Всего с февраля 1919 по осень 1920 г. было произведено 63 вскрытия. И, хотя 29 июля 1920 г. было принято решение СНК «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе», фактически кампания была свернута. Сообщения в VIII отдел с мест были неутешительны. Властям не удалось обеспечить эту акцию народной поддержкой. В тех случаях, когда удавалось вскрыть мощи, верующие нередко не позволяли их вывезти из храмов. Все попытки отдела ввести вскрытие мощей в «цивилизованное русло» (то есть в соответствие с инструкциями отдела) провалились. Хотя организованного сопротивления «мощейная кампания» не встретила, 1 апреля 1921 г. в секретном циркуляре Наркомюст признал свою неудачу в этой области. Отдельные вскрытия святых мощей продолжались в 1922–1923 гг., вплоть до 1927 г.

Показательна таблица, составленная по итогам «мощейной кампании» и приведенная в органе «ликвидационного» отдела Наркомата юстиции в журнале «Революция и церковь» за 1922 г. (№ 1–3). В ней следующие рубрики: «дата вскрытия»; «результаты осмотра»; «впечатление на массы»; «дальнейшая судьба мощей». Интересно, что раздел о «впечатлении на массы» заполнен только в нескольких случаях¹⁴⁶. И это понятно. Вскрытие мощей, по словам современников, только укрепило сознание верующих.

По воспоминаниям бывшего студента Московской духовной академии С.А. Волкова, отец Павел Флоренский говорил, что вскрытие раки преподобного Сергия Радонежского «не оскорбление, а своего рода новый подвиг для Сергия, который, таким образом, становится после своей смерти еще и мучеником...»¹⁴⁷.

Параллельно с репрессиями и пропагандистскими кампаниями началось введение правовых ограничений жизни Церкви и духовенства. Прежде всего духовенство и монашествующие были лишены политических прав (став «лишенцами») и в этом качестве не могли быть полноправными членами коммун¹⁴⁸.

Руководство Наркомпроса дважды (в апреле и июне 1919 г.) заявляло о своем твердом намерении не допускать преподавания Закона Божия детям моложе 18 лет в стенах школы¹⁴⁹. Решением этого наркомата от 3 марта 1919 г. духовенству было запрещено работать в системе народного просвещения на любых должностях. Для снявших сан требовалось особое разрешение. В январе 1919 г. Наркомпрос распорядился изъять из школьных библиотек сочинения, «не совместимые с духом Единой Трудовой Школы», был опубликован соответствующий, исключавший религиозную и признанную вредной литературу, список.

Вслед за этими ограничениями шли ограничения экономического характера. Так, 3 апреля 1919 г. Наркомюст ограничил сбор добровольных пожертвований в пользу Церкви (разрешался сбор «лишь на нужды определенного храма»).

С конца 1918 г. начинается массированное закрытие монастырей (до 1921 г. было закрыто 722 из 1253 существовавших). Монастыри были единственным церковным институтом, против которого все годы Гражданской войны советская власть последовательно вела наступление. На их месте в сельской местности создавались сельскохозяйственные кооперативы, совхозы или подсобные хозяйства. В большинстве своем эти хозяйства создавали сами бывшие монахи, что вызвало активное противодействие центральной власти (см. Приложение III, 4). В Троице-Сергиевой лавре был открыт историко-художественный музей. Последние монастыри были закрыты в 1934 г. Вместе с монастырями было закрыто 1113 церковных богаделен, несколько десятков тысяч стариков и инвалидов лишились средств к существованию¹⁵⁰.

В победных реляциях с поля боя новой власти с Русской Православной Церковью (на страницах первого номера (1919) журнала «ликвидационного отдела» Наркомата юстиции «Революция и церковь») сообщалось: «Из большей части московских монастырей монахи выселены, опустевшие, так называемые, общежительные корпуса занимаются под учреждения, имеющие общеполезное значение. Так, в богатейшем Спасо-Андрониевом монастыре устроены пролетарские квартиры для рабочих Рогожско-Симоновского района, Новоспасский монастырь превращен в концентрационный лагерь, Страстной монастырь занят Военным Комиссариатом, в кремлевском Чудовом монастыре помещаются рабочий кооператив “Коммунист” и детский сад».

К осени 1920 г. в основном завершилась национализация церковного имущества¹⁵¹. Разрушая материальную основу жизни Церкви, власти не позволяют ей создавать и расширять общественную инфраструктуру. Циркуляром Наркомата юстиции от 18 мая 1920 г. были ликвидированы епархиальные советы, последние общественные организации Православной Церкви на уровне губерний. Но общий итог наступления на Церковь был не в пользу большевиков. «Кавалерийская атака» на православие, по мнению самих ее организаторов, не удалась.

Осознав свою неудачу на «церковном фронте» (терминология того времени), власти решили расширить политико-идеологическое воздействие на население. Создаются (в августе 1920 г.) Отдел агитации и пропаганды ЦК РКП(б) и Главный политико-просветительный комитет республики во главе с женой Ленина Надеждой Константиновной Крупской (12 ноября 1920 г.). При губернских комитетах партии появились семинары по подготовке пропагандистов-атеистов. По мнению автора наиболее серьезной из советских работ на эту тему, Г.В. Воронцова¹⁵², обобщенная политика борьбы с религией была сформулирована только после 1926 г. и систематически проводилась в последующее десятилетие.

После захвата власти большевиками Поместный Собор (2 и 11 ноября 1917 г. по ст. ст.) выступил с призывами к «победителям в гражданской войне» щадить жизни побежденных и обуздывать кровожадное стремление тех, кто слишком упивается братоубийственной победой: «...довольно братской крови, довольно злобы и мести... Мести не должно быть нигде и никогда» (2 ноября).

Обращаясь «Ко всем чадам Православной Российской Церкви» (11 ноября), Собор призвал весь православный народ покаяться за грех братоубийства, оставив безумную и нечестивую мечту «лжеучителей, призывающих осуществить всемирное братство путем всемирного междоусобия», и вернуться на истинно христианский путь. Говоря о всеобщей «затемненности совести и разума», Собор настаивал на том, что держава погибнет, распадется на части от внутренних распрей и партийных раздоров, и подчеркивал, что никакое земное царство не может держаться на безбожии.

19 января 1918 г. (по ст. ст.), в канун открытия 2-й сессии Собора и принятия декрета СНК о свободе совести Патриарх обратился к «архипастырям и пастырям, и всем верным чадам Православной Церкви Российской» со знаменитым посланием, в котором анафематствовал «творящих беззаконие и гонителей веры и Церкви Православной».

На принятие декрета Собор ответил призывом к верующим встать на защиту своих церквей. В «Воззвании Собора» (от 25 января 1918 г.) говорилось: «Объединяйтесь же, православные, около своих храмов и пастырей, объединяйтесь все, и мужчины, и женщины, и старые, и малые, составляйте союзы для защиты своих заветных святынь... Лучше кровь свою пролить и удостоиться венца мученического, чем допустить веру православную врагам на поругание. Мужайся же, Русь Святая! Иди на свою Голгофу».

Патриарх и Священный Синод разработали и опубликовали (от 15/28 февраля 1918 г.) для сведения духовенства и верующих постановление, содержащее конкретные указания относительно поведения в «новых условиях церковной жизни». Это была программа защиты церковного достояния (богослужебных предметов, монастырей, храмов, учебных заведений и церковного имущества) от посягательств новой власти. Патриарх и Синод призвали верующих объединяться в союзы для защиты Церкви.

Заняв резко отрицательную позицию по отношению к действиям советской власти, Патриарх выступил против подписания Брестского мира (18 марта 1918 г.), пророчески заявив: «Этот мир, подписанный от имени русского народа, не приведет к братскому сожительству народов. В нем нет залогов успокоения и примирения, в нем посеяны семена злобы и человеконенавистничества. В нем зародыши новых войн и зол для всего человечества».

Патриарх Тихон категорически отказался послать даже тайное благословение белым армиям, поскольку Церковь не может благословлять братоубийственную войну. Но он направил благословение находящимся под арестом бывшему государю и его семье¹⁵³. Не побоялся Патриарх Тихон публично осудить расстрел царской семьи. Выступая после литургии в Казанском соборе (21 июля 1918 г.), Патриарх сказал: «На днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший Государь Николай Александрович... и высшее наше правительство – Исполнительный комитет – одобрил это и признал законным. Но наша христианская совесть, руководясь словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его... Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть...»

Самым значительным из выступлений Патриарха того времени было его «Послание Советскому правительству в первую годовщину революции» (см. Приложение IV, 1). Позиция Церкви по отношению к Гражданской войне была выражена и в послании Патриарха Тихона от 8 (21) июля 1919 г. (см. Приложение IV, 2).

Становление прагматичного курса священноначалия в отношениях с новой властью началось лишь с конца 1919 г.: воззванием от 25 сентября Патриарх Тихон обязал духовенство воздерживаться от каких бы то ни было политических акций. Верующим предписывалась лояльность новому режиму постольку, поскольку его политика не противоречила свободе совести. Что касается Гражданской войны, то провозглашенный принцип свободы от политических обязательств позволял каждому (в том числе и священнослужителю) занимать политическую позицию по своему усмотрению. Казалось, тем самым Церковь освобождалась от «институциональной ответственности» за тех священников, которые поддерживали белых¹⁵⁴.

С этого воззвания и до начала Великой Отечественной войны (1941–1945) епископат будет безуспешно искать пути лояльного взаимодействия с властью («Нет власти не от Бога»). Но это изменение позиции руководства Церкви не оказало никакого влияния на политику советского правительства.

Развитие событий исключало возможность нормального развития отношений епископата с новой властью. Поэтому на случай возникновения экстраординарной ситуации (например, невозможности созвать Собор или, хотя бы, Св. Синод) Собор предоставил Патриарху Тихону право управлять Церковью единолично. Более того, на случай непредвиденных ситуаций еще 25 января (7 февраля) 1918 г. Патриарху было поручено определить кандидатуры (в порядке предпочтения) нескольких местоблюстителей патриаршего престола (без оглашения), которые замещали бы его (на случай ареста, болезни) или «преемствовали Высшую церковную власть» (на случай смерти Патриарха). Этот механизм вступал в действие только при том условии, если не представлялось возможности собрать Собор для канонического решения вопросов о церковной власти.

Гражданская война расколола страну на несколько частей, связь между которыми была нарушена. Вследствие этого «до восстановления отношений с Патриархом» на местах были созданы временные Высшие церковные управления в Сибири (в Томске в 1918 г.) и на юге России (в Ставрополе в 1919 г.).

Нет никаких сомнений в том, что духовенство в своей значительной части сочувствовало противникам советской власти. Только на Урале с октября 1917 по 1920 г. произошло 118 антисоветских выступлений с участием духовенства, из них 13 – вооруженных¹⁵⁵. В то же время, нет никаких оснований утверждать, что Гражданская война носила характер противостояния противников и защитников веры и Церкви. И, хотя «главнокомандующие белых армий в своих приказах провозглашали, что их войска сражаются за поруганную веру и оскорбление церковных святынь», на самом деле религиозный вопрос не был в этой войне главным.

Важно отметить тот факт, что в обстановке Гражданской войны проявилась солидарность представителей разных конфессий. Еврейские общины Москвы и Петрограда протестовали против преследования Православной Церкви, Св. Патриарх выступил против еврейских погромов¹⁵⁶ и взятия в заложники представителей духовенства. В письме в Совет народных комиссаров Св. Патриарх Тихон (5 сентября 1919 г.) просил проверить истинность сообщений, пришедших из Могилева, о взятии там в качестве заложников всех ксендзов. «Если это так, – заявлял он, – прошу облегчить их участь и дать возможность исполнять свой долг... напутствовать умирающих». Как пишет М.Ю. Крапивин, «Патриарх проводил в письме мысль о недопустимости и бесцельности взятия заложников, особенно из числа служителей культа».

Всероссийский Церковно-Поместный Собор начал свою работу 15 (28) августа 1917 г. в храме Христа Спасителя в Москве. Работа Собора продолжалась и после захвата власти большевиками, и была прервана лишь 20 сентября 1918 г. Большинство членов Собора, как и многие верующие, считало большевиков «немецкими агентами и возмутившимися инородцами», «нашествием антихриста и беснующимся безбожием», «как результат еврейско-немецкого заговора». Отцы Собора не верили в долговременность новой власти. Не отношения с большевиками, а разрешение насущных для Церкви проблем было предметом первоочередных забот участников Собора. Главным из них было избрание патриарха. Оно состоялось 18 ноября 1917 г. Выбор пал на митрополита Московского Тихона (Беллавина).

Приступая 2 декабря 1917 г. к принятию постановления «О правовом положении Российской Православной Церкви», члены Собора исходили из предположения, что «нынешние власти» не продержатся более одного-двух месяцев. Они надеялись на восстановление «порядка», при котором сохраняется «первенствующее положение» Православной Церкви среди других религиозных объединений. В этом новом общественном порядке они предлагали объявить церковный календарь государственным, а церковные праздники выходными днями; установить порядок, при котором «глава государства», министры просвещения и исповедания должны быть в обязательном порядке православными; ввести во всех учебных заведениях преподавание Закона Божьего; отчислять ежегодно на нужды Православной Церкви средства из государственного бюджета.

С точки зрения дня сегодняшнего принятый документ уже не отвечал политическим потребностям своего времени. Но одновременно он отражал самосознание православного духовенства и иерархии. События 1917 г. показали, что православная иерархия в своем большинстве психологически была готова защищать свободу Церкви от государства, но не была готова к отказу от православного характера государства.

Сегодня можно сказать, что в те далекие годы Собор исходил из необходимости сформулировать идеальный вариант положения Церкви в современном обществе. Что же касается «злобы дня», то Собор пытался найти ответ на все волнующие Церковь и верующих вопросы. Как явствует из открытых сегодня историками ранее не опубликованных документов Собора, на его закрытых заседаниях активно обсуждались происходящие в стране события, вырабатывалась совместная позиция по отношению к захватившим власть большевикам. Показательно, что в поисках объяснения происходящего члены Собора (как и большевики) обращались к трагическим страницам истории французской революции XVIII в. и антицерковной политики западноевропейских правительств конца XIX – начала XX в.¹⁵⁷

Собор внимательно следил за развернувшейся в стране после захвата власти большевиками антицерковной вакханалией. По данным игумена Дамаскина (Орловского), «официальные данные, представленные в адрес Поместного Собора 1917–1918 гг. и Высшего Церковного Управления к 20.09.1918, были таковы: убиенных за веру и Церковь – 97 чел., из них имена и служебное положение 73 были точно установлены, а имена 24 чел. к этому времени были неизвестны, 118 чел. находились в то время под арестом»¹⁵⁸.

Проблема гонений на Церковь и духовенство с неизбежностью поставила вопрос о гонителях и о тех, чьими руками осуществлялись гонения на Церковь. Кто они? На 118-м заседании (29 марта 1918 г.) с докладом о гонениях выступил от имени специально созданной Собором комиссии о гонениях протоиерей Павел Николаевич Лахостский: «Большевики гонят Церковь – так принято теперь говорить. Но в этом заявлении мало ясности. ...Факты свидетельствуют, что нападения на церковное достояние и лиц, служащих Церкви, особенно священнослужителей, производятся солдатами, красногвардейцами, матросами и, к сожалению, крестьянами. ...Ясно, что гонения на Церковь проистекают из самого существа социализма той марки, под какой он принят и проводится нашими правителями. Но вот здесь-то и встает грозный и страшно трудный вопрос: а народ-то наш, православный, верующий, богоносец... как этот народ очутился во многих местах среди самых ярых гонителей? Верим ли мы, имеем ли право утверждать, что православный народ наш верит в Бога, что он не безбожник-социалист, а остается преданным своей Церкви?»¹⁵⁹

И, хотя сам Лахостский ответил на этот вопрос положительно и предпочел возложить вину за участие вчерашних православных в разгроме церковного достояния на большевиков-инородцев, этот ответ не удовлетворил участников Собора, которые еще не раз возвращались к его обсуждению.

Не менее важным для Собора был и оставшийся без ответа вопрос: «Кто верен Церкви?». Обратившийся с ним к членам Собора епископ Уфимский Симон (Шлеев) сказал: «С одной стороны, за нами 115 миллионов православного народа, – фраза, не сходившая с уст ораторов первых дней Собора и замолкшая теперь, – а с другой – мы сами не знаем, сколько с нами и за нас»¹⁶⁰.

Не обошла соборная дискуссия и вопрос о причинах гонений. Профессор Николай Дмитриевич Кузнецов увидел в них наследие синодального периода – недостаточное религиозно-нравственное просвещение народа и недостаточно «тесное объединение его с Церковью. Это и составляет основную причину многих бед для Церкви и даже государства»¹⁶¹.

Среди обсуждаемых вопросов, на которые Собор пытался, но так и не смог найти ответа, был вопрос о степени добровольности отречения императора Николая II и об освобождении православного населения страны от верноподданнической присяги ему. Не дожидаясь решения Собора (оно так и не было принято), часть епископов в своих обращениях к пастве освободили ее от этой присяги. Тем не менее для Церкви, армии и верующих в целом эта проблема так и осталась неразрешенной.

Любой социальный переворот позволяет проявиться разным силам в обществе, в том числе и в Церкви. Воспользовавшись революцией, заметная группа священнослужителей сняла священный сан¹⁶². Часть из них активно участвовала в последующих революционных событиях и в Гражданской войне. Уже в период между Февралем и Октябрем в Православной Церкви проявили себя группы священников, энергично поддержавшие революцию и выступившие публично за проведение кардинальных церковных реформ. Уже 7 марта 1917 г. в Петрограде возник Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян, одним из организаторов и секретарем которого был священник Александр Иванович Введенский – идеолог и лидер обновленцев. Этих «церковных реформаторов» поддержал обер-прокурор Св. Синода во Временном правительстве В.Н. Львов¹⁶³.

Октябрьский переворот создал принципиально новую ситуацию. В ней не было места для исповедующего «революционные» принципы духовенства. Тем не менее, его представители активно искали места в новой действительности. В 1919 г. будущий лидер «обновленчества» протоиерей Александр Введенский предложил председателю Петроградского Совета Григорию Зиновьеву использовать «прогрессивно» настроенное духовенство для борьбы с православными клерикалами¹⁶⁴. Но предложение принято не было. Несмотря на тяжелейшее положение советской власти, лидеры большевиков не искали компромиссов и возможных союзников, а в своей практической деятельности надеялись на успех осуществляемых социальных преобразований и силу террора.

Борьбу с врагами советской власти осуществляла созданная в 1918 г. Всероссийская чрезвычайная комиссия. 24 февраля 1919 г. решением коллегии ВЧК в составе ВЧК был организован секретный отдел (СО ВЧК), на который была возложена борьба с «антисоветской деятельностью буржуазных и мелкобуржуазных партий и групп», а также с «враждебной деятельностью церковников и сектантов». Как и положено спецслужбам, в своей деятельности СО опирался на создаваемую быстрыми темпами систему информаторов и агентов внутри Церкви¹⁶⁵. Цель антицерковной деятельности, как ее сформулировали руководители ВЧК, заключалась в разложении Православной Церкви. Объектом разрушительной деятельности СО ВЧК, как об этом написал в письме Дзержинскому ее руководитель Тимофей Петрович Самсонов, должны стать молодые священники, которые «разложение будут вносить в самую гущу верующих»¹⁶⁶. «И это все», – добавил Самсонов, поскольку попытка использовать для разложения Церкви возглавляемый Алексием Фроловичем Филипповым Исполкомдух¹⁶⁷ и бывшего архиепископа Владимира Путяты была признана неудачной.

Тем не менее, идея создания и поддержки властью просоветски настроенных священнослужителей в Церкви периодически ставилась перед руководством страны.

Единственная публичная попытка дискуссии на эту тему была предпринята на страницах газеты органа ВЦИК «Известия» в первых числах декабря 1919 г. Шла Гражданская война. Только месяц прошел после отражения генерального наступления Белой армии под командованием А.И. Деникина на Москву и до полного разгрома белых еще было далеко. Поэтому вопрос об отношении к выступающим в поддержку советской власти священникам был не чисто теоретическим, но сугубо практическим.

Участниками этой дискуссии были люди, непосредственно отвечающие за осуществление антирелигиозной политики: М.Я. Лацис¹⁶⁸ (на тот момент заместитель председателя ВЧК)¹⁶⁹ и П.А. Красиков (начальник VIII «ликвидационного» отдела Наркомата юстиции и один из идеологов антирелигиозной политики)¹⁷⁰. Они представили две возможные точки зрения: политико-прагматическую и идеологическую. И та, и другая были враждебны религии и Церкви¹⁷¹. Принципиальные различия заключались в оценке силы и авторитета Церкви у населения, оценки важности на тот момент для большевиков обеспечения благожелательного нейтралитета верующих и духовенства.

По мнению выступившего в тот момент в роли «прагматика» Лациса, советская власть должна была быть политически заинтересована в появлении в недрах старой Церкви «прогрессивных», то есть выступающих в поддержку советской власти, священников.

Лацис заканчивает свою статью следующими словами: «Недавний опыт нас учит быть предусмотрительными и поддерживать в духовенстве течение, которое следует за духом времени и идет на поддержку Советской Власти. Это течение намечено довольно ясно, и было бы непростительно не обратить внимания на эти новые веяния в православной церкви. Прогрессивное духовенство имеет право рассчитывать на поддержку Советского Государства».

Для обоснования своей позиции Лацис сослался на «недавний опыт». Шла Гражданская война, и не следовало плодить врагов. Больше того, в этой статье Лацис напоминает читателю, что Церковь и государство состоят из одних и тех же граждан. Как и многое другое в сфере политики по отношению к Церкви, этот тезис пришел из западного опыта XVIII–XIX вв. – попыток создания национальной (т. е. независимой от руководства Папы Римского) Католической Церкви. Идея, с которой выступил Лацис, родилась из опыта французской революции XVIII в. Именно тогда духовенство впервые было расколото на признавших новое революционное устройство Церкви («присягнувшие священники») и отвергнувших его («неприсягнувшие»)¹⁷². Это не была идея уничтожения Церкви руками раскольников, с которой несколько позднее выступят Троцкий, Ленин и сам Лацис¹⁷³. В этой статье Лацис писал о заинтересованности (возможно, временной и тактической) новой власти в поддержке «прогрессивного» духовенства.

Оппонент Лациса Красиков изложил позицию партийного и советского руководства, которое было убеждено в том, что Церковь не имеет поддержки у подавляющего большинства населения страны¹⁷⁴. Тем самым, для прагматически мыслящей части большевистского руководства, автоматически снимался вопрос о необходимости политического компромисса с верующими¹⁷⁵. Кроме того, Марксово учение о социализме не предусматривало в новом обществе места для религии и Церкви. «Коммунизм начинается с атеизма», – писал Маркс. Поэтому в новом обществе, как убеждали читателей советской прессы Троцкий, Скворцов-Степанов, Бухарин и другие большевистские идеологи, вообще не было места для священников: ни для лояльных, ни для контрреволюционных (см. Приложение III, 4).

Красиков не был случайным человеком в деле организации и проведения антирелигиозной политики и давно был известен своей радикальной антирелигиозной и антицерковной позицией. Ему еще на II съезде РСДРП (1903) лидер меньшевиков Юлий Мартов бросил реплику: «Ваш атеистический авантюризм мне претит». Для Красикова не существовало никаких прагматических причин даже для временного смягчения антирелигиозной догмы.

«Все, что можно гарантировать в советском государстве, и не только православной, а любой церкви, – писал, отвечая Лацису, Красиков, – это свободу религиозного культа, определяемую нашей конституцией и нашими декретами, поскольку этот культ не изжит еще отсталыми элементами трудящихся. Ссориться с ними из-за их предрассудков было бы нецелесообразно, но стараться заменить их другими буржуазными, хотя и более тонкими и усовершенствованными, и поддерживать, или создавать новую организацию религиозного затмения сознания трудящихся было бы не только нелепо со стороны пролетарской власти, но было бы актом, противоречащим самым основным задачам пролетарской диктатуры».

Лацис выдвигал идею использования в интересах советской власти «прогрессивно настроенного духовенства». Его оппонент отвергал «в принципе» возможность какого-либо сотрудничества с духовенством. Обмен мнениями в узком партийном руководстве на тему возможности использования «прогрессивного духовенства» возобновился лишь в связи с вынужденным отказом от политики военного коммунизма и переходом к новой экономической политике (НЭПом), разразившимся голодом и кампанией по изъятию церковных ценностей.

Инициатором нового обмена мнениями выступил нарком просвещения А.В. Луначарский. В ноябре 1920 – мае 1921 г. он обратился к В.И. Ленину и Ф.Э. Дзержинскому с письмами, в которых предлагал использовать митрополита Владимирского Сергия (Страгородского)¹⁷⁶, бывшего архиепископа Пензенского Владимира Путяту и некоторых других православных иерархов «для решения задачи (среди прочего) идеологического примирения большевиков с крестьянскими массами»¹⁷⁷. Практически речь шла о возможном «религиозном НЭПе», то есть идеологическом компромиссе с крестьянством.

В.И. Ленин поручил высказаться о предложении Луначарского заинтересованным ведомствам. Свое отношение к предложениям наркома высказали от имени НКЮ П.А. Красиков, а от имени ВЧК его руководители М.И. Лацис, Т.П. Самсонов и Ф.Э. Дзержинский. Обмен мнениями показал, что НКЮ и ВЧК уже давно пытались (хотя и неудачно¹⁷⁸) использовать «прогрессивное духовенство» и некоторых православных иерархов для организации раскольнической деятельности внутри возглавляемой Св. Патриархом Тихоном Церкви¹⁷⁹. Идея «идеологического примирения с крестьянством» в этой переписке не обсуждалась.

В мае 1921 г. состоялся Пленум ЦК РКП(б), на котором обсуждался вопрос о нарушении членами партии п. 13 Программы. Для нашей темы важно, что в пункте 10 первоначального проекта резолюции пленума говорилось о необходимости для партии вести самую решительную борьбу с попытками «отдельных служителей культа создать новую организацию церкви», приспособив ее к советской государственной организации. Тем самым подтверждается предположение об имевшей место внутрипартийной дискуссии на эту тему. Но по предложению Ленина этот пункт из резолюции исключили¹⁸⁰. Так же высказался Ленин и против выпячивания вопроса о борьбе с религией.

Общую точку зрения ВЧК на проблему отношения с «прогрессивным духовенством» Феликс Дзержинский (начало декабря 1921 г.) сформулировал следующим образом: «Мое мнение: Церковь разваливается, этому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме, поэтому церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения партии с попами недопустимы. Наша ставка – на коммунизм, а не религию. Лавировать может только ВЧК для единственной цели – разложения попов. Связь, какая бы то ни была, с попами других органов бросит на партию тень, это – опаснейшая вещь. Хватит нам одних спецов»¹⁸¹.

В этом высказывании прозвучал – возможно, впервые как задача – тезис о том, что в отношениях с Церковью политику ее развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Этот тезис был усвоен партийным и советским руководством. По итогам произошедшего обмена мнениями в декабре 1922 г., пишет Крапивин, по губерниям были разосланы партийные директивы, однозначно указывавшие, что «органами проведения на местах церковной политики являются губотделы ГПУ»¹⁸². И до конца существования советской власти именно спецслужбы будут представлять государство во взаимоотношениях с Церковью¹⁸³.

Не менее важным представляется замечание Дзержинского о спецах¹⁸⁴. Использование бывших офицеров в Красной армии вызвало сопротивление у части советских военачальников, так называемую «военную оппозицию».

Коллегия ВЧК признала целесообразным на первых порах принять следующие меры:

«1) Пользоваться в своих целях самим духовенством, в особенности, занимающим важное служебное в церковной жизни положение, как то: архиереи, митрополиты и т. п., заставляя их под страхом суровой ответственности издавать по духовенству те или иные распоряжения, могущие быть нам полезными, например, прекращение запретной агитации по поводу декрета о закрытии монастырей и т. п.

Выяснить характер отдельных епископов, викариев, дабы на черте честолюбия разыгрывать разного рода варианты, поощряя их желаниям и замыслам.

Вербовать осведомителей по духовенству предлагается после некоторого знакомства с духовным миром и выяснения подробных черт характера по каждому служителю культа в отдельности. Материалы могут быть добыты разными путями, главным образом через изъятие переписки при обысках и через личное знакомство с духовной средой. Материальное заинтересовывание того или иного осведомителя среди духовенства необходимо, так как на одной этой почве можно договориться с попом, а надеяться на его доброжелательное отношение к советской власти нельзя. При этом субсидии денежные и натурой, без сомнения, будут их связывать с нами и в другом отношении, а именно в том, что он будет вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность.

Должна практиковаться вербовка осведомителей через застращивание тюрьмой и лагерем по незначительным поводам. Правда, этот способ может быть полезным только в том случае, когда объект для вербовки слабохарактерный и безвольный¹⁸⁵».

По иному, чем Дзержинский, Красиков и Скворцов-Степанов, оценил ситуацию Троцкий, который выступил теоретиком и инициатором политики немедленного активного создания, поддержки и широкого использования раскольнических группировок из «прогрессивного» и «просоветского» духовенства для борьбы с Церковью¹⁸⁶. В тот момент он был влиятельным членом Политбюро¹⁸⁷ и возглавлял Реввоенсовет – РВС. В связи с разразившимся голодом в ноябре 1921 г. Троцкий назначается главой специальной комиссии по ценностям, перед которой была поставлена задача – изъятие драгоценностей (в том числе из монастырей) для последующей продажи за границей (об этой комиссии см. далее). Со всей присущей ему активностью Троцкий начинает разрабатывать свой план борьбы с голодом, который почти сразу трансформировался в план борьбы с Церковью. Этот процесс формирования плана и его теоретического обоснования (концепции) занял у Троцкого порядка 20 дней. Он изложен в хронологическом порядке Николаем Николаевичем Покровским в его «Предисловии» к изданию документов Политбюро.

Троцкий принципиально отверг возможность участия Церкви в борьбе с голодом. Вместо плана борьбы с голодом он предложил масштабный план организации и стимулирования раскола Церкви. Именно для этого им предлагалось использовать «прогрессивное», или, в его терминологии, «сменовеховское», духовенство. Его главная идея: разрушить Церковь как единый организм и превратить ее в собрание независимых религиозных общин.

Наиболее полно, с элементами теоретического анализа, концепция Троцкого была им изложена в «Записке» в Политбюро ЦК РКП(б) о политике по отношению к Церкви от 30 марта 1922 г.¹⁸⁸ О борьбе с голодом в этой записке не говорится ни слова. Троцкий предложил «повалить контрреволюционную часть церковников», опираясь при этом на «сменовеховское духовенство», а затем, «не давая сменовеховским вождям очухаться», превратить их начинание в «выкидыш». Эта идея – разгромить сначала организационную структуру Церкви, а потом уничтожить раскольников – была принята высшим партийным руководством.

Для реализации своей цели Троцкий был готов, вопреки позиции Дзержинского, на публичную информационную поддержку раскольников со стороны советской прессы¹⁸⁹. В качестве главной трибуны для пропаганды их взглядов был определен орган ВЦИК «Известия». Именно на страницах этой газеты лидеры обновленцев получили возможность обличать Св. Патриарха Тихона и его сторонников.

В то же время, определив церковных «сменовеховцев» как «противников завтрашнего дня»¹⁹⁰, Троцкий сформулировал следующую задачу: к моменту созыва собора нам надо подготовить теоретическую и пропагандистскую кампанию против обновленной церкви. «Уже сейчас, готовя этот второй разгром, писал Троцкий, следует заказать Михаилу Николаевичу Покровскому “программно-теоретическую брошюру”, чтобы “вооружить партию историко-теоретическим пониманием судеб православной церкви и ее взаимоотношений с государством, классами и пролетарской революцией”»¹⁹¹.

В качестве исполнителя этого нового направления в антицерковной политике Троцкий называет ВЧК.

При активном участии чекистов в марте – мае 1922 г. властями были созданы «раскольнические организации: “Живая церковь”, “Церковное возрождение”, СОДАЦ (“Союз общин древлеапостольской церкви”), “Союз религиозных трудовых коммунистов” и др. Для них чекистами разрабатывались инструкции и составлялись тексты резолюций, которые должны были приниматься на митингах, съездах и соборах, решения обновленческого Высшего Церковного Управления (ВЦУ). Затем эти “решения”, как свидетельствуют протоколы ПБ¹⁹², утверждались на заседаниях ПБ, которое принимало постановление обо всех сторонах их деятельности, включая рассылку решений ВЦУ.

Датой формального признания советской властью раскольников было 13 марта 1922 г., когда на заседании Политбюро (ПБ) было принято решение о «временно допущении “советской” части духовенства в органы Помгола в связи с изъятием ценностей из церквей»¹⁹³. Членом ЦК Помгола, по предложению Троцкого, стал епископ Антонин (Грановский).

Другой датой публичного появления обновленческого движения можно считать 23 марта 1922 г. С этого времени на страницах газеты «Известия» обновленцы начали печатать свои обращения («Обращение 12-ти»), открытые письма («Открытое письмо к верующим православным» св[ящ]. С. Калиновского) и направленные против Св. Патриарха Тихона статьи.

Не остался в стороне от раскольнической деятельности и партийный аппарат. 14 апреля 1922 года Сталин направил шифрованную телеграмму всем секретарям губернских комитетов. В ней он писал: «1. Выделен ли вами ответственный работник по руководству работы, связанной с вопросами церкви и расколом внутри духовенства? Кто именно? Необходимо в согласии с решениями совещания секретарей губкомов и предгубисполкомов принять меры к тому, чтобы взять на учет лояльные элементы духовенства и побудить их выступить против нынешней церковной иерархии, которая выступила контрреволюционно против советской власти, обнаружила свою злую волю и бессилие и тем скомпрометировала себя вконец. Лояльные элементы духовенства должны получить уверенность в том, что советская власть, не вмешиваясь во внутренние дела церкви, не позволит контрреволюционным иерархам расправиться над демократическими элементами духовенства.

Надо всемерно подталкивать лояльных попов на лозунг нового Поместного Собора для смещения контрреволюционного Патриарха и его клики. Ни губкомам, ни исполкомам ни в коем случае не участвовать в этой работе официально или открыто. Инициатива должна исходить от демократических попов и верующих мирян.

Работу в указанном смысле надлежит вести энергично, дабы довести до конца то движение, которое возникло в недрах церкви на почве изъятия ценностей»¹⁹⁴.

В созданных ГПУ организациях¹⁹⁵ были объединены сторонники обновленческого движения, выступавшие за революционные перемены в церковном управлении, за пересмотр многих канонов и литургической практики, за активное сотрудничество с новыми властями. Но таких «реформаторов» в среде «прогрессивного духовенства» было немного. Основную массу составлял, по выражению самих чекистов, «сброд»¹⁹⁶.

Для понимания характера советской антицерковной политики интересна позиция, занятая партийными идеологами по отношению к обновленческому движению. Параллельно с его развитием и не дожидаясь того момента, когда оно выполнит поставленную перед ним задачу, в партийной прессе начинается его «разоблачение» как попытки приспособления церковников к новым историческим условиям. С такого рода разоблачительными статьями выступили не просто «профессиональные» борцы с Церковью и религией, а члены партийной элиты: инициатор использования «прогрессивного духовенства» нарком Анатолий Васильевич Луначарский, редактор газеты «Известия Московского Совета рабочих и солдатских депутатов» Иван Иванович Скворцов-Степанов, бывший управляющий делами СНК Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, начальник VIII «ликвидационного» отдела НКЮ и редактор журнала «Революция и церковь» Петр Ананьевич Красиков.

Среди разоблачителей обновленческого движения отсутствует фамилия Е. Ярославского, который на протяжении всей своей политической карьеры умело «колебался вместе с линией партии». А официальная линия партии по отношению к обновленчеству в тот момент заключалась в его поддержке, в том числе и информационной.

Показателен состоявшийся на страницах центрального органа ЦК РКП(б) газеты «Правда» обмен мнениями между Емельяном Ярославским, на тот момент членом Оргбюро и секретарем ЦК партии (статья «Царицынская живая церковь»), выступившим с призывом серьезно отнестись к прогрессивным течениям в Церкви в поддержку советской власти, и Красиковым (статья «Жизненность или живучесть?»). Красиков расценил выступление Ярославского как проявление религиозного НЭПа (то есть отступления): «Удастся ли духовенству создать “живую церковь”. Понятия “церковь” и “жизнь” взаимно противоречивы в настоящий исторический момент, если под церковью понимать определенную иерархическую организацию с неподвижными догматами, обрядами, правилами, волшебным культом. Все это обречено умирать более или менее медленно. Наша обязанность ускорить этот процесс. Конечно, делать это нужно, относясь “бережно” к марксизму и нашей программе».

«Никакая церковь не может быть живой, никакое духовенство – прогрессивным», – вторил Красикову другой большевистский идеолог – И.И. Скворцов-Степанов. По его мнению, за призывами обновленцев к церковным реформам скрывается желание замаскировать свою контрреволюционную сущность. Это был основной тезис всех разоблачительных статей и брошюр об обновленчестве на страницах партийной печати. Именно в идеологической борьбе с обновленцами (и их защитниками в партийной среде) получил выдвинутый Троцким и ставший важным для большевистской пропаганды, а затем и практики тезис о том, что самую большую опасность для партии представляют те силы, группы и течения, которые хотят приспособиться к новым условиям, реформироваться и обновиться.

В документах ЦК и ГПУ (с 15 ноября 1922 г. – ОГПУ) нередко встречаются напоминания исполнителям, что целью поддержки раскольнических групп является не создание лояльной Церкви, а искоренение любой. Об этом недвусмысленно заявил в докладе (от 12 декабря 1922 г.) для Политбюро ЦК РКП(б) председатель Антирелигиозной комиссии ЦК (АРК) Н.Н. Попов. В нем он предложил прекратить финансирование тех из обновленческих организаций, которые вместо борьбы «с церковной контрреволюцией» (т. е. со сторонниками Патриарха Тихона) занимаются «углублением церковного учения»¹⁹⁷.

Так формировались принципы и методы разрушающей и разлагающей Церковь изнутри политики, которой коммунисты руководствовались на протяжении всей истории советской власти.

Особое место в истории взаимоотношений советской власти с Церковью занимает 1922 г. Экономика страны разрушена Гражданской войной. Крестьянские восстания и отчетливо проявляемое недовольство рабочих в промышленных центрах страны вынудили руководство большевистской партии пойти на замену политики военного коммунизма новой экономической политикой. Шансов справиться с надвигающейся экономической катастрофой без иностранной помощи не было. В апреле 1922 г. должна была состояться Генуэзская конференция, на которой в обмен на признание царских долгов Советская Россия могла надеяться на получение иностранных кредитов и политическое признание.

Окончание войны обострило старую проблему взаимоотношения советской власти с обществом и породило новую: проблему демократизации в самой правящей партии. Ленин попытался одновременно решить и задачу предотвращения раскола партии, и задачу ликвидации оппозиции большевикам в стране. Только таким путем, по мысли Ленина, партия могла «всерьез и надолго» перейти к НЭПу (понимаемому как временное отступление). По его инициативе весной 1921 г. X съезд РКП(б) запретил фракционную деятельность и тем самым открыл путь к установлению внутрипартийной диктатуры. Следующий шаг предполагал ликвидацию оппозиции в стране. Необходимо было ускорить борьбу с оппозицией, так как в случае успеха советской делегации на Генуэзской конференции большевики лишались той свободы рук в борьбе со своими противниками, какой располагали в годы Гражданской войны¹⁹⁸.

На 1922 г. приходятся судебный процесс против эсеров, высылка за границу враждебно настроенных к советской власти известных ученых («философский пароход») и масштабная атака большевиков на Церковь. И дело было не в монархических и антикоммунистических взглядах духовенства. Церковь была единственным сохранившимся после Гражданской войны оппозиционным советскому режиму общенациональным институтом. Церковь и христианское вероучение в целом были принципиально несовместимы с большевистскими идеями и методами. Все, о чем говорилось в Церкви, противоречило идеям большевиков. Борьба большевиков против Церкви была неизбежна¹⁹⁹.

Для историка Церкви важен и другой аспект проблемы. Борьба большевиков с религией и Церковью осуществлялась в рамках общей борьбы с национальной культурой и крестьянством, борьбы с возможной демократической альтернативой большевизму. И судьбы Церкви, крестьянства и национальной культуры были тесно связаны друг с другом весь сталинский период. Это дает основание считать борьбу с Церковью в этот период составной частью непрекращающейся Гражданской войны.

И Ленин, и другие большевики-марксисты понимали невозможность немедленного уничтожения религии и Церкви²⁰⁰. Но, если нельзя уничтожить, то можно «застращать», расколоть духовенство и верующих. В этом состоял смысл разработанного им и Троцким²⁰¹ плана антицерковного наступления. Вся их деятельность свидетельствовала, что они не понимали и презирали народ, который пытались насильно облагодетельствовать. «Пусть крестьяне молятся электричеству», – говорил Ленин, а Троцкий озаглавил свою антирелигиозную статью в «Правде» (12 июля 1923 г.) «Водка, церковь и кинематограф»²⁰².

Для борьбы с Церковью был использован страшный голод осени 1921 – весны 1922 г. Голод был прямым последствием Гражданской войны и политики военного коммунизма. Он не был неожиданностью. Издаваемые для партийного руководства на местах «Известия ЦК РКП(б)» уже с лета 1921 г. предупреждали своих читателей о грозящем голоде. Он разразился во второй половине 1921 г. и охватил неурожайные районы Поволжья, Урала, Казахстана, Украины, в которых голод затронул по разным оценкам от 15 до 31 млн. человек. Все попытки получить за границей займы и кредиты для закупки продовольствия по политическим причинам не удались.

18 июля 1921 г. ВЦИК создал структуру, призванную решать задачу борьбы с голодом на государственном уровне, – Центральную комиссию помощи голодающим при ВЦИК (ЦК Помгол) под председательством Михаила Ивановича Калинина, просуществовавшую до сентября 1922 г.

Важно отметить, что 17 августа 1921 г. Св. Патриарх Тихон направил во ВЦИК письмо, в котором сообщал: «Православная Церковь никогда и ни при каких обстоятельствах не проходила безучастно мимо постигавших русский народ бедствий. Так и ныне, при надвинувшемся на значительную часть России голоде, Церковь должна приложить, и приложит, все свои силы к облегчению участи страдающего от голода населения. Вся работа Церкви в этой области будет проходить под моим общим руководством и наблюдением. Для ближайшего же руководства как сбором пожертвований (денежных, вещевых и продовольственных) в Москве и провинции, так и распределением их на местах через соответствующие, создаваемые с той же целью, церковные организации мною образован в Москве Церковный Комитет в составе духовенства и мирян»²⁰³.

22 августа 1921 г. Св. Патриарх Тихон обращается с воззванием «К народам мира и к православному человеку» по поводу голода в России и призывает к добровольным благотворительным пожертвованиям в помощь голодающим. Патриархом создается Всероссийский церковный комитет помощи голодающим. В церквах начинается сбор средств.

В реакции советского руководства на предложение Св. Патриарха выявились две позиции, которые (с большой долей упрощения) можно назвать одну – «прагматической» или, хотя и в меньшей степени, «политической», а другую – «идеологической».

Прагматический подход заключался в способности решать текущие конкретные задачи, не оглядываясь на требования доктрины. Он не означал отказа от верности доктрине, но необходимость разрешения острых текущих проблем рассматривал вне проблемы этой верности. Прагматизм не требовал заключения даже временного компромисса с противником. Он диктовался требованиями момента.

Сам по себе политический подход характеризуется готовностью политика в своей деятельности исходить из оценки конкретных исторических условий. Меняются условия, меняется политика и ее методы. На языке политиков, отход от исповедуемой доктрины назывался временным политическим компромиссом. При этом принятие политической позиции совершенно не исключает верности доктрине. Но в отличие от прагматизма, политика предполагает осмысленное целеполагание, включающее определение этапов на пути реализации, определение необходимых для достижения поставленных целей средств, четкое представление о сторонниках и противниках и т. д. Безусловными мастерами «политического компромисса», как мы знаем, были В.И. Ленин и И.В. Сталин.

В свою очередь идеологический (догматический) подход требовал действий, определяемых не учетом реальных условий и возможностей, а требованиями исповедуемой идеологической доктрины. Ни о каких компромиссах с идеологическими противниками для этих людей речь идти не могла.

В статье «Был ли патриарх Тихон “вождем церковной контрреволюции”?» Валерий Аркадьевич Алексеев обратил внимание на выявившиеся в высшем руководстве страны разногласия относительно участия Церкви в борьбе с голодом. Противниками участия Церкви в борьбе с голодом, по его мнению, были член Политбюро ЦК РКП(б), председатель Реввоенсовета РСФСР Л. Троцкий, член Политбюро, председатель Петроградского Совета, председатель Исполкома Коминтерна Г. Зиновьев, член Оргбюро и секретарь ЦК Ем. Ярославский, зам. наркома юстиции П.А. Красиков, кандидат в члены Политбюро, ответственный редактор газеты «Правда» Н.И. Бухарин. По отношению к Церкви они проявили себя как безусловные догматики, а не политики²⁰⁴. Для них Церковь была врагом, и они воспользовались страшным голодом, чтобы нанести по этому врагу смертельный удар. Кроме того, они действительно верили в существование огромных богатств Церкви. «Предварительные подсчеты, сделанные тогда же, – пишет Михаил Иванович Одинцов, – обнадеживали в том, что в храмах, монастырях и молитвенных домах хранятся, в пересчете на серебро, 525 тысяч пудов ценностей»²⁰⁵. Согласно декрету об отделении церкви от государства, они принадлежали государству.

Их оппонентами были, скорее, прагматики, а не политики. Их позиция определялась не пониманием необходимости компромисса с Церковью, а стремлением с меньшими потерями разрешить стоящие перед ними задачи. По мнению В. Алексеева, к оппонентам курса Ленина-Троцкого относились глава ВЦИК РСФСР и кандидат в члены Политбюро М.И. Калинин²⁰⁶, член Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б) А.И. Рыков, член Политбюро, председатель Моссовета и заместитель председателя СНК РСФСР Л.Б. Каменев, которые соглашались на помощь Церкви в деле борьбы с голодом²⁰⁷. Они не были сторонниками компромисса с Церковью. Как и их оппоненты, они были убежденными атеистами и врагами Церкви, но в тот момент борьбу с голодом они рассматривали как первостепенную задачу. Для понимания позиции этой группы в руководстве страны следует иметь в виду, что кампании по изъятию церковных ценностей предшествовала попытка консолидации всех наличных в стране ценностей для создания единого валютного фонда, при помощи которого можно было бы решать насущные для власти проблемы²⁰⁸.

В борьбе с голодом эта группа руководителей страны была готова принять помощь Церкви и не хотела усугублять и без того тяжелое положение в стране открытым столкновением с верующими. Эта позиция определила ту последовательность, с которой они противодействовали линии на обострение напряженности в стране. Но, если догматики – сторонники решительных действий при изъятии церковных ценностей – на заседаниях Политбюро открыто заявляли о своих планах и требованиях, то их оппоненты-прагматики предпочитали закулисные действия и различные формы скрытого противодействия. Они затягивали принятие радикальных решений, вносили уточняющие (смягчающие радикализм) поправки.

Интересно замечание В. Алексеева относительно позиции местных партийных и государственных чиновников. Этот раскол на «прагматиков» и «догматиков» захватил и их, и проявлялся весь период кампании «по изъятию церковных ценностей». Как и в Москве, часть местных руководителей во главу угла своей деятельности ставили борьбу с голодом и поддержание спокойствия на своей территории. Их позицию можно представить следующим образом: нужны ценности для борьбы с голодом (для восстановления экономики, для укрепления армии), так и будем собирать их и не будем травмировать без нужды и так враждебно относящееся к власти население²⁰⁹. И, если можно было получить церковные ценности путем переговоров и без применения силы, они шли на эти переговоры и компромиссы. Без учета существования их скрытого противостояния сторонникам применения силовых методов сегодня трудно понять причины резкого колебания в политике властей, когда иногда (почти одновременно) ПБ принимало противоречащие одно другому решения.

Как следует из официальных документов, при помощи церковных ценностей руководители страны хотели «решить целый ряд хозяйственных и внешнеполитических проблем»²¹⁰. Но для бескомпромиссных в отношении религии и Церкви Ленина и Троцкого вопрос об участии Церкви в сборе средств для помощи голодающим быстро перерос в вопрос о необходимости изъятия церковных ценностей, как таковых, и в повод нанести сокрушительный удар по оппозиционному институту. И в этом их позиция сомкнулась с позицией партийных догматиков.

Это, ставшее известным только после публикации документов Политбюро, противостояние позиций имеет свою примечательную историю.

Лишь 9 декабря 1921 г. (т. е., спустя 3,5 месяца после обращения Св. Патриарха) ВЦИК специальным постановлением разрешил «религиозным управлениям и отдельным религиозным обществам верующих» денежные и продовольственные сборы в пользу голодающих. Правда, разрешалось собирать эти средства только под руководством созданного при ВЦИК и возглавляемого М.И. Калининым Помгола²¹¹. Соответственно, созданный Св. Патриархом церковный комитет был распущен. Казалось, что предложение Патриарха, хотя и в урезанном виде, было принято.

Еще два месяца понадобилось властям на подготовку и принятие «Положения» и специальной «Инструкции» о порядке осуществления этого разрешения. Они были подготовлены только к 1 февраля 1922 г. Эти документы были утверждены Помголом 6 февраля. Тогда же, 6 февраля 1922 г., было написано и направлено в Помгол (за разрешением на публикацию) новое воззвание о помощи голодающим Св. Патриарха Тихона. Из Помгола оно было направлено в Политбюро, которое 9 февраля рассмотрело этот текст, одобрило и разрешило публикацию²¹². И февраля 1922 г. аналогичное решение принимает ЦК Помгола. Воззвание разрешено опубликовать в виде листовки.

Но одновременно с разработкой инструкций, позволявших Церкви участвовать в сборе средств для борьбы с голодом, шла подготовка к массовому изъятию ценностей на местах. Еще 11 ноября 1921 г. ПБ назначило Льва Троцкого «ответственным за объединение и ускорение работ» по учету, а затем изъятию «золота, серебра, драгоценных камней, валюты... где бы они до этого не хранились». У созданной с этой целью Комиссии по сосредоточению ценностей «была своя задача – изъятие ценностей, ранее конфискованных ВЧК и “застрявших” в ее местных органах»; ценностей, принадлежавших музеям, или перемещенных туда, ценностей из банков, складов, хранилищ, а также закрытых монастырей и церквей (Н.Н. Покровский). В задание этой комиссии не входило изъятие ценностей из действующих церквей. Всю работу планировалось провести в течение полугода и собрать ценностей на 5–6 млрд золотых рублей (М.И. Одинцов).

Параллельно с этой комиссией, 18 ноября 1921 г. Наркомат юстиции распорядился образовать губернские тройки «по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства» в составе представителей исполкома, отдела юстиции и губчека. Для начала тройки должны были «в срочном порядке» затребовать описи храмового имущества. Но и эти тройки первоначально не готовились к проведению массового изъятия церковных ценностей.

Идея изъятия ценностей из действующих церквей возникла и развивалась параллельно с обсуждением вопроса о сборе средств в помощь голодающим. И, лишь благодаря усилиям Троцкого, деятельность всех этих возглавляемых им комиссий и троек²¹³ по изъятию ценностей объединилась для масштабного изъятия церковных ценностей, обрела организационную и материальную основу, а затем смогла воплотиться в жизнь²¹⁴.

В период подготовки ВЦИКом и Помголом документов, разрешающих Церкви сбор средств (2 января 1922 г.), тот же самый Президиум ВЦИК принимает короткий декрет о судьбе «колоссальных ценностей, находящихся в церквах и монастырях». Но все, что ВЦИК требует здесь, пишет Н.Н. Покровский, сводится к обязательной музейной экспертизе²¹⁵ и направлено против расхищения местными властями уже отобранных ценностей (см. Приложение III, 1). При этом речь шла только «о предметах, представляющих художественную ценность».

В том же январе 1922 г. Троцкий неоднократно требует упорядочения дела изъятия ценностей из монастырей. Как указывает Покровский, «требования эти вроде бы просто продолжают прежнюю линию, намека на новую широкую кампанию здесь, на первый взгляд, еще нет».

Троцкого не было на заседании ПБ 9 февраля 1922 г., когда был одобрен текст нового воззвания Св. Патриарха и принято решение о его публикации. Но в этот день Троцкий обращается с короткой²¹⁶ запиской к одной из действующих в рамках его комиссии троек (уполномоченному Президиума ВЦИК по изъятию ценностей Лебедеву, члену Президиума ВЦИК Л.С. Сосновскому, заместителю наркома юстиции П.А. Красикову), в которой пишет: «Мне кажется необходимым сейчас же подготовить постановление Президиума ВЦИК о порядке изъятия и учета церковных ценностей, о порядке их сосредоточения и об установлении им особого государственного счета со специальным назначением на нужды голодающих (хлеб, семена, орудия и т. д.)»²¹⁷.

И именно это предложение Троцкого об изъятии ценностей из действующих церквей, а не решение ПБ от 9 февраля было выполнено. «Таким образом, – пишет Покровский, – на самом верху пирамиды власти в первой декаде февраля полного единства по вопросу о начале широкой кампании против Церкви еще не было»²¹⁸.

Тем не менее, 16 февраля ВЦИК принимает печально знаменитый декрет об изъятии церковных ценностей (публикация 23 февраля). В декрете местные органы власти обязывались в течение месяца «изъять из церковных имуществ... все драгоценные предметы из золота, серебра и камней»²¹⁹. Власти отказались от помощи Церкви в сборе средств для помощи голодающим²²⁰. Но это не помешало им обвинить духовенство в сокрытии ценностей, якобы необходимых для закупки продовольствия за границей. При этом большевики как бы запамятовали, что ценности из храмов изымались все годы Гражданской войны. «Ценности» и голод были лишь «удобным» предлогом для развязывания новой антицерковной кампании.

Н.Н. Покровский обращает внимание на важное обстоятельство: «Хотя разработка декрета ВЦИК от 23 февраля велась по прямому партийному указанию, протоколы заседания Политбюро свидетельствуют, что окончательный текст декрета не прошел процедуры утверждения высшим партийным органом»²²¹.

Позиция Калинина проявилась в опубликованной 28 февраля «Инструкции о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих». Она предполагала изъятия только в богатых храмах.

«Представители верующих, – говорилось в инструкции, – имеют право вносить в протокол (изъятия) все свои замечания и возражения»²²². Обязанности по изъятию ценностей возлагались на существующие местные комиссии без участия представителей ГПУ.

Если учесть, что в отношении религии и Церкви Калинин и ВЦИК занимали более сдержанную позицию, чем ПБ в целом, «можно понять гнев Троцкого, когда, вернувшись из отпуска, он ознакомился с текстом уже опубликованного декрета»²²³. Представляя 17 марта 1920 г. для обсуждения в Политбюро свой развернутый план по этому вопросу, Троцкий предваряет его преамбулой с острой критикой действий ВЦИК по подготовке декрета: «В отношении изъятия ценностей сделано было, главным образом Президиумом ВЦИК, все для того, чтобы сорвать кампанию. ...Декрет об изъятии был издан и опубликован совершенно независимо от хода подготовки и оказался холостым выстрелом, предупредившим попов о необходимости серьезной подготовки к отпору»²²⁴.

«С принятием ВЦИК декрета от 16(23).02.1922 г. об изъятии церковных ценностей, пишет Покровский, – началась сложная борьба за его интерпретацию»²²⁵. Связанные с этой кампанией вопросы в решающие недели весны 1922 г. ставились почти на каждом заседании Политбюро, между которыми не раз проводились опросы членов ПБ.

Троцкий обрушил на Политбюро целый пакет писем и записок, содержавших целую программу по подготовке к масштабной общерусской кампании изъятия. По мере обсуждения проблемы вопрос о борьбе с Церковью, а не с голодом, становится для Троцкого определяющим. 12 марта в его письме членам ПБ появляется новый мотив: «Вся стратегия наша в данный период должна быть рассчитана на раскол среди духовенства на конкретном вопросе: изъятие ценностей из церквей. Так как вопрос острый, то и раскол на этой почве может и должен принять очень острый характер, и той части духовенства, которая выскажется за изъятие и поможет изъятию, уже возврата назад к клике патриарха Тихона не будет»²²⁶.

Одновременно Троцкий озаботился созданием в масштабах всей страны особого механизма для осуществления изъятия церковных ценностей. И конечно, предполагалось создание в стране сети секретных комиссий²²⁷ во главе с возглавляемой им Центральной комиссией²²⁸, которая руководила бы «всеми операциями». План Троцкого был одобрен ПБ (20.03.1922), КИЦЦ создана, но во главе ее на всякий случай поставили русского²²⁹ М.И. Калинина²³⁰. Фактическим руководителем изъятия оставался Троцкий.

Но и сторонники прагматического подхода не отказались от противодействия линии Троцкого. Вот как пишет об этом Н.Н. Покровский:

«Здесь у Калинина и Енукидзе было два пути – поддерживать ходатайства верующих о замене священных реликвий драгметаллами и ходатайства Главмузея об исключении из изъятия церковных предметов, имеющих несомненную историко-художественную ценность.

ВЦИК еще 13.03.1922 г. принял опубликованное вскоре в “Известиях” постановление “О замене в исключительных случаях изъятых из церквей ценностей равным по весу количеством золота или серебра”. На основании этого постановления ЦК Помгола стал рассылать на места телеграммы с разрешением такой замены. Из разных районов страны в Помгол стали поступать многочисленные просьбы о замене церковных предметов драгметаллами»²³¹.

На эту инициативу Калинина Троцкий и его сотрудники в Центральной КИЦЦ ответили рассылкой по губерниям (1–2 апреля) «шифротелеграммы с требованием не обманываться внешней “лояльностью” духовенства, а сурово проводить изъятие всех без исключения ценностей, не останавливать его из-за предложений равноценной замены церковных предметов другими драгметаллами (что разрешено ВЦИК), а там, где было изъято не все, провести повторную конфискацию»²³².

Но противодействие линии Троцкого не ограничивалось ВЦИКом. Его оказывали на местах те партийные и советские руководители, которые пытались не обострять ситуацию и шли навстречу сторонникам мирного разрешения ситуации с ценностями со стороны Церкви (например, митрополит Вениамин и Г. Зиновьев в Петрограде)²³³.

Анализируя документы этого периода, М.И. Одинцов пришел к выводу, что к середине марта «изъятие и не начиналось. Однако, по мере проведения учета ценностей в церквах становилось ясным, что, во-первых, предположения об их количестве явно завышены; во-вторых, набирал ускорение стихийный процесс сокрытия верующими наиболее ценной церковной утвари; в-третьих, в крупных городах, в наиболее богатых церквах, полное изъятие могло быть проведено только лишь насильственным путем»²³⁴.

Трезвая оценка ситуации позволила прагматикам в ПБ (заседание 16 марта) настоять на принятии решения о более серьезной подготовке кампании: «Опросив товарищей, имевших отношение к делу изъятия ценностей из церквей, Политбюро пришло к заключению, что дело организации изъятия церковных ценностей еще не подготовлено и требует отсрочки, по крайней мере, в некоторых местах». Одновременно в целях придания «ускорения» кампании по изъятию предполагалось сделать ее одной из первостепенных задач и партии в целом, и каждой партийной ячейки в отдельности, обсудить ее на приближающемся XI партсъезде»²³⁵.

На это Троцкий отвечает «совершенно секретным» письмом членам Политбюро от 17 марта. В нем он формулирует свои 17 тезисов плана проведения пропагандистской кампании, которая должна предшествовать и сопровождать изъятие ценностей.

Предполагались: бурная агитация и манифестации на местах за изъятие (в том числе «с участием гарнизона при оружии с плакатами: “церковные ценности для спасения жизни голодающих”»)²³⁶; внесение раскола в православное духовенство и поддержка той его части, что выступает за безусловное выполнение постановления ВЦИК²³⁷.

Именно этот план с поправками был принят ПБ (20 марта) и реализован во всей полноте в последующие месяцы 1922 г. Но пока (19 марта) ПБ отправляет губкомам, обкомам и облбюро РКП(б) шифротелеграмму о временной приостановке изъятия церковных ценностей («ввиду имевших место осложнений на почве изъятия церковных ценностей»)²³⁸.

На местах представители власти пытаются договориться с духовенством.

Из письма Троцкого – Калинину (26 марта 1922 г.): «По телеграммам, печатающимся в газетах, совершенно ясно, что во многих местах изъятие ценностей происходит фиктивно, то есть изымается часть ценностей, не покушаясь на главное, и таким образом достигают “мирного” изъятия. Необходимо послать инструкцию на места о том, что за неполное, то есть не согласующееся с декретом, изъятие отвечают местные органы как за преступное нерадение. Во всех местах, где одно поверхностное изъятие произведено, нужно требовать второго изъятия, полного и решительного...»²³⁹

А что же Ленин? Поводом для изложения Лениным своего плана антицерковной кампании стали события (17 марта 1922 г.) в городе Шуя (ныне Ивановская обл.), где верующие воспротивились изъятию ценностей, оказав сопротивление присланному взводу красноармейцев. В ходе этого было убито 5 человек и ранено 15.

Узнав о событиях в Шуе, Ленин обратился (19 марта 1922 г.) с секретным посланием к членам ПБ (оно подлежало уничтожению сразу же после ознакомления с ним). Письмо примечательно по многим причинам. Все в нем, от стиля изложения, употребляемых эпитетов и до рекомендуемых методов осуществления ленинского плана, дышит ненавистью к Церкви. В частности, в письме указывалось, что все инструкции по осуществлению акции против Церкви должны быть только устными. Из истории французской революции Ленин знал, что оставшиеся письменные документы могут рассказать потомкам страшную правду о методах, которые применяли борцы за «светлое будущее», и поэтому предпочитал устные распоряжения, требуя уничтожения компрометирующих письменных свидетельств.

Распоряжение Ленина об уничтожении документов не было выполнено, письмо сохранилось.

Из письма В. И. Ленина членам ПБ об изъятии церковных ценностей от 19 марта 1922 г.²⁴⁰:

Строго секретно

Просьба ни в коем случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои замечания на самом документе.

. . .Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны!) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету.

Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности, совершенно немыслимо. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может, и нескольких миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать с успехом можно только теперь...

Один умный писатель по государственным вопросам²⁴¹ справедливо сказал, что, если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут. Это соображение в особенности еще подкрепляется тем, что по международному положению России для нас, по всей вероятности, после Генуи окажется, или может оказаться, что жестокие меры против реакционного духовенства будут политически нерациональны, может быть, даже чересчур опасны. Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена нам полностью. Кроме того, главной части наших заграничных противников среди русских эмигрантов за границей, т.е. эсерам и милюковцам, борьба против нас будет затруднена, если мы, именно в данный момент, именно в связи с голодом, проведем с максимальной быстротой и беспощадностью подавление реакционного духовенства.

Я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его. Самую кампанию проведения этого плана я представляю следующим образом:

Официально выступить с каким-то ни было мероприятием должен только тов. Калинин, – никогда и ни в коем случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий. . . Самого патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе этого мятежа рабовладельцев. . . Обязать Дзержинского и Уншлихта лично делать об этом доклад в Политбюро еженедельно .

На съезде партии устроить секретное совещание всех, или почти всех, делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, Н[ародного] к[омиссариата] ю[стиции] и Ревтрибунала. На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь, и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»...²⁴²

К назначенному Лениным секретному совещанию Троцкий написал (30 марта) обширное письмо, которое отличалось попыткой теоретического обобщения происходящего противостояния Церкви и советской власти²⁴³. К письму прилагались

«Практические выводы для совещания секретарей губпарткомов и предгубпарткомов и предгубисполкомов»²⁴⁴:

1. Провести агиткампанию в самом широком масштабе. Устранить как слезливое благочестие, так и глумление.

2. Расколоть духовенство.

3. Изъять ценности как следует быть. Если было допущено попустительство, исправить.

4. Расправиться с черносотенными попами.

5. Побудить определиться и открыто выступить сменовеховских попов. Взять их на учет. Неофициально поддерживать.

6. Теоретически и практически подготовиться ко второй кампании²⁴⁵. Выделить для этого одного партийного «спеца» по делам церкви».

На расходы «по изъятию» Троцкий предлагал ассигновать 11 млрд советских рублей.

Как видно из опубликованных ныне документов Политбюро, Ленина и Троцкого в этой антицерковной кампании в равной степени интересовали и деньги от предполагаемой реализации ценностей за границей, и возможность как можно сильнее ударить по Церкви. Голод был лишь «обстоятельством» (Н.Н. Покровский), а борьба с голодом была лишь технической, а не стратегической проблемой. Стратегическими проблемами были: (1) борьба с понимаемой как главный политический противник Церковью и (2) мировая революция, в наступление которой в самые ближайшие годы они верили. Это не означает, что власти не боролись с голодом или не хотели тратить, или не тратили изъятых ценностей на закупку продовольствия²⁴⁶. Речь идет о приоритетах при принятии решений²⁴⁷. Тот же Троцкий требовал немедленно выделить на потребности армии 5 % от ожидаемой выручки от продажи ценностей. Наркомат финансов видел в церковных ценностях средство «для накопления возможно большего золотого запаса СССР как орудия регулирования денежного обращения в стране и как необходимого фундамента восстановления размена червонцев»²⁴⁸.

Кроме того, за борьбу с голодом отвечали другие руководители страны (Калинин, Рыков).

Для иллюстрации позиции Троцкого по отношению к проблеме ценностей показательна его коротенькая записка (от 23 марта 1921 г.), адресованная членам ПБ, но прежде всего Красину, Молотову, Ленину: «В дополнение к нашему сегодняшнему постановлению хочу высказать следующие соображения. Для нас важно получить в течение 1922–1923 года известную массу ценностей – 50 миллионов²⁴⁹, чем надеяться в 1923–1924 году получить 75 миллионов. Наступление пролетарской революции в Европе, хотя бы в одной из больших стран, совершенно застопорит рынок ценностей. Надо спешить до последней степени»²⁵⁰.

Ленин в первую очередь думал о преодолении масштабного кризиса в стране, без которого большевикам не удастся сохранить власть. Троцкий готовился к грядущей мировой революции. Изъятые церковные ценности должны были помочь в том и другом случае. Но они были едины в стремлении нанести удар по Церкви.

После программного письма Ленина принципиальное решение о борьбе с Церковью на основе плана Ленина-Троцкого было принято, и последующие заседания ПБ были посвящены исключительно проблемам его реализации.

Активными союзниками Ленина-Троцкого в борьбе с Церковью выступали руководители ГПУ. Как пишет Покровский, они «не только руководили неизбежным широкомасштабным применением насилия, претворяя в жизнь директивы центрального партийного штаба, но и оказывали активное воздействие на выработку линии Политбюро», выступая инициаторами наиболее жестких мер по отношению к РПЦ, верующим. «А, если иногда партийные лидеры по тактическим соображениям временно смягчали предложенные чекистами меры насилия, ГПУ умело вновь и вновь повторять свои предложения, в конце концов добиваясь их утверждения»²⁵¹.

У насилия своя логика. По мере нарастания сопротивления верующих²⁵² к выполнению плана борьбы с Церковью была подключена вся репрессивно-карательная машина власти, включая армию²⁵³. Уже одно участие в созданных в центре и на местах комиссиях по изъятию (КИЦЦ) представителей Реввоенсовета, Генштаба, армейских штабов и начальников гарнизонов, представителей ревтрибуналов свидетельствует о превращении акции по изъятию церковных ценностей в важнейший эпизод продолжающейся гражданской войны. Для устрашения населения организуются судебные процессы. Как высший орган власти, который организует и направляет процесс изъятия ценностей, Политбюро обрастает специальными комиссиями, одна из которых курировала судебные процессы. Наиболее важные расстрельные приговоры (до суда) выносились на заседаниях ПБ²⁵⁴.

По данным современного историка протоиерея Георгия Митрофанова во время кампании по изъятию ценностей погибло столько же духовенства, сколько за всю Гражданскую войну²⁵⁵. На организованных в разных городах показательных процессах над духовенством только в Москве и Петрограде было вынесено 14 смертных приговоров (в том числе митрополиту Петроградскому Вениамину)²⁵⁶. Был арестован и предан суду Святейший Патриарх Тихон.

Очень важным для понимания атмосферы в стране и ментальности правящей элиты является замечание Н.Н. Покровского о расстрелах по приговору суда: «Расстрел по тогдашним понятиям был делом срочным; вне всякой очереди передавались телеграммы из губерний о вынесенных расстрельных приговорах с запрашиванием санкций ВЦИК на приведение приговора в исполнение (вот такие либеральные времена). ВЦИК, хотя и обладал формальным правом помилования, обращался в случае подобных ходатайств за решением вопроса в Политбюро. Сохранились протоколы поименных опросов членов и кандидатов в члены ПБ об окончательном количестве расстреливаемых в связи с изъятием церковных ценностей в Шуе и Москве. Это позволяет узнать индивидуальные позиции членов реального правительства страны, фиксируемые при голосованиях опросом, но отсутствующие в обычных протоколах заседаний ПБ»²⁵⁷.

Например, 26 мая 1922 г. было принято постановление ПБ ЦК РКП (б), в котором было указано Калинину и Енукидзе на «недопустимость волокиты» в исполнении расстрельных приговоров²⁵⁸.

Именно тогда сложилась практика утверждения на Политбюро количественного «лимита» на расстрел, спускаемого им для исполнения на места. Покровский обратил внимание на связь между ужесточением директив из Москвы на места с осознанием властями краха надежд на разрешение своих проблем при помощи церковных ценностей.

«Бюро Центральной КИЦЦ... 15.05 рассмотрело вопрос “о линии степени репрессий по отношению к виновным в расхищении и сопротивлении изъятию”. Было постановлено “обратиться к т. Сталину дать на места директиву” о “степени репрессий”»²⁵⁹. Директивы были даны: виновным в сокрытии, краже и т. д. выносить самые суровые приговоры.

Параллельно с усилением репрессивных методов изъятия церковных ценностей власти активизировали второе направление борьбы с Церковью при помощи раскольнических группировок. Именно оно будет, наряду с репрессиями, основным методом борьбы с Церковью все последующие годы до начала коллективизации. О внимании, которое было уделено движению обновленцев при его рождении, говорит реакция ПБ на почто-телеграмму Троцкого (от 14 мая), с которой он призвал членов ПБ самым активнейшим образом поддерживать церковную смуту в прессе. В тот же день это предложение одобрил Ленин, а 16 мая почто-телеграмма была направлена Сталиным членам ПБ на одобрение уже в качестве «директивы ЦК газетам»²⁶⁰.

Из отчета в Политбюро ЦК РКП(б) от 30 октября 1922 г. одного из исполнителей плана Троцкого, заведующего 6-м («церковники», «тихоновцы», «живая церковь», «древнеапостольская церковь») отделением секретного отдела ГПУ Е.А. Тучкова: «Пять месяцев тому назад в основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача борьбы с тихоновским реакционным духовенством... Для осуществления этой задачи была образована группа, так называемая “Живая церковь”, состоящая преимущественно из белых попов, что дало нам возможность поссорить попов с епископами... Наряду с множеством статей, воззваний, речей, в которых клеймились тихоновская и монашеско-архиерейская политика, попы (живоцерковники), взяв в свои руки верховную церковную власть, приступили к удалению от управления епархиями тихоновских архиереев и замене их лояльными по отношению к Соввласти. Эта задача в течение пяти месяцев более чем наполовину выполнена... По моему мнению, недурно было бы изгнать тихоновцев из приходских советов, начав эту работу примерно так же, то есть натравляя одну часть верующих на другую. Осуществить же это возможно путем образования мирянских групп ревнителей обновленческого движения»²⁶¹.

К этому времени властями «в 67 епархиях было уволено 100 человек из числа “тихоновских епископов”. Часть иерархов... была подвергнута административной ссылке на срок от 2 до 3 лет»²⁶². Одновременно местными властями обновленцам было передало около двух третей всех действующих церквей страны.

В очередном рапорте начальству (5 мая 1923 г.) Тучков напомнит, что основная цель этой политики была не в обеспечении поддержки советской власти со стороны «прогрессивного духовенства», а в том, чтобы «углубить раскол церковных групп и создать среди них полную непримиримость в каноническом и догматическом отношениях²⁶³, дабы новая церковь не представляла из себя сплоченную единую организацию».

Эта сверхзадача будет определять советскую политику по отношению к Церкви на протяжении всего довоенного периода. Для разработки форм и методов борьбы с Церковью, а также координации деятельности всех, участвовавших в антицерковных операциях советских и партийных учреждений, в октябре 1922 г. решением ПБ была создана Антирелигиозная комиссия ПБ²⁶⁴.

Осуществляемое военно-чекистскими методами изъятие церковных ценностей неизбежно вело к массовой гибели памятников национальной культуры.

В опубликованных академиком Н.Н. Покровским документах ПБ говорится, в частности, «о превращении при изъятии в лом уникальных серебряных риз и раки XVII в. в Пафнутьевом Боровском монастыре, о массовой порче изымаемых (для переплавки!) шедевров церковного искусства Ярославля, Ростова Великого, Смоленска, Зарайска, Соловецкого монастыря, о конфискации Гохраном для “реализации” уникальных памятников старины из Москвы, Петрограда, Костромы, Нижнего Новгорода, Калуги, Рязани, Казани, Кирилло-Белозерского монастыря. Из всего поступившего в Гохран Главмузей смог спасти лишь ¹/₁₇₀ часть (по весу)»²⁶⁵.

4 мая 1922 г. ПБ приняло решение о «реализации церковных ценностей за границей»²⁶⁶. К этому времени уже существовал опыт нелегальной реализации конфискованных ценностей за границей. Сохранилась примечательная переписка на эту тему между Лениным, Троцким и организатором «реализации» Леонидом Борисовичем Красиным²⁶⁷. Она свидетельствует о том, что, несмотря на голод и нехватку средств для реализации своей политики внутри страны, советские лидеры продолжали финансовую поддержку революционного движения в Европе и планов по подготовке мировой революции²⁶⁸.

Как свидетельствуют документы ПБ, вырученные от продажи церковного имущества средства были истрачены не столько на помощь голодающим, сколько на финансирование борьбы с Церковью и, собственно, изъятие ценностей²⁶⁹. Из этих средств власти финансировали и закупку за границей (для последующего перевода на русский язык и издания) антирелигиозной литературы²⁷⁰, и раскольническую деятельность внутри Церкви. На эти же деньги было напечатано 26 наименований антирелигиозных плакатов общим тиражом 500 тыс. экз.²⁷¹

«Сводная ведомость» от 4 ноября 1922 г., подписанная заместителем председателя Помгола/Последгола²⁷² ВЦИК А.Н. Винокуровым, оценивает общий итог изъятых у Церкви средств (без некоторой части антиквариата) в 4 650 810 рублей 67 копеек золотом. По предложению Троцкого 1 млн. рублей из этой суммы был в пропагандистских целях израсходован на закупку продовольствия. Между тем, на саму акцию изъятия тратили по 1,5 млн. золотых рублей в месяц.

Завершается этот период борьбы с Церковью (и антисоветской оппозицией) разработкой нового законодательства об общественных организациях. Закон предусматривал обязательную регистрацию любых «обществ, союзов и объединений» (включая религиозные общины) в НКВД и его местных органах. Именно им отныне принадлежало безусловное право разрешать или запрещать существование таких общин (декрет ВЦИК от 12 июля 1922 г.; постановление ВЦИК и СНК от 3 августа 1922 г.; инструкция ВЦИК от 10 августа 1922 г.). При регистрации было обязательно представление полных сведений (включая партийную принадлежность) о каждом из членов общества (общины), устава общества и целого ряда других документов. Предусматривался отказ от регистрации, «если утверждаемое Общество или Союз по своим целям или методам деятельности противоречат Конституции РСФСР и ее законам». Это нормальное для любой страны требование закона не дополнялось статьей о праве, претендующей на регистрацию, общины (союза) на обжалование решения принявшего его органа НКВД в суде. Тем самым открывался простор для произвола властей.

Несколько лет спустя, после окончания антицерковной кампании 1922 г., Ярославский так охарактеризовал ее причины: «Патриарх Тихон мог назначать, смещать, перемещать того или иного священника. Тихон распоряжался огромными церковными богатствами... Церковь отделена от государства, но государству не безразлично, какова власть духовенства... Вопрос встал о тихоновской организации... Раз мы разбили белогвардейские организации, то нужно было эту работу закончить, но вопрос был в том, на чем, на каком факте мы дадим бой этому духовенству. Поводом послужило изъятие церковных ценностей в связи с голодом»²⁷³.

По сути, как уже говорилось ранее, эта кампания преследовала цель разрушить Русскую Православную Церковь как целостный организм, создав взамен множество мелких, независимых друг от друга и от центра религиозных общин. Этой своей цели она не достигла. Не были выполнены и планы по созданию за счет средств Церкви специального резервного валютного фонда для Наркомата финансов.

Итогом наступления на Церковь был рост глухого недовольства властью со стороны крестьян.

Своеобразный итог этого наступления на Церковь был подведен изданием «Директив советским и партийным органам ЦК РКП(б) по вопросу об отношении к сектам и политики в отношении религиозных групп вообще», в которых указывалось:

«ЦК обращает внимание партийных и советских органов на то, что переживаемый нами период меньше всего является удобным для выдвижения на первый план антирелигиозной борьбы...

Ни в коем случае не применять по отношению к рядовому духовенству исключительных мероприятий, как, напр., назначение на особенно тяжелые, грязные работы, как чистка отхожих мест, только на основе принадлежности к духовенству»²⁷⁴.

Провал административно-полицейского наскока на Церковь парализовал и всю систему антирелигиозной пропаганды. Как пишет В. Алексеев, «по сути, во многих случаях эта работа была просто-напросто прекращена, несмотря на те оговорки, которые делал Троцкий в своих письмах, что, мол, линия партии большевиков на продолжение антирелигиозной пропаганды остается прежней»²⁷⁵.

Репрессии против Русской Православной Церкви начались с первых дней советской власти. И они сразу же приобрели организационную форму. В осуществлении антицерковной политики все годы существования советской власти принимали участие наркоматы земледелия, внутренних дел, финансов и просвещения. Но главными исполнителями и проводниками антицерковной политики государства в отношениях с Церковью и другими религиозными организациями изначально стали органы политического сыска – от ВЧК (ГПУ-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ) до КГБ.

Как сообщила в своем докладе на 13-х Международных Рождественских образовательных чтениях О.Н. Копылова, еще в период деятельности Военно-Революционного комитета при Петроградском Совете в его составе существовала так называемая «75-я комната» в Смольном, «где располагался своего рода “штаб” по рассмотрению вопросов, связанных с борьбой против выступлений духовенства против советской власти»²⁷⁶.

Его (штаба) преемником был созданный решением коллегии ВЧК от 24 февраля 1918 г. в составе ВЧК секретный отдел (СОВЧК) для борьбы с «антисоветской деятельностью буржуазных и мелкобуржуазных партий и групп», а также для «выявления, борьбы и наблюдения за деятельностью в православной церкви, других конфессиях и сектах». В рамках СО было создано специальное антицерковное 6-е отделение. В начальный период кампании по изъятию ценностей его возглавлял Анатолий Федорович Рутковский, а с 5 мая 1922 по 20 октября 1929 г. – Евгений Александрович Тучков²⁷⁷.

Первоначально штат 6-го отделения состоял из восьми человек (вместе с начальником). Из них грамотными были только два или три человека. В своем рапорте руководству Тучков писал о своих сотрудниках, что они, «хотя и очень старательны, дисциплинированы, но при этом очень слабы, мало развиты и малограмотны»²⁷⁸.

В 1929 г. Тучков стал помощником начальника СО, одновременно сохраняя руководство 6-м отделением. В марте 1931 г. в структуре ОГПУ создается секретно-политический отдел (СПО) (начальник – Яков Самуилович Агранов), в состав которого входит бывший СО. Он вливается во вновь созданное 3-е отделение СПО. На него возлагается агентурно-оперативная работа по церковникам всех конфессий и сектантам, а также анархистам, фашистам, кадетским организациям и по бывшим жандармам, чиновникам, фабрикантам и т. п., и оперативное обслуживание органов милиции. Возглавил 3-е отделение Е. Тучков, 3 апреля 1933 г. его сменил Иван Васильевич Полянский, будущий глава Совета по делам религиозных культов при СМ СССР.

10 июля 1934 г. был образован НКВД СССР, в который вошло ОГПУ СССР, а 3 февраля 1941 г. НКВД СССР делится на два ведомства – НКГБ СССР и НКВД СССР. Функция наблюдения за церковью уходит из НКВД СССР в НКГБ СССР, а затем в МГБ СССР. С конца 1941 г. начальником 4-го отдела («борьба с церковно-сектантской контрреволюцией») III управления НКГБ²⁷⁹ стал будущий председатель Совета по делам Русской православной церкви при СМ СССР Георгий Григорьевич Карпов.

В мае 1946 г. в МГБ СССР создается отдел «О», призванный заниматься оперативной работой по духовенству всех конфессий. С 1948 по 1954 г. его возглавлял Г.Г. Карпов.

В борьбе с Церковью, которая на всем протяжении советской истории воспринималась коммунистами как враг, спецслужбы использовали не только террор и методы морального разложения духовенства и верующих. Использовались и иные методы, в том числе (опробованный еще в годы французской революции) метод раскола Церкви на противоборствующие группировки, а священнослужителей – на белое и черное духовенство, на «лояльное» и «нелояльное» власти. От якобинцев был заимствован и метод «создания и раскрытия» контрреволюционных организаций, который позволил по лживым обвинениям осудить на ссылки, тюремные заключения и смерть сотни тысяч человек. Так, например, на рубеже 1930 и 1931 гг. Тучковым была «создана и разоблачена» так называемая Всесоюзная контрреволюционная монархическая организация церковников «Истинно-православная церковь»²⁸⁰. В принадлежности к ней обвинялись прежде всего противники политической линии митрополита Сергия.

В церковные общины вплоть до конца существования советской власти внедрялись осведомители. Запугивая людей, «органы» использовали прихожан, священников, церковный причт в качестве своих агентов и таким образом ломали нравственную силу самой Церкви, сея недоверие к священникам. Вместе со священниками часто арестовывали людей, единственной виной которых было их присутствие на богослужениях или выполнение какой-либо работы в церкви (певчие, уборщицы, сторожа).

Официальными государственными органами советской власти, ответственными за осуществление политики по отношению к религиозным организациям, были: VIII «ликвидационный» отдел Наркомюста, или (официальное название) «Отдел по проведению в жизнь декрета об отделении Церкви от государства»²⁸¹ и выступавший под разными названиями Секретариат по делам культов при председателе ВЦИК РСФСР (СССР).

Организованный 8 мая 1918 г. и возглавляемый Петром Ананьевичем Красиковым VIII отдел отвечал в советском правительстве за разработку подзаконных инструкций и циркуляров, на основании которых закрывались монастыри и храмы, вскрывались раки со святыми мощами, изымалась церковная собственность. Отдел действовал в тесном сотрудничестве с наркоматами земледелия и просвещения, направляя работу соответствующих подотделов и комиссий по всей стране.

Для деятельности отдела было характерно сочетание антирелигиозной и антицерковной направленности в своей деятельности со стремлением соблюдать собственные распоряжения и не допускать нарушений советского антицерковного законодательства. Это был орган государственной власти. У разрабатываемых им документов была одна важная особенность. Они все состояли из двух частей: собственно, юридической (разрешить, запретить, отменить, закрыть, соблюдать) и, носящей пропагандистский и откровенно антирелигиозный характер, разъяснительной части. Возглавлявший отдел П.А. Красиков, был по образованию юристом (присяжным поверенным) и радикальным атеистом по убеждению. Но он был сторонником борьбы с Церковью по принятым законной властью нормам.

Поставленные перед отделом задачи по реализации «Декрета об отделении церкви от государства» были в основном выполнены к началу НЭПа. «Существовавшие ранее церковно-ликвидационные и т. п. подотделы» были закрыты. Осуществление антицерковного законодательства было возложено на общие подотделы губюста, которые обязаны иметь одного на каждую губернию инструктора, специально ведающего вопросами отделения церкви от государства»²⁸². В новой структуре Наркомата юстиции VIII отдел с 1922 г. стал именоваться V отделом.

У отдела были могущественные соперники, которые не удовлетворились этой реорганизацией и добивались его ликвидации. На монополию в борьбе с Церковью изначально (об этом есть письмо Дзержинского Ленину) претендовали спецслужбы (ВЧК, ГПУ, ОГПУ), чьи методы серьезно отличались от стремящегося сохранить видимость законности в своих документах и деятельности VIII (V) отдела НКЮ. Уже в ноябре 1922 г. была предпринята первая попытка ликвидации отдела. Только вмешательство (по просьбе Красикова) Ленина продлило его существование²⁸³.

Однако в 1923 г. на местах упраздняются губернские отделы юстиции и действовавшие при них подотделы и комиссии по введению в жизнь декрета об отделении церкви от государства, а функции, им принадлежавшие, переходят в ведение местных органов НКВД. Тем самым V отдел терял возможность влиять на практическое проведение «церковной политики» на местах. В августе 1924 г. V отдел Наркомюста упраздняется, а его функции передаются Секретариату по делам культов при председателе ВЦИКа.

Во ВЦИКе РСФСР (СССР) за религиозную проблематику с 1920 по 1935 гг. отвечал Петр Гермогенович Смидович, который с декабря 1920 по декабрь 1922 г. был заместителем председателя ВЦИК М.И. Калинина, а с 1922 по 1929 гг. возглавлял Секретариат по делам культов при председателе ВЦИК СССР. Секретариат должен был следить за соблюдением законности в сфере церковно-государственных отношений. Именно руководимые Смидовичем, а после его смерти Красиковым органы ВЦИК (под разными названиями²⁸⁴) до конца их существования (в 1938 г.) в глазах большинства духовенства и верующих были официальными представителями советской власти в отношениях с Церковью. К ним обращались с просьбами и жалобами на деятельность местных властей. И именно Красиков и Смидович в своей деятельности стремились к сохранению (насколько это было возможно) законности, то есть борьбы с Церковью по установленным советской властью правилам (нормативным документам). Фактическое прекращение деятельности Комиссии в 1935 г. и ее формальная ликвидация²⁸⁵ в 1938 г. свидетельствовали о стремлении Сталина и высшего руководства страны уничтожить Православную Церковь.

В рамках партийных институтов за агитационно-пропагандистскую борьбу с религией и Церковью отвечала специальная комиссия при созданном в 1920 г. Отделе агитации и пропаганды ЦК (Агитпропотдел²⁸⁶). Соответствующие отделы существовали во всех обкомах, губкомах и райкомах партии. ЦК РКП(б), конечно, руководил не только идеологической стороной дела.

Но, как замечает Наталья Александровна Кривова, «для начала исследуемого периода характерно равновесие между этими органами в степени влияния на формирование государственного курса по отношению к церкви. Кампания по изъятию церковных ценностей явилась тем водоразделом, который положил начало решающего воздействия партии и ГПУ-ОГПУ на церковную политику советского государства»²⁸⁷.

С этой целью для координации антицерковной и антирелигиозной деятельности всех советских и партийных институтов и ведомств летом 1922 г. при ЦК РКП(б) была создана²⁸⁸ Межведомственная антирелигиозная комиссии, или Комиссия по проведению отделения церкви от государства при ЦК РКП(б) (АРК)²⁸⁹. В АРК были представлены все занятые борьбой с Церковью ведомства и эксперты²⁹⁰. О том насколько серьезно руководители страны относились к вопросам, касающимся антирелигиозной политики, говорит их непосредственное участие в заседаниях АРК. А сами эти заседания очень часто проходили в кабинетах председателя ВЦИК М. Калинина или секретаря ВЦИК Авеля Енукидзе.

«Начавшая активно функционировать с сентября-октября 1922 г., она вобрала в себя целый ряд разрозненных партийных комиссий, существовавших в недрах аппарата ЦК с июля 1921 (в том числе Комиссию Политбюро по вопросам сектантства). В Антирелигиозной комиссии в разное время работало более ста человек.... Практически половину ее состава составляли люди из ГПУ, НКВД и НКЮ. Антирелигиозная комиссия непосредственно подчинялась Оргбюро ЦК, а при решении наиболее принципиальных вопросов – Политбюро ЦК. Полный текст совершенно секретных протоколов Комиссии печатался первоначально лишь в двух экземплярах и предназначался для Секретариата ЦК руководства ОГПУ. Круг лиц, которым рассылались выписки из протоколов Комиссии “для ознакомления”, был тоже сугубо ограничен. Хранить их требовалось в отдельном пакете (“наряду с шифром”), категорически запрещалось копировать решения Антирелигиозной комиссии, а также ссылаться на них в делопроизводстве»²⁹¹.

АРК выступала в качестве разработчика идей, форм и методов антицерковной политики и ее пропагандистского обеспечения, которые после одобрения в ПБ реализовывались соответствующими ведомствами. Первоначально (19.10.1922–25.01.1923) АРК возглавлял Николай Николаевич Попов, а с января 1923 г. (и до ликвидации Комиссии в декабре 1929 г.) – Емельян Михайлович Ярославский. Именно он был рупором и проводником линии Сталина в проведении антирелигиозной политики²⁹². Бессменным секретарем Комиссии был представитель ГПУ/НКВД в АРК Е.А. Тучков²⁹³. Общий контроль (иногда очень детальный) над разработкой и осуществлением антицерковной политики осуществляло Политбюро ЦК ВКП(б).

О направлениях антирелигиозной политики партии и государства (в СССР они никогда принципиально не различались) и ее масштабе можно судить по рубрикам, по которым АРК составляла для ПБ регулярные отчеты о проделанной работе:

–– в области антирелигиозной пропаганды и агитации;

–– в области борьбы с церковной контрреволюцией;

–– в области разложения церкви;

–– в области урегулирования отношений между церковью и государством (в одном из отчетов этот раздел называется более откровенно: «в области правовых мероприятий, облегчающих партии борьбу с религией и мистикой всех видов»).

О том, каким образом АРК вмешивалась в церковные дела, свидетельствуют протоколы ее заседаний.

Из Протокола № 2 Заседания комиссии по проведению отделения Церкви от государства от 31 октября 1922 г.:

«Постановили: <...>

г) провести ударным порядком смещение тихоновских епископов;

д) провести через ВЦУ повсеместное публичное признание Советской власти епархиальными советами, отдельными епископами и попами, а также приходскими советами. Предложить выполнить это к 1 января;

е) предложить через Красикова прокуратуре оказывать ГПУ всяческое содействие в административной борьбе с тихоновщиной;

ж) предложить ГПУ поставить хорошо дела в компрометации попов здесь и на местах;

з) находящихся в Москве на покое отстраненных епископов водворить через ВЦУ в какой-либо отдаленный монастырь».

Красикову, Смидовичу, Скворцову и Флеровскому комиссия поручила написать ряд статей по вопросам разложения Церкви и распределить «органы печати, в которых разместить эти статьи»²⁹⁴.

О масштабе деятельности АРК свидетельствует, например, пункт II ее отчетного доклада в ПБ за период с 12 по 27 ноября 1922 г.: «Специально созданной подкомиссией в составе тт. Красикова, Менжинского и Попова рассмотрены дела епископов, попов и мирян, уличенных в активной “тихоновщине”. Часть их постановлено подвергнуть административной ссылке на срок от двух до трех лет. В качестве мест ссылки назначены в первую очередь Зырянская область (имеющая пункты, удаленные на полторы тысячи верст от ж-д, абсолютно пустынные и глухие) и Хива, по своим географическим и этнографическим свойствам признанная чрезвычайно благоприятным местом для ссылки реакционного духовенства...»²⁹⁵.

Именно Комиссия была тем мозговым центром, который инициировал и контролировал раскольническую деятельность в Церкви. Как пишет игумен Дамаскин (Орловский), «еще при жизни Патриарха Тихона, когда стало ясно, что обновленческое движение потерпело крах, Антирелигиозная комиссия на заседании 3.09.1924 постановила: “Поручить т. Тучкову принять меры к усилению правого течения, идущего против Тихона, и постараться выделить его в самостоятельную противотихоновскую иерархию”»²⁹⁶.

В такой политике не было места «попыткам подчинить Православную Церковь, поставить ее под полный контроль, сделать в конечном итоге придатком государственного аппарата». Целью этой политики было разложение, а затем и уничтожение Церкви. И придатком государственного аппарата Церковь в СССР так и не стала, хотя, начиная с 1944 г. и до распада СССР, восстановленная Патриархия (особенно ее Отдел внешних церковных сношений) использовалась как один из инструментов советской внешней политики.

Комиссия была ликвидирована в декабре 1929 г. Разбавленная в предшествующий «мирный» период борьбы с Церковью сторонниками Бухарина, Комиссия не поддержала предусмотренный программой массовой коллективизации очередной план наступления на Церковь. Вместе с АРК исчезло единственное место, где до того времени могли сталкиваться различные точки зрения на методы осуществления антицерковной и антирелигиозной политики.

Единственным реальным игроком на антирелигиозном поле осталось ОГПУ. Не имевшие политического веса Комиссия ВЦИК и Союз воинствующих безбожников никогда не располагали средствами реального воздействия на определении политики страны.

Кульминацией борьбы коммунистической партии и советского государства с Православной церковью в 1922 г., по мысли ее инициаторов, должен был стать процесс по делу Св. Патриарха Тихона. Это должен был быть процесс с заранее предрешенным вынесением святителю смертного приговора. Именно к такому исходу процесса большевистская пресса изначально готовила население страны. Каждый шаг этой акции неоднократно обсуждали на заседаниях ПБ.

Обвинение готовилось по четырем пунктам:

1. борьба с декретом об отделении церкви от государства;

2. борьба со вскрытием мощей;

3. противодействие изъятию церковных ценностей;

4. систематическая контрреволюция.

28 марта 1922 г. газета «Известия» опубликовала Список врагов народа. На первом месте стояло имя святителя Тихона.

Перед началом этого процесса состоялся суд над группой католических священнослужителей во главе с архиепископом Яном Гиацинтом Цепляком. Был приговорен к расстрелу и казнен (в ночь с 31 марта на 1 апреля 1923) католический священник Константин Ромуальд Буткевич. На защиту арестованного патриарха выступили правительства и общественные деятели ряда европейских стран (Франции, Ватикана). От имени правительства Великобритании выступил министр иностранных дел лорд Джордж Керзон (8 мая 1923), заявивший о «взрыве оскорбленного морального чувства человечества» в связи с религиозными преследованиями и, особенно, с казнью Буткевича и делом патриарха.

В письме в Политбюро от 10 апреля 1923 г. нарком по иностранным делам Г.В. Чичерин обратил внимание членов ПБ на протесты мировой общественности и возможные отрицательные последствия процесса и осуждения патриарха для международного признания СССР²⁹⁷. В ответ ПБ принимает решение «дать директиву Верховному трибуналу вести дело патриарха Тихона со всей строгостью, соответствующей объему колоссальной вины, совершенной Тихоном». Это означало смертный приговор. Колебания у членов ПБ возникли только относительно его исполнения. Необходимость самого процесса и приговора сомнений у советских лидеров не вызывала.

Открытие судебного заседания было назначено на 12 часов дня 24 апреля. Обвинительное заключение было напечатано отдельной брошюрой. Газеты сообщили о начале процесса. Были напечатаны пригласительные билеты на процесс.

Но произошло непредвиденное. За три дня до начала процесса 21 апреля 1923 г. во время работы XII съезда РКП (б) Феликс Дзержинский «спешно черными чернилами написал небольшую записку на служебном бланке наркомата путей сообщений²⁹⁸, адресовав ее не заседавшему в этот период ПБ: “Полагаю, что необходимо отложить процесс Тихона в связи с разгаром агитации за границей (дело Будкевича²⁹⁹) и необходимостью более тщательно подготовить процесс”. Прямо на этой записке и на ее обороте члены и кандидаты в члены этого высшего органа ЦК РКП(б) оставили свои автографы»³⁰⁰. Но в тот же день, когда принималось это решение, Патриарх был помещен в тюрьму на Лубянке.

Документов, объясняющих столь радикальное изменение позиции, историкам пока обнаружить не удалось. Как пишет С.Г. Петров, на письменные обращения в ПБ Тучкова, Ярославского и председателя Судебной коллегии Верховного Суда Николая Немцова с просьбой сообщить о назначении новой даты начала процесса ПБ никак не отреагировало.

О неожиданности принятого решения говорит интересное наблюдение В. Алексеева о том, что «в апреле 1923 г. XII съезд РКП(б) принял на своих заседаниях всякого рода решений и директив по вопросам антирелигиозной работы больше, чем какой-либо иной партийный форум такого ранга»³⁰¹. Кроме того, замечает Алексеев, эта проблема присутствовала в выступлениях ряда делегатов. Была принята специальная резолюция XII съезда РКП(б) «О постановке антирелигиозной агитации и пропаганды». Поставленная перед партией задача в этой области осталась прежней – как можно быстрее покончить с религией.

Тем не менее, необходимо было объяснить партии и стране отмену процесса. Как свидетельствуют архивные документы, весь следующий месяц ушел у Ярославского на поиск подходящего пропагандистского объяснения и выхода из создавшегося положения. В результате родился проект, который был представлен на утверждение ПБ.

В рамках задуманного Ярославским плана последовали многонедельные «беседы» Тучкова с Патриархом, которые завершились подписанием заявления святителя Тихона в Верховный Суд (16 июня). В нем Патриарх декларировал «лояльное отношение к советской власти»³⁰². После этого Он был освобожден (27 июня). В своем обращении к верующим (28 июня) Св. Патриарх Тихон призвал духовенство и верующих к преодолению раскола Церкви. Как мы знаем, Патриарху удалось преодолеть раскол и тем самым сорвать планы властей навязать Церкви обновленчество. На поступившее в 1923 г. предложение со стороны властей навсегда уехать за границу он заявил: «... Никуда я не поеду, буду страдать здесь вместе со своим народом и исполнять свой долг до положенного Богом предела...»³⁰³

«Выписка из протокола № 30 заседания Комиссии по проведению отделения церкви от государства. 17 июля 1923 г.³⁰⁴

Присутствовали: тт. Попов, Менжинский³⁰⁵, Смидович, Яковлева, Тучков. Слушали: п. 2. О Тихоне и его управлениях.

Постановили:

Поручить т. Тучкову тактично воздействовать на Тихона, чтобы Тихон дал разъяснение через газету и интервью с иностранными корреспондентами о том, что он действительно сам лично написал воззвание и заявление о своем раскаянии.

Признать желательным, чтобы остальные сидящие под стражей по делу Тихона также, как и он, раскаялись.

Не возражать против моления тихоновцев за советскую власть³⁰⁶.

Признать необходимым, чтобы Тихон о своем раскаянии и воззваниях написал письмо Кентерберийскому епископу.

Председатель комиссии Попов. Секретарь комиссии Тучков».

Но отказ властей от процесса над Патриархом не остался единичным актом. Он ознаменовал важные коррективы в осуществлении правительственной антицерковной политики. В апреле 1923 г. состоялся, подтвердивший верность новой экономической политики очередной XII съезд партии. В качестве «важнейшей политической задачи» съезд определил: «с величайшим вниманием и тщательностью оберегать и сохранять союз рабочего класса и крестьянства»³⁰⁷.

Это означало, хотя и временный, но отказ от административных методов борьбы с Церковью в пользу развертывания систематической, просветительской, антирелигиозной, пропагандистской и воспитательной работы³⁰⁸. Съездом была принята специальная резолюция «О постановке антирелигиозной агитации и пропаганды». В ней говорилось о необходимости создать всеохватывающую систему антирелигиозной пропаганды, для чего было необходимо «организовать широкую подготовку своих агитаторов и пропагандистов в области борьбы с религией, используя для этой цели все виды советско-партийного просвещения, начиная с комуниверситетов». Речь не шла об отказе от борьбы с Церковью, а только об изменении методов этой борьбы.

Дополнительные разъяснения относительно изменений в осуществлении антирелигиозной политики были даны при утверждении резолюций июньского (1923) пленума ЦК ВКП(б). В связи с ними ПБ было принято важное постановление: «Считая, что в некоторых организациях антирелигиозная пропаганда приняла нежелательный характер (массовое закрытие церквей и т.п., агитация за празднование понедельника и т.д.) – поручить Политбюро срочно разослать организациям соответствующий циркуляр»³⁰⁹.

Опубликовавший этот циркуляр Н. Покровский считает необходимым подчеркнуть, что постановление было принято по докладу Л.Б. Каменева и отражало обострившуюся в ПБ борьбу за ленинское наследство между Троцким (с одной стороны) и триумвиратом из Зиновьева, Каменева и Сталина (с другой)³¹⁰: «Границы маневра были, таким образом, в основном, очерчены. Осуждались “перегибы на местах”, якобы вызванные “недопониманием” линии партии. То, что к грубому насилию военно-чекистскими методами призывали сама партия и та же АРК, и упоминать было нельзя. Было признано, что в огромной религиозной стране трудно сразу переделать массовое сознание такими методами, и предлагались методы более гибкие, долговременные. Отступление предполагалось при этом минимальное: разрешить открыть те церкви, верующие коих осмелятся просить об этом после года террора, но итогов изъятия церковных ценностей отнюдь не пересматривать. Продолжались и репрессии против «контрреволюционного» тихоновского духовенства. Переход от тактики Троцкого уничтожения церкви одним махом к более затяжной борьбе с несколько меньшим применением насилия был связан и с изменением внутрипартийной обстановки: “штурм” 1922 года возглавляли Троцкий, Ленин и Сталин, а маневр 1923-го – Каменев и Сталин»³¹¹.

Признавая важность борьбы в ПБ за ленинское наследие для определения новых методов антирелигиозной политики, не следует игнорировать и действительной потребности в установлении нормальных взаимоотношений партии с крестьянством, без нормализации которых осуществление НЭПа, индустриализации и даже снабжение городов продовольствием было практически невозможно.

Именно деревня (угроза повторения голода) в большей степени, чем все остальные факторы, навязывала партийному руководству отказ от лобовых полицейско-административных методов борьбы с религией в пользу пропагандистско-просветительских. А то, что эти административно-полицейские методы ассоциировались с Троцким, облегчало новым политическим лидерам страны отказ от них в пользу использования косвенных (пропагандистских и раскольнических) методов борьбы. Тот факт, что в течение 1923 г. было принято несколько партийных документов требующих отказа от прежних методов борьбы с религией, лишь подчеркивает остроту этой проблемы для партии, где борьба за власть (и за пути развития страны) между группировками мгновенно вышла за пределы коридоров Кремля и стала предметом активных обсуждений на партийных собраниях. В этих условиях нормализация отношений в деревне была для триумвирата насущной задачей.

16 августа 1923 г. по распоряжению ЦК РКП(б) был составлен и распространен циркуляр «Об отношении к религиозным организациям», которым ЦК запретил решать вопрос о закрытии молитвенных зданий путем голосования на собрании с участием неверующих людей. Более того, 25 августа 1923 г. при Председателе ВЦИК для рассмотрения дел и жалоб по религиозным вопросам (на решения губисполкомов о закрытии храмов, расторжении договоров с двадцатками) был организован Секретариат по делам культов. Его возглавил Смидович. В конце 1923 г., «по многочисленным просьбам трудящихся», Наркомат труда рекомендовал приурочить соответствующие дни отдыха в 1924 г. к Пасхе – 27–28 апреля, к Вознесению – 5 июня, к Троице – 15–16 июня (так будет и в 1925 г.).

Призывы к умеренности и обоснование новых (косвенных) методов борьбы с Церковью сохранятся и на протяжении всего 1924 г.

Своеобразным индикатором колебаний в руководстве страны была ситуация с разрушением храма Христа Спасителя. Вскоре после смерти Ленина на Съезде Советов было принято решение о его уничтожении. Но взорван храм был только в 1931 г.³¹² Одно из объяснений странной медлительности заключается в том, что обострение внутрипартийной борьбы после смерти Ленина, неурожай 1924 г. и замеченное «повышение религиозных настроений»³¹³ в деревне подтолкнули властвовавший тогда триумвират (Сталин, Каменев и Зиновьев) еще к большей «терпимости» по отношению к Церкви. В этих условиях за внесение корректив в антицерковную политику выступили самые радикальные борцы с религией в партийном руководстве, в том числе Троцкий, Бухарин. И все они высказались за изменение методов осуществления антирелигиозной политики³¹⁴.

«Из Резолюции XIII съезда о работе в деревне (23–31 мая 1924 г.):

...18. Необходимо решительно ликвидировать какие бы то ни было попытки борьбы с религиозными предрассудками мерами административными, вроде закрытия церквей, мечетей, синагог, молитвенных домов, костелов и т.п. Антирелигиозная пропаганда в деревне должна носить характер исключительно материалистического объяснения явлений природы и общественной жизни, с которыми сталкивается крестьянин. Разъяснение происхождения града, дождя, грозы, засухи, появления вредителей, свойств почвы, действия удобрения и т. п. является наилучшим видом антирелигиозной пропаганды. Центром такой пропаганды нужно сделать школы и избу-читальню под руководством парторганизаций³¹⁵.

После окончания работы съезда с разъяснением своей позиции выступит Троцкий. Как и его соперники в рядах ПБ, он будет утверждать необходимость длительной работы, прежде всего путем естественно–научной пропаганды³¹⁶.

Обострение положения с продовольствием заставило Сталина дважды в октябре 1924 г. (на Пленуме ЦК и на совещании секретарей деревенских партийных организаций) повторить призыв «осторожнее» относиться к религиозности крестьян³¹⁷.

«Для характеристики того, насколько нечутко подходят иногда к крестьянам, следует сказать несколько слов об антирелигиозной пропаганде. Иногда некоторые товарищи рассматривают крестьян как философов-материалистов, полагая, что стоит прочесть лекцию по естествознанию, чтобы убедить мужика в несуществовании бога. Они не понимают часто, что мужик смотрит на бога по-хозяйски, т. е. мужик иногда не прочь бы отвернуться от бога, но его раздирают сомнения: а кто его знает, может, бог и в самом деле существует; не лучше ли будет ублаготворить и коммуниста, и бога, чтобы надежнее было для хозяйства. Кто не учитывает эту особенность психологии крестьянина, тот ничего не понял в вопросе о взаимоотношениях между партийным и беспартийным, тот не понял того, что в вопросах антирелигиозной пропаганды требуется осторожное отношение даже к предрассудкам крестьянина»³¹⁸. Последний раз с призывом к «умеренности» Сталин выступит в начале 1925 г.

Спустя несколько лет (1927) в канун отказа от вынужденной «терпимости» по отношению к Церкви Е. Ярославский так объяснит эти колебания в осуществлении антицерковной политики: «Само собой разумеется, для советской власти вовсе не все равно было, призывает ли церковный собор³¹⁹ к открытой борьбе с советской властью, к контрреволюции, или он призывает “каждого честного христианина” “всемерно проводить в жизнь великие начала Октябрьской революции”».

Казалось, что идеи «прагматика» (сегодня бы сказали «политика») Лациса наконец-то были приняты высшей властью. Но за кулисами этих колебаний продолжалось осуществление прежней, выработанной Лениным и Троцким политики.

21 марта 1924 г. принимается постановление Президиума ВЦИКа о «прекращении дела гражданина Беллавина». Но, когда инициированные Тучковым переговоры Патриарха с лидером живоцерковников Красницким заходят в очередной тупик, уже 10 апреля 1924 г. появляется циркуляр Наркомюста, который напоминает о сохранении силы за циркуляром 1923 г., запретившим поминовение Патриарха Тихона в церквах. В нем говорится: «Постановление ВЦИКа СССР по делу Беллавина основано на праве частной амнистии, а не на отсутствии состава преступления в действиях Беллавина вообще. А потому нет никакого основания считать, что циркуляр номер 254 от 1923 года утратил силу».

Дело Патриарха прекратили, но подчеркнули, что это только амнистия, а на самом деле Патриарх считается преступником по отношению к советской власти и поминать его за литургией нельзя.

Итоги преследования святителя и раскольнической деятельности против Церкви подвел в своем очередном и последнем при жизни Патриарха докладе³²⁰ Тучков. Это было признание неудачи:

«В настоящее время тихоновская церковь, в значительной степени улаживавшая последствия столкновения с Государством в 22 г., приобрела вновь вид идеологического и органического целого.

Иерархический аппарат значительно возстановлен (так в оригинале. – Б.Ф.). почти в каждой губернии есть один, а иногда и несколько тихоновских епископов. Последние всячески стремятся создать на местах нормальные церковные административные аппараты, по типу бывших Епархиальных управлений... В настоящее время тихоновщина наиболее сильная и многочисленная из оставшихся в СССР антисоветских группировок»³²¹.

Основные надежды Тучков возлагал на ожидаемое в Церкви замешательство в связи с болезнью и возможной смертью Патриарха. Тем не менее, не дожидаясь естественного хода событий, ГПУ начинает новое следствие против святителя. 21 марта 1925 г. он был вновь допрошен в связи с обвинениями в «дискредитации советской власти». Был заготовлен бланк «постановления об избрании меры пресечения». Возобновление следствия свидетельствовало о том, что действительного отказа от полицейско-административных средств не было. Были колебания в выборе средств в соответствии, как тогда говорили, «с требованиями момента»³²².

7 апреля 1925 г. Патриарх Тихон умирает. С его смертью следствие было прекращено. В «Известиях» публикуется за подписью Патриарха документ, известный как «Завещание Патриарха Тихона». В нем епископы, духовенство и верующие призывались «со спокойной совестью, без боязни погрешить против Святой веры, подчиниться Советской власти не за страх, а за совесть...».

Споры об авторстве этого текста и целях, которые преследовала советская власть его публикацией, продолжаются среди историков до сих пор. Вопрос о последствиях смерти Патриарха впервые обсуждался на заседании АРК лишь спустя полгода после смерти святителя³²³ – 11 ноября 1925 г. Тогда и было принято решение – главным методом борьбы с Церковью сделать осуществление раскола среди «тихоновцев». Первой жертвой этой борьбы должен был стать митрополит Петр (Полянский³²⁴). Его арест был санкционирован АРК на заседании 9 декабря.

Большевики были пионерами в деле организации государственной систематической и массовой пропаганды³²⁵. Они первыми в мировой истории поняли возможность для воздействия на массы целенаправленного применения печатного и устного слова. Они первыми создали огромный пропагандистский аппарат, поставив его на службу власти. Они были первыми, кто сделал пропаганду частью государственной политики, а партийный пропагандистский аппарат – частью государственного аппарата.

Новые власти не скрывали антихристианского характера своих целей и своей политики. И антирелигиозная пропаганда составляла важнейшее направление (в терминологии того времени – «фронт») в агитационной и пропагандистской деятельности большевиков с первых дней советской власти.

Следующим новшеством, внесенным большевиками в массовую пропагандистскую деятельность, было сочетание, собственно, пропагандистской (просветительской) деятельности с применением средств административного (полицейского, террористического) воздействия.

И эти методы применялись в зависимости от условий и задач, которые ставила власть в непрекращающейся борьбе с религией и Церковью. Они всегда шли в паре. Акцент на пропагандистскую деятельность в борьбе с Церковью никогда не исключал применения против нее административно-полицейских средств, поскольку каждое ослабление полицейского террора вело к ослаблению влияния и даже свертыванию пропаганды. В итоге, само понятие пропаганда стало более объемным за счет включения в него таких административно-репрессивных средств, как показательные судебные процессы, аресты и закрытие церквей.

Если проанализировать, собственно, пропагандистскую деятельность и используемые пропагандистские материалы и приемы, то следует отметить присущее ей стремление использовать в антирелигиозных целях любую представленную возможность. Например, антицерковный пропагандистский характер носили все публикуемые юридические комментарии к советскому антицерковному законодательству (см. Приложение V, 1).

Уже в своих первых проявлениях антицерковная партийная пропаганда старалась сочетать разоблачающие Церковь, религию и духовенство статьи с указанием на разрешение советской властью отдельных материальных проблем населения за счет церковной собственности.

Например, в ответ на организованное Церковью массовое пассивное сопротивление ЦК РКП(б) на своем заседании 19 мая 1918 г. отмечал: «Выясняется, что в последнее время усилилась агитация духовенства против Советской власти. Решено повести против духовенства усиленную письменную агитацию. Поручить ее ведение тт. Сосновскому, Ем. Ярославскому и Демьяну Бедному, ассигновав необходимую сумму из кассы ЦК. Одновременно поручить тт. из президиума Московского Совета принять меры по вселению городской бедноты в монастырские и иные духовные дома (курсив мой. – Б.Ф.). Сообщить об этом решении ЦК партийным работникам, едущим на места для проведения его в жизнь».

Об уровне и методах этой пропаганды свидетельствуют адресованные массам специальные антирелигиозные пропагандистские издания: цветной сатирический журнал «Красный дьявол»³²⁶ и печатавшиеся с начала 1918 г. в типографии ВЦИК брошюры с антирелигиозными стихами Демьяна Бедного³²⁷. Они были агрессивно примитивны. И эта характерная черта антирелигиозной пропаганды сохранится весь советский период.

Для создаваемой большевиками антирелигиозной и антицерковной атмосферы естественным было уничтожение памятников царям и национальным героям³²⁸, и появление по инициативе Троцкого в Тамбове и еще трех городах памятника Иуде Искариоту. Появившийся в ноябре 1918 г. первый советский художественный фильм (на сюжет стихотворения Демьяна Бедного «Сказка о попе Панкрате и тетке Домне, и о явлении чудотворной иконы в Коломне») также был антирелигиозным.

Еще в дореволюционный период Ленин обратил внимание на роль газеты как коллективного организатора, без которого невозможно создание пользующейся поддержкой масс партии. Не менее важна была роль газет в первые десятилетия советской власти, когда еще не получили распространения такие важнейшие инструменты пропаганды, как радио и кино. Уже в первые месяцы советской власти на страницах партийной печати началась кампания против «эксплуатирующих» белое приходское духовенство монахов-епископов. Используя традиционную напряженность в отношениях между епископами и приходским духовенством, большевистские пропагандисты пытались противопоставить белое (приходское), «эксплуатируемое» духовенство – «эксплуататорам», черному (монашескому) епископату. Но довольно скоро от этой идеи отказались; видимо, поняли, что игра не стоит свеч.

Особенным достижением советской антирелигиозной пропаганды было создание новой, атеистической лексики. Вместо слова «религия» говорилось: «предубеждения», «предрассудки», «религиозный фанатизм», «религиозная идеология», «мистика». Понятие «вера» заменялось словами «суеверие», «невежество», «отсталость», «реакционное мышление» и т. д.

Характерной особенностью этой пропаганды была тесная связь с текущими политическими проблемами. По мере нарастания проблем духовенство обвинялось в сотрудничестве со всеми мыслимыми и немыслимыми врагами не только советской власти, но сталинского режима. В «потворстве» церковникам, в смыкании с ними обвинялись члены правой антисталинской оппозиции.

Кроме задач «просветительского и воспитательного» характера власть ставила перед пропагандой и сугубо прагматические задачи. Всем антирелигиозным политическим кампаниям и мероприятиям советской власти с первых дней ее существования предшествовали (и сопровождали их) пропагандистские кампании в советской печати. Вскрытие и изъятия мощей, изъятие церковных ценностей, коллективизация шли в сопровождении соответствующих пропагандистских кампаний.

В период Гражданской войны разработкой и координацией пропагандистской антицерковной и антирелигиозной деятельности советских и партийных органов занимался VIII «ликвидационный» отдел Наркомюста. Его работа в этой сфере велась (согласно отчету за 1921 г.) в трех направлениях: «1) разработка методов и самого содержания антирелигиозной агитации и пропаганды, 2) публичные выступления по религиозному вопросу на фабриках, заводах, красноармейских частях, в партийных собраниях, на съездах и конференциях, и 3) издательская деятельность».

В 1919–1924 гг. отделом издавался специальный журнал «Церковь и революция», значительная часть его материалов была посвящена организации, содержанию и методам антирелигиозной пропаганды. Основная цель журнала была сформулирована в передовице первого номера: разъяснение широким трудящимся массам целей советских мероприятий по отделению церкви от государства и школы от церкви. Перед потенциальными читателями – рабочими и крестьянами – ставилась задача: усвоить политику советской власти по отношению к религиозным предрассудкам, в которых были повинны, по мнению автора передовицы (Красикова), «эксплуататоры, державшие эти массы сознательно в темноте и невежестве».

На страницах этого журнала выступали руководители и сотрудники VIII отдела (редактор и автор основных статей – Петр Красиков). Журнал печатался значительным тиражом (30–40 тыс. экз.).

Отделом была подготовлена и издана «антирелигиозная библиотека», включавшая брошюры: «Советская власть и церковь» (100 тыс. экз.), «Почему падает вера и нарастает безверие» (100 тыс. экз.), «Троицкая лавра и Сергий Радонежский» (40 тыс. экз.), «Крестьянство и религия» (25 тыс. экз.), «Церковники и их агенты перед народным революционным судом» (20 тыс. экз.) и плакат «Попы помогают капиталу и мешают рабочему» (40 тыс. экз.)³²⁹. С 1920 г. тем же VIII отделом НКЮ стала издаваться настенная газета «Революция и церковь» (тираж от 50 до 30 тыс. экз.)³³⁰. В 1922 г. при журнале «Революция и церковь» начал выходить ежемесячник «Наука и религия», который в дальнейшем стал самостоятельным журналом. Общий тираж изданий отдела с 1919 по 1921 г. составил 465 тыс. экз.

Антирелигиозно-пропагандистский характер носили и разрабатываемые НКЮ и его «ликвидационным» отделом инструктивные документы, а также издаваемые под эгидой ВЦИК комментарии к антицерковному законодательству (см. Приложение IV, 1).

Судя по статистике распространения, антирелигиозные издания VIII отдела популярностью не пользовались. Когда за реализацию этой продукции в 1921 г. взялся сам V (бывший VIII) отдел, то смог реализовать не более 12–13 % тиражей³³¹. И стиль, и интеллектуальный уровень этой продукции были неприемлемы ни для малограмотных рабочих и крестьян, ни для образованной части общества³³². Да и партийный, и советский аппарат не интересовался этими публикациями.

Показательно количество полученных редакцией журнала писем от читателей (обратная связь). Хотя оно и выросло с 756 писем (1919) и 571 письма (1920) до 2038 писем (1921), это было свидетельство краха всех попыток создания системы антирелигиозной печатной пропаганды. Столь же незначительны были и результаты устной (лекционной) атеистической пропаганды. Наибольшей популярностью пользовались диспуты между партийными пропагандистами и представителями духовенства, собиравшие в Москве и Московской области, согласно данным V (VIII) отдела, единовременно от 600 до 1200 слушателей.

О том, как выглядели эти лекции, об используемой логике и терминологии лучше судить по отрывку из выступления наиболее умеренного из большевистских пропагандистов Луначарского. Выступая с лекцией «О религии» (1923), он заявил: «Православному духовенству дается полная возможность свободно исповедовать веру и исполнять богослужения..., и т. п. Несмотря на то, что мы признаем глубочайший вред всего этого, мы тем не менее разрешаем ядовитую пропаганду и ненужные богослужения только потому, что не хотим нарушать свободы верующих и вмешивать население в вопрос, который решится лишь просвещением»³³³.

А вот образец лексики из «нормальной» по тому времени статьи, посвященной перспективам религии в СССР, на страницах органа ВЦИК газеты «Известия», которая писала в первых числах января 1923 г.: «Нам просто некогда было до сих пор обращать внимание на эту религиозную муть. Слишком много было заботы о более важном и неотложном. Но теперь времена меняются, и скоро хорошая метла начнет энергично выметать из нашей советской страны эту поганую нечисть»³³⁴.

Переход к централизованной и плановой антирелигиозной пропаганде как к одному из важнейших направлений в деятельности РКП (б) произошел только после окончания Гражданской войны. По времени он совпал с началом новой экономической политики (НЭП). Собравшийся во время Кронштадтского восстания X съезд партии (8–16 марта 1921 г.) в дополнение к резолюциям «О партийном единстве» и «О НЭПе» принял так же резолюцию «О Главполитпросвете и о агитационно-пропагандистских задачах партии». Она призывала к «широкой постановке, руководству и содействию в деле антирелигиозной агитации и пропаганды среди широких масс трудящихся... путем издания журналов, книг, учебников, постановки систематических циклов лекций и использования для распространения этих знаний всех способов современной техники (фото, кино и т. д.)³³⁵ (см. Приложение IV, 6).

Спустя пять месяцев на Пленуме ЦК РКП(б) в мае 1921 г., когда впервые обсуждались проблемы антирелигиозной пропаганды, было принято состоящее из 11 пунктов специальное «Постановление по вопросу о нарушении пункта 13 Программы партии и о постановке антирелигиозной пропаганды». Отныне согласие с 13-м пунктом Программы становится своеобразным тестом на лояльность для вступающих в партию образованных специалистов. Именно они (то есть имеющие образование) обязывались участвовать в «культурно-просветительской деятельности, направленной против религии». ЦК обратилось «ко всем организациям и членам РКП» со специальным (и беспрецедентным) призывом направить свои предложения по борьбе с нарушениями членами партии 13-го пункта Программы партии³³⁶.

Тогда же (летом 1921 г.) в связи с возникшими в обществе иллюзиями о возможности в рамках НЭПа ослабления антирелигиозной политики Ленин дал разъяснение: «НЭП таких обязательств на нас налагать не может. Напротив, антирелигиозную агитацию следует развивать очень широко...»³³⁷

Ленин и его коллеги по ЦК тешили себя иллюзией, что в обмен на отмену продразверстки крестьяне позволят разгромить Церковь. Мы знаем, что Ленин глубоко ошибался. Осуществить НЭП без смягчения антирелигиозной пропаганды не удалось. Все колебания в осуществлении новой экономической политики отразились на характере антирелигиозной пропаганды. Она оказалась тесно связанной с взаимоотношениями партии и крестьянства. Тем не менее, первые шаги по реализации новой экономической политики совпали с попыткой большевиков нанести по Церкви сокрушительный удар (см. Изъятие ценностей).

Агитпроп к наступлению на Церковь готов не был. После неудачи «кавалерийской атаки» на религию и Церковь руководство Агитпропом осознало неспособность партийных пропагандистов к наступательной деятельности и свои усилия направило на внутрипартийное просвещение. Издаваемые Агитпропом «Известия ЦК РКП(б)» (№ 1 за 1922 г.) сообщало о решениях состоявшегося 27–29 декабря 1921 г. совещания секретарей обкомов, оббюро и губкомов партии. В разделе «О внутрипартийной пропаганде» (п. 2) совещание предлагало создать для членов партии кружки по изучению марксизма и «особенно» кружки по антирелигиозной пропаганде. Ни в этом, ни в последующих номерах ничего не говорилось о грозящей Церкви кампании по изъятию ценностей. Так, в связи с «голодной кампанией» (терминология Агитпропа) в разделе «Известий ЦК» (№ 3 за 1922 г.), посвященном религии, говорилось: «Агитация была направлена на разъяснение массам общей политической обстановки, на борьбу с религиозными суевериями, развивавшимися в пораженных голодом районах»³³⁸.

О задаче вести «агитационную кампанию по изъятию церковных ценностей и разоблачению контрреволюционной роли части духовенства, препятствующей изъятию» сообщили только в шестом номере. В нем же сообщалось о принятом 11 мая решении: «Кампанию по изъятию ценностей продолжать, не ослабляя напряжения, и усилить всемерно подготовку к процессу Тихона»³³⁹. Но уже в следующем, седьмом номере «Известий» сообщалось: «Кампания по изъятию церковных ценностей затихла постольку, поскольку закончился сам процесс изъятия. Но то глубокое брожение среди духовенства и верующих, которому она дала толчок, и которое привело к формальному расколу церкви, потребовало целого ряда указаний партийным организациям, касающихся работы по разоблачению контрреволюционной физиономии части духовенства...»³⁴⁰

Отраженная в отчетах пассивная позиция Агитпропа (но не его главы Ярославского) свидетельствует о том, что вся эта, организованная Лениным и Троцким, кампания была реализована силами ГПУ и узким кругом приближенных к Троцкому людей.

В качестве ударной пропагандистской силы на антирелигиозном фронте после окончания Гражданской войны партийное руководство решило использовать молодежь и ее организацию – комсомол. Исследовавший антирелигиозную деятельность комсомола, В. Алексеев пришел к выводу, что «в определенной степени подтолкнули руководителей комсомола к проведению всякого рода шумных, эмоциональных, массовых кампаний теоретики партии». Еще в конце 1921 г. Н.И. Бухарин, отвечавший в Политбюро ЦК РКП(б) за работу с комсомолом, в одной из статей в «Правде», рассуждая о необходимости привлечения молодежи к овладению марксизмом, материалистическим мировоззрением, рекомендовал использовать для повышения интереса юношества разнообразные эмоциональные формы организации этой деятельности. «Нельзя молодежь засушивать, – писал Бухарин. – ...Для молодежи требуется гораздо больший процент воздействия на чувство...

Нельзя запретить танцы, изгнать всякую радость и веселье...»³⁴¹ А другой теоретик, И. И. Скворцов-Степанов, несколько раз в течение 1922 г. выступил на страницах «Правды» с практическими советами по организации антирелигиозных карнавалов, «комсомольских святок» и «комсомольского рождества».

В истории антирелигиозной пропаганды важен 1922 г. В этом году не только была предпринята попытка разрушения Церкви при помощи административно-полицейских методов. Параллельно с попыткой физически разрушить Церковь руководство партии предпринимает попытку создать организационную и материальную базы для осуществления долговременной систематической антирелигиозной и антицерковной пропаганды. В разосланном в начале 1922 г. специальном циркуляре ЦК РКП(б) подчеркивалось, что коммунистическое воспитание масс может быть успешно осуществлено лишь на основе разрушения религиозного мировоззрения³⁴². Антирелигиозное воспитание трудящихся характеризовалось в нем как одно из важнейших направлений деятельности партии. Но удержаться на «просветительском» характере создаваемой системы пропаганды не удалось, а, может быть, и не планировалось. Вся атеистическая пропаганда 1922 г. носила настолько подчеркнуто агрессивный и примитивный характер, что вызвала недовольство Ленина³⁴³.

В 1922 г. властями было основано «непартийное» издательство «Атеист», специализировавшееся на переводах иностранных «буржуазных» авторов-атеистов³⁴⁴. 1 февраля 1922 г. в Москве под редакцией И.А. Шпицберга вышел первый номер «внепартийной антирелигиозной газеты» «Атеист» с лозунгом: «Религия – дурман для народа» (тираж 15 тыс.). В свою очередь, в Петрограде под редакцией М. Корцова стал издаваться журнал «Вавилонская башня»³⁴⁵. В 1922 г. на экранах кинотеатров появился антирелигиозный художественный кинофильм «Чудотворец». XI съезд партии (27 марта – 2 апр. 1922 г.) постановил «обратить издательства “Главполитпросвет”, “Красная новь” и журнал под тем же названием в специальное партийное издательское предприятие для публикации популярной марксистской и антирелигиозной литературы»³⁴⁶. С 1923 г. издается журнал «Атеист». 29 ноября 1923 г. в Москве был открыт театр «Атеист», но не просуществовал и полугода.

В 1923 г. были подведены первые итоги антирелигиозной деятельности. Агитпроп ЦК РКП(б), изучив постановку антирелигиозной работы в 29 губерниях, сделал вывод, что «антирелигиозная пропаганда, ранее входившая как более или менее случайный элемент в работу агитпропов на местах, с последних месяцев 1922 года становится в порядок дня, наряду с другими основными задачами»³⁴⁷.

В то же время на организации, характере и содержании антирелигиозной пропаганды отразились как все колебания во внутрипартийной борьбе за власть, так и колебания в определении характера отношения власти к крестьянству. Ставка в этой политике на бедноту автоматически означала усиление агрессивной антирелигиозной пропаганды. В свою очередь, стремление получить хлеб и заручиться поддержкой середняков вело к необходимости смягчать антирелигиозную риторику и даже идти на уступки «религиозным настроениям» (учитывать их). В 1923 г. важнейшей задачей для партии было избежать голода в стране.

О колебаниях в руководстве страны при осуществлении выбора средств антирелигиозной пропаганды говорят отчеты АРК Политбюро. Например, в отчете АРК от 1 января 1923 г. говорится о начале выхода газеты «Безбожник» и о выпуске к «комсомольскому рождеству» брошюры Ярославского. Но уже следующий отчет АРК, от 17 января 1923 г., открывается разделом не только о «достижениях», но и о явных «перегибах» кампании по проведению «комсомольского рождества». Комиссия осуждает «шумные демонстрации антирелигиозных чувств», «нетактичность», «перебарщивание» (например, украинский циркуляр об обязательном праздновании «комсомольского рождества»), напоминает о необходимости «особо умелого и тактичного подхода» в такой работе. Напомним, что в этих же отчетах АРК с гордостью сообщает в Политбюро о своих директивах репрессировать «тихоновское» духовенство, так что «тактичный подход» отнюдь не предполагал отмену репрессий. И все же старые партийные сентенции об «умелом» подходе к верующим и религии вспомнили не случайно. В отчете АРК от 16 февраля 1923 г. появляется критика журнала МК «Безбожник» (не путать с газетой АРК того же названия) – за излишне сатирический, издевательски-оскорбительный тон антирелигиозных материалов. АРК предлагает распространить в связи с приближающейся «комсомольской пасхой» особое циркулярное письмо ЦК РКП(б) с предостережением «не устраивать карнавала», а заняться серьезной пропагандой. В отчете АРК называются «политические мотивы», вынуждающие партию к проявлению такой сдержанности: подготовка съезда обновленцев и «глухое раздражение в крестьянских массах». Предлагаемое циркулярное письмо будет отправлено ЦК на места 22 февраля 1923 г.; в свою очередь, Оргбюро ЦК запретит антирелигиозные уличные карнавалы на Пасху³⁴⁸.

В отличие от жесткого тона партийных документов 1922 г. специальная резолюция XII съезда (17–25 апреля 1923 г.) «О постановке антирелигиозной агитации и пропаганды» призывала лишь к расширению антирелигиозной пропаганды и предостерегала против оскорбления религиозных чувств «примитивными методами», осмеяния предметов культа и обрядов, поскольку такие приемы только «усиливают религиозный фанатизм». Вместо этого съезд призывал «расширить публикации антирелигиозной литературы научно-популярного характера, а также больше сосредоточиться на аналитическом исследовании истоков и истории религии» (Приложение IV, 11 и 12). Но партийное руководство не ограничилось решениями об изменении характера антирелигиозной пропаганды. В течение 1923 г. был принят ряд документов, направленных против применения административных методов в проведении антирелигиозной пропаганды. При этом документы высветили особенность содержания термина «пропаганда», предполагавшего в том числе и закрытие церквей.

Так, после июньского Пленума ЦК 1923 г. Политбюро (4 июля 1923 г.) приняло постановление: «Считая, что в некоторых организациях антирелигиозная пропаганда приняла нежелательный характер (массовое закрытие церквей и т. п., агитация за празднование понедельника и т. д.) – поручить Политбюро срочно разослать организациям соответствующий циркуляр»³⁴⁹.

Циркулярное письмо ЦК РКП(б) № 30 от 16 августа 1923 г. «Об отношении к религиозным организациям» было подготовлено, одобрено ПБ, подписано Сталиным и разослано на места. В конце его констатирующей части содержалось недвусмысленное осуждение «местных перегибщиков», которые «грозят сорвать достижения партии в области разложения церкви и рискуют сыграть на руку контрреволюции»³⁵⁰.

Не менее важны для понимания «нового» подхода руководства страны к антирелигиозной пропаганде заключительные слова циркуляра № 30: «ЦК предостерегает, что все вышесказанное не должно ни в какой мере ослабить бдительность наших организаций в смысле тщательного наблюдения за тем, чтобы церковь и религиозные общества не обратили религию в орудие контрреволюции»³⁵¹.

Содержащиеся в документах ЦК двусмысленные выражения, противоречащие прежним указаниями ЦК, не могли не вызвать замешательства в рядах партийных и государственных чиновников. В течение всего этого периода, пока ПБ и Секретариат ЦК призывали к «умеренности» в антирелигиозной пропаганде, ответственному за нее Агитпропу ЦК неоднократно приходилось призывать к порядку крайне левых борцов с религией. На практике циркулярное письмо № 30 не остановило ни закрытия церквей, ни других «перегибов». О неисполнении его на местах, приводящем к «ежедневным обращениям во ВЦИК» верующих, Калинин писал Сталину уже в июле 1924 г.³⁵²

О том, что на самом деле на практике ничего не менялось и не должно было меняться, говорит создание властями Всесоюзной лиги активных атеистов (18 августа 1923 г.), цель которой формулировалась как «освобождение человека от духовного рабства путем пропаганды атеизма и разоблачения контрреволюционной и шантажной деятельности церковников какого бы то ни было культа как классовых врагов трудящихся масс»³⁵³.

Боролись ли с радикализмом центральных антирелигиозных изданий? Поскольку в 1922 г. началось издание нескольких антирелигиозных журналов, своей грубостью вступивших в противоречие с последовавшими в 1923 г. призывами к умеренности, по отношению к ним были сделаны оргвыводы. Так, появившийся в декабре 1922 г. радикально-атеистический журнал «Наука и религия» (редактор М. Галкин) вскоре был вытеснен в соответствии с новой линией более «умеренным» органом Главполитпросвета – еженедельником «Безбожник» под редакцией самого Ярославского³⁵⁴. Но, определенные в передовице первого номера, задачи еженедельника не отличались умеренностью: «...против религиозных обманов, против церковного шарлатанства поставить слово науки... чтобы трудящийся не за гробом ждал утешения, а чтобы здесь, на земле, боролся за жизнь, достойную человека, чтобы здесь, на земле, он установил свой трудовой рай». На его издание власти не пожалели средств. Тираж еженедельника за два года увеличился с 28 тыс. до 150 тыс. экз.

Было также признано нецелесообразным издание двух вульгарно атеистических сатирических журналов: «Вавилонская башня» (Петроград) и «Безбожник у станка» (орган Московского комитета партии). Первый из них прекратил свое существование³⁵⁵, но «Безбожник у станка» выходил еще несколько лет, пока его не объединили с более умеренным «Безбожником» Ярославского.

Среди пропагандистских акций начала 1920-х выделяются инициированные из центра кощунственные комсомольские «пасхи» и «рождества». Новые веяния в антицерковной политике и циркулярные письма ЦК на них не успели повлиять. Карнавальные шествия одетых в облачения православных священников, платья протестантских пасторов и еврейских раввинов комсомольцев нередко завершались сжиганием икон и церковных книг. Эти действа освещались в прессе как ростки нового коммунистического сознания. Сообщалось о сотнях и тысячах участвующих. В Ленинграде, например, по случаю Рождества 1924 г. было устроено 20 кощунственных шествий. Но уже в отчете Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) «Об антирелигиозной работе за период между XIII и XIV съездами» (то есть между маем 1924 и декабрем 1925 г.) говорилось, что «комсомольские пасхи» и «комсомольские рождества» не сыграли и не могли сыграть сколько-нибудь положительной роли, так как проводились обычно неумело и только отталкивали верующих людей.

Н. Бухарин, еще будучи одним из самых «левых» безбожников, говорил на Всесоюзном учительском съезде 17 января 1925 г.: «Например, нагадит комсомолец под окном у попа и думает, что он ведет антирелигиозную пропаганду. Это, т[оварищи], просто хулиганство. Мы должны комсомольцу разъяснить, что есть разница между антирелигиозной пропагандой и хулиганством»³⁵⁶.

Как пишет В. Алексеев, ЦК Компартии Украины и ЦК ЛКСМУ, памятуя об осужденных московским руководством перегибах в антирелигиозной работе, примерно до середины 1926 г. запрещали деятельность на территории республики (особенно в сельской местности) организаций, «прямо ставящих задачи борьбы с религией», чтобы не давать повода «в противоположность им организовывать религиозные группы», что «неизбежно подталкивало бы к расколу села по религиозному признаку». Украинский ЦК обязал местные партийные комитеты реорганизовать структуры союза «Безвирник» и заменить их системой естественно-научных и сельскохозяйственных кружков. Все это привело к тому, что количество антирелигиозных организаций резко сократилось: число комсомольских антирелигиозных кружков только за 1925 г. уменьшилось по стране в четыре раза, а на территории Белоруссии и Украины их практически не осталось. Аналогичную позицию заняло и руководство Грузии.

С начала 1925 г. стало заметно ослабление атеистической деятельности в школах. Наркомпрос издал методическое письмо «О безрелигиозном воспитании в школах 1 ступени», в котором говорилось, что «никакого особенного внедрения антирелигиозности в душу ребенка совершенно не нужно». Оно было понято школами как директива о полном отказе школы от антирелигиозной борьбы. Только в 1928 г. Крупская разъяснила, что на самом деле речь в письме шла о «внедрении в школу атеизма»³⁵⁷.

Но смягчение тона атеистической пропаганды не означало отказа от нее. Кроме того, продолжалась внутрипартийная полемика о методах антирелигиозной политики, служившая инструментом внутрипартийной борьбы. К числу особо важных событий этого периода следует отнести публикацию (написанных в ноябре 1913 г.) кощунственных писем Ленина Горькому³⁵⁸ и ленинской работы «Материализм и эмпириокритицизм».

«Идея бога, – писал Ленин Горькому, – всегда усыпляла и притупляла “социальные чувства”, подменяя живое мертвечиной, будучи всегда идеей рабства (худшего, безысходного рабства). Никогда идея бога не “связывала личность с обществом”, а всегда связывала угнетенные классы верой в божественность угнетателей».

Предпринимается попытка подвести под антирелигиозную политику научную основу. В предисловии к изданному в 1924 г. сборнику «Воинствующий материализм» один из ведущих марксистских философов А. Деборин писал: «Религия – с точки зрения Фейербаха и Маркса – является извращением, фантастическим отображением реального мира... Научное миропонимание и социальная организация общества вытеснят окончательно религию. ...Религия обречена на гибель. ...Защита религиозных предрассудков в какой угодно форме представляет собой реакционное явление, против которого необходимо всячески бороться»³⁵⁹.

До 1927 г. власти не предпринимают серьезных массовых антирелигиозных кампаний, но, как и прежде, продолжают активно инициировать и поддерживать церковные расколы (об этом см. далее). Не прекращались аресты епископов и священников. Временное «затишье» на антирелигиозном пропагандистском фронте не означало и не могло означать отказа от репрессивной антирелигиозной политики и от антирелигиозной пропаганды как таковой. В этот период отрабатываются новые организационные формы и методы для последующего идеологического наступления.

За период 1922–1925 гг. создана пропагандистская инфраструктура: сеть организаций и изданий, которые обязаны были вести широкомасштабную антирелигиозную пропаганду. С этой целью, в частности, в период с 1923 по 1925 г. по инициативе Ярославского создавался Союз безбожников (СБ)³⁶⁰.

Постепенный отход от временной «терпимости» в проведении антирелигиозной политики начинается с 1926 г. Как и в 1923 г., колебания в антирелигиозной политике были связаны с внутрипартийной борьбой. На этот раз Сталину проиграли Каменев и Зиновьев (на XIV съезде в декабре 1925 г.). Изменение в расстановке сил на вершинах власти привело к ужесточению в антицерковной политике, которое проявилось в новых арестах епископов.

Для начала партийным организациям напомнили об обязанности вести антирелигиозную работу. В адресованном «Всем ячейкам ВКП(б)³⁶¹ московской организации» от 28 января 1926 г. документе секретариата Московского комитета партии говорилось: «Все парторганизации должны твердо усвоить себе, что антирелигиозная работа является весьма существенной частью нашей партийной работы в массах, что на них лежит ответственность за ее состояние и направление и что пропаганда безбожия является партобязанностью члена ВКП(б)».

Уже 27–29 апреля 1926 г. в Москве состоялось первое, организованное ЦК ВКП(б), совещание по антирелигиозной пропаганде с участием ответственных работников ЦК, членов Антирелигиозной комиссии ЦК, представителей Главполитпросвета, ЦК ВЛКСМ, Центрального совета Союза безбожников, центральных издательств, видных пропагандистов Москвы и партийных работников из разных районов страны. На нем были определены «содержание, формы и методы пропаганды атеизма в условиях социалистического строительства». Решения совещания были утверждены Секретариатом ЦК ВКП(б).

Среди прочего на совещании были определены направления, по которым должна осуществляться критика религии. Ключевым словом в этом документе было «разоблачение»:

разоблачение классовой сущности религиозной идеологии;

разоблачение антинаучного характера религии путем материалистического объяснения законов природы и общества;

критика религиозной морали;

разоблачение попыток церковников и сектантов приспособиться к условиям строительства социализма.

Одновременно, как и в предшествующие годы, совещание обращало внимание на недопустимость применения административных мер в борьбе с религией. Особенно осторожно рекомендовалось относиться к диспутам с церковниками, мотивируя это тем, что они «давали возможность идейным противникам использовать трибуну для антисоветской агитации и пропаганды». После неудачного диспута наркома А. Луначарского с обновленческим «митрополитом» Александром Введенским такие диспуты были окончательно запрещены³⁶².

Для проведения антирелигиозной пропаганды совещание рекомендовало использовать разнообразные формы клубной, массовой работы, работы библиотек, красных уголков, изб-читален и т. д. Обращалось внимание на необходимость открытия антирелигиозных музеев, широкого использования в лекциях диапозитивов, учебных пособий, на подготовку антирелигиозного репертуара для театров.

В духе рекомендаций совещания были разработаны конкретные методики по организации антирелигиозных кружков, проведению собраний и лекций. Для широкого распространения антирелигиозного журнала «Безбожник у станка»³⁶³ было решено учредить в Москве кружки для его совместного чтения.

В 1926 г. создается журнал «Антирелигиозник», который стал теоретическим и методическим органом Союза безбожников. Журнал издавался до 1938 г., бессменным его редактором был Е. Ярославский. На страницах «Антирелигиозника» помещались статьи по вопросам истории религии и атеизма, вопросам марксистско-ленинской философии и естествознания, печатались стенограммы научных совещаний при Центральном совете Союза воинствующих безбожников, велась подготовка к научным конференциям по антирелигиозной пропаганде, подробно освещались их итоги. По подсчетам историка В.В. Маленкова (Южно-Сахалинск), в 1926–1936 гг. на его страницах было напечатано 896 статей антирелигиозного характера, 254 письма с мест, 105 методических материалов, 245 рецензий, 44 критико-библиографических обзора, 97 официальных материалов, 1221 обзоров и заметок в разделе «Хроника».

К осени 1927 г. Сталин и Политбюро окончательно определились с вопросом о будущем Церкви и религии в стране. В беседе с американской рабочей делегацией 9 сентября 1927 г. Сталин заявил³⁶⁴: «Партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков потому, что это есть одно из важных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам. ...Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано»³⁶⁵.

Сказав это, Сталин недвусмысленно давал понять, что ближайшая задача всех антирелигиозных мероприятий – уничтожение Православной Церкви как таковой.

Этот жесткий тезис был адресован стране, в то время как иностранным читателям Сталин предложил более миролюбивую версию советской антицерковной политики.

Так, в советской версии беседы отсутствует следующий фрагмент интервью: «Те, кто распространяет по всему миру слухи о том, что Советское правительство намерено покончить с любой верой и любой религией в России – фанатики.

На самом деле, Советская Россия вовсе не намерена бороться с верой ее граждан в какого бы то ни было бога. Большевики не ставят перед собой задачу уничтожить религиозные культы. Если до сих пор политика Советов была направлена против Православной Церкви, то причиной этому была поддержка, оказываемая последней царизму. Никто не может обойтись в жизни без идеалов. И то, что мы, свободомыслящие люди, называем идеалами, верующие Православной церкви и других церквей называют верой и религией. 95 % населения России предпочитает называть свои идеалы именно так. Было бы политическим абсурдом и преступлением против самого принципа Советов противопоставлять себя таким огромным массам населения только лишь по причине этого незначительного расхождения в терминах»³⁶⁶.

И, хотя в докладе на XV съезде партии (2–19 декабря 1927 г.) Сталин лишь отметил, что «у нас имеется еще такой минус, как ослабление антирелигиозной борьбы»³⁶⁷, решения съезда косвенно указывали на подготовку к новой и бескомпромиссной антирелигиозной и антицерковной борьбе. И дело не только в том, что были поставлены в качестве основной задачи партии «преобразование мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы» и «еще более решительного хозяйственного вытеснения» кулака в деревне и частного капитала в городе³⁶⁸. На съезде был выдвинут лозунг «культурной революции», понимаемый как «активный лозунг для первоочередных задач партии и советской власти». Большевистская концепция культурной революции в качестве двуединой задачи ставила подготовку квалифицированной рабочей силы и воспитание обладающего научным мировоззрением (безрелигиозного) «нового человека». А термин «революция» указывал на то, что в деле реализации ее программы будут применены (как в одном, так и в другом случае) самые радикальные средства. О том, как на местах была понята партийная директива, говорит цитата из предисловия к Антирелигиозной хрестоматии: «Задача партии – не обезвредить, а преодолеть религию, и поэтому из старого лозунга социал-демократии: “религия – частное дело” – нельзя делать оппортунистических лозунгов, которые были сделаны партиями, входящими в состав II Интернационала. Религия – частное дело, но по отношению к государству и школе, но ни в коем случае не является частным делом по отношению к революционной партии пролетариата, напрягающей все силы к достижению определенной цели, организации коммунистического атеистического общества»³⁶⁹.

Спустя год после съезда, в докладе «О работе апрельского Объединенного Пленума ЦК и ЦКК» на собрании актива Московской организации ВКП(б) 13 апреля 1928 г. Сталин призвал считать антирелигиозную борьбу тем фронтом, на котором, скорее всего, «можно будет добиться максимальных результатов»³⁷⁰. Одновременно Сталин указал на необходимость «связать широкую массовую антирелигиозную кампанию с борьбой за кровные интересы народных масс»³⁷¹. В этом же выступлении, продолжив тему наступления на кулака, он соединил ее уже с необходимостью проведения «самой боевой антирелигиозной работы в массах».

Осенью этого года (19 октября 1928 г.), выступая на пленуме МК и МКК ВКП(б) Сталин выдвинет свой печально знаменитый тезис о том, что «по мере нашего продвижения вперед, к социализму, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться». Этот тезис будет заложен в основу всех директивных документов партии.

К наступлению на Церковь готовились: вырабатывались и опробовались новые направления и формы антирелигиозной пропаганды. Новыми ее центрами становятся активно создаваемые по всей стране антирелигиозные музеи³⁷². В Москве открывается специальный антирелигиозный университет (1928), слушатели которого направлялись в регионы. В 1930 г. в столице начинает свою работу радиоуниверситет, преобразованный в заочный университет по антирелигиозной пропаганде. Открывались планетарии. Существенно увеличивались тиражи популярных брошюр, календарей, памяток антирелигиозного характера. В декабре 1930 г. в Москве было проведено Всесоюзное совещание антирелигиозных научно-исследовательских учреждений³⁷³. Казалось, что власти озаботились уровнем атеистической пропаганды. Но на этом пути никаких заметных успехов достигнуто не было.

Новым направлением в антирелигиозной борьбе в конце 1920-х гг. стала активная пропаганда «безбожного быта». Появляются советские «октябрины» (вместо крещения), гражданские похороны. Они рассматривались властями как некий переходный этап на пути к безбожию. Временная замена религиозных обрядов новыми советскими рассматривалась как нисхождение к человеческой слабости, неспособности населения отказаться от обрядов.

Так, журналист с псевдонимом Зоркий с гордостью писал, что в их Рязанской губернии есть нардом, клуб, читальня, сыграна первая коммунистическая гражданская свадьба. Он сообщает, что многие не крестят детей, а дают им имена Рэм, Клара; хоронят по-граждански, с музыкой, знаменами, речами на неосвященной земле. В «Правде» и в «Известиях» появляется множество сообщений о гражданских похоронах того или иного известного коммуниста: например, замнаркома М.К. Ксенофонтова, главы ГПУ Ф.Э. Дзержинского и др.

В этой пропаганде православие приравнивается к всевозможным суевериям, обрядоверию с бабками, ворожеями и колдунами.

Новое радикальное наступление на религию и Церковь последовало во второй половине 1929 г. и было связано с начавшейся массовой коллективизацией. Это стремление увязать борьбу с религией с выполнением социально-политических задач было ее характерной чертой всю историю существования советской власти³⁷⁴.

Коллективизация означала для большевиков «антиклерикализацию деревни», а усиление антирелигиозной борьбы рассматривалось как ее составная часть. Наступлению предшествовали смотр антирелигиозных сил и подготовка необходимых нормативных документов (инструкций), как государственных, так и партийных.

В начале 1929 г. (то есть до начала массовой кампании) на места из ЦК был разослан совершенно секретный циркуляр «О мерах по усилению антирелигиозной работы». На Всесоюзном совещании по антирелигиозной пропаганде в ЦК ВКП(б), состоявшемся 8 июня 1929 г., было решено создать массовый Союз воинствующих безбожников для организации «антирелигиозного фронта»³⁷⁵.

В июне 1929 г. состоялся 2-й съезд Союза безбожников.

Казалось, что власть и ее организации берут реванш за «потерянные» для их деятельности 1923–1927 гг. Все те методы и приемы антирелигиозной пропаганды, которые еще недавно осуждались в партийных документах, вновь применялись с удвоенной энергией, о чем с восторгом сообщала советская печать.

Но были и новые методы. Например, дети и молодежь получали награды за то, что доносили на своих родителей и на своих сверстников, участвовавших в религиозных обрядах. Такие методы рекомендовал «Безбожник» (№ 2 за 1929 г.), одновременно призывавший расправляться с родителями, наказывающими своих детей за атеистическую деятельность. При участии атеистических организаций и комсомола публично сжигались на кострах иконы из частных домов. На этих карнавалах дети смотрели, как пожилые люди бросают в огонь иконы и кресты. Об этом 27 декабря 1929 г. писала газета «Вечерняя Москва».

Новое наступление на Церковь в конце 1920-х вернуло к жизни антирождественскую и антипасхальную кампании. Вновь стали составляться планы и программы массовых антирелигиозных мероприятий, которые печатались в газетах. Антирождественская кампания 1930 г. началась 3 января с объявления в «Правде» о массовом карнавале «Похороны религии». Краткий сценарий напоминает французские революционные карнавалы времен Робеспьера. Антирождественская кампания предполагала:

антирелигиозные карнавалы и демонстрации;

полную явку на работу в эти дни;

закрытие церквей и монастырей;

снятие колоколов и передачу их на нужды индустриализации, сжигание икон;

пропаганду в лекториях;

массовое вступление рабочих в Союз воинствующих безбожников.

О результативности антирождественской кампании можно судить по косвенным данным. Как сообщала «Правда» (5 января 1930 г.), «при проведении вместо религиозного праздника “лесных субботников” 50 % агитируемых кулаками лесорубов хотели покинуть лес. Но не тут-то было...».

В 1932 г. в газете «Безбожник» торжественно было заявлено, что вторая пятилетка будет периодом, уничтожающим причины, порождающие, или питающие веру в Бога. Поэтому период с 1932 по 1936 г. иногда называют «безбожной пятилеткой»³⁷⁶. В антирелигиозных статьях упор делался на противопоставление старого и нового, все старое приравнивается к мрачному, невежественному средневековью, а все новое изображалось как несущее трудящемуся народу просвещение и благополучие. О религии писалось в таких выражениях: «Религия освящает и поддерживает все пережитки капитализма в сознании и быту отсталых трудящихся: мелкособственнические привычки, дикие варварские порядки в семье, остатки национальной розни и т. д. ...Религиозные предрассудки задерживают культурный рост трудящихся, мешают овладеть наукой и техникой».

Отныне в сознании нескольких поколений советских людей вера в Бога будет отождествляться с интеллектуальной отсталостью и невежеством.

Во второй половине 1920-х гг. ОГПУ еще несколько раз пыталось уничтожить Церковь при помощи внутренних расколов. Используемые ОГПУ методы были традиционными для политического сыска: поддержка непомерных амбиций у одних епископов, напоминание о подлинных и мнимых обидах, нанесенных собратьями, другим епископам; распространение фальшивых и порочащих наиболее авторитетных иерархов слухов; наконец, создание материальной и организационной базы для расколов в Церкви. В руках Тучкова, а именно он был организатором всех попыток расколоть Церковь, был такой мощный инструмент, как аресты и освобождения епископов и частичный контроль над их контактами и перепиской. Епископы могли противопоставить ему только свою веру в Бога, верность Церкви и несгибаемую волю к сохранению церковного единства.

После смерти Св. Патриарха Тихона Церковью управлял (с апреля 1925 г.) в качестве Местоблюстителя Патриаршего Престола³⁷⁷ свм. митрополит Петр (Полянский). Именно он стал первым объектом деятельности ОГПУ по компрометации и устранению его из церковной жизни. Тучков попытался спровоцировать конфликт между двумя выдающимися иерархами Патриаршей Церкви: митрополитом Агафангелом (Преображенским) и митрополитом Петром. Неудача не остановила Тучкова.

Рассекреченные и опубликованные в 90-е гг. документы позволяют восстановить механизм организованных Тучковым провокаций против свм. митрополитов Петра, Агафангела и Кирилла.

Инициатива исходила от Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б), которая на своем заседании от 11 ноября 1925 г. поручила «т. Тучкову ускорить проведение наметившегося раскола среди тихоновцев... В целях поддержки группы [архиеп. Григория Яцковского], стоящей в оппозиции к Петру... поместить в “Известиях” ряд статей, компрометирующих Петра, воспользовавшись для этого материалами недавно закончившегося обновленческого Собора. Просмотр статей поручить тт. Стеклову И.И., Красикову П.А. и Тучкову. Им же поручить просмотреть готовящиеся оппозиционной группой [архиеп. Григория] декларации против Петра. Одновременно с опубликованием статей поручить ОГПУ начать против Петра следствие»³⁷⁸.

Во исполнение принятого АРК постановления после ареста свм. митрополита Петра (Полянского) ОГПУ помогло архиепископу Екатеринбургскому Григорию (Яцковскому), епископу Можайскому Борису (Рукину) и еще семи архиереям организовать (и получить легализацию в качестве церковного органа) Временный Высший Церковный совет (ВВЦС). Но возникшая группировка не сумела вызвать серьезного раскола Церкви. Возглавлявшие ее иерархи не обладали необходимым для раскола Церкви авторитетом, и усилия АРК и Тучкова оказались бесполезными.

Тогда Тучков обратил внимание АРК на митрополита Сергия (Страгородского), чей возросший в результате борьбы с раскольниками после смерти Патриарха Тихона и ареста свм. митрополита Петра авторитет сделал его безусловным лидером в Патриаршей Церкви. Именно ему в связи с арестом (в декабре 1925 г.) свм. митрополита Петра и с согласия последнего перешло (с 14 декабря 1925 г.³⁷⁹) управление делами Церкви.

По инициативе Тучкова митрополиту Сергию было решено противопоставить митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского). 24 апреля 1926 г. на очередном заседании АРК при ЦК ВКП(б) было принято следующее постановление: «Проводимую ОГПУ линию по разложению тихоновской части церковников признать правильной и целесообразной. Вести линию на раскол между митрополитом Сергием (назначенным Петром временным местоблюстителем) и митрополитом Агафангелом, претендующим на патриаршее местоблюстительство, укрепляя одновременно третью тихоновскую иерархию – Временный Высший Церковный Совет во главе с архиепископом Григорием как самостоятельную единицу. Выступление Агафангела с воззванием к верующим о принятии на себя обязанностей Местоблюстителя признать своевременным и целесообразным»³⁸⁰.

Как известно, митрополит Агафангел с таким воззванием выступил³⁸¹. Показательна реакция епископов на это воззвание. В своей книге протопресвитер Михаил Польский приводит письмо группы епископов митрополиту Агафангелу, в котором они высказывают справедливые подозрения в «организованности» воззвания «недругами Православной Церкви»³⁸². Это письмо – важное свидетельство понимания (частью епископата) той опасной для Церкви игры, в которую власть втягивала наиболее авторитетных епископов. В дальнейшем митрополит от участия в соперничестве за местоблюстительство отказался.

Являясь формально всего лишь «заместителем заместителя», Сергий попытался решить две неотложные задачи: достичь легализации Церкви и избранием Патриарха сохранить ее от дальнейшего распада. С этой целью он попытался созвать Архиерейский Собор. В условиях ареста и ссылки большинства епископов это оказалось невозможным. Попытка избрания Патриарха путем письменного опроса не удалась³⁸³. Она была расценена властями как «политический заговор» и послужила предлогом для массовых арестов епископов. Всего в связи с попыткой избрания Патриарха в 1926 г. было арестовано 124 человека, в том числе немало епископов. В декабре 1926 г. был арестован и митрополит Сергий.

Мотивы, по которым митрополит Сергий пошел на сотрудничество с представителями советской власти, он неоднократно объяснял в связи с так называемой «Декларацией от 29 июля 1927 г.». Сегодня из рассекреченных документов известно, что каждое свое публичное выступление (декларация, интервью) митрополит Сергий сопровождал направляемым в адрес представителей власти (Тучкова и Смидовича) перечнем проблем, разрешение которых было необходимо для нормального функционирования Церкви. Эти «обращения во власть» частично опубликованы. Они свидетельствуют о том, что митрополит Сергий выступал в них не как послушный исполнитель поручений ОГПУ, а как церковный руководитель, который пытается заключить с властью приемлемый для обеих сторон компромисс.

Сегодня мы знаем о той дорогой цене, которую заплатил митрополит за попытки договориться с властью. Те, с кем митрополит имел дело и кто выступал перед ним от имени государства, не имели полномочий принимать принципиальные решения. И Тучков, и Смидович были простыми исполнителями политических решений, принимавшихся на высшем уровне. Основным партнером митрополита Сергия от имени советской власти выступал не один из руководителей страны (как должно быть), а специалист по разрушению и разложению Церкви Е. Тучков. И сами предварительные договоренности с митрополитом Сергием, вероятно, были достигнуты в тюрьме, где Тучков одновременно выступал перед арестованным митрополитом и в качестве следователя, и в качестве «искусителя».

В это же время, Тучков обращается с предложением возглавить Российскую Церковь находившемуся в заключении (январь – апрель) в вятской тюрьме митрополиту Кириллу (Смирнову). Как пишет Александр Владимирович Журавский, Тучков поставил условие: согласовывать с ОГПУ церковную политику. Митрополит Кирилл отказался, сказав: «Евгений Александрович, вы не пушка, а я не бомба, которой вы хотите взорвать изнутри Русскую Церковь»³⁸⁴.

Мы не знаем ни того, что обещал митрополиту Сергию, ни чем шантажировал его Тучков. «Как и следовало ожидать, – пишет о. Александр Мазырин, – его обманули, заставив с собой сотрудничать и содействовать расколу церковной народной массы»³⁸⁵. Полагаю, что глагол «обманули» не соответствует ни ситуации, ни личности митрополита Сергия. Как нам сегодня известно из рассекреченных протоколов допросов, Тучков не обманывал митрополита, а пытался использовать для организации очередного раскола. И реакция современников на быстрое освобождения митрополита Сергия из заключения («договорились») – ясное свидетельство того, что общественное церковное сознание не обманулось: речь шла не об обмане, а об искушении: властью? возможностью компромисса ради сохранения церковной структуры? – мы не знаем.

После выхода митрополита Сергия из тюрьмы (2 апреля 1927 г.) НКВД (по согласованию с ОГПУ) приняло (18 мая 1927 г.) от него «заявление о регистрации его в качестве исполняющего обязанности Местоблюстителя Московского Патриаршего Престола и при нем Временного Патриаршего Синода для заведования делами Русской Православной Церкви». Через два дня (!) митрополит Сергий получил из НКВД справку «о принятии к сведению списка членов т. н. Св. Синода при т. н. и. о. “местоблюстителя патриаршего престола за № 22–4503–62 от 20 мая 1927 г.”»³⁸⁶.

О правовом положении вновь созданных церковных органов (как возглавляемого митрополитом Сергием Синода, так и возглавляемых архиереями епархиальных управлений) свидетельствует подписанный заместителем наркома Егоровым циркуляр НКВД РСФСР (от 17 ноября 1927 г.). Циркуляр был направлен во все краевые, областные и губернские административные отделы исполкомов и посвящен вопросу о регистрации на местах «епархиальных управлений так называемого Сергиевского Синода». В нем говорится: «НКВД РСФСР, по согласованию вопроса с ОГПУ, считает необходимым сообщить, что в настоящих условиях следует воздержаться от выдачи каких-либо справок о регистрации т. н. епархиальных управлений, или о принятии к сведению списков членов этих организаций. Однако, в тех случаях, когда по обстоятельствам времени и места кое-где могут возникнуть епархиальные управления, административные отделы, не регистрируя таковых, вместе с тем, не должны и препятствовать их функционированию» (курсив мой. – Б.Ф.)³⁸⁷.

Употребление в циркуляре термина «регистрация» вызвало в свою очередь следующее разъяснение (6 января 1928 г.) за подписью начальника отдела административного надзора НКВД Клокотина: «Термин “регистрация” употреблен в силу того, что как т. н. Патриарший Синод, так и т. н. епархиальные управления в своих заявлениях, представляя по установленной форме списки членов этих организаций, возбуждают вопрос “о регистрации” их как официальных учреждений, о чем, конечно, не может быть и речи. Каким-либо образом разъяснять им их заблуждения из чисто политических соображений совершенно нецелесообразно» (курсив мой. – Б.Ф.)³⁸⁸.

«Не регистрируя», и «не препятствуя», и «из политических соображений совершенно нецелесообразно». В таком «подвешенном» правовом положении церковная администрация во главе с митрополитом Сергием находилась до своего самороспуска в 1935 г.

Как в случае с обновленчеством (1921–1922), с григорьевско-борисовской группой (1926), так и в случае с организованным митрополитом Сергием Св. Синодом руководителей советской власти интересовало не создание лояльной им церкви, а ее (Церкви) раздробление, дискредитация и уничтожение руками самих иерархов.

29 июля 1927 г. Сергий и члены организованного им Синода выступили с «Посланием к пастырям и пастве», более известным как Декларация митрополита Сергия 1927 г. Речь там идет об отношении Православной Российской Церкви к существующей гражданской власти. Послание было своеобразной декларацией лояльности режиму. Как и любой инспирированный и отредактированный властью документ, Декларация была напечатана в государственной типографии (в форме листовки тиражом 5 тыс. экз.) и разослана по церквам страны. 19 августа 1927 г. она была опубликована в официальном органе ВЦИК газете «Известия». В тексте «Послания» содержалась вызвавшая резкие возражения в церковном обществе фраза: «Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи».

Чтобы исключить всякие сомнения относительно того, о каких «радостях и неудачах» идет речь, авторы Декларации писали: «Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие, или просто убийство из-за угла, подобное Варшавскому³⁸⁹, сознается нами как удар, направленный в нас»³⁹⁰.

Декларация удостоилась высокой оценки со стороны информационного отдела ОГПУ. В адресованном высшему руководству страны «Обзоре политического состояния СССР за август 1927 г.» с удовлетворением констатировалось: «Разосланное в августе митрополитом Сергием “послание Синода ко всем верующим” (опубликованное в “Известиях” ВЦИК от 19 августа с. г.), которым Сергий торжественно провозглашает полную лояльность церкви к советской власти, внесло смятение в среду верующих и духовенства. Произошло разделение на две почти равные части»³⁹¹.

Руководство ОГПУ не только осталось довольно текстом Декларации («Послания»). Отныне несогласные с изложенными в ней принципами епископы, духовенство и верующие начали подвергаться преследованиям. Декларация стала выступать в качестве критерия проверки на лояльность власти³⁹².

Следует отметить, что публикацию в «Известиях» текста Декларации сопровождала статья, в которой церковники обвинялись в неискренности и приспособленчестве.

Не следует думать, будто появление Декларации было вызвано исключительно требованиями ОГПУ. После смерти Св. Патриарха Тихона необходимость документа, определяющего позицию Церкви в отношении Советского государства, была очевидна для священноначалия. Появилось несколько вариантов подобного документа, как написанных митрополитом Сергием, так и коллективные, например, Соловецкое послание (май 1927 г.). За исключением нескольких (видимо, вставленных по инициативе Тучкова фрагментов) и отсутствием характеристики принципиальных разногласий между Церковью и властью, эти тексты близки по духу.

Еще большее, чем отдельные фрагменты Декларации, возмущение среди епископата и духовенства вызвала практика увольнения митрополитом Сергием со своих кафедр арестованных епископов, что воспринималось как признание Синодом справедливости действия властей. Это провоцировало дальнейшие расколы в церковной среде. От молитвенного общения с митрополитом Сергием отказались 37 епископов, в том числе такие авторитетные, как митрополиты свм. Агафангел (Преображенский) и Кирилл (Смирнов), епископ Афанасий (Сахаров).

Сегодня из публикаций рассекреченных документов архива ФСБ нам известен механизм принятия некоторых из кадровых решений митрополита Сергия и его Синода. Например, 15 декабря 1927 г. Тучков писал в секретном донесении из Ленинграда: «Сообщите, что мы повлияем на Сергия, чтобы он запретил в служении некоторых оппозиционных епископов, а Ерушевич³⁹³ после этого пусть запретит некоторых попов».

В полном соответствии с этим обещанием Тучкова своим ленинградским коллегам митрополит Сергий и его Синод принимают 30 декабря 1927 г. следующее определение: «1) ...Преосвященных Гдовского Димитрия и Копорского Сергия на основании 13–15 прав[ил] Двукратного Собора запретить в священнослужении. 2) Предоставить Преосвященному Петергофскому на прот[оиереев] Василия Верюжского, Никифора Стрельникова и др. клириков, порвавших молитвенно-каноническое общение с митрополитом Сергием и Временным при нем Патриаршим Священным Синодом наложить запрещение в священнослужении впредь до их раскаяния»³⁹⁴.

Соборная точка зрения Церкви на отношение к новой власти³⁹⁵ была высказана в обращении (май 1927 г.) православных епископов – заключенных Соловецких островов – к правительству СССР (известна как «Соловецкое послание», или «Соловецкая декларация»; основное авторство принадлежало свм. еп. Илариону (Троицкому):

«...Подписавшие настоящее заявление отдают себе полный отчет в том, насколько затруднительно установление благожелательных отношений между Церковью и государством в условиях текущей действительности, и не считают возможным об этом умолчать. Было бы неправдой, не отвечающей достоинству Церкви, и притом бесцельной и ни для кого не убедительной, если бы они стали утверждать, что между Православной Церковью и государственной властью советских республик нет никаких расхождений... Церковь не касается... политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительств всех стран, в границах которых имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства от восточной деспотии старой Турции до республики Североамериканских штатов. Это расхождение лежит в непримиримости религиозного учения Церкви с материализмом, официальной философией коммунистической партии и руководимого ею Правительства советских республик.

Церковь признает бытие духовного начала, коммунизм его отрицает... Никакими компромиссами и уступками, никакими частичными изменениями в своем вероучении или перетолковываниями его в духе коммунизма Церковь не могла бы достигнуть такого сближения... Православная Церковь никогда не станет на этот недостойный путь и никогда не откажется ни в целом, ни в частях от своего, овеянного святыней прошлых веков, вероучения в угоду одному из вечно сменяющихся общественных настроений...

Православная Церковь не может по примеру обновленцев засвидетельствовать, что религия в пределах СССР не подвергается никаким стеснениям и что нет другой страны, в которой она пользовалась бы столь полной свободой. Она не скажет вслух всему миру этой позорной лжи, которая может быть внушена только или лицемерием, или сервилизмом, или полным равнодушием к судьбам религии, заслуживающим безграничного осуждения в ее служителях...»³⁹⁶

В результате установления контроля ОГПУ над Патриаршим Синодом в Церкви возникла опасная для ее единства атмосфера взаимной подозрительности во взаимоотношениях епископов, священников и верующих. К началу новых массовых гонений на Церковь духовенство и верующие пришли как никогда разобщенные.

Как пишет протоиерей Владислав Цыпин, в Уфимской епархии в 1932 г. численное соотношение между общинами разной юрисдикции было следующим: «345 приходов в ведении Заместителя Местоблюстителя, 55 – обновленческих, 30 – андреевских, 4 – григорианских и 2 – иосифлянских. За вычетом локальной андреевской группировки, соотношение это было типично и для других епархий Русской Церкви»³⁹⁷.

Взаимоотношения митрополита Сергия и советской власти заслуживают внимания и обсуждения по многим причинам. Декларация и дальнейшая политика митрополита и его Синода вызвали к жизни не утихающую до сих пор дискуссию о формах и границах сотрудничества епископов (и шире, – духовенства) с советской властью. Сама по себе эта не новая для Церкви проблема – отношения с враждебной ей властью – была разрешена уже в апостольские времена: «Итак, будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро, – ибо такова есть воля Божия. ...Бога бойтесь, царя чтите» (1Пет.2:13–17). А границы сотрудничества были определены так называемым «исключением ап. Петра»: «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян.5:29).

В отношениях с Советским государством проблема заключалась не в том, что оно было языческим (с языческой верой во всесилие государства и в науку) и враждебным Церкви. Языческой и враждебной Церкви была и Римская империя первых веков христианства. Но тогда власть даже во времена страшных гонений на христиан соблюдала установленные императорами законы и нормы. В частности, власть никогда не требовала от епископов древней Церкви личного участия в деле уничтожения Церкви, ее духовенства и верующих.

Св. Патриарх Тихон вошел в историю Русской Православной Церкви и нашей страны как символ морального противостояния безбожной власти. И он, и свм. митрополиты Агафангел (Преображенский), Кирилл (Смирнов) и Петр (Полянский) не пошли на сотрудничество с тайной полицией, ибо оно предполагало их соучастие в деле разрушения Церкви. Но это был путь мученичества и исповедничества.

Митрополит Сергий выбрал опасный для совести иерарха путь политика, то есть путь лавирования и компромисса. Но, одновременно, он, по свидетельству о. Глеба Каледы, рукополагал тайных священников³⁹⁸. Существуют и другие свидетельства активной защиты митрополитом интересов Церкви.

Например, в ответ на постановление ВЦИК СССР «О религиозных объединениях» (от 8 апреля 1929 г.) и начавшееся массовое закрытие храмов митрополит Сергий вместе с членами Синода принял 1 (14) ноября 1929 г. постановление «О Св. Антиминсах при закрытии храмов», которое указало на возможность сохранения литургической жизни в пагубных для Церкви условиях: «Ввиду частого закрытия храмов, как сельских приходов, так и в городах, Патриарший Священный Синод постановил: 1. Признать за правило, чтобы Св. Антиминсы упраздненных Церквей обязательно представлялись священниками местному Преосвященному. 2. Для совершения Литургии не в храме, а во временном молитвенном доме или другом подобном месте должен быть выдан священнику так называемый походный Антиминс, который, по миновании надобности, возвращается Преосвященному. 3. Употребление Св. Антиминсов не на том престоле, на который Антиминс выдан, допускается лишь в случае крайней нужды, с особого разрешения местного Преосвященного, причем на этом Антиминсе обязательно должна быть сделана соответствующая надпись Епископа с указанием определенного престола, на который перелагается Антиминс, или указывается, что Антиминс назначается для совершения Литургии “идеже прилучися”»³⁹⁹.

Чем руководствовался митрополит Сергий? На что он надеялся? Я могу предположить, что митрополит исходил из того очевидного для любого историка Церкви факта, что в истории нашей цивилизации не было (и не могло быть) долговременной антирелигиозной власти. «Утопия у власти» рано или поздно должна была закончиться. А наследующая утопистам мыслящая рационально власть должна будет установить с Церковью нормальные взаимоотношения. Рано или поздно. Отсюда сверхзадача: продержаться, сохранить структуру и людей Церкви.

Когда внешние обстоятельства вынудят Сталина смягчить антицерковную и антирелигиозную политику, митрополит Сергий окажется единственным приемлемым (из четырех остававшихся на свободе иерархов) для власти кандидатом на Патриарший Престол. Именно он будет восстанавливать структуру Русской Православной Церкви, казалось бы разрушенной до основания.

Но был и другой путь. Вот важное свидетельство анонимного автора⁴⁰⁰ (из письма от 4 ноября 1927 г.): «Трудность настоящего времени для православного человека состоит, между прочим (если не главным образом), в том, – записано мною в тетрадь под 1 (14) января 1925 г. – что теперешняя жизнь Церкви требует от него высокодуховного отношения к себе. Нельзя полагаться на официальных пастырей (епископов и иереев), нельзя формально применять каноны к решению выдвигаемых церковной жизнью вопросов, вообще нельзя ограничиваться правовым отношением к делу, а необходимо иметь духовное чувство, которое указывало бы путь Христов среди множества троп, протоптанных дивными зверями в овечьей одежде... Иначе легко осквернить святыню души своей и начать сжигание совести (1Тим.4:2) чрез примирение, по правилам, с ложью и нечистью, вносимыми в ограду Церкви самими епископами. На “законном” основании можно и антихриста принять...»⁴⁰¹

Период относительного затишья на антирелигиозном фронте сменился в 1928 – первой половине 1929 г. подготовкой к новому наступлению на Церковь. От прошлых атак и антицерковных кампаний его отличает длительная подготовка и масштаб запланированного. Были созданы и приведены в действие средства массовой информации и центры по подготовке пропагандистских кадров, массовые антирелигиозные организации. Были разработаны всеохватывающее антицерковное законодательство и система мер, благодаря которым не только духовенство, но и члены их семей, а также приходской актив лишались политических прав и социальной защиты. В результате предусмотренных мер большинство храмов должно было быть закрыто, а духовенство арестовано и выслано. В то же время это новое наступление на Церковь и верующих было не самоцелью, а лишь составной частью более масштабного плана по социалистическому преобразованию деревни – коллективизации.

Это наступление на Церковь совпало с обострением борьбы в высшем руководстве страны. Как и в период борьбы за власть в 1923–1925 гг., разногласия между противоборствующими группировками в ЦК проявились не только по социально-экономическим вопросам, но и в отношении выбора форм и методов борьбы с религией и Церковью.

С этого времени обвинение в мягкотелости по отношению к Церкви станет обязательным элементом в наборе обвинений в адрес антисталинской внутрипартийной («правой») оппозиции. Ее лидеры (А.И. Рыков, Н.И. Бухарин) и их сторонники (например, Н.К. Крупская), соглашаясь с необходимостью активизировать борьбу с религией и Церковью, выступали против административных методов. И, если Сталин связывал необходимость наступления на Церковь (и применение против нее радикальных методов) с обострением классовой борьбы, то его оппоненты говорили о необходимости повышения уровня образования населения и связывали ослабление влияния Церкви с успехами культурной революции.

Как уже говорилось, сигналом к подготовке нового открытого наступления на Церковь послужило выступление Сталина на собрании актива Московской организации ВКП(б) 13 апреля 1928 г. В декабре 1928 г. ПБ поручает Л.М. Кагановичу и Е.М. Ярославскому разработку директивного документа, на основе которого в дальнейшем будут разрабатываться конкретные инструкции по осуществлению широкомасштабных гонений на религиозные организации. Этот документ будет рассмотрен и одобрен на специальном заседании Оргбюро ЦК под председательством Кагановича (10 декабря 1928 г.). Как пишет М.Ю. Крапивин, «в декабре 1928 г. Оргбюро ЦК, а в январе 1929 г. Политбюро потребовали от советских и хозяйственных структур “изжить практику хозяйственного обслуживания” религиозных организаций. НКВД предписывалось отказать религиозным общинам в праве аренды жилых и торговых муниципальных помещений; Госиздату – прекратить печатать “мистику” и художественную литературу на религиозные сюжеты (в отношении классики – не допускать массового переиздания такого рода произведений). Комитету по делам печати были отданы распоряжения прекратить снабжать бумагой религиозные издательства. Руководством кооперации были даны указания на места о запрещении производства и продажи предметов религиозного культа»⁴⁰².

24 января 1929 г. ПБ утвердило окончательный текст документа «О мерах усиления антирелигиозной работы», разосланный всем ЦК нацкомпартий, крайкомам, обкомам, губкомам и окружкомам, то есть всем представителям власти в стране. Этот документ положил начало массовым арестам священнослужителей, мирян и закрытию храмов. Религиозные организации были охарактеризованы в нем как «единственные, легально действующие, контрреволюционные организации, имеющие влияние на массы» (протокол заседания Политбюро № 61 за 1929 г.).

К этому времени сложилась ставшая традиционной для советских партийных документов форма подачи материала, при которой вначале идет, содержащее оценку «исторического момента», введение, затем следует констатация достигнутых успехов и указание на существующие проблемы (на аппаратном жаргоне последнее называлось «о недостатках сказать в положительном плане», указав на то, что еще «предстоит решить»),

В этом документе, в частности, говорилось: «Усиление социалистического строительства... вызывает сопротивление буржуазно-капиталистических слоев, что находит свое яркое выражение на религиозном фронте, где наблюдается оживление различных религиозных организаций, нередко блокирующихся между собою, использующих легальное положение и традиционный авторитет Церкви...»

Далее констатировалось, что в стране активно развивается «процесс изживания религиозности», который, однако, «тормозится», во-первых, недостаточным вниманием к этой работе со стороны «партийцев, комсомольцев, членов профсоюза и др. советских организаций», а во-вторых, оживлением деятельности религиозных организаций, их стремлением приспособиться к новым социальным условиям.

В основной части этого партийного документа, как и положено, содержится детальное указание фронта «работ» для всех ее участников: «...НКВД обратить внимание на то, что до сих пор жилые, торговые муниципализированные помещения сдаются в аренду под молитвенные дома, нередко в рабочих районах. Школы, суды, регистрации гражданских актов должны быть полностью изъяты из рук духовенства. Партийным комитетам и исполкомам необходимо поставить вопросы об использовании ЗАГСов в целях борьбы с поповщиной, церковными обрядами и пережитками старого быта. Кооперативным организациям и колхозам обратить внимание на необходимость овладеть вегетарианскими столовыми и другими кооперативными объединениями, созданными религиозными организациями... Куспромсоюзам озаботиться о создании новых кустарных промыслов в районах изготовления предметов религиозного культа, иконописи и т. п. [Партийным] Фракциям Советов необходимо взять на себя инициативу разработки ряда мероприятий, около проведения которых можно было организовать широкие массы на борьбу с религией, правильное использование бывших монастырских и церковных зданий и земель, устройство в бывш. монастырях мощных сельскохозяйственных коммун, сельскохозяйственных станций, прокатных пунктов, промышленных предприятий, больниц, школ, школьных общежитий и т. п., не допуская ни под каким видом существования в этих монастырях религиозных организаций»⁴⁰³.

От основных идеологических борцов на религиозном фронте (комсомола и Союза безбожников) ЦК потребовало «активизации борьбы»⁴⁰⁴ с религией.

С публичным изложением своего несогласия с предлагаемыми Сталиным методами проведения антирелигиозной политики сторонники более взвешенного курса выступили на XIV Всероссийском съезде Советов в мае и на 2-м съезде Союза безбожников в июне 1929 г. (Рыков, Бухарин, Калинин, Луначарский, Крупская).

Весьма четко обозначил свою позицию в речи на XIV Всероссийском съезде Советов член ПБ и председатель СНК СССР А.И. Рыков: «...B области таких мероприятий, как борьба с религией, административные меры и приказы часто не только не приносят пользу, но и вредят... мы, сторонники борьбы с религиозным дурманом, не собираемся применять против религии принудительных мер, но признаем в нашей конституции свободу религиозных исповеданий. ...Где этот дурман, где его нужно уничтожить? О каких людях идет речь? О тех крестьянах и тех рабочих, которые до сих пор еще не расстались с религией. Ведь это не борьба с нэпманом. Речь идет о работе среди трудящихся классов населения. По отношению к кулаку и нэпману мы приняли и принимаем очень решительные меры борьбы, но по отношению к значительным группам трудящихся они едва ли уместны»⁴⁰⁵.

С программным докладом «Реконструктивный период и борьба с религией» на 2-м съезде Союза безбожников выступил Н. Бухарин. Если Сталин в своем понимании антирелигиозной пропаганды исходил из обострения классовой борьбы и необходимости нового наступления на Церковь, то Бухарин увязывал ее с задачей воспитания «нового человека», с задачей осуществления культурной революции.

Как и все выступавшие за просветительские методы борьбы с религией, Бухарин был согласен с тем, что необходимо усиление антирелигиозной борьбы, ибо «именно по этой линии идет мобилизация сил враждебного нам лагеря». Но при этом предлагаемые им методы борьбы существенно отличались от тех, которые выдвигал Сталин и его сторонники. «Нужно отчетливо знать, что есть крупнейшая разница между городом и деревней, между крестьянином и рабочим... Задача не в том, чтобы “нажать”, а в том, чтобы убедить». Бухарин подчеркнул, что при «общем развернутом фронте нашего наступления на врага мы должны наступать дифференцированно». Нужна «длительная» борьба, а не «кавалерийская атака»⁴⁰⁶.

Но тон на съезде воинствующих безбожников, а именно так он стал именоваться по решению съезда, задавали сторонники силового решения проблемы. Был выдвинут, а точнее, реанимирован выдвинутый Троцким лозунг «Борьба против религии – это борьба за социализм»⁴⁰⁷, провозглашен «беспощадно-классовый подход к религии» и поставлена задача достижения «полного безбожия» в СССР. Одновременно со съездом была проведена 1-я Всесоюзная конференция юных воинствующих безбожников. Именно на эти организации власти возложили дело антирелигиозного воспитания населения страны, и прежде всего молодежи. На помощь СВБ были мобилизованы лучшие интеллектуальные силы страны. На съезде выступили Максим Горький и Владимир Маяковский⁴⁰⁸.

О накале антирелигиозных страстей на съездах и пленумах ЦК СВБ и ЦК комсомола говорят выдвигаемые СВБ лозунги: «Религия – тормоз пятилетки»⁴⁰⁹ и «Борьба против религии – есть борьба за пятилетку в четыре года, за темпы, за качество, за международное революционное движение» (выдвинут на третьем пленуме ЦК СВБ)⁴¹⁰. Более того, обсуждался вопрос о целесообразности вообще существовании религии в СССР. Был принят новый устав. Его статья 1 определяла задачи Союза: «Союз воинствующих безбожников есть добровольная пролетарская общественная организация, ставящая своей задачей объединение широких масс трудящихся СССР для активной систематической и последовательной борьбы с религией во всех ее видах и формах, как тормозом социалистического строительства и культурной революции».

В рамках этого инициированного властями наступления началась активная антирелигиозная «борьба» в школах. Попытки Луначарского и Крупской сохранить и защитить «безрелигиозное образование» в школе как путь к преодолению влияния Церкви и религии на молодежь окончились неудачей. Луначарского во главе Наркомпроса сменил «верный сталинец» и проводник его антирелигиозной политики Андрей Сергеевич Бубнов. Отныне детей, «родившихся от впавших в атеизм родителей» (М. Крапивин), стали вовлекать в организации Союза юных безбожников (СЮБ). К антирелигиозной кампании в школе подключили пионерские организации. «К борьбе с пьянством, хулиганством, с религиозным дурманом, юный пионер, будь готов», – обратился со страниц газеты «Безбожник» к Всесоюзному слету пионеров (15 августа 1929 г.) Е. Ярославский.

Новым в этом очередном наступлении на Церковь было массовое закрытие церквей. Согласно официальным данным в 1928–1929 гг. на территории страны действовало около 50 тыс. церквей и молитвенных зданий, из них в сельской местности – более 30 тыс. Служителей культа насчитывалось около 350 тыс., численность церковного актива (членов церковно-приходских советов) – почти полмиллиона человек, численность сектантских организаций – более 2,5 млн. человек⁴¹¹.

Начиная с конца 1928 г., власти стимулировали проведение сходов, собраний, митингов, на которых простым большинством голосов, зачастую в отсутствие «заинтересованной стороны» (то есть верующих), принимались решения о закрытии действующей церкви, мечети, синагоги, молитвенного дома в том или ином населенном пункте⁴¹².

Вот типичная для тех лет выписка из протокола рабочего собрания фабрики «Красный Октябрь» (Средневолжская область⁴¹³), состоявшегося 15 марта 1929 г.: «Слушали: О закрытии церкви. Постановили: ...Считаем, что церковь, как рассадник религиозного дурмана, нам не нужна... Поручаем горсовету и прочим организациям немедленно церковь закрыть, помещение же церковное использовать под школу».

Взрыв «антирелигиозной активности» вызвал недовольство и протест со стороны верующих, а в ряде районов страны произошли вооруженные столкновения, перераставшие в локальные восстания. Это был предвестник массового вооруженного сопротивления крестьян в первой половине 1930 г. Стремясь выправить ситуацию, ЦК ВКП(б) в июне-июле 1929 г. направляет в партийные органы на места специальный циркуляр «О тактичном подходе в деле закрытия церквей» (подписан В.М. Молотовым). И, хотя в нем ЦК «категорически» предложил всем партийным органам «повести решительную борьбу с извращениями в практике закрытия церквей и других молитвенных домов», на практике этот циркуляр не приостановил начавшееся массовое закрытие церквей.

Причина подобной сдержанности местных властей заключалась в том, что к этому времени в партии уже знали, что в условиях ожесточенной внутрипартийной борьбы, в которой отношение к религии выступало критерием для оценки принадлежности к сторонникам или противникам Сталина, лучше было быть подвергнутыми критике за поспешное, с нарушением закона проведенное, закрытие молитвенных зданий, чем быть уличенными в отступлении от «идеологических установок» партии на «противоборство» с религией⁴¹⁴.

Как оказалось, эта сдержанность была оправдана. Сталин не собирался отступать от принятой линии на использование против Церкви и других религиозных объединений самых радикальных средств.

Параллельно с разработкой руководящих партийных документов по антирелигиозной пропаганде и шла разработка нормативно-правовых документов, регламентирующих все стороны жизни религиозных объединений и духовенства.

За 1928–1929 гг. была создана обеспечивающая последующий террор против Церкви и верующих система законодательных актов и инструкций для карательных органов. Прежде всего были внесены изменения в Конституцию.

На состоявшемся в обстановке подлинной антирелигиозной истерии XIV Всероссийском съезде Советов была изменена формулировка ст. 4. Конституции РСФСР⁴¹⁵. Вместо признания за гражданами «свободы религиозной и антирелигиозной пропаганды» отныне статья 4 гарантировала лишь «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды»⁴¹⁶.

При этом на одну доску в этом важнейшем правовом документе ставились права отдельного гражданина (свобода исповедания), с одной стороны, и ВКП(б) и Советского государства – с другой. Ибо только они в СССР могли заниматься какой-либо пропагандой, и только партии и государству, а также разрешенным ими общественным организациям (например, комсомолу и профсоюзам) разрешалось иметь собственные печатные органы и заниматься пропагандистской деятельностью. С одной стороны, ограниченные материальными возможностями права личности, а с другой – безграничные возможности власти.

Сам процесс издания отдельными наркоматами инструкций и постановлений, ограничивающих права и возможности духовенства и членов их семей, начался в декабре 1917 г. и никогда не прекращался⁴¹⁷. Но только в канун коллективизации он обрел законченную форму комплексного антицерковного законодательства – Постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях».

Как было принято в СССР, принятию этого Постановления сопутствовало издание соответствующих служебных инструкций и разъяснений ВЦИКа и НКВД от 1 октября 1929 г., 20 июня 1930 г., 16 января 1931 г., где содержались комментарии о том, как понимать и как применять тот или иной пункт этого нового законодательного акта.

Согласно этим документам, всем религиозным организациям запрещалась любая (кроме отправления культа) деятельность⁴¹⁸. Отныне, с точки зрения властей и новых правовых актов, существуют только «двадцатки» мирян, которые составляют приход и арендуют помещение у местных властей. И, хотя они должны быть обязательно зарегистрированы (в течение года), эта регистрация не дает «религиозным объединениям и избираемым ими исполнительным органам прав юридического лица». В свою очередь принадлежавшее местным властям право на регистрацию превращалось в мощный инструмент давления на верующих.

Пункт 17 постановления ВЦИК и СНК РСФСР гласил: «Религиозным объединениям воспрещается: а) создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще пользоваться находящимся в их распоряжении имуществом для каких-либо иных целей кроме удовлетворения религиозных потребностей; б) оказывать материальную поддержку своим членам; в) организовывать как специальные детские, юношеские, женские, молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т. п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь. В молитвенных зданиях и помещениях могут храниться только книги, необходимые для отправления данного культа».

Вне церковных стен деятельность духовенства ограничивалась посещением больных и умирающих, на все прочее требовалось специальное разрешение местного Совета.

Как пишет Д.В. Поспеловский, «по крайней мере теоретически это законодательство содержало и некоторые уступки со стороны правительства. Впервые в СССР признавалась власть епископа над священниками, нарушение хода богослужения становилось уголовным преступлением, наказуемым тюремным заключением сроком до шести месяцев».

В соответствии с инструкцией НКВД РСФСР от 1 октября 1929 г. за № 328 был установлен следующий порядок регистрации религиозных обществ:

1) подача заявления в двух экземплярах по соответствующей форме;

2) предоставление списка учредителей религиозного общества;

3) предъявление справки из райфо об отсутствии за религиозным обществом задолженности по налогам.

Формально в этой инструкции не было ничего, что могло вызвать беспокойство у верующих. На самом деле ее реализация зависела от других инструкций и, прежде всего, от общего направления в антицерковной политике.

8 апреля 1929 г. при Президиуме ВЦИК была создана Постоянная комиссия по вопросам культов (во главе с П.Г. Смидовичем). Соответствующие структуры появились и в большинстве регионов страны. С начала 1931 г. им была передана вся информация по религиозной проблематике, накопленная в предыдущий период в НКВД. Формально комиссии должны были согласовывать и координировать политику всех ведомств, так или иначе связанных с религиозно-церковными вопросами, вести статистический учет, регистрировать жалобы верующих на незаконные действия местных властей и т. д.

На практике уже с осени 1929 г. в адрес ВЦИК и его Постоянной комиссии пошли многочисленные обращения, в которых местные власти требовали изменения постановления 8 апреля 1929 г. в части упрощения порядка закрытия культовых зданий и снятия с регистрации религиозных обществ, предоставления обл(край)исполкомам права окончательного решения этих вопросов, особенно в районах «массовой коллективизации».

Осенью 1929 г. Президиум ВЦИК запретил колокольный звон. Антиколокольная кампания 1929/30 г. сопровождалась снятием и отправлением на переплавку колоколов (см. Приложение VI, 2). Металл намеревались использовать для изготовления мелкой монеты⁴¹⁹. Но значительная часть добытого в Москве металла пошла на изготовление барельефов на здании Библиотеки им. Ленина⁴²⁰.

Год завершился ликвидацией (постановлением ПБ от 30 декабря) Антирелигиозной комиссии (АРК) и передачей всех ее дел в Секретариат ЦК. Тем самым Сталин продемонстрировал, что время интеллектуальных разработок и коллективных обсуждений форм и методов борьбы с религией закончено. Наступило время гонений. В качестве образца для подражания Сталин взял 1922 г.⁴²¹

Начало 1930-х гг. сопровождается еще одной попыткой окончательного уничтожения Церкви и всех религиозных организаций в стране. Но в отличие от начала 1920-х, когда правители страны еще не верили в глубину религиозности населения, руководство СССР уже располагало информацией о том, что значительная часть населения является верующей. В рамках политики насильственной коллективизации были приняты жесткие постановления, направленные против Церкви и духовенства.

Постановление ПБ от 30 января 1930 г. «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» содержало рекомендацию Оргбюро ЦК «дать директиву по вопросу о закрытии церквей». Директива последовала и была принята к немедленному исполнению. В итоге к марту 1930 г. произошло массовое (до 30 %) закрытие приходских церквей.

Постановление ВЦИК и СНК СССР (февраль 1930 г.) «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений» гласило: «В целях борьбы с попытками враждебных советской власти элементов использовать религиозные объединения в качестве опорных пунктов для ведения контрреволюционной работы Центральный исполнительный комитет и СНК Союза ССР постановляют: “Предложить правительствам союзных республик немедленно поручить органам, производящим регистрацию религиозных объединений, пересмотреть состав руководящих органов этих объединений в целях исключения из них... кулаков, лишенцев и иных, враждебных советской власти, лиц. ...Не допускать впредь проникновения в эти органы указанных лиц, систематически отказывая в регистрации религиозных объединений, при наличии упомянутых выше условий. Настоящее постановление распространяется на религиозные объединения всех культов, толков, религиозных течений и проч.”...»

Под новую ситуацию подгоняется и законодательство. Постоянная комиссия ВЦИК (6 февраля 1930 г.) принимает решение: «Признать, что в связи с развертыванием кампании по закрытию молитвенных зданий закон об отделении церкви от государства от 8 апреля 1929 г. подлежит пересмотру в сторону упрощения процесса закрытия и увеличения радиуса прихода». Тогда же право окончательного решения вопроса о закрытии культовых зданий было передано краевым и областным Советам.

Духовенство было обложено огромными налогами, не выплатив которых священники и миряне – члены приходских советов, подлежали аресту, а церковные здания – закрытию⁴²². Чтобы выжить, духовенству приходилось обходить эти законы и жить в постоянном страхе, что их уличат в незаконных действиях. Одновременно, секретным постановлением Президиума ВЦИК «О налоговом обложении настоящих и бывших служителей культа за 1930–1931 гг.» создавался мощный инструмент давления на верующих, на духовенство и их семьи с целью склонить их отречься от Бога⁴²³.

Коллективизации повсеместно сопутствовали «раскулачивание», закрытие церквей, судебные и несудебные расправы над духовенством и активными верующими. Закрытие церквей сопровождалось их осквернением, превращением в хозяйственные и складские помещения, в клубы и музеи, а в городах на месте разрушенных церквей нередко строились общественные туалеты⁴²⁴. По всей стране сжигались иконы и богослужебные книги.

Разрушение храмов в городах изменило их исторический облик. Особенно это заметно в Москве, где значительная часть закрытых храмов была разрушена.

Игумен Дамаскин (Орловский) обратил внимание на важную особенность этой кампании по закрытию и уничтожению храмов. В отличие от Троцкого, сторонника массовых агитационных кампаний, Ленин и Сталин действовали с помощью принятых узким кругом лиц секретных постановлений, которые затем доводились до соответствующих учреждений, ответственных за проведение акции. И потому, когда газеты стала захлестывать волна сообщений о закрытиях церквей, ПБ 25 марта 1930 г. постановило: за публикацию в «Рабочей Москве» 18 марта сообщения о массовом закрытии церквей (56 церквей) объявить выговор редактору газеты «с предупреждением, что в случае допущения впредь таких сообщений будет поставлен вопрос о его исключении из партии».

Как и в случае с арестом Патриарха Тихона, гонения на Церковь и религию в СССР вызвали волну возмущения на Западе. Впервые публично с осуждением преследований за веру в СССР выступил (2 февраля 1930 г.) Папа Римский Пий XI, призвавший верующих всего мира молиться о спасении Русской Церкви⁴²⁵: «Мы испытываем глубочайшее волнение при мысли об ужасных и святотатственных преступлениях, которые умножаются и усиливаются с каждым днем, и которые направлены как против Господа Бога, так и против душ многочисленного населения России, дорогого нашему сердцу, хотя бы уже из-за величия его страданий... Рост такого зверства и безбожия, поощряемый государственной властью, требует всеобщего и торжественного возмещения и ответа...»⁴²⁶

Советское руководство расценило эту акцию как попытку организации «крестового похода против СССР».

По всей стране властями были организованы митинги и собрания, на которых граждане «протестовали» против вмешательства буржуазных лидеров во внутренние дела СССР. Газета «Правда» (30 марта 1930 г.) напечатала сообщение о том, что рабочие фабрик и заводов Минска начали сбор средств на постройку самолета: «Наш ответ папе Пию XI».

На волну протестов со стороны международной общественности и церковных деятелей по решению ПБ от 14 февраля⁴²⁷ для советских (15 февраля) и иностранных журналистов (17 февраля) Тучковым были организованы пресс-конференции, на которых митрополит Сергий заявил об отсутствии каких-либо гонений на Церковь⁴²⁸: «Мы считаем излишним и ненужным это выступление папы Римского, в котором мы, православные, совершенно не нуждаемся. Мы сами можем защитить нашу Православную Церковь».

О выступлении архиепископа Кентерберийского митрополит сказал, что оно «пахнет подталкиванием паствы на новую интервенцию, от которой так много пострадала Россия». Иностранным журналистам митрополит сообщил, что Русская Церковь имеет около 30 тыс. приходов и 163 епископа, занимающих свои кафедры. Закрытие церквей в этом интервью объяснялось распространением атеизма. Митрополит Сергий не отрицал фактов нарушения законности по отношению к верующим, но отказался квалифицировать их как гонения.

Вот как объяснял историю с этими интервью митрополит Сергий-«младший» (Воскресенский): «Митрополит Сергий согласился исполнить это требование большевиков под условием, что православные священники не будут подвергнуты так называемому раскулачиванию, как раз тогда происходившему, и это условие было действительно большевиками выполнено. Ценою унизительного интервью, во время которого за стеной присутствовал агент ГПУ, митрополит Сергий спас множество сельских священнослужителей – в те времена они еще исчислялись десятками тысяч – от разорения и гибели»⁴²⁹.

Взамен, за проявленную во время интервью лояльность, митрополиту пообещали рассмотреть содержащую 21 пункт «Памятную записку» о нуждах Православной Церкви в СССР, которую он отправил (19 февраля) Смидовичу. Из всех просьб удовлетворена была только одна: хотя и не регулярно, но стал выходить «Журнал Московской Патриархии».

Реакция большей части духовенства в России и за границей на пресс-конференции митрополита Сергия была резко отрицательной. Часть священников вообще перестала поминать за литургией его имя. «Особенно тяжким для митрополита стало противопоставление его поведения заявлению главного муфтия мусульман в СССР Риза Эдинбека Фахреддина о том, что «он прожил 75 лет, не прибегая ко лжи, и поэтому отказывается подписать заявление, будто мусульманская религия не подвергается преследованию»⁴³⁰.

Но на этом унижения митрополита Сергия не закончились. За совместное моление с архиепископом Кентерберийским «за страждущую Русскую Церковь» митрополит Сергий и Временный Патриарший Синод были вынуждены отстранить (10 июля 1930 г.) сохранявшего связь с Московской Патриархией митрополита Евлогия (Георгиевского) от управления русскими приходами в Западной Европе. Митрополит Евлогий не подчинился и со всеми своими приходами перешел под омофор Патриарха Константинопольского. Этому способствовало и последовавшее за декларацией требование митрополита Сергия о таком же изъявлении лояльности со стороны духовенства в эмиграции⁴³¹.

И это решение так же нашло объяснение в архиве ФСБ. Еще в августе 1929 г. Тучков так характеризовал положение Заместителя: «Митрополит Сергий по-прежнему всецело находится под нашим влиянием и выполняет все наши указания. Им посылается запрос митрополиту Евлогию с требованием объяснений по поводу панихиды по расстрелянным. Сергий готов сместить его и заменить любым кандидатом по нашему указанию. Сергиевским синодом выпущен циркуляр епархиальным архиереям с возложением на них ответственности за политическую благонадежность служителей культа и с предписанием репрессирования по церковной линии за а[нти] с[оветскую] деятельность. Сам Сергий также приступил к этому репрессированию, увольняя виновных попов. Мы намерены провести через него указы: 1) о сдаче некоторых колоколов в фонд обороны страны и 2) о запрещении говорить тенденциозные проповеди с указанием тем, которые он разрешает затрагивать (темы догматические и богословские)»⁴³².

«Хотя Е. Тучков в своих докладах и был склонен преувеличивать свои заслуги, – замечает обнаруживший этот документ в Центральном архиве ФСБ Д.В. Сафонов, – но тем не менее приведенный отрывок ярко характеризует то положение, в котором оказался митрополит Сергий после подписания Декларации».

Закрытие церквей вызвало массовое сопротивление со стороны крестьян. Как отмечалось в информации с мест, нередко возмущения крестьян носили «характер массовых выступлений», в которых принимали участие «середняки, бедняки, женщины, демобилизованные красноармейцы и даже представители сельских властей». Сопротивление закрытию церквей совпало с массовыми волнениями и даже восстаниями крестьян против насильственной коллективизации, и власти пришлось временно отступить.

В марте 1930 г. в статье «Головокружение от успехов» на страницах газеты «Правда» Сталин высмеял практику закрытия церквей при организации колхозов и осудил методы насильственной коллективизации⁴³³. В принятом 14 марта 1930 г. постановлении ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении» ЦК потребовал «решительно прекратить практику закрытия церквей в административном порядке». Антицерковная кампания на время утихла.

От тех трагических лет сохранился интересный документ. В нем Наркомат внутренних дел сообщал в высшие государственные и партийные инстанции о поразительных изменениях в отношении населения к своим храмам: «Поступившие от административных управлений краев и областей сведения о подъеме антирелигиозного настроения, связанные с сообщением о чрезвычайно быстром темпе коллективизации сельского хозяйства, прекратились одновременно с прекращением преувеличенных сведений о все ускоряющемся темпе устремления широких середняцких масс в колхозы под очевидным влиянием начавшейся ликвидации перегибов. Если осенью 1929 г. и прошлой зимой сводки пестрели донесениями об огромном количестве постановлений общих собраний граждан о ликвидации религиозных обществ, закрытии зданий культа, запрещении колокольного звона, то с февраля-марта текущего года мы имеем совершенно обратное положение: донесения из ряда мест говорят об отливе середняков из колхозов, сопровождающемся серьезным движением за открытие церквей, возвращение снятых колоколов, освобождение высланных служителей культа. Если до этого в административные отделы поступило большое количество ходатайств об оформлении закрытия церквей, то теперь усилилось поступление заявлений с просьбой об открытии церквей, о разрешении религиозных шествий и т. п.»⁴³⁴.

Об испуге и колебаниях не знающих как реагировать на ситуацию властей в этот период свидетельствует появление в 1930–1931 гг. целого ряда секретных инструкций ВЦИКа и Наркомфина с требованиями снизить ставки налогов с духовенства, определить их максимальные пределы и т.п. Так, циркуляр ВЦИК от 20 июня 1930 г. указывает на главные нарушения законов о культах:

«1. Произвольное изъятие у верующих культовых зданий и одностороннее расторжение с ними договоров.

2. Чрезмерное налоговое обложение зданий и духовенства.

3. Неправильное лишение духовенства жилплощади.

4. Незаконное чинение препятствий духовенству в “отправлении культа”».

Активизировалась деятельность Постоянной комиссии при ВЦИК. После упразднения в 1930 г. союзного и республиканских (в том числе автономных республик) наркоматов внутренних дел эта комиссия осталась единственным государственным органом, на который возлагалась «обязанность общего руководства и наблюдения за правильным проведением в жизнь политики партии и правительства в области применения законов о культах на всей территории РСФСР».

Процесс закрытия храмов временно приостановился, в ряде случаев неправомерные решения были отменены. Более того, в Московской области уже к июню вновь были открыты 545 церквей. Так было и в ряде городов: Вятке, Чите, Ленинграде, Ярославле, Нижнем Новгороде, Казани, Свердловске и т. д. Нередко комиссия обязывала местные власти привлекать к уголовной или административной ответственности должностных лиц, нарушивших закон. Правда, нет сведений о том, что эти рекомендации были выполнены.

Но передышка была краткой. О готовности властей продолжать запланированное наступление на деревню и Церковь свидетельствовал взрыв храма Христа Спасителя в декабре 1931 г. (см. Приложение VI, 1). Новый виток коллективизации привел к автоматическому возобновлению репрессий против духовенства и закрытию храмов. За 1929–1933 гг. (то есть за период коллективизации) было арестовано около 40 тыс. верующих и священнослужителей. Только в Москве и Московской области было арестовано 4 тыс. человек⁴³⁵. На случай появления необходимости в организации публичного судебного процесса над духовенством (митрополитом Сергием) и верующими с конца 1930 и в течение 1931 г.⁴³⁶ Тучков «создает» Всесоюзную контрреволюционную монархическую организацию церковников «Истинно-православная церковь»⁴³⁷.

Летом 1931 г. руководители СВБ заявили, что они объединяют 5 млн. членов и намереваются довести численность союза до 10 млн. человек⁴³⁸. Каким способом в столь короткий срок удалось достичь столь невероятной цифры? По мнению В.А. Алексеева, именно столько было отпечатано и отправлено на места бланков членских билетов. Эти миллионы формировались за счет коллективного членства заводов и фабрик в СВБ. Статистика индивидуального членства отсутствовала. По свидетельству архивов СВБ, как массовая организация она существовала только на бумаге, в основном на страницах прессы. Но, если тиражи членов СВБ и были липовыми, то тиражи издаваемой в стране антирелигиозной литературы действительно росли. Власти не экономили на ее издании: тираж газеты «Безбожник» в 1931 г. достиг полумиллиона экземпляров, а тираж журнала «Безбожник» – 200 тыс.

К 1934 г. антицерковная кампания стихает, чтобы с удвоенной силой возобновиться в 1935 г., когда началась чистка крупных городов от «антисоветского элемента». Она сопровождалась новыми массовыми арестами и высылками духовенства. После ареста очередной группы епископов митрополит Сергий был вынужден распустить Синод (18 мая 1935 г.). По подсчетам профессора Н.Е. Емельянова, репрессии этого времени по своей силе сопоставимы с 1922 г.

Ликвидация зажиточного крестьянства подорвала последнюю материальную базу Церкви – в деревне, поскольку только оно могло материально поддерживать Церковь. Некоторые партийные руководители сочли антирелигиозную борьбу завершенной. В своей посвященной истории советской антирелигиозной пропаганды книге Г. Воронцов приводит важное свидетельство таких настроений: «В 1935 г. руководитель культпропа Киевского ОК КП Украины Левчук заявил: “Мы думаем ликвидировать СВБ, так как верующих на Украине не осталось”»⁴³⁹.

Но, как оказалось, для таких выводов не было никаких оснований. Как отмечает игумен Дамаскин, «в 1935 г. ЦК ВКП(б) подвел итоги антирелигиозных кампаний последних нескольких лет, и был составлен один из итоговых документов. В этом документе гонители засвидетельствовали огромную духовную силу РПЦ, позволившую ей, несмотря на постоянный гнет государства, аресты, расстрелы, закрытие храмов и монастырей, коллективизацию, уничтожившую значительную часть активных и самостоятельных мирян, сохранить половину всех приходов РПЦ. В этом документе говорилось об ослаблении деятельности всех антирелигиозных организаций, в частности Союза воинствующих безбожников (из 5 млн. членов в Союзе осталось около 350 тыс.). Сообщалось, что по всей стране насчитывается не менее 25 тыс. всяких молитвенных домов (в 1929 г. церквей было до 50 тыс.). Показателем усиления религиозности населения и активности верующих был рост жалоб и резкое увеличение числа ходоков в Комиссию по вопросам культов при Президиуме ВЦИК. Число жалоб достигло 9221 в 1935 г. против 8229 в 1934 г. Число ходоков в 1935 г. составило 2090 чел., что вдвое больше, чем в 1934 г. Неудовлетворительные, с точки зрения руководства страны, результаты антирелигиозной работы объяснялись, в частности, неверными представлениями некоторых чиновников о том, что борьба с религиозными влияниями в стране закончена и антирелигиозная работа является уже пройденным этапом»⁴⁴⁰.

Ни Сталина, ни ПБ уже не интересует позиция верующих крестьян. Коллективизация завершена. Сопротивление оппозиции сломлено. В апреле 1934 г. произошла еще одна реорганизация Постоянной комиссии по делам культов. На объединенном заседании секретариатов ЦИК СССР и ВЦИК принимается решение об образовании при Президиуме ЦИК СССР Постоянной комиссии по культовым вопросам, и уже в мае она приступила к работе под председательством П.Г. Смидовича. Но изменилось не только название комиссии. Положение о комиссии, определяющее ее юридический статус, права и обязанности, так и не было утверждено. Она была лишена условий для нормального функционирования: не хватало помещений, штат состоял всего из трех человек; из-за отсутствия средств члены комиссии годами не могли выехать в командировки в республики, а Секретариат ЦИК отказывал в организационной и материально-технической поддержке. После смерти Смидовича в 1935 г. комиссию возглавил Красиков. Но смысла в ее существовании уже не было.

Паузой в репрессиях против верующих стал 1936 г. – время принятия сталинской Конституции и обманутых надежд населения на установление нормальной, основанной на Конституции и исполнении закона, жизни. С 1 января 1936 г. вернули новогоднюю елку. Неожиданно вносятся коррективы в антирелигиозную пропаганду. В апреле 1936 г. Сталин, рассматривая проект программы комсомола, призвал смягчить формулировки, касающиеся антирелигиозной работы с молодежью. Решением ЦК комсомола была распущена организация Юных воинствующих безбожников (ЮВБ). Из 13 антирелигиозных журналов к концу 1936 г. (времени принятия Конституции) исчезло 10, в том числе 6 на национальных языках. Была закрыта газета «Безбожник».

Но, несмотря на все декларации о свободе, священнослужителей продолжали арестовывать и расстреливать. В ночь на 28 июля 1936 г. был арестован бывший член Временного Патриаршего Синода митрополит Одесский Анатолий (Грисюк), а 24 октября 1936 г. – архиепископ Могилевский Павлин (Крошечкин).

Выступая в ноябре 1936 г. с докладом «О проекте Конституции Союза ССР» на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, Сталин специально остановился на вопросах об отношении к верующим, рассматривая и анализируя поступившие к разработчикам Конституции поправки:

«...Далее идет поправка к статье 124-ой проекта Конституции, требующая ее изменения в том направлении, чтобы запретить отправление религиозных обрядов. Я думаю, что эту поправку следует отвергнуть, как не соответствующую духу нашей Конституции... Наконец, еще одна поправка, имеющая более или менее существенный характер. Я говорю о поправке к 135-ой статье проекта Конституции. Она предлагает лишить избирательных прав служителей культа, бывших белогвардейцев, всех бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом, или же, во всяком случае, – ограничить избирательные права лиц этой категории, дав им только права избирать, но не быть избранными. Я думаю, что эта поправка также должна быть отвергнута⁴⁴¹.

Советская власть лишила избирательных прав нетрудовые и эксплуататорские элементы не на веки вечные, а временно, до известного периода. Было время, когда эти элементы вели открытую войну против народа и противодействовали советским законам. Советский закон о лишении их избирательного права был ответом советской власти на это противодействие. С тех пор прошло немало времени. За истекший период мы добились того, что эксплуататорские классы уничтожены, а Советская власть превратилась в непобедимую силу. Не пришло ли время пересмотреть этот закон? Я думаю, что пришло время. Говорят, что опасно, так как могут пролезть в верховные органы страны враждебные советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и т.д. Но чего тут, собственно, бояться? Волков бояться, в лес не ходить. Во-первых, не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти. Во-вторых, если народ кое-где и изберет враждебных людей, то это будет означать, что наша агитационная работа поставлена из рук вон плохо и мы вполне заслужили такой позор, если же наша агитационная работа будет идти по-большевистски, то народ не пропустит враждебных людей в свои верховные органы. Значит, надо работать, а не хныкать...»⁴⁴²

По всей вероятности, говоря так, Сталин был уверен в торжестве атеистического мировоззрения в стране. Иначе он бы не стал говорить о безусловной победе большевистских кандидатов на выборах⁴⁴³ и включать вопрос о религиозных убеждениях⁴⁴⁴ в вопросник проведенной в августе 1937 г. Всесоюзной переписи⁴⁴⁵. Несколько месяцев спустя он резко изменит свою позицию.

О провале антирелигиозной пропаганды в деревне свидетельствует «Записка отдела культпросветработы ЦК ВКП(б) секретарям ЦК ВКП(б) Кагановичу Л.М., Андрееву А.А., Ежову Н.И. о состоянии антирелигиозной работы» (февраль 1937 г.). Этот вывод подтвердили и результаты проведенной в стране официально «победившего социализма» переписи.

Из 97 млн. 521 тыс. ответивших на вопросы 55 млн. 278 тыс. (56,7 %) заявили о себе как о верующих⁴⁴⁶. К неверующим отнесла себя меньшая, но все же достаточно значительная часть – 42,2 млн. чел., из них 24,5 млн. – мужчины и 17,7 млн. – женщины. Не пожелали ответить лишь 0,9 млн. чел. Но и это было не все: православными себя назвали 41,6 млн. человек, или 42,3 % всего взрослого населения РСФСР (75,2 % всех назвавших себя верующими). Гнев Сталина был безграничен⁴⁴⁷.

5 марта 1937 г. завершил работу печально знаменитый мартовский Пленум ЦК ВКП(б). На нем, в преддверии первых в стране всеобщих выборов (в Верховный Совет СССР), был санкционирован массовый террор против реальных и потенциальных политических противников советской власти, в том числе «церковников». Активность верующих и духовенства в период обсуждения Конституции напугала руководителей страны. Власти всерьез стали опасаться Церкви как единственной организованной силы в стране.

На пленуме Ленинградского обкома ВКП(б) в марте 1937 г. первый секретарь обкома и одновременно секретарь ЦК ВПК(б) Андрей Александрович Жданов заявил, что «попы будут создавать легальную клерикальную религиозную партию против нас». Второй секретарь ленинградского обкома Александр Сергеевич Щербаков в своем докладе на пленуме сделал такой вывод: «Враги есть, двурушники есть, бороться против нас будут, имеем вот такую готовую организацию – какой является поповская организация, стало быть, избирательная борьба будет».

20 мая 1937 г. Георгий Максимилианович Маленков направил Сталину записку, в ней он предлагал отменить декрет ВЦИК от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях», согласно которому религиозное общество могло быть зарегистрировано при наличии заявления от 20 человек. Маленков писал, что этот декрет способствует нежелательному для власти организационному оформлению «церковников» (в форме двадцаток), поэтому необходимо изменить порядок регистрации религиозных обществ и вообще покончить с органами управления «церковников» в том виде, как они сложились к концу 1920-х гг. Отмечалось, что всего по СССР в двадцатках состояло около 600 тыс. человек⁴⁴⁸.

С этой запиской были ознакомлены члены и кандидаты в члены ПБ. Комментируя ее, нарком внутренних дел СССР Николай Иванович Ежов 2 июня 1937 г. писал Сталину: «Ознакомившись с письмом т. Маленкова по поводу необходимости отмены декрета ВЦИКа от 8.4.29 года “О религиозных объединениях”, считаю, что этот вопрос поднят совершенно правильно. Декрет ВЦИКа от 8.4.29 г. в статье 5-й о т. н. «церковных двадцатках» укрепляет церковь тем, что узаконяет формы организации церковного актива. Из практики борьбы с церковной контрреволюцией в прошлые годы и в настоящее время нам известны многочисленные факты, когда антисоветский церковный актив использует в интересах проводимой антисоветской работы легально существующие “церковные двадцатки” как готовые организационные формы и как прикрытия. Вместе с декретом ВЦИКа от 8.4.29 г. нахожу необходимым отменить также инструкцию постоянной Комиссии при Президиуме ВЦИКа по вопросам культов “О порядке проведения в жизнь законодательства о культах”. Ряд пунктов этой инструкции ставит религиозные объединения на положение едва ли не равное с советскими общественными организациями, в частности, имею в виду пункты 16 и 27 инструкции, которыми допускаются религиозные уличные шествия и церемонии, и созыв религиозных съездов»⁴⁴⁹.

Операция по уничтожению Церкви началась 5 августа 1937 г. и сопровождалась арестами, ссылками и казнями духовенства всех конфессий, закрытием храмов. В одном только 1937 г. было закрыто 8 тыс. православных церквей, ликвидировано 70 епархий и викариатств, расстреляно около 60 архиереев. Репрессии продолжались до конца 1938 г. Следует отметить, что на этот раз они обрушились и на обновленцев. Власти больше не нуждались в лояльном духовенстве.

Репрессии сопровождались пропагандистской кампанией в печати. На фоне традиционных обвинений Церкви в том, что она является пережитком феодального общества, а в прошлом была орудием духовного угнетения и порабощения трудящихся масс, появились новые, соответствующие потребностям текущей политики. В канун Второй мировой войны духовенство обвиняли в диверсионной и шпионской деятельности⁴⁵⁰.

Показательны терминология, набор обвинений и их концентрация в одном предложении, а также характер славословий в адрес НКВД и Ежова в статьях того времени⁴⁵¹. Так, в статье «Церковники и сектанты на службе фашистских разведок» («Безбожник» за февраль 1938 г.) сообщалось о том, что «славные органы НКВД разгромили подлую банду (та, что в Горьковской области) фашистских агентов, но борьба еще не окончена...». В статье «Сталинская конституция и свобода совести» (ноябрь 1938 г.) автор обвиняет всех верующих: «Эти “божьи люди” рука об руку с троцкистско-бухаринскими шпионами, по заданию фашистских разведок, пытались подорвать мощь советского государства».

Согласно данным Комиссии по реабилитации Московского Патриархата, к 1941 г. было репрессировано не менее 140 тыс. священников. По подсчетам Д.В. Поспеловского, до 1956 г. насильственной смертью скончались 300 православных архиереев. Можно с уверенностью сказать, что в масштабе всей всемирной истории это были беспрецедентные по своему размаху и жестокости гонения.

Все говорило о том, что власти намерены «окончательно ликвидировать» Церковь. Не запрещенная официально Церковь по своему фактическому положению стала приближаться к нелегальной организации. Находящийся на свободе епископат Русской Православной Церкви насчитывал всего 4 архиереев, еще 10 уцелевших епископов находились на покое или служили настоятелями приходских храмов.

К весне 1938 г. власти сочли, что Церковь физически уничтожена, и необходимость содержать специальный государственный аппарат по надзору за Церковью и проведению в жизнь репрессивных распоряжений отпала. 16 апреля Президиум Верховного Совета СССР постановил ликвидировать Постоянную комиссию по культовым вопросам при Президиуме ВЦИК⁴⁵². Формально комиссия П.А. Красикова просуществовала ещё шесть месяцев как ведомство по вопросам культов при Президиуме ВЦИК РСФСР. Столько же просуществовали местные комиссии и в ряде регионов России. Но и эта комиссия (а вместе с ней и местные комиссии) была упразднена 7 октября 1938 г., когда постановлением Президиума ВС РСФСР было решено отменить «Положение о Центральной и местных комиссиях по рассмотрению религиозных вопросов» от 30 мая 1931 г.

С этого момента единственной общесоюзной организационной структурой, занимавшейся религиозной политикой, оставался специальный церковный отдел в НКВД⁴⁵³.

К 1939 г. государство сочло работу по уничтожению Церкви в основном законченной. XVIII партийный съезд (1939 г.) провозгласил переход «в новую полосу развития, в полосу завершения строительства бесклассового социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму, когда решающее значение приобретает дело коммунистического воспитания трудящихся, преодоление пережитков капитализма в сознании людей – строителей коммунизма»⁴⁵⁴.

Казалось, будто жизнь Церкви прекратилась.

Согласно подсчетам игумена Дамаскина (Орловский), к началу войны из 25 тыс. церквей (1935) после двух лет гонений (1937–1938) в СССР осталось 1277 действующих. По подсчетам М.И. Одинцова, в 25 областях РФ не было ни одного храма, а в 20 – не более, чем по 5 церквей⁴⁵⁵. К июню 1941 г. в Москве и Московской области остались 139 церквей, из них 31 церковь была в Москве, а 108 – в Московской области. Таковы данные, содержащиеся в информационной справке «О влиянии научно-атеистической пропаганды в Московской области уполномоченного Совета по делам РПЦ по Москве и Московской области А. Трушина за май 1963 г.⁴⁵⁶ Изменения в положении Церкви начались с присоединения к СССР Западной Белоруссии, Западной Украины и Прибалтики. Неожиданно для всех Патриархии было разрешено (!) принять храмы и духовенство новых присоединенных территорий под свой омофор. Количество действующих православных церквей в СССР одномоментно увеличилось на 3350 храмов⁴⁵⁷.

Не началось против Православной Церкви и ожидаемых массовых репрессий, которые на Западной Украине и в Западной Белоруссии обрушились прежде всего на местное польское население. Более того, как пишет в своем исследовании Н.И. Демидова, «в 1940 г. были возобновлены епископские хиротонии в связи с необходимостью направлять в регионы епископов для замещения пустующих архиерейских кафедр – оказались востребованными некоторые архиереи, находившиеся на покое из числа наиболее лояльных советской власти»⁴⁵⁸.

Колебания в политике по отношению к Церкви (от жесточайших репрессий до передачи свыше 3 тыс. храмов) находили свое отражение и в публикациях центральной прессы. К примеру, в разгар репрессий в 1937 г. ведущий советский исторический журнал «Историк-марксист» неожиданно опубликовал статью известного историка Сергея Владимировича Бахрушина с положительной оценкой Крещения Руси. Аналогичная статья Ефима Федоровича Грекулова появилась в журнале «Безбожник» (№ 5 за 1938 г.). С другой стороны, в июне 1941 г., за несколько дней до начала войны, в статье «Патриотизм и религия» (журнал «Безбожник») утверждалось: «Религия является злейшим врагом советского патриотизма... История не подтверждает заслуг церкви в деле развития подлинного патриотизма»⁴⁵⁹.

М.В. Шкаровский называет несколько причин неожиданных колебаний в антирелигиозной политике Советского государства в канун войны⁴⁶⁰, когда численность духовенства и церквей не превышала 5 % от уровня конца 1920-х, а в 25 областях РСФСР не было ни одной действующей православной церкви. Во-первых, «существование катакомбных (тайных) приходов». Именно такое объяснение содержится в меморандуме «Заметки о положении Православной Церкви в Остланде»⁴⁶¹, написанном митрополитом Сергием (Воскресенским) 12 ноября 1941 г. в Риге для германского командования. «Деятельность катакомбников, несомненно, вызывала тревогу (советских. – Б.Ф.) властей. Уже в 1937 г. в партийной прессе отмечалось влияние «невидных руководителей» на рядовую массу верующих и даже на советский и колхозный актив вплоть до комсомольцев и членов ВКП(б). А через два с половиной года прямо признавалось, что закрытие церквей ведет к увеличению нелегальных религиозных организаций. Но сохранение высокой религиозности населения СССР, распространение тайных богослужений⁴⁶² было только одной из целого ряда внутренних и международных причин намечавшегося в 1939 г. свертывания антицерковных акций».

Другой причиной было «недовольство широких слоев населения, в том числе рабочих» массовым и насильственным закрытием храмов. В качестве доказательства М.В. Шкаровский ссылается на множество обращений верующих в различные органы власти в конце 1930-х с просьбами и требованиями о сохранении церквей. Игнорировать такие просьбы «становилось опасным не только в политическом, но и в экономическом отношении, сказываясь на эффективности труда: усиливался бессознательный, а порой и сознательный саботаж». В качестве третьей причины М.В. Шкаровский называет надвигавшуюся войну и потребность восстановления и укрепления национального единства. И мне именно эта последняя причина кажется самой важной.

Но перелом в характере государственно-церковных отношений наступил лишь с началом Великой Отечественной войны.

По мнению Эмилия Ивановича Лисавцева, в течение 25 лет (1965–1989) бывшего консультантом Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС и курировавшего в рамках отдела церковные проблемы, к этому времени (в ожидании войны) Сталин начал продумывать варианты пересмотра политики по отношению к Православной Церкви. Как рассказывал автору Э.И. Лисавцев (со слов присутствовавшего на той встрече офицера НКВД), однажды ночью на встречу к Сталину был привезен митрополит Сергий⁴⁶³. Митрополиту был задан «дурацкий» вопрос: «Как вы могли допустить, чтобы центр мирового православия был в Константинополе, не в Москве?»⁴⁶⁴; выслушав ответ, Сталин повернулся и, не сказав ни слова, ушел. Лисавцев комментировал эту встречу как своего рода «смотрины»⁴⁶⁵. По его мнению, это свидетельствовало о том, что у Сталина к этому времени возникли планы относительно Церкви и, возможно, митрополита Сергия.

А что же сам митрополит?

Как пишет Д.В. Поспеловский, «сам Сергий-старший⁴⁶⁶ предполагал, что Церковь русская доживает последние свои дни и исчезнет, как карфагенская. По-видимому, к тому времени он разуверился в том пути компромиссов с воинствующим безбожием, на который он встал в 1927 г. Такими мыслями он поделился весной 1941 года с возвратившимся из Колымы профессором-протопресвитером Василием Виноградовым»⁴⁶⁷.

Поместный собор. Деяние 153. Москва, суббота, 18/31 августа 1918 г. 12.55–15.20. Присутствовало 133 члена Собора, в том числе 24 архиерея.

Председатель: Патриарх Тихон. Ведет собрание митр. Арсений (Стадницкий).

Митр. Арсений (Стадницкий): «Заседание будет закрытым. Прошу озаботиться, чтобы не было посторонних лиц.

Настоящее внеочередное, экстренное заседание вызвано обстоятельствами переживаемого момента. Советская власть свои постановления, как в отношении государства, так и Церкви, развивает с удивительной последовательностью. И, если мы живо заинтересованы в судьбе государства, то еще более касается нас жизнь Церкви. Периодом церковной жизни мы считаем 23 января текущего года, когда был издан декрет о свободе совести, или об отделении Церкви от государства. Декрет был написан в общих выражениях и был предметом нашего обсуждения, и мы предполагали, что положения эти будут осуществлены впоследствии и что делегация, учрежденная для сношений с советской властью, выяснит отрицательные стороны декрета и разъяснит его в благоприятном для Церкви смысле. <. . . >

Мы жили этой мыслью, мы не могли себе представить, чтобы общая мысль декрета была проведена с такой последовательностью, но оказалось, что появлявшиеся в последнее время декреты относительно Церкви были как бы подготовительной ступенью к тому решительному распоряжению, которое явилось вчера. Вчерашний декрет⁴⁶⁸ является завершением всей церковной политики настоящей советской власти. <...> На досуге, хотя его у меня и очень мало, когда я познакомился с декретом внимательно, я пришел в ужас от того, что творится с Церковью. Церковь в ее земном проявлении (со стороны благотворительной, просветительной) уничтожается не потому только, что она теряет имущество, которое, конечно, не безразлично для жизни Церкви, а здесь удар по Церкви, как силы благодатной. Здесь мы лишаемся всего: права обнаружения религиозных чувств, права благодатного воздействия на паству – для такого воздействия теперь нет возможности, потому что храмы больше не наши. Лишены мы того, что является нашим священным долгом, права проповеди, за нами будут следить, чтобы мы не сказали чего-либо против советской власти, а мы знаем, что каждый видит то, что ему хочется. И каждая проповедь, самая безобидная, дает возможность заподозрить эту проповедь, как противодействующую советской власти, так что священник, идя в церковь, должен быть готов к тому, что идет туда последний раз.

Создается положение, что мы находимся в состоянии гонения и что мы нищие не физически, а лишены души, Церкви, как благодатного Царства. Мы переживаем единственный момент, не имеющий примера не только в истории Русского государства, но и в мировой. Думаю, Церковь не претерпевала такого гонения и в первые века христианства. Тогда гонения ограничивались отдельной областью, производились отдельными правителями, а в настоящее время они узаконены и закон имеет обязательную силу для всей Православной России. Теперь мы не можем отговариваться или оправдываться незнанием закона. В настоящее время власть потребует исполнения, а за неисполнение будет применять свои меры и, как власть меча, будет карать. Что будет дальше, мы скоро увидим. Но если до настоящего времени мы претерпевали гонения, устраиваемые кустарным способом в зависимости от того или другого правителя, то теперь гонения получат законную силу. Мне представляется, что скоро к центру из периферии – провинции – понесутся вопли о творимых ужасах, об оскорблениях религиозного чувства, когда все имущества и храмы будут переданы совдепам, состоящим из людей разных вероисповеданий, и не только христианами. <...>

Все наши узаконения рассчитаны на нормальную жизнь, с разной стороны все наши узаконения теряют силу, если воцарится порядок, устраняющий земное существование Церкви. И Собору нужно откликнуться, показать, что Собор есть выразитель сознания всей Церкви, мы, как полномочные представители Церкви, должны откликнуться на это беспримерное явление в мировой истории, должны воплотить вожделения, с созывом его связанные, ибо, если это явление пройдет мимо нас, то суд истории поставит нам в вину то, что мы не сказали надлежащего слова. <...> Должно помнить, что это момент, в который мы не можем отнекиваться. Быть может, теперь и приспело время подвига, исповедничества и мученичества, того подвига, о котором мы только читали, как происходившем в древние времена христианства и в других государствах, подвига, который мы считали в отдаленной возможности, а теперь видим в действительности; мы должны показать на деле, что мы христиане. И, если покажем это, то покажем пример православному населению, что подвиг нужен. Они ждут примера, слова на подвиг не призовут. У нас были только слова, а народ безмолвствует, он не сказал, что он носитель православия, что оно ему дорого, быть может, когда мы покажем пример, он пойдет за нами и поймет, что это его вера является гонимой, а не вера попов, что они должны защищать ее. Будем верить, что, если будут исповедники и мученики, то сила исповедничества и мученичества выше гонения, будем верить, что сила гонений будет посрамлена.

Прошу вас помнить, что наше собрание закрытое, и не буду говорить о том, к чему оно обязывает нас; желательно, чтобы не было обмена мыслей с посторонними, бесед даже в кулуарах. Желающие могут высказаться здесь».

Л.К.Артамонов просит разрешения рассказать о переговорах с В.Д. Бонч-Бруевичем, которые вели И.М. Громогласов и Л.К. Артамонов.

И.М.Громогласов: «...Я вынес такое впечатление: отвечали нам первыми попавшимися словами, видна была полная враждебность к Церкви. Может быть, я что-нибудь опустил, и Л.К. Артамонов меня восполнит. Я пришел к заключению о бесплодности и унизительности наших сношений. Сношения должны вестись в форме, достойной Собора. Обидно ожидать, когда какой-то управляющий делами Совета народных комиссаров примет делегацию Собора. Нужно впредь делать так: если Собору угодно будет сделать заявление, то об этом необходимо предварительно уведомить Совет народных комиссаров и просить его ответить, кому и когда Собор может сделать свое заявление. Делать заявление нужно твердо, в форме категорической. Вчерашнее же сношение оставило во мне тягостное впечатление».

Л.К. Артамонов: «...Я живой свидетель гонения веры во Франции и скажу, что настоящий декрет есть копия декрета Комба. Это ново только для нас, Западная церковь пережила это. Но я не этого боюсь, я боюсь тонкого, обдуманного намерения, вложенного в декрет. В декрете сказано, что имущество и отнимается, и не отнимается: регистрируется только и передается народу. Я представляю себе: приходят в Церковь, регистрируют имущество и спрашивают, кто желает принять это имущество на хранение. Могут ответить, что приходы примут. Но я спрашиваю: в Москве везде ли, в каждой ли церкви есть приход? Нет, некоторые церкви не имеют приходов. Далее, все ли приходы пожелают принять на хранение церковное имущество? Думаю, что многие приходы откажутся. Имущество должно быть сдано по описи, с ответственностью за тот вид, в каком было сдано. Как бы вы ни улучшали это имущество, улучшение будет поставлено в плюс народному владению. Если вы позолотите иконостас, а золото потемнеет, то от вас потребуют позолотить снова. Может быть, комиссар потребует ремонта и за неисполнение требований наложит штраф или передаст имущество другим лицам. Далее, храмы не освобождаются от налогов, как и во Франции. Значит, приходу будет нужно нести расходы и по ремонту, и по налоговому обложению».

Еп. Симон (Шлеев): «Собор должен дать ответ на вопрос, оставаться ли ему здесь или расходиться по местам. Здесь мы не должны подробно развивать свои положения. Мы должны наметить практические мероприятия. <...> Мы должны выработать планомерную систему действия. Если мы не успеем выработать ее на Соборе, после мы мало успеем. Эта система должна состоять в том, чтобы очередные законопроекты отложить в сторону и заняться вопросом о митрополичьих округах. Нас ждет разрозненность в церковной жизни и невозможность сноситься с центром. Каждая группа вынуждена будет жить и действовать сама по себе. Поэтому мы должны узаконить эту разрозненность отдельных церковных единиц. Вторая мера следующая. Инструкция представляет замаскированную форму гонений на Христа. Нас всех ожидает мученичество. В первую голову мученичеству могут подвергнуться епископы. Мы должны позаботиться об увеличении числа епископов и, в первую очередь, поставить епископов по всем уездным городам. При этом мы могли бы вынести гонения. Мы здесь бесполезны. Мы должны быть на местах и действовать там. Мы должны быть готовы пойти на страдания и своим примером зажечь сердце народа. Мы должны отвеять плевелы от пшеницы на местах, должны определить, кто верен Церкви и кто не верен. Когда мы ссылаемся на то, что за нами стоят миллионы православных людей, нам отвечают: «Пугаете». С одной стороны, за нами 115 миллионов православного народа, – фраза, не сходившая с уст ораторов первых дней Собора и замолкшая теперь, – а с другой – мы сами не знаем, сколько с нами и за нас. По приезде на места мы должны отмежеваться от сомнительных и теснее сблизиться с верующим элементом своей паствы. Способ для сего может быть такой. В каждом приходе может быть установлена запись для тех, кто за Христа и Церковь. Эта запись может иметь и формальное, и психологическое значение. Один из ораторов сказал, что народ боится подписей. Но, если он подписался, то он уже помнит, что эта подпись его обязывает. Моя мысль состоит в том, что нужно более раздробленности, нужно ехать на места и организовать живые силы, без которых мы ничего не можем сделать» <...>

А.В. Васильев выступает с разбором Инструкции, разъясняющей Декрет об отделении Церкви от государства. По его мнению, отношение Собора к этому документу зависит от того, чем Собор считает советскую власть. Если относиться к большевикам как к захватчикам, то необходимо защищать церковное достояние всеми средствами, в том числе и силой. Если же это законная власть, то необходимо понять, как действовать, не нарушая этого Декрета.

Прот. П.А. Миртов: «Действия советской власти, направленные против Церкви и завершившиеся изданием декрета, который мы сейчас обсуждаем, создают не только перед пастырской, но и перед общехристианскою совестью жуткую картину. Народ молчит. Русский православный народ молчит. <...> И молчит он в такой ответственный для Церкви момент, когда молчание является грехом и гибелью, когда жизнь требует, чтобы православный народ заговорил своим державным и твердым голосом. <...> Ведь декретом Церковь поставлена в условия, не только стеснительные для ее просветительской деятельности, но в условия, при которых она не будет застрахована от узаконенного кощунства над святынями веры. При описях, когда явятся в храм неверные представители власти, может быть, в шапках, когда кощунственно будут прикасаться к священным предметам – православное чувство верующих будет оскорблено самым тяжким образом. И долг Собора предотвратить возможность таких кощунственных отношений к священным предметам, к которым «да не прикоснется рука скверных». ...Собор должен найти средство, которое заставило бы народ насторожиться и что-либо предпринять, дабы обеспечить возможность нормального течения церковной жизни. И это средство – интердикт, который применяется часто в восточной греческой церкви». <...>

Е.Н. Трубецкой: «...Случилось действительно нечто ужасное. Такого покушения на Св. Церковь и ее святыни, какое обнаружилось в последних распоряжениях советской власти, касающихся Церкви, и особенно вышедшей вчера инструкции по применению январского декрета об отделении Церкви от государства, не было еще никогда и нигде. ...Неужели мы и теперь ограничимся писанием сотого воззвания, которого не имеем возможности ни напечатать, ни разослать, не имеем возможности широко распространить в народе. Нужно сделать нечто осязательное, чтобы всякий православный человек с должною остротою почувствовал, в каком положении находится Св. Церковь. Такою мерою является интердикт.<...>

Пора оставить мысль, что народ невиновен в настоящем положении Церкви. Весь православный народ виновен в том, что совершается. Ведь народ отдал власть в руки безбожников, кощунственно относящихся к Церкви. Неслыханный грех народа – его молчание при всех гонениях на Церковь со стороны существующей власти. Мы не очутились бы в руках бесов, если бы не отдали сами себя. И вот что должен почувствовать весь православный народ. Он должен понять, что призывается к ответу за равнодушие в отношении к Церкви, что недостоин слушать службу церковную, так как предал Христа на распятие. Иного способа довести народ до такого сознания, кроме интердикта, нет. Если мы не применим теперь этой меры, а рабски пойдем по пути исполнения декрета, то явимся соучастниками в учреждении в Церкви системы шпионства. Ведь последний декрет ведет к соглядательству над пастырями. По этому декрету церковная община принимает на себя ответственность за все проповеди, которые произносит священник в храме. Следовательно, она должна следить за пастырем и обо всем, что он скажет в проповеди не согласованного с интересами советской власти, немедленно доносить ей. Вы должны делом показать, что не можете принимать участие в таком издевательстве над Церковью. <...>

Если мы не примем теперь этой решительной меры, то не исполним своего долга и понесем ответственность пред Богом».

И. А. Июдин предлагает четыре тезиса по поводу этой инструкции:

«I. Допускается передача внецерковной советской власти лишь тех видов церковного имущества, которые не носят характера церковной святыни.

II. Переход, хотя бы временный, православного храма в руки какой-либо внецерковной власти признается поруганием церковной святыни.

III. Посему в храме, переданном советской власти, или так или иначе перешедшем в ее распоряжение, прекращается богослужение впредь до нового его освящения.

IV. В сих случаях освящение храма совершается, и богослужение в нем вновь разрешается епархиальным архиереем лишь при условии принятия церковной общиной мер для ограждения неприкосновенности святынь храма».

Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Обзор деяний. Сессия третья. М., 2000. С. 238–265.

«Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф.26:52).

<...> Целый год вы держите в руках своих государственную власть и уже собираетесь праздновать годовщину октябрьской революции; но реками политая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к небу и вынуждает нас сказать вам горькое слово правды.

Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие обещания давали вы ему, и как исполнили эти обещания? <...>

Народу, изнуренному кровопролитной войной, вы обещали дать мир «без аннексий и контрибуций».

От каких завоеваний могли отказаться вы, приведшие Россию к позорному миру, унизительные условия которого даже вы сами не решались обнародовать полностью? Вместо аннексий и контрибуций великая наша родина завоевана, умалена, расчленена и в уплату наложенной на нее дани вы тайно вывозите в Германию не вами накопленное золото.

Вы отняли у воинов все, за что они прежде доблестно сражались. Вы научили их, недавно еще храбрых и непобедимых, оставить защиту Родины, бежать с полей сражения. Вы угасили в сердцах их воодушевляющее сознание, что «больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин.15:13) . . .

Отказавшись защищать Родину от внешних врагов, вы, однако, беспрерывно набираете войска.

Против кого вы их поведете?

Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку мировой революции.

Не России нужен был заключенный вами позорный мир с внешним врагом, а вам, задумавшим окончательно разрушить внутренний мир. Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела. Хватают сотнями беззащитных, гноят целыми месяцами в тюрьмах, казнят смертию часто без всякого следствия и суда, даже без упрощенного, вами введенного суда. Казнят не только тех, которые пред вами в чем-либо провинились, но и тех, которые даже пред вами заведомо ни в чем не виноваты, а взяты лишь в качестве «заложников»; этих несчастных убивают в отместку за преступления, совершенные лицами не только им не единомышленными, а часто же вашими сторонниками, или близкими вам по убеждениям. Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем неповинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюции. Бесчеловечная казнь отягчается для Православных лишением последнего предсмертного утешения – напутствия Св. Тайнами, а тела убитых не выдаются родственникам для христианского погребения.

<...> Но вам мало, что вы обагрили руки русского народа его братской кровью; прикрываясь различными названиями – контрибуцией, реквизицией и национализацией, вы толкнули его на самый открытый и беззастенчивый грабеж. По вашему наущению разграблены или отняты земли, усадьбы, заводы, фабрики, дома, скот, грабят деньги, вещи, мебель, одежду. Сначала под именем «буржуев» грабили людей состоятельных, потом под именем «кулаков» стали уже грабить и более зажиточных и трудолюбивых крестьян, умножая, таким образом, нищих, хотя вы не можете не сознавать, что с разорением великого множества отдельных граждан уничтожается народное богатство и разоряется сама страна.

Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха; но какими бы деяниями ни прикрывались бы злодеяния, – убийство, насилие, грабеж всегда останутся тяжкими и вопиющими к небу об отмщении грехами и преступлениями. Вы обещали свободу.

Великое благо свобода, если она правильно понимается, как свобода от зла, не стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но такой свободы вы не дали; во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств и грабежей заключается дарованная вами свобода. Все проявления как истинной гражданской, так и высшей духовной свободы человечества подавлены вами беспощадно. Это ли свобода, когда никто без особого разрешения не может провезти себе пропитание, нанять квартиру, переехать из города в город? Это ли свобода, когда семьи, а иногда и населения целых домов выселяются и имущество выкидывается на улицу и когда граждане искусственно разделены на разряды, из которых некоторые отданы на голод и разграбление? Это ли свобода, когда никто не может высказать открыто свое мнение, без опасения попасть под обвинение в контрреволюции? Где свобода слова и печати? Где свобода церковной проповеди? Уже заплатили своею кровию мученичества многие смелые церковные проповедники; голос общественного и государственного обсуждения и обличения заглушен; печать, кроме узкобольшевистской, задушена совершенно.

Особенно больно и жестоко нарушение свободы в делах веры. Не проходит дня, чтобы в органах вашей печати не помещались самые чудовищные клеветы на Церковь Христову и Ее служителей, злобные богохульства и кощунства. Вы глумитесь над служителями алтаря, заставляете епископов рыть окопы (епископ Тобольский Гермоген Долганов) и посылаете священников на грязные работы. Вы наложили свою руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей, и не задумались нарушить их посмертную волю. Вы закрыли ряд монастырей и домовых церквей без всякого к тому повода и причины. Вы заградили доступ в Московский Кремль – это священное достояние всего верующего народа. Вы разрушаете исконную форму церковной общины – прихода, уничтожаете братства и другие церковно-благотворительные учреждения, разгоняете церковные епархиальные собрания, вмешиваетесь во внутреннее управление Православной Церкви. Выбрасывая из школ священные изображения и запрещая учить в школах детей вере, вы лишаете их необходимой для Православного воспитания духовной пищи.

«И что еще скажу? Не достанет мне времени» (Евр.11:32), чтобы изобразить все те беды, которые постигли нашу Родину. Не буду говорить о распаде некогда великой и могучей России, о полном расстройстве путей сообщения, о небывалой продовольственной разрухе, о голоде и холоде, которые грозят смертью в городах, об отсутствии нужного для хозяйства в деревне <...>

Мы знаем, что наши обличения вызовут в вас только злобу и негодование и что вы будете искать в них лишь повода для обвинения Нас в противлении власти; но чем выше будет подыматься «столп злобы» вашей, тем вернейшим будет то свидетельством справедливости Наших обвинений.

Не Наше дело судить о земной власти; всякая власть, от Бога допущенная, привлекла бы на себя Наше благословение, если бы она воистину явилась «Божиим слугой» на благо подчиненных и была «страшна не для добрых дел, а для злых» (Рим.13:3–4).

Ныне же к вам, употребляющим власть на преследование ближних и истребление невинных, простираем Мы Наше слово увещания: отпразднуйте годовщину вашего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе «взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая» (Лк.11:51), и «от меча погибнете сами вы, взявшие меч» (Мф.26:52).

Тихон, Патриарх Московский и всея России.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 гг. М., 1997. С. 149–151.

Чадца Мои! Пусть слабостью кажется иным эта святая незлобивость Церкви, эти призывы наши к терпеливому перенесению антихристианской вражды и злобы, это противопоставление испытаниям и обычной человеческой привязанности к благам земным и удобствам человеческой жизни христианских идеалов. Пусть «невместимо» и «жестоко» кажется обмирщенному пониманию радость, черпающая себе источник в страданиях за Христа, – но Мы умоляем вас, умоляем всех наших Православных чад не отходить от этой единственно спасительной настроенности христианина, не сходить с пути крестного, ниспосланного нам Богом, на путь восхищения мирской силы или мщения...

Разрастается пожар сведения счетов. Враждебные действия переходят в человеконенавистничество, организованное взаимоистребление. Вся Россия – поле сражения, но это еще не все. Дальше еще ужаснее. Доносятся вести о еврейских погромах, об избиении племени без разбора возраста, вины, пола, убеждений. Озлобленный обстоятельствами жизни, человек ищет виновников своих неудач и, чтобы сорвать на них свои обиды, горе и страдание, размахивается так, что под ударами его ослепленной жаждой мести руки падает масса невинных жертв. Он слил в своем сознании свои несчастья со злой для него деятельностью какой-либо партии и с некоторых переносит свою озлобленность на всех. И в массовой резне тонут жизни, вовсе не причастные к причинам, пролившим такое озлобление.

Православная Русь, да идет мимо тебя этот позор, да не постигнет тебя это проклятье, да не обагрится твоя рука в крови, вопиющей к небу. Не дай врагу Христа, диаволу, увлечь тебя страстью отмщения и посрамить подвиг твоего исповедничества, посрамить цену твоих страданий от руки насильников и гонителей Христа. Помни, погромы – это торжество твоих врагов, помни, погромы – это бесчестие для тебя, бесчестие для святой Церкви...

Нам ли, христианам, идти по этому пути? О, да не будет. Даже если бы сердца наши разрывались от горя и утеснений, наносимых нашим религиозным чувствам, нашей любви к родной земле, нашему временному благополучию, даже если бы чувства наши безошибочно подсказывали нам, кто и где наш обидчик, нет, пусть лучше нам наносят кровоточащие раны, чем нам обратиться к мщению, тем более погромам против наших врагов или тех, кто кажется нам источником наших бед. Следуйте за Христом, не изменяйте ему, не поддавайтесь искушению, не губите в крови отмщения и свою душу, не будьте побеждены злом, но побеждайте зло добром...

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 гг. М., 1997. С. 160–162.

1. Церковь отделяется от государства.

2. В пределах Республики запрещается издавать какие-либо местные законы и постановления, которые бы стесняли или ограничивали свободу совести, или устанавливали какие бы то ни было преимущества или привилегии на основании вероисповедной принадлежности граждан.

3. Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Всякие праволишения, связанные с исповедованием какой бы то ни было веры или не исповеданием никакой веры, отменяются.

Примечание. Из всех официальных актов всякое указание на религиозную принадлежность или не принадлежность граждан устраняется.

4. Действия государственных и иных публично-правовых общественных установлений не сопровождаются никакими религиозными обрядами или церемониями.

5. Свободное исполнение религиозных обрядов обеспечивается постольку, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательством на права граждан и Советской Республики.

Местные власти имеют право принимать все необходимые меры для обеспечения в этих случаях общественного порядка и безопасности.

6. Никто не может, ссылаясь на свои религиозные воззрения, уклоняться от исполнения своих гражданских обязанностей.

Изъятия из этого положения под условием замены одной гражданской обязанности другой, в каждом отдельном случае допускаются по решению народного суда.

7. Религиозная клятва или присяга отменяется.

В необходимых случаях дается лишь торжественное обещание.

8. Акты гражданского состояния ведутся исключительно гражданской властью: отделами записи браков и рождений.

9. Школа отделяется от церкви.

Преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, где преподаются общеобразовательные предметы, не допускается.

Граждане могут обучать и обучаться религии частным образом.

10. Все церковные и религиозные общества подчиняются общим положениям о частных обществах и союзах, и не пользуются никакими преимуществами и субсидиями ни от государства, ни от местных автономных и самоуправляющихся установлений.

11. Принудительные высказывания сборов и обложений в пользу церковных и религиозных обществ, равно как и меры принуждения или наказания со стороны этих обществ над их сочленами не допускаются.

12. Никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью.

Прав юридического лица они не имеют.

13. Все имущества существующих по России церковных и религиозных обществ объявляются народным достоянием.

Здания и предметы, предназначенные специально для богослужебных целей, отдаются по особым постановлениям местной или центральной государственной власти в бесплатное пользование соответственных религиозных обществ.

Декреты советской власти. T. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 373–374.

Заведующий отделом. Политическое руководство, проведение в жизнь декрета об отделении церкви от государства, разработка законопроектов в данной области, вызываемых новыми потребностями жизни, руководство всем отделом.

Эксперт. Экспертиза вопросов по ликвидации коллизии государства и церкви, участие в подготовке законопроектов в области отделения церкви от государства, дача заключений в смысле разъяснения декрета от 23 января 1918 г., инструкций и циркуляров, инструктирование местных деятелей по проведению в жизнь отделения церкви от государства, расследование на местах незакономерных действий представителей Советской власти, устная и печатная пропаганда в области Советской политики по религиозным вопросам.

Юрисконсульт и помощники. Дача заключений по запросам с мест в смысле соответствия решений VIII отдела существующими законоположениями Советской власти.

Секретарь. Заведование канцелярией и помощь вышеназванным лицам по текущей переписке.

Делопроизводитель. Ведение книг по отделу.

Машинистки. Техническое сотрудничество.

ГА РФ. Ф. А-353. Оп. 3. Д. 762. Л. 228. Копия.

Задачи ликвидационных отделов на местах (сент. 1918)

Задачи ликвидационных (по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства) отделов определенно очерчены в отношении на имя Иваново-Вознесенского Губернского Юридического Отдела, от 13-го сентября 1918 г. <...> Отвечая на запрос, какую роль должен взять на себя Губернский комиссариат юстиции в применении инструкции по проведению в жизнь декрета от 23 января 1918 г., VIII Отдел дает следующую схему работы ликвидационных советских органов:

1. осведомление населения путем печати и устной агитации о значении реформы;

2. практическое руководство всеми мероприятиями, вытекающими из декрета и инструкции по отобранию имуществ, капиталов, домов и т. д. от духовенства, отобранием метрических книг (в связи с организацией, согласно инструкции Наркомвнудел по губернии во всех уездах волостных отделов записей актов состояния или нотариатов);

3. выработка мер, при которых означенное отобрание произошло бы наиболее безболезненно (в смысле предупреждения со стороны духовенства преступной агитации, набатов, скопления народа путем созыва и т.п.);

4. привлечение к ответственности лиц, саботирующих декрет и инструкцию, не отдающих в срок, опубликованный Совдепом, имуществ, капиталов и т.д.;

5. наблюдение за тем, чтобы все банки, кассы и частные лица в срок дали подробные сообщения о сумме вкладов и денежных документах, находящихся у них на руках;

6. в наблюдение за тем, чтобы в школах не преподавался так называемый Закон Божий.

Словом, ликвидационный отдел, или отдел Юстиции, руководствуясь инструкцией и декретом, должен озаботиться, чтобы все мероприятия, указанные в них, были проведены или непосредственно самим отделом, или соответствующими учреждениями местного Совдепа.

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 35–36.

Из «Циркуляра по вопросу об отделении церкви от государства» (3 янв. 1919 г.)

По последним сообщениям с мест обнаруживается, что не все работники на местах правильно понимают задачи Советской власти в деле отделения церкви от государства. В виду этого VIII отдел Народного комиссариата юстиции разъясняет:

1) По составлению описи богослужебных предметов предметы эти вне зависимости от материала, из которого они изготовлены, надлежит передавать группам граждан, уже заключившим соглашение с местным Совдепом о пользовании ими. При составлении описей и передачи на основании инструкции богослужебного имущества группам граждан совершенно недопустимо отобрание церковных облачений, мантий, платков с престолов, орлецов, других ковров и проч., богослужебных предметов и употребление их для революционных целей (перешивание на флаги и т.д.); недопустимо также снятие серебряных риз и украшений с икон, крестов, евангелий и престолов.

<...> Все эти действия, во-первых, совершенно неправомерны, так как никакого общего распоряжения об изъятии из храмов предметов культа, хотя бы и сделанных из драгоценных металлов, до сих пор не было издано и, во-вторых, нецелесообразны, так как затрагивают религиозные чувства части граждан и, кроме того, разрушают и обесценивают сами предметы, часто уничтожая их художественное значение. Употребление же их для революционных эмблем, флагов, знамен и т.п. лишено внутреннего смысла.

Примечание. Отдельные предметы, представляющие собою ценность с точки зрения исторической, художественной или иной, местным Совдепом, по соглашению с Комиссариатом Просвещения, могут передаваться в хранилища Советской Республики.

2) Аресты и обыски служителей культов, уличенных в контрреволюционном заговоре, во время совершения богослужения должны быть допускаемы только в случае крайней на то необходимости.

3) При обысках в храмах и в особенности в алтарях храма необходимо приглашать представителя данного религиозного культа и соблюдать корректное отношение к религиозным чувствам сторонников данной религии. Поэтому представителям власти следует всецело избегать при отправлении их служебных обязанностей во время обысков, выемок и т. п. каких бы то ни было действий, не вызываемых необходимостью и могущих казаться оскорбительными для того или иного культа.

4) При удалении икон из общественных мест никоим образом не следует делать из этого антирелигиозной демонстрации. Вовсе не требуется, чтобы удаление это производилось в часы занятий в данном учреждении и в присутствии публики, ибо подобное демонстративное удаление икон и проч., а тем более, как это имело кое-где место, сопровождаемое совершенно ненужными выпадами против того или иного культа, создает лишь ложное представление в глазах населения о способах борьбы Советской власти с народными предрассудками. Иконы и прочие предметы религиозного культа из общественных мест рекомендуется передавать для хранения в храмах и часовнях группам граждан, заключившим соглашение с местным Совдепом о пользовании тем или другим зданием, или в музеи и другие хранилища Советской Республики.

5) При уплотнении и выселении из монастырей и государственных зданий, ранее принадлежавших церкви, никоим образом не следует давать проявляться в действиях агентов власти чувству гнева и презрения к вековому пособнику всякой эксплуатации, каким являлось в истории всякое духовенство в целом, необходимо избегать всякого неприличествующего рабочей власти отношения к отдельным личностям, хотя бы сколько-нибудь похожего на издевательства.

6) Равным образом, совершенно неправильно применять в виде особой кары принудительное привлечение служителей культов к трудовой повинности в виде очищения улиц, базарных площадей и других черных работ. Появление на многолюдных площадях и улицах служителя какого-либо культа в его специальном костюме на принудительных черных работах вызовет лишь совершенно ненужное озлобление не только в сторонниках его религии и в результате даст повод изображать служителей культов в виде каких-то мучеников за идею; кроме того, такое извращение идеи о трудовой повинности прямо противоречит декрету Совета Народных Комиссаров от 10 декабря с.г. [1918 г.] <...>

Народный комиссар юстиции Курский Заведующий VIII отделом П. Красиков

3 января 1919 г.

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 31–33.

Из «Письма об отношении к религиозным обществам» (Об использовании зданий храмов в политических целях)

За последние месяцы в Народный Комиссариат Внутренних Дел стали поступать сообщения об использовании зданий, находящихся в распоряжении общин верующих (храмы и молитвенные дома) для политических собраний, митингов и лекций (так было, например, в Вятской губернии и в Северо-Западном крае).

Кроме того, поступают многочисленные просьбы от местных Советских организаций о разрешении занимать временно здания религиозных обществ и приходов для политических и просветительных целей.

По этому вопросу считаем необходимым заявить следующее: согласно декрету все имущество, в том числе, стало быть, и здания религиозных общин, объявляются народным достоянием, но здания, предназначенные специально для богослужебных целей, отдаются в бесплатное пользование соответственных религиозных обществ (ст. 13). Следовательно, храмы и молитвенные дома декрет признает собственностью не общества верующих, а всего народа и предоставляет верующим только в «бесплатное пользование».

И ничего не будет противозаконного и для религиозного чувства оскорбительного в том, если, при недостатке помещений, придется использовать храмы и молитвенные дома также для культурно-просветительных и общественно-политических целей. Однако, Народный Комиссариат Внутренних Дел строжайше предписывает допускать использование зданий религиозных обществ для указанных выше целей только при наличии следующих условий:

Если, во-первых, действительно в данной местности ощущается острый недостаток в зданиях и помещениях.

Если, во-вторых, большинство членов местной религиозной общины или прихода не возражает против использования здания или, тем более, даже сочувствует ему.

Если, в-третьих, гражданские собрания не стесняют отправления богослужения.

Если, наконец, местный Исполнительный Комитет в состоянии обеспечить такой порядок гражданских собраний в храмах и молитвенных домах, при котором участники собраний не оскорбят каким-либо образом предметов, почитаемых верующими за священные.

При несоблюдении перечисленных условий занятие зданий религиозных обществ для гражданских целей Народный Комиссариат Внутренних Дел будет считать противозаконным, а виновников будет привлекать к строгой ответственности.

Революция и церковь. 1919. № 2. С. 39.

Из Отчета VIII (ликвидационного) отдела НКЮ VIII Всероссийскому съезду Советов (1920). Монастыри

По штатам 1907 года всего в России монастырей было 890, с общим количеством монахов, монахинь, послушников и послушниц 58.283. В общей сложности монастыри владели 840 000 дес. всякого рода земли, а кроме того, богатейшими лесными угодьями, фабриками и заводами, гостиницами и подвориями, торговыми рядами, лавками и лабазами, рыбными ловлями, соляными варницами и др. торгово-промышленными предприятиями, которые в общем давали монахам не поддающийся какому-либо учету доход. И, если иностранцы еще в XVI веке говорили о русских монахах, что в торговле они «не уступали никому из своих соотечественников», что «монастыри ведут самую обширную торговлю в России» (Дженкинсон), что монахи суть «первые торговцы в России» (Мильтон), то эту же торговую предприимчивость, обогащение себя далеко не одними только «благами неба» русские монахи, может быть, несколько в меньших размерах сохранили как в эпоху царизма, так и при правительстве Керенского, завязавшего с церковниками трогательный роман.

Монастыри в прошлом играли роль не только банкиров и богатейших купцов; они являлись крепостями-замками старого феодального порядка, в эпоху полицейского государства они стояли на страже царского абсолютизма и в этом смысле были одним из главных аппаратов старой государственной машины, осуществлявших «добром, а не жестокостью» эксплуатацию и порабощение трудящихся масс.

Разбитие старой государственной машины, конечно, в полной мере не было бы в России осуществлено, если бы были сохранены монастыри, эти «всесветные купцы», цитадели романовского самодержавия, в течение всей гражданской войны и всюду являвшиеся, в союзе с белогвардейскими авантюристами всех рангов и мастей, одними из главных застрельщиков всяческой контрреволюции.

Этими факторами и этой исторической ролью русских монастырей обусловливалась вся монастырская политика VIII Отдела. В главном и в общем она ставила себе целью: безболезненную, но полную ликвидацию монастырей, как главных центров религиозного влияния церковников, как рассадников паразитизма, как мощных винтов в эксплуататорской машине старых правящих классов.

Еще инструкция Наркомюста, от 24-го августа 1918 г., предусматривала передачу всего монастырского имущества, не предназначенного для богослужебных целей, в руки местных советов, которые должны были это имущество использовать наиболее рациональным образом для общеполезных целей, однако, без какого-либо разрушения оборудованных монастырских хозяйств. В своих разъяснениях VIII Отдел рекомендовал провинциальным работникам «ликвидацию монастырских имуществ в первую очередь начинать с тех монастырей, население коих играет более активную роль в смысле контрреволюционной агитации и противодействия советскому строительству».

Вопрос о функционировании бывших монастырских храмов, в монастырях, занятых советскими учреждениями, VIII Отделом всецело передавался на решение местных Советов, которые, учитывая на местах все конкретные данные, а также принимая во внимание необходимость удовлетворить в прежних размерах существующую потребность в религиозных обрядах более или менее значительной местной группы населения, были вольны решить данный вопрос так или иначе.

По имеющимся в VIII Отделе сведениям до настоящего времени на территории Советской России всего ликвидировано 673 монастыря. Трудовому крестьянству передано 827.540 десятин всякого рода монастырской земли. Капиталов наличными деньгами, на текущем счету в банках и казначействах, а также процентными бумагами от монастырей изъято 4.247.667.520 рублей. Национализировано: заводов – 84, молочных ферм – 436, скотных дворов – 602, доходных домов – 1112, гостиниц и подворий – 704, пасек – 311, больниц и приютов – 277. В монастыри вселено (приблизительно) 1.680.000 рабочих, красноармейцев, учащихся, детей и др. трудящихся.

Монастыри использованы: под санатории и здравницы – 48, под учреждения социального обеспечения – 168, под школы, курсы и проч. учреждения Наркомпроса – 197, под больницы, лазареты, санитарные городки и проч. учреждения Наркомздрава – 349, под родильные приюты и дома ребенка – 2, под советские учреждения – 287, под учреждения военного ведомства – 188, под концентрационные лагеря и др. места заключения – 14. <...>

Монахи, большей частью, из всех монастырей выселились: трудоспособные из них призваны в тыловое ополчение. Нетрудоспособные из них и престарелые переданы в отделы Социального Обеспечения на общем основании. <...>

VIII Отдел неоднократно созывал по данному вопросу совещания представителей заинтересованных ведомств и совместно о последними выработал ряд положений, регламентирующих возможную степень участия служителей культа в тех или иных трудовых артелях и коммунах.

В общем эти положения сводились к следующему.

Организации, преследующие цели религиозного культа, не могут регистрироваться, наделяться средствами из общенародных средств и признаваться, как производительные, показательные и иные экономические коллективы. Членами коллективов не могут быть лица, состоящие на службе в какой-либо религиозной организации, т. е. монахи, официальные служители различных церковных и централизованных в особые организации религиозных культов; членами коллективов могут быть лишь послушники, монастырские работники и иные до сих пор эксплуатировавшиеся церквами, монастырями и прочими церковными организациями трудящиеся бедняки. При образовании экономического коллектива таковому в целом отнюдь не могут быть передаваемы в пользование находившиеся в старом монастыре церкви, молитвенные дома, предметы культа и т.п. Со стороны членов хозяйственного коллектива, расположенного в бывшем монастыре или ином бывшем религиозном учреждении, абсолютно недопустимо извлечение денежных, материальных или иных выгод из эксплуатации чьих бы то ни было религиозных чувств, в какой бы то ни было форме, или из эксплуатации каких-либо религиозных зданий или предметов, обрядов и т.д. Функционирование молитвенных домов церквей, а также отправление различных публичных церемоний на территории, занятой хозяйственным коллективом, может быть допущено, если это не мешает и не противоречит целям и задачам учреждения или коллектива, и, наконец, расходы по удовлетворению религиозных потребностей членов коллектива. По содержанию храма и служителей культа ни в коем случае не могут ложиться на средства хозяйственного коллектива как такового, хотя бы и состоящего из лиц одного вероисповедания.

Эти принципы положены, между прочим, в основу последнего циркуляра, который издан Наркомюстом совместно с Наркомземом.

Революция и церковь. 1920. № 9–12. С. 83–86.

Разъяснения VIII отдела на запросы местных исполкомов о монастырях, монастырских коммунах и монастырском имуществе (1919)

Саратовская губернская комиссия по отделению церкви от государства в октябре месяце запросила VIII Отдел, как поступать с монастырями.

VIII Отделом разъяснено: «Судьба монастырей зависит от усмотрения местных совдепов в смысле предназначения, какие он найдет им нужным дать, как-то: санатории, фермы, учебные заведения, помещения для увечных воинов или же приспособление для каких-либо хозяйственных надобностей. Монастырские же церкви передаются верующим соответствующей религии в порядке ст. 4–16 инструкции об отделении церкви от государства... или же с ними должно быть поступлено в порядке инструкции Народного Комиссариата по просвещению, опубликованной в № 180 «Центральных Известий"» (15 нояб. 1918 г., № 422).

Иваново-Вознесенский Отдел Юстиции запрашивает: 1) допускать ли в дальнейшем существование монастырей, если они предъявят заявление на основании ст. 5–8 инструкции по проведению в жизнь декрета от 23 января 1918 г. об отделении церкви от государства или же объявят себя земледельческими коммунами и 2) приступать ли к выселению монахов из монастырей, или выселять их в зависимости от устройства в них советских учреждений. Вообще, Губернский Отдел Юстиции просит подробнейших указаний относительно монастырей и скитов.

VIII Отделом Иваново-Вознесенскому Отделу Юстиции даны следующие указания: «Правила, изложенные в ст. 5–8 нашей инструкции, относятся исключительно к храмам и тому имуществу, которое предназначено для совершения религиозных обрядов: определять быт и самое существование монастырей они не могут. Монастырь, кроме церкви, имеет жилые помещения, способы пользования которыми, согласно декрета, об отмене права собственности на движимость в городах (ст. 674 Собр. Уз.) надлежит установить местному Совдепу. В частности, если норм пользования недвижимостями в данной местности местным Совдепом не установлено, а беднейшее население или советские учреждения нуждаются в помещениях, жилые же помещения в монастырях могут в той или иной мере смягчить эту квартирную нужду, не следует останавливаться перед очищением жилых помещений от нетрудового элемента обитателей монастырей для более разумного и полезного использования монастырских помещений.

Если, кроме помещений для жилья братии и земли, у монастырей имеются какие-либо предприятия и доходные имущества, согласно ст. 16 нашей инструкции, они подлежат отобранию. Дальнейший способ эксплуатации имуществ и вообще судьба последнего определяется местным Совнархозом, либо подлежащим Комиссариатом. Вопрос о дальнейшем существовании монастыря в качестве земледельческой коммуны разрешается подлежащим Комиссариатом земледелия в порядке общих правил о земледельческой коммуне» (25 окт. 1918, № 350).

Запрос Пермского Губернского Совета: «как поступать с монастырскими имуществами и их церквами и должен ли в дальнейшем существовать монашеский институт?»

VIII Отделом разъяснено: «монахи могут образовывать свои общежития на общих для всех граждан основаниях по соглашению с местным совдепом. Монастырские земли, здания, капиталы, все доходные статьи объявляются общенародным достоянием, и все указания, инструкции о церковных имуществах относятся и к монастырям» (23 ноября 1918 г., № 443).

Нижегородская губернская комиссия по церковным имуществам запрашивает: 1) как поступать с помещениями, находящимися в стенах монастырей, можно ли их предоставлять за плату во временное пользование бывшим обитателям монастыря, если же нельзя, то кому надлежит передать эти помещения, т. е. местным Советам или же Совету Народного Хозяйства, кои ведали бы ими, и 2) как надлежит поступить с инвентарем (роскошь, напр., диванами, креслами), принадлежащими домам монастырей и монастырских подворий; если продать с аукциона, то куда надлежит сдать деньги, ибо верующие православной церкви заявляют, что этот инвентарь, как и дома, приобретен на пожертвования православных христиан, что, по их мнению, он должен поступить исключительно верующим православной церкви, а не в государственное достояние.

По этому запросу VIII Отделом даны следующие разъяснения: 1) находящиеся в стенах монастыря строения для жилья считаются национализированными, и, по усмотрению Совета, могут быть отданы в пользование тем или иным лицам и 2) вырученные от продажи (хотя таковая продажа с точки зрения Советского строя является совершенно нецелесообразной) монастырского инвентаря, отнесенного к предметам роскоши, деньги подлежат обращению в доход республики (20 мая 1918 № 15) .

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 39–40.

Циркуляр Наркомюста губисполкомам о ликвидации мощей

(20 августа 1920 г.)

По почину и настойчивому требованию самих трудящихся масс в губерниях: Архангельской, Владимирской, Вологодской, Воронежской, Московской, Новгородской, Олонецкой, Псковской, Тамбовской, Тверской, Саратовской и Ярославской произведено 58 вскрытий так называемых «нетленных» мощей. Вскрытия эти в присутствии трудящихся масс, духовенства, экспертов-врачей и представителей Советской власти раскрыли целый ряд мошеннических действий, при помощи коих служители культа обманывали народные массы. Серебряные гробницы, блистающие драгоценными камнями, содержат в себе или истлевшие, превратившиеся в пыль, кости, или имитацию тел с помощью железных каркасов, обмотанных тканями, чулок, ботинок, перчаток, ваты, окрашенного в телесный цвет картона и т.п. Вот то, чему архиереи и монахи заставляли поклоняться загипнотизированные массы, почитать за нетленные (т. е. не разрушенные от времени) тела и во имя чего приносить свои трудовые копейки в церковные карманы. <...>

Эти, и золоченые гробницы с предполагаемыми в них нетленными телами старым правящим классам были необходимы как аппарат одурманивания на религиозной почве темных гипнотизируемых масс. Означенные раки и гробницы имели целью также придавать «религиозное освящение» тем или иным административным, торговым и промышленным центрам. Такова, например, была роль «мощей» Сергия Радонежского в московский период России и «мощей» Александра Невского в период петербургский. По плану представителей низвергнутой династии тиранов Романовых «мощи» должны были отвлекать народ от «внутренних настроений», почему в последнее царствование Николая Романова были инсценированы одно за другим прославления «мощей» Феодосия Углицкого, Серафима Саровского, Анны Кашинской, Иосифа Белгородского, Питирима Тамбовского и Иоанна Тобольского. Произведенное Народным комиссариатом юстиции судебное расследование по делу игуменьи Алевтины, купчихи Лабзиной и др. застало инсценировку культа «мощей» в самом лабораторном ее процессе. Группа московских миллионеров (Лабзиных, Грязновых и др.) совместно с синодскими чиновниками фабриковала мощи и подготовляла канонизацию известного бандита с большой дороги, а за сим купца 1-й гильдии Василия Ивановича Грязнова, даже невзирая на то, что он, как показало расследование, принадлежал к секте скопцов.

Судебное расследование по делу иеромонаха московского Донского монастыря Досифея и др. показало, что «мощи» так наз. виленских угодников Иоанна, Антония и Евстафия, пересланные гр. Белавиным (в монашестве патриархом Тихоном) из Вильно в Москву при царизме, представляют из себя мумифицированные трупы, в чем ныне может удостовериться всякий, осмотрев эти мумии в музее Народного комиссариата здравоохранения (Москва, Петровка, д. 14).

Уже после Октябрьской революции, в 1918 г., церковники, в целях политического воздействия на отсталые массы, канонизировали митрополита Иосифа Астраханского, одного из видных деятелей по подавлению восстания эпохи Степана Разина. <...>

Революционное сознание трудящихся масс протестует против того, чтобы мумифицированные трупы, или останки трупов, или имитация трупов в Советской России могли быть представляемы для эксплуатации масс церковным организациям в их свободное распоряжение, в нарушение самых элементарных порядков общежития и к оскорблению чувств всех сознательных граждан <...>

Посему Народный комиссариат юстиции предлагает к исполнению следующее.

Местные исполкомы при соответствующей агитации последовательно и планомерно проводят полную ликвидацию «мощей», опираясь на революционное сознание трудящихся масс, избегая при этом всякой нерешительности и половинчатости при проведении своих мероприятий.

Ликвидация названного культа мертвых тел, кукол и т.п. осуществляется путем передачи их в музеи.

Во всех случаях обнаружения шарлатанства, фокусничества, фальсификаций и иных уголовных деяний, направленных к эксплуатации темноты, как со стороны отдельных служителей культа, так, равно, и организаций бывших официальных вероисповедных ведомств, – отделы юстиции возбуждают судебное преследование против всех виновных лиц, причем ведение следствия поручается следователям по важнейшим делам при отделах юстиции или Народном комиссариате юстиции, и самое дело разбирается при условиях широкой гласности.

Народный комиссар юстиции Курский

Заведующий ликвидационным отделом Красиков

Собрание узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства 1920. № 73. С. 353–354.

Революция и церковь. М., 1919. № 6–8. С. 24–25.

Из Отчета о деятельности V (ликвидационного) отдела Народного комиссариата юстиции за 1921 г.

Если в военный период жизни Республики, силою обстоятельств, работа по отделению церкви от государства отодвигалась на десятистепенное место и, если еще сравнительно не так давно среди части наших товарищей и в отношении религиозного вопроса наблюдались настроения, по которым выходило как будто так, что никакой антирелигиозной пропаганды вести не надо, что религиозные предрассудки исчезнут сами собой даже в такой технически отсталой стране, как Россия <...> – то для настоящего момента это воззрение сделалось своего рода архивной древностью.

Тем не менее наличие упомянутых выше настроений вредно отразилось на ходе всей вообще работы по религиозному вопросу: антирелигиозная литература не могла выходить в свет в достаточном количестве, весьма нередко пособия и руководства, самые необходимые для местного провинциального работника по религиозному вопросу, и вовсе не печатались, так как антирелигиозная литература не могла получить признание литературы ударной, устная антирелигиозная агитация и пропаганда на местах почти не велась, а, если кое-где велась, то, за отсутствием научных методических руководств, велась она зачастую вульгарным способом в духе старого французского попоедства или по устаревшим учебникам вроде Лютгенау, Мензиса, Вандервельде и т. д.; далее на советскую работу по отделению церкви от государства на местах нередко бросались не стойкие, политически выдержанные, пользующиеся известным доверием среди трудящихся масс работники, сюда давали людей, почему-либо оказавшихся не у дел в других «ударных» ведомствах. Отсюда случаи отсутствия политической выдержанности и выдержанного подхода к искренним религиозным верованиям крестьянской массы <...> отсюда случаи иногда полного непонимания преследуемых Советской властью в религиозном вопросе задач <...> и, наконец, отсюда случаи явной измены и предательства интересов рабочего класса (Паозерский⁴⁶⁹ в Петрограде).

В этих условиях одной из главных задач, стоявших перед V Отделом в отчетном году, было обращение исключительного внимания на связь с местами и на работу по церковному вопросу мест; часть провинциальных работников надо было подтянуть, в некоторых случаях перетряхнуть, влить в эту область работы новые, свежие силы, главным образом, из среды рабочих. В 1921 году V Отдел держал постоянную связь с провинцией путем инструктивных поездок (посещены города: 2 раза Петроград, Новгород, Череповец, Тула, Вологда, Тверь), посылки на места циркуляров, циркулярных писем, разъяснений V Отдела, имеющих в большинстве случаев принципиальный характер. Таких разъяснений в отчетном году, 1921 году, было дано 266 против 187 предшествующего года.

В первую же очередь необходимо было создать на местах гибкий и эластичный аппарат, позволяющий V Отделу руководить деятельностью местных работников, вовремя устранять существовавшие ранее в работе чересполосицу и перебои, а также и пресекать самую возможность возникновения описанных выше ненормальных явлений.

В этих целях V Отделом был выработан организационный план, который и проводится сейчас в жизнь.

Революция и церковь. 1922. № 1–3. С. 66–67.

1. Во исполнение декрета об отделении церкви от государства для приема храмов всех вероисповеданий, а также молитвенных домов, монастырских зданий, часовен, надгробных памятников, придорожных крестов и проч., относящихся сюда, сооружений, имеющих историческое, художественное или археологическое значение, и всего церковного имущества, в означенных зданиях находящегося, от представителей бывших ведомств или лиц соответствующего вероисповедания, в чьем фактическом обладании находились храмы и проч. богослужебное имущество, образуется Комиссия в составе

а) представителей местного Совдепа;

б) представителей местной Коллегии по делам Музеев и охране памятников искусства старины Народного Комиссариата по Просвещению;

в) представителей Государственного Контроля. <...>

2. Комиссия имеет своей целью:

установление художественной и исторической ценности упомянутые в п. 1-м памятников и находящихся в них предметов и произведение среди них отбора по трем категориям:

1) установление качества ценности: (с указанием, по мере возможности, предметов), подлежащих, на основании инструкции, передаче в ведение общины верующих;

2) выделение предметов, подлежащих немедленному изъятию и передаче в хранилища Национального Музейного Фонда;

3) выделение предметов для передачи в Государственное Казначейство <...>

3. Приемка зданий и имущества производится заполнением анкетного листа и составлением соответствующего акта.

По заполнении анкетного листа в 4-х экземплярах таковые передаются: один экземпляр в Совдеп, один в местную Коллегию по делам Музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по Просвещению, один экземпляр во Всероссийскую Коллегию по делам Музеев и один экземпляр в Государственный Контроль.

Примечание: заполнение анкетного листа производится независимо от представления описи, упомянутой в п. 5-м инструкции декрета по вопросу об отделении церкви от государства, опубликованного в Собрании Узаконений и Распоряжений Рабоче-крестьянского Правительства (№ 62).

4. Время приемки данного здания и церковного имущества устанавливается местным Совдепом по соглашению с местной Коллегией.

5. Окончательное суждение по вопросу об отнесении зданий или предметов, в них находящихся, к группе имеющих художественно-историческое или археологическое значение находится в компетенции Всероссийской Коллегии по делам Музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по Просвещению <...>

6. Перенос предметов, имеющих художественно-историческое значение, в целях наилучшего хранения и выбор специального для сего случая помещения с обязательным его опечатанием поручается приемочной Комиссии в составе, указанном в п. 1-м. <...>

7. Право изъятия предметов, имеющих художественно-историческое значение, принадлежит исключительно ведению Всероссийской Коллегии по делам Музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по Просвещению.

8. Комиссия имеет право выносить заключение о том, что храм, имеющий исключительное художественное или историческое значение, не может быть передан в ведение группы верующих даже в том случае, если бы таковая выразила желание на его прием. Окончательное разрешение этого вопроса подлежит ведению Всероссийской Коллегии по делам Музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по Просвещению.

9. В случае, если не окажется группы верующих, выразивших желание на принятие в свое ведение храма, имеющего художественно-историческое значение, Комиссия передает охрану храма и находящихся в нем предметов в ведение местной Коллегии или иного полномочного органа по утверждению Всероссийской Коллегии по делам Музеев и охране памятников искусства и старины Народного Комиссариата по Просвещению.

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 30–31.

Из протокола заседания Президиума ВЦИК № 1. П. 15 от 2 января 1922 г.

Слушали: п. 15. О ликвидации церковного имущества.

Постановили:

Утвердить и разослать циркулярно следующее постановление:

Ввиду наличия колоссальных ценностей, находящихся в церквах и монастырях как историко-художественного, так и чисто материального значения, все указанное имущество должно быть распределено на три части:

1. Имущество, имеющее историко-художественное значение, подлежит исключительному ведению Главмузея НКП, согласно инструкции к декрету Отделения Церкви от государства (утварь, старинная мебель, картины и т.д.)

2. Имущество материальной ценности, подлежащее выделению в Гохран.

3. Имущество обиходного характера, где оно еще сохранилось.

Вследствие наблюдающейся за последнее время ликвидации церковного имущества органами местной власти путем неорганизованной продажи или передачи группам верующих никакие изъятия и использования не могут быть проводимы без разрешения на то Главмузея или его органов на местах.

Наблюдение за проведением в жизнь означенного распоряжения возлагается на местные органы Управления Советов.

Секретарь ВЦИК А. Енукидзе

Политбюро и церковь. 1922–1925. Архивы Кремля.

Кн. 2. Новосибирск; М., 1998. С. 5.

Совершенно секретно

1. Октябрьская Революция докатилась до церкви только теперь. Причины: идейная слабость церкви и ее сервилизм. Переход от «самодержавного» к «благоверному Временному правительству». При переходе к Советской власти отделение церкви от государства помогло бесхребетной церковной иерархии приспособляться и отмалчиваться. Но несомненно, что за время Советской власти церковная иерархия, чувствуя себя «гонимой» (потому что непривилегированной), готовилась и готовится воспользоваться благоприятным моментом. Вокруг нее определенные контрреволюционные кадры и политическое влияние через посредство религиозного влияния.

2. Европейская церковь прошла через стадию реформации. Что такое реформация? Приспособление церкви к потребностям буржуазного общества. Ему предшествовали секты среди ремесленников и крестьян. Секта – это религиозная партизанщина крестьянства и мелкой буржуазии вообще. Буржуазия подняла секты до уровня реформации, обуржуазив религию и церковь, и тем придала ей больше жизненности и устойчивости (Англия).

3. У нас оппозиция против церковной казенщины дальше сект не шла. Буржуазия была слишком ничтожна, чтобы создать реформацию (как режим демократии). Интеллигенция чудила в религиозной области – каждый по-своему. Церковь оставалась формальной, бюрократической и, как сказано, вставила в свой ритуал вместо «самодержавнейшего» – «благоверное временное правительство».

4. Таким образом, церковь, вся пропитанная крепостническими, бюрократическими тенденциями, не успевшая проделать буржуазной реформации, стоит сейчас лицом к лицу с пролетарской революцией.

Какова же сможет быть ее дальнейшая судьба? Намечаются два течения: явно, открыто контрреволюционное с черносотенно-монархической идеологией и – «советское». Идеология «советского» духовенства, по-видимому, вроде сменовеховской, то есть буржуазно-соглашательская.

5. Если бы медленно определяющееся буржуазно-соглашательское сменовеховское крыло церкви развилось и укрепилось, то она стала бы для социалистической революции гораздо опаснее церкви в ее нынешнем виде. Ибо, принимая покровительственную «советскую» окраску, «передовое» духовенство открывает себе тем самым возможность проникновения и в те передовые слои трудящихся, которые составляют, или должны составлять, нашу опору.

6. Поэтому сменовеховское духовенство надлежит рассматривать как опаснейшего врага завтрашнего дня. Но именно завтрашнего. Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление церковью. В этой борьбе мы должны опереться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально. (Позорные передовые в партийных газетах о том, что «богородице приятнее молитвы накормленных детишек, чем мертвые камни» и пр.)

7. Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным, тем выгоднее будет наша позиция. Как сказано, под «советским» знаменем совершаются попытки буржуазной реформации православной церкви. Чтобы этой запоздалой реформации совершиться, ей нужно время. Вот этого-то времени мы ей не дадим, форсируя события, не давая сменовеховским вождям очухаться.

8. Кампания по поводу голода для этого крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросом об изъятии ценностей; во-вторых, заставить довести их эту кампанию внутри церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии.

9. Во время этой кампании мы должны сменовеховским попам дать возможность открыто высказываться в определенном духе. Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп. Уже сейчас некоторые из них в наших газетах обличают епископов поименно в содомских грехах и пр. Думаю, что следует разрешить им и даже внушить им необходимость собственного органа, скажем, еженедельника для подготовки созыва собора в определенный срок. Мы получим, таким образом, неоценимый агитационный материал. Может быть, даже удастся поставить несколько таких изданий в разных концах страны. Мы до завершения изъятия сосредоточиваемся исключительно на этой практической задаче, которую ведем по-прежнему исключительно под углом зрения помощи голодающим. Попутно расправляемся чекистскими способами с контрреволюционными попами, ответственными за Шую и пр.

К моменту созыва собора нам надо подготовить теоретическую и пропагандистскую кампанию против обновленной церкви. Просто перескочить через буржуазную реформацию церкви не удастся. Надо, стало быть, превратить ее в выкидыш. А для этого надо прежде всего вооружить партию историко-теоретическим пониманием судеб православной церкви и ее взаимоотношений с государством, классами и пролетарской революцией.

Надо уже сейчас заказать одну программно–теоретическую брошюру, может быть, с привлечением к этому делу М.Н. Покровского, если у него есть малейшая возможность.

30/III 22

Архивы Кремля. Кн. 1. Политбюро и церковь.

1922–1925 гг. Новосибирск; М., 1997. С. 161–163.

Пять месяцев тому назад в основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача борьбы с тихоновским реакционным духовенством <...>

Для осуществления этой задачи была образована группа, так называемая «Живая церковь», состоящая преимущественно из белых попов, что дало нам возможность поссорить попов с епископами <...>

Наряду с множеством статей, воззваний, речей, в которых клеймились тихоновская и монашеско-архиерейская политика, попы (живоцерковники), взяв в свои руки верховную церковную власть, приступили к удалению от управления епархиями тихоновских архиереев и замене их лояльными по отношению к Сов. власти.

Эта задача в течение пяти месяцев более чем наполовину выполнена, как, например: к настоящему времени в имеющихся 68 епархий уволено на покой тихоновских архиереев около 100 человек, назначено в епархию правящими архиереями вновь посвященных живоцерковниками вдовых и холостых попов 11 человек <...>.

По моему мнению, недурно было бы изгнать тихоновцев из приходских советов, начав эту работу примерно так же, то есть натравляя одну часть верующих на другую. Осуществить же это возможно путем образования мирянских групп «ревнителей обновленческого движения».

Архивы Кремля. Кн. 1. Политбюро и церковь.

1922–1925. М; Новосибирск, 1997. С. 331–332.

Статья 10

Все церковные и религиозные общества подчиняются общим положениям о частных обществах и союзах, и не пользуются никакими преимуществами, ни субсидиями, ни от государства, ни от его местных автономных самоуправляющихся установлений.

Комментарий:

Раньше казна отпускала огромные средства на содержание монастырей, давала духовенству землю, освобождала имущества церковные и духовенство от всяких налогов. Все эти расходы должен был оплачивать каждый гражданин, и верующий, и неверующий. Казна, собирая деньги, не спрашивала, кто верующий и кто именно исповедует православную веру.

И православный, и католик, и иудей, и мусульманин – все вносили в казну разные налоги, а из этих налогов часть денег шла на синод, на церкви, на духовенство и проч.

Такой порядок был явно несправедлив и проистекал из того, что православная церковь была господствующей, государственной церковью. А раз церковь от государства отделена, то само собой разумеется, что духовный союз верующих не может пользоваться никакими льготами и преимуществами перед другими союзами.

Религиозные общества подчиняются таким же правилам, как и гражданские общества. Выдача им денежной помощи от государственных и общественных учреждений прекращается.

Статья 11

Принудительное взыскание сборов и обложений в пользу церковных и религиозных обществ, равно, как меры принуждения или наказания со стороны этих обществ над их сочленами – не допускаются.

Комментарий:

Каждый в деревне понимает, о чем говорится в этой статье, потому что нет той деревни, которая не была бы обложена попом данью в пользу духовенства церкви.

А все население России платило в пользу церкви и духовенства десятки миллионов рублей в год.

От казны духовенство получало 40 миллион. руб. С крестьянских общин собирало до 15 миллион. руб.

Московский митрополит получал:

Киевский митрополит получал:

...> А всего в год 45 000 руб.

Петербургский митрополит получал:

...> А всего в год 259 000 руб.

Новгородский архиепископ получал:

...> А всего в год 307 500 руб.

По новому закону духовенство лишается таких огромных доходов. Теперь оно будет получать содержание только от тех верующих, которые пожелают вносить для этого особую плату. Но и эти взносы могут быть лишь добровольными. Никакие меры принуждения не допускаются <...>.

Эта статья дохода бьет духовенство по самому чувствительному месту: по карману. Вот почему попы пускаются во все тяжкие, лгут и клевещут на Советскую власть.

Буров Я. Что означает Закон о свободе совести

и отделении церкви от государства?

Изд. 3-е. М., 1918. С. 11–12.

Из резолюции VIII съезда РКП(б) [март 1919 г.]

<...> Государственная школа должна быть совершенно отделена от какой бы то ни было религии, и всякая попытка контрреволюционной пропаганды под видом религиозной проповеди должна пресекаться.

Но Конституция Советской России признает полную свободу вероисповедания за всеми гражданами, и съезд обращает внимание на совершенную недопустимость каких бы то ни было ограничений этого права и даже тени насилия в вопросах религии. Лица, посягающие на свободу веры и богослужения для граждан всех вероисповеданий, должны быть подвергаемы строгому взысканию.

КПСС в резолюциях и решениях съездов,

конференций и пленумов ЦК. М., 1970. Т. 2. С. 83.

Не насилие, а широкое просвещение масс – таков должен быть лозунг антирелигиозной работы.

Для коммунистического общества слишком очевидно, что в религиозном миропонимании, поскольку оно всегда держит в рабстве мысль человека, поскольку оно не дает простора для свободного развития человеческих сил и решительно во всех отраслях знания скальпирует пытливую критику человеческого разума, заключается вполне реальная опасность для коммунизма как строя, которой может развиваться только при полней свободе человеческой мысли, при неуклонном искании ума в области науки и познания природы.

Развенчать религию, искоренить старое духовное рабство в человеке, подорвать власть над умами и душами со стороны духовенства – это одна из ближайших задач советского строя, но идти к осуществлению этой задачи насильственным придушением проявлений тех или иных религиозных верований нельзя. Единственный путь – планомерное и возможно более широкое развитие культурно-просветительной и пропагандистской работы на местах.

Нельзя форсировать борьбу с религиозными суевериями и предрассудками народа при помощи репрессий. Необходимо уяснить себе, что суеверие потому-то и труднее искоренить, что по своей природе оно принадлежит подсознательной сфере; верить в одно и не верить в другое не может предписать ни один декрет какой бы то ни было власти. Это во-первых. А засим, при проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства необходимо трезво учесть те реальные условия, в которых строится это дело. Власть тьмы, власть несознательности над умами веками угнетенного народа, к сожалению, в России еще слишком велика.

Развенчать религию, показать ее значение как одного из необходимых в былой государственной машине орудий эксплуатации народного невежества – это, конечно, долг каждого честного и идейного коммуниста, но к разрешению этой задачи среди крестьянского населения, и в особенности среди консервативного в данном отношении женского элемента, необходимо подходить со всею продуманностью и осторожностью.

Еще Ф. Энгельс в своей брошюре «К крестьянскому вопросу в Германии» писал, что «при осуществлении социалистических начал необходимо считаться с его (крестьянина) воспитанием». И это обстоятельство, как основоположение, должно быть учтено в нашей практической работе по церковному вопросу, так как мы прекрасно знаем, что как ближайшие успехи, так и конечные итоги в процессе всех вообще революций в странах с преобладающим земледельческим населением, и в особенности с таким отсталым, каким является оно у нас, в России, в значительной степени зависят именно от широких крестьянских масс.

<...> И, если все это так, мы должны прийти к основному практическому в нашей работе выводу: где культурно-просветительная и антирелигиозная пропаганда не начата, ее необходимо начать, где она уже есть, ее необходимо усилить, где она ведется в крупном масштабе, пусть ее ведут в десять раз крупнейшем.

Школа, книга, политическая трибуна, театр, кинематограф – все должно быть привлечено на борьбу с религиозными суевериями и предрассудками народа.

Только таким путем можно идейно разбить религиозное миропонимание, имеющее свои корни в эксплуататорском строе и стремящееся ценою каких угодно жертв этот строй вернуть. Только этим путем можно выработать целостное, научное, материалистическое миросозерцание не только среди городского пролетариата, в грохоте машин и в ожесточенной борьбе за существование уже изжившего «божественные» иллюзии, но и среди крестьянской, более или менее консервативной в религиозном вопросе среды.

Из этого основного положения необходимо сделать конкретные практические выводы с тем, чтобы отдать их свободной дискуссии товарищей.

1) Необходимо вновь и вновь принять энергичные меры к тому, чтобы декрет об отделении церкви от государства в его полном объеме и в согласии с инструкцией Народного Комиссариата Юстиции был бы твердо проведен в жизнь на всей территории Российской Советской Республики;

2) в ближайшем же будущем в Москве необходимо созвать съезд провинциальных работников по отделению церкви от государства;

3) издание журнала «Революция и Церковь» вызывается настойчивым требованием политического момента. Долг старых партийных товарищей, несмотря на всю свою перегруженность работой, уделить время и для чрезвычайно важной работы по религиозному вопросу. Мы зовем их прийти на помощь редакции немедленной же присылкой своих статей; долг всех вообще товарищей – принять зависящие от них меры к возможно более широкому распространению журнала как в городах, так в особенности в деревне, в крестьянской среде. Редакция просит товарищей тотчас же указывать ее ошибки и недочеты в ведении журнала. Наша связь с провинцией должна неустанно поддерживаться корреспондированием с мест, дискуссией по религиозному вопросу и конкретными запросами в области практики вопроса;

4) необходимо в ближайшую же очередь приступить к изданию популярной и доступной крестьянскому пониманию атеистической библиотеки;

5) на борьбу с религиозными суевериями должны быть привлечены силы народного театра и экрана;

6) в Москве и в губернских центрах должны быть созданы краткосрочные курсы инструкторов и агитаторов по религиозному вопросу;

7) в крупных губернских центрах должны быть организованы постоянные музеи-выставки по отделению церкви от государства с диаграммами, таблицами и проч., наглядно рисующими как эксплуатацию церковью в союзе с царями и капиталистами трудящихся масс, так, равно, и то, что дало народу отделение церкви от государства и школы от церкви;

8) с контрреволюцией, прикрывающейся флагом религии, необходимо продолжать упорную и энергичную борьбу, предавая служителей культов, виновных в ней, суду революционных трибуналов. Политические преступления церковников должны быть вскрыты пред глазами всего народа, должна быть окончательно парализована возможность кривотолков, будто бы советская власть служителей культов преследует не за их преступную и враждебную завоеваниям октябрьской революции работу, а за одну только принадлежность данного лица к тому или иному религиозному культу.

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 11–12.

<...> Я знаю, что антирелигиозная проповедь идет, в общем, по трем методам: с одной стороны, мы встречаем ретивых и очень часто малообразованных проповедников атеизма, которые рубят сплеча. Можно признать одним из оружий антирелигиозной проповеди – иронию. Но ирония эта должна быть направлена на грубое вырождение религиозных форм, на злоупотребление и смешные стороны быта духовенства, или что-либо подобное.

Когда же насмешка обращается против глубоко и трогательно чтимых святынь наивного сердца, она ранит его и по существу имеет в полной мере характер того насилия над религиозным предрассудком, который, как мы сказали, только глубже укрепляет то, что мы стараемся вырвать.

Если глумящаяся проповедь атеизма исходит от слабейшего, то может вызвать взрыв негодования, если же она исходит от сильнейшего, то слова оскорбления в священных чувствах горько запоминаются и являются новой скрепой для его веры.

Несколько раз ко мне обращались с вопросами, какого рода проповедь желательна: брать ли в руки библию или евангелие и доказывать, что теория и практика православия противоречат духу так наз. священного писания, или сразу отрицать существование Бога, историчность Христа и вообще наличность какой бы то ни было истинности за всем христианством?

Я думаю, что надо с величайшей осторожностью относиться к таким формам проповеди, которые могут быть для нас до известной степени полезны в руках каких-нибудь толстовцев, как во всяком случае сдвигающие христианское сознание с мертвой точки суеверий, но которые тем не менее являются полуистиной, а не всей истиной.

Повторяю, для нас в высшей степени опасно очищать от всякого рода нелепостей деревенскую религию и тем самым делать ее преобразованной и приемлемой, отвечающей в значительной мере уровню сознания крестьянства <...>

<...> Можно для нанесения удара духовенству и его проповеди доказывать, что оно отходит даже от основ библии и евангелия, но надо тотчас же дополнять, что библия и евангелие не являются божественными книгами и что мы отрицаем их содержание.

<...> Метод истинно научной, хотя и в популярной форме выдержанной пропаганды систематически проводиться может только в школе или в разного рода народных университетах, там мы можем просто самым преподаванием естествознания и истории радикально разогнать религиозную тьму.

Мы не можем, однако, ограничиваться такими систематическими методами проповеди, нам приходится вести ее от случая к случаю, путем кратких бесед, путем отдельных лекций, но и тут наиболее рациональным является идти против религиозных предрассудков, путем разъяснения идеи закономерности, путем борьбы с представлениями о возможности чудес.

Ведь та религиозная практика, которая глубже всего связуется с деревенской мыслью, есть не метафизика и не этика христианства, а его практика: требы, таинства, молебны и т. п.

Всякая лекция, в простых словах объясняющая крестьянам, что на самом деле они в своей жизни никогда не встречали, конечно, никаких чудес, простое разъяснение внутреннего механизма укрепившейся веры в возможность всякого православного колдовства влиять на погоду, урожай, болезни и т. п. – являются сильнейшим орудием антирелигиозной проповеди.

Таким же образцовым содержанием для небольшой лекции является этическое обсуждение христианства. Необходимо для этого разбивать сразу крестьянам христианскую практику на две части.

Сначала указать на полное несоответствие жизни духовенства и того строя, который им всегда поддерживался, простым и, по существу, крестьянским положениям о правде, о правде Божьей, которая есть, в сущности своей, известный инстинкт братства, уравнительности, честности. Потом необходимо обратиться с критикой против настоящего подлинного христианства, указать его оторванность от жизни, то, что подлинное христианство осуждает реальный труд, благосостояние на земле, что оно указывает на загробную жизнь как на истинную цель бытия и этим самым дает возможность, запугивая адом и заманивая раем, заставлять массы отрекаться от своих законных требований и блуждать между химерами. Я по опыту знаю, насколько подготовлена даже темная крестьянская аудитория к ясному пониманию того, что идеал христианской святости совершенно для него не годится и что система ада и рая служит специально для обмана бедноты. Наконец, чрезвычайно рациональным методом ведения проповеди является также изложение истории христианства. Основными этапами такого рода лекции должно быть изображение сущности первобытного христианства. Необходимо отметить с полной определенностью, что первобытному христианству присущи: демократичность, уравнительный потребительный социализм и значительная доля революционности (страшный суд) , но вместе с тем показать на ярких примерах, что все это ценное содержание христианства в первые века его развития гибло в зависимости от состояния тогдашних пролетарских масс, не смевших надеяться на себя и возложивших все свое упование на грядущее второе пришествие Христа. Опять-таки я по опыту знаю, что апелляция к этим двум тысячам лет, в течение которых человечество ждет приезда небесного «барина», который его рассудит, оставаясь в цепях рабства, – производит чрезвычайно сильное впечатление, ибо падает на подготовленную почву. Тут можно прямо сказать, что мы оставляем многие из христианских идеалов, но хотим, чтобы «царство Божье» было осуществлено на земле руками человека-борца и человека-труженика: земное богатство, справедливое распределение – вот то, что послужит фундаментом для дальнейшего развития всех сил, заложенных в человеке.

Революция и церковь. 1919. № 1. С. 14–15.

1. Не принимать в партию, даже в кандидаты, тех, кто выполняет какие-либо обязанности священнослужителей любого из культов, как бы незначительны ни были эти обязанности. Перед членами партии, исполняющими такие обязанности в настоящее время, поставить ультимативное требование прекратить связь с церковью какого бы то ни было вероисповедания и исключить их из партии, если они этой связи не прекращают.

2. Не принимать в партию интеллигентных выходцев из буржуазной среды, если они не выразят полного согласия с п. 13 программы. Считать по отношению ко всем развитым, сознательным, интеллигентным членам партии этот пункт не только обязательным, но и требовать активного его проведения в жизнь, т. е. участия в культурно-просветительной деятельности, направленной против религии.

3. Если экономические, семейно-бытовые условия вступающих в партию новых членов или состоящих в настоящее время в партии ставят их в тесную зависимость от окружающих, не порвавших с церковью (напр., крестьяне и часть рабочих), и, если из-за этой зависимости эти члены партии в отдельных случаях колеблются и допускают вынужденную необходимость выполнения тех или иных церковных обрядов (напр., венчание) только потому, что трудно или невозможно в деревне иначе вступить в брак, участие вместе с окружающими в церковных похоронах (членов семьи), то организация может принимать их в кандидаты и проводить их в члены партии после соответствующего с их стороны заявления.

4. Члены партии, занимающие ответственные посты, ведущие активную советскую или партийную работу, за нарушение партийной программы в области религиозной, за связь с тем или иным религиозным культом исключаются из партии. В кандидаты переводятся лишь в исключительных случаях, принимая во внимание недостаточное развитие, отсталость среды, в которой приходится существовать и работать члену партии, а также и самую степень ответственности занимаемого им поста.

5. Допускать в отдельных случаях, в виде исключения, участие в партии верующих, если они своей революционной борьбой или работой в пользу революции, защитой ее в опаснейшие моменты, доказывали свою преданность коммунизму; по отношению к ним вести особую работу их перевоспитания и выработки стройного, научного марксистского мировоззрения, которое одно только может вытравить религиозность.

6. Обо всех случаях дисциплинарного воздействия партии, перевода в кандидаты или исключения их из партии, доводить до сведения окружающих, публикуя решения в органах местной печати, ставя эти вопросы на открытых заседаниях ячейки с привлечением окружающих рабочих и крестьян и принципиальными разъяснениями нашего взгляда на религию и церковь.

7. По вопросу об антирелигиозной агитации дать директивы всем партийным организациям и всем органам печати не выпячивать этого вопроса на первое место, согласовать политику в данном вопросе со всей нашей экономической политикой, сущность которой заключается в восстановлении действительного соглашения между пролетариатом и мелкобуржуазными массами крестьянства, еще и до сих пор проникнутыми религиозными предрассудками. Антирелигиозную пропаганду устраивать не иначе как после тщательной подготовки докладчика и ознакомления его с вопросом. Наряду с антирелигиозными диспутами, отнюдь не выдвигаемыми в настоящее время на первый план, должна идти серьезная научная культурно-просветительная работа, подводящая естественно-научный фундамент под историческое освещение вопроса о религии. Задача всей этой работы в совокупности должна заключаться в том, чтобы на место религиозного миропонимания поставить стройную коммунистическую научную систему, обнимающую и объясняющую вопросы, ответы на которые до сих пор крестьянская рабочая масса искала в религии. Особенно необходимо связывать такие выступления с вопросом переустройства всего быта и техники, экономических условий хозяйства, электрификации, ведения лучшей системы севооборота, улучшения почвы и другими мероприятиями, облегчающими тяжелый труд рабочего и крестьянина.

8. Агитотделу ЦК и Главполитпросвету разработать ряд научно-популярных брошюр, по возможности отвечающих на все указанные в пункте 7 вопросы, пересмотреть вышедшие из печати брошюры и книги антирелигиозного характера, определить, какие из них необходимо переиздать, наметить новые темы и заказать написать новые брошюры, точно так же обратить внимание на правильную постановку газеты «Церковь и Революция».

9. Редакциям партийных органов, в особенности массовых, необходимо с этим видоизменить свою антирелигиозную пропаганду, сделать ее значительно серьезнее, углубить ее. Время от времени более солидным органам, где имеются хорошие литературные силы, подготовленные в этом вопросе, давать популярно-научные фельетоны, каковые помогли бы менее развитым рабочим и крестьянам выработать новое отношение к вопросам религии и морали.

10. Как в антирелигиозных диспутах, так и в печати тщательно избегать узкого направления агитации, направленной иногда против представителей одного какого-нибудь культа; наоборот, систематически подчеркивать, что РКП борется не с какими-нибудь отдельными религиозными группами, а со всяким религиозным мировоззрением вообще. Тщательно избегать всего, что давало бы повод какой-нибудь отдельной национальности думать, а нашим врагам говорить, что мы преследуем людей за их веру.

11. Внимательно изучить все изменения, какие происходят в широких крестьянских и рабочих массах в их отношении к религии, изучить в каждой отдельной местности преобладающий классовый состав отдельных сектантских групп, изучить их идеологию; знакомиться с содержанием религиозной проповеди, которая ведется различными религиозными группами среди крестьянских и рабочих масс. По отношению к тем религиозным группам и сектам, которые в своих социально-политических и социально-хозяйственных планах являются прогрессивными и несут в себе зачатки коммунистического взгляда, быть особенно внимательным и в критике их стремиться толкать их мысль дальше, доказывая половинчатость, необдуманность их построения, связывая и объясняя эту половинчатость, главным образом, отсталостью нашего хозяйства, недостаточным развитием коммунистического быта, отсталостью и слабостью нашей техники.

ЦК РКП

КПСС в резолюциях и решениях съездов,

конференций и пленумов ЦК. М., 1970. Т. 2. С. 278–280.

...6. Одной из существенных задач Главполитпросвета является широкая постановка, руководство и содействие в деле антирелигиозной агитации и пропаганды среди широких масс трудящихся. Для этой цели Главполитпросвет должен, между прочим, сделать доступными самым широким массам естественно-исторические знания путем издания журналов, книг, учебников, постановки систематических циклов лекций и использования для распространения этих знаний всех способов современной техники (фото, кино и т. д.).

КПСС в резолюциях и решениях съездов,

конференций и пленумов ЦК. М., 1970. Т. 2. С. 243.

Приложение 4

<...>

8. Необходимо объективно отнестись к той склоке, которая началась в церкви, и прежде всего сознать, что ни одна из групп не имеет никаких оснований заявлять о своем моральном превосходстве над остальными, все они одинаково вели себя при самодержавии, и все они в равной мере как тогда, так и теперь, интересовались доходами и вопросом об их сохранении и увеличении. Это главный, определяющий мотив для подавляющего большинства духовенства <...>

9. Все более углубляющиеся идеологические расхождения между различными группами духовенства не дают оснований для предпочтения какой-либо одной из них. С коммунистической точки зрения все эти группы, если только они не являются прямо и активно контрреволюционными, одинаковы, так как все одинаково, только различными способами, стараются возможно больше сохранить от средневекового миросозерцания и все они в равной мере хотят упрочить существование жреческой профессии.

<...>

12. Борьбу и склоку, разгорающуюся внутри церкви, РКП должна использовать не только для того, чтобы удалить ту или иную из группировок, став на ее сторону, а для того, чтобы 1) лишить контрреволюцию возможности получать пушечное мясо для себя при помощи церкви и духовенства и 2) чтобы отрывать массы от всякой религии, заменять ее положительным научным пониманием природы и общества.

Подл. верно: Е. Тучков

Русская Православная Церковь

и коммунистическое государство

1917–1941. М., 1996. С. 154.

В Политбюро Ц.К. Р.К.П.

от заместителя председателя антирелигиозной комиссии H. Н. Попова

Доклад (за 1–22 марта)

<...> В области антирелигиозной пропаганды и агитации

Работа издательского сектора «Красной Нови» в области издательства антирелигиозной литературы пока по преимуществу переводной за отчетный период шла усиленным темпом. До настоящего времени 20 брошюр и книг вышло из печати, 6 находится в печати, 3 готовятся. Предпринимаются попытки к созданию литературы по истории церкви в России. Первым шагом в этом отношении будет издание брошюры Струмилина «Бог и свобода». Надлежит отметить только что выпущенную брошюру т. И. Степанова «Задачи и методы антирелигиозной пропаганды», подводящую итоги работе в этой области. Выпущена брошюра И. Брихничева к предстоящему процессу Тихона. К комсомольской пасхе выходит специальный сборник, и книга т. Ярославского «Как родятся, живут и умирают боги и богини». Комиссией продолжала издаваться еженедельная газета «Безбожник» (не смешивать с журналом того же наименования М.К.), тираж которой растет (с 10-ти до 20-ти тысяч). Комиссия продолжает держаться мнения, что главным методом антирелигиозного просвещения масс должна быть углубленная пропаганда, что с религиозными предрассудками масс приходится серьезно считаться и осторожно к ним подходить. Стоя на этой точке зрения, не так давно развитой в специальном циркуляре Ц.К. от 22-го февраля 1922 г., Комиссия не могла пройти мимо такого издания, как журнал «Безбожник» орган М.К. На первой странице последнего номера этого журнала можно встретить лозунг: «Долой эту сволочь религию». Наряду с заметками издевательского характера по адресу темных религиозных элементов (богомольных старух и т. д.), могущими быть использованными в демагогических целях, в журнале дело доходит до открытых советов употреблять иконы на дрова. Комиссия считала и считает, что издавать для коммунистов и, вообще, порвавших с религией людей такой журнал совершенно нет надобности. Что касается до людей колеблющихся или же религиозных, то среди них он способен только усилить фанатизм. Кроме того, головотяпские методы агитации, поскольку они доходят до провинции, толкают местных партийных товарищей к эксцессам, от которых они раньше удерживались. За последнее время мы имели целую волну таких эксцессов, выразившихся в массовом закрытии церквей, незаконном расторжении договоров, произвольном обложении лиц духовного звания. То же самое можно отметить и по отношению к сектантам. Комиссия оказалась вынужденной по линии целого ряда ведомств принять меры к предотвращению эксцессов, вызывающих озлобление широких масс верующих особенно в деревне. Исходя из тех же самых соображений, комиссия провела через Оргбюро Ц.К. постановление о запрещении уличных карнавалов на пасху. Вопрос о направлении Московского журнала «Безбожник» также около месяца уже поставлен на обсуждение Оргбюро, но по разным причинам несколько раз снимался с повестки.

За последнее время комиссия усиленно занималась обсуждением мер противодействия угрожающему росту баптизма и евангелизма. В области агитационно-пропагандистской намечен план издания антисектантской литературы, который в настоящее время проводится в жизнь. Брошюры заказаны т.т. Красикову, Брихничеву, Ярославскому и Бонч-Бруевичу.

В области борьбы с церковной контрреволюцией

Много внимания уделено процессам Тихона и Цепляка. После того, как Политбюро дало специальные поручения в связи с постановкой обоих процессов особым комиссиям, задача антирелигиозной комиссии сосредоточилась в агитационной области. Помимо брошюры Брихничева «Красной Новью» (без указания фирмы) выпущена брошюра протоиерея Введенского, разоблачающая Тихона с точки зрения «истинного христианства». Сдана в печать брошюра о контрреволюционной работе церкви во время гражданской войны по ту сторону фронта. Обвинительный акт по делу Цепляка широко использован Польбюро по «указаниям» комиссии. Центральной прессе даны пространные извлечения из следственного материала по делу Тихона (той его части, которая может быть опубликована до процесса). Выпущено к тихоновскому процессу два специальных номера «Помощи Газеты» для провинции.

Комиссия имела суждение о мере наказания с точки зрения проводящейся нами церковной политики и высказалась против приведения в исполнение высшей меры наказания.

Комиссия обсуждала вопрос о домогательствах папского престола в связи с делом Цепляка и пришла к решению не изменять проводящегося твердого курса по отношению к католической церкви.

Ввиду принятия верхушками баптистов и евангелистов курса, явно враждебного со[в]власти (антимилитаристская пропаганда, которой эти секты не занимаются ни в одной буржуазной стране, тайное обучение детей вопреки декрету, учащающиеся антисоветские выступления баптистских проповедников на местах), и принимая во внимание угрожающий рост обоих сект в деревне, комиссия решила произвести операцию в центрах, для того чтобы добыть максимальное количество материала, изобличающего баптистов в контрреволюционной деятельности, и на основании этого материала выслать за границу их руководителей. Одновременно решено начать планомерное воздействие на баптистские низы с целью возбуждения их против центра, вовлекающего секту в контрреволюционную политику. Есть основания думать, что метод взрыва изнутри даст хорошие результаты.

В области разложения церкви

Подготовка к собору продолжала вестись усиленным темпом. Обновленцам удалось одержать важные победы в Питере и Москве, где до сих пор преобладало влияние тихоновцев и автокефалистов (скрытых тихоновцев). В Питере после нескольких драк в руки обновленцев перешли Казанский и Исакиевский соборы. В Москве общее собрание благочинных (несколько десятков человек) приняло резолюцию об осуждении Тихона и полном признании советской власти и «социальной революции». На днях закончился съезд всероссийского союза общин древлеапостольской церкви, на котором приняли участие представители 26 епархий. Из всех представленных внутри В.Ц.У. обновленческих групп «древлеапостольская» является наиболее левой, проповедуя не только безоговорочное признание советской власти, но, вместе с тем, настоящую церковную реформацию. Съезд принял целый ряд резолюций. Резолюция об отношении к советской власти гласит:

«Советская власть сейчас – единственная власть в мире, которая в самом деле борется за социальную правду. Съезд всей силой своего нравственного авторитета поддерживает великие принципы советской власти, ее начинания, направленные ко благу России и всего трудящегося человечества...»

Антирелигиозная работа

<...> Католики. После процесса католического духовенства и шума, который подняли вокруг дела Цепляка и Будкевича все капиталистические и белогвардейские организации, антисоветская деятельность католического духовенства в значительной степени сократилась. Надо отметить, что во время кампании, поднятой вокруг дела Цепляка и Будкевича, наиболее прилично себя держали сам папа и его приближенные. Выступая с полемикой с нашим Полпредом в Италии и НКИД по вопросу о законах советской власти о церковных организациях, папа тем не менее изъявлял готовность идти на всякого рода соглашения в вопросе о католической церкви.

За последнее время католические приходы, которые одно время отказывались заключить договора на принятие культового имущества костелов, теперь эти договора почти всюду заключили. Папа изъявил согласие на замену католических ксендзов-поляков немцами и итальянцами, однако до сих пор прямых результатов этого согласия еще не видно, и известный варшавский епископ Ропп, явный ненавистник советской власти, продолжает рассылать приказы ксендзам о сопротивлении советской власти.

<...> В Москве предполагается издание журнала под названием «Ислам» лояльным к Советской власти мусульманским духовенством. Вместе с тем, редакция «Безбожника» (еженедельного органа Главполитпросвета) обращает внимание на то, чтобы в самой осторожной форме помещать в «Безбожнике» материалы для антирелигиозной пропаганды среди мусульман.

Архивы Кремля. Кн. 2. Политбюро и церковь.

1922–1925 гг. М; Новосибирск, 1997. С. 366–371.

Революция расшатала религиозные предрассудки широких трудящихся масс, разоблачив контрреволюционную роль исторически сложившихся церковных организаций на службе капитала и помещичьего землевладения.

Однако, пока еще революционный процесс не преобразовал экономику миллионов крестьянских хозяйств, продолжающих существовать в тех же условиях тяжелой зависимости от природы, в каких они находились в течение веков, пока в городах частнокапиталистические производственные отношения продолжают сохраняться и даже развиваться в условиях нэпа и пока наша школа и политико-просветительная работа еще не в состоянии обслужить трудящийся город, и в особенности деревню, – до тех пор расшатанные и подорванные жизнью религиозные предрассудки будут еще долго сохранять под собой почву. «Лишь осуществление планомерности и сознательности во всей общественно-хозяйственной деятельности масс, – гласит Программа партии, – повлечет за собой полное отмирание религиозных предрассудков».

В настоящее время мы видим, наряду с разложением старых церковных организаций, в частности православной церкви, и упадком влияния православной религии и ее церковной иерархии (размеры которого, однако, ни в коем случае не следует преувеличивать, в особенности по отношению к деревне) значительный рост некоторых сект, верхушки которых идейно связаны с известными элементами европейской и американской буржуазии.

При этих условиях работа партии по окончательному разрушению религиозных верований во всех видах среди рабочих и крестьянских масс неизбежно приобретает, прежде всего, характер углубленной систематической пропаганды, наглядно и убедительно вскрывающей каждому рабочему и крестьянину ложь и противоречие его интересам всякой религии, разоблачающей связь различных религиозных групп с интересами господствующих классов и ставящей на место отживающих остатков религиозных представлений ясные научные взгляды на природу и человеческое общество. При этом, как сказано в партийной программе, необходимо заботливо избегать всякого оскорбления чувств верующих, ведущего лишь к закреплению религиозного фанатизма. Нарочито грубые приемы, часто практикующиеся в центре и на местах, издевательство над предметами веры и культа взамен серьезного анализа и объяснения не ускоряют, а затрудняют освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков.

Одной из основных и насущных задач нашей партии в области антирелигиозной пропаганды и агитации является издание соответствующей литературы как научно-популярной, так и, в особенности, литературы, серьезно освещающей историю и происхождение религии.

Констатируя значительные успехи в этой области, нужно, однако, подчеркнуть, что большинство выпущенной литературы не может удовлетворить массового читателя. Необходимо издание брошюрок и листовок, доступных для среднего рабочего или крестьянина, которые в понятной для него форме давали бы ответы на вопросы происхождения мира, жизни и сущности человеческих отношений, которые бы разоблачали контрреволюционную роль религии и церкви, в особенности церкви российской, ее происхождение, эволюцию, позицию по отношению к классовому государству и освободительному движению пролетариата и крестьянства в различные моменты, а также физиономию и классовую подоплеку различных сект, имеющих влияние на народные массы. Принимая во внимание, что 30-миллионное мусульманское население Союза Республик до сих пор почти в неприкосновенности сохранило многочисленные, связанные с религией средневековые предрассудки, используемые для контрреволюционных целей, необходимо выработать формы и методы ликвидации этих предрассудков, учитывая особенности различных национальностей.

В системе развивающейся массовой пропаганды, которую применяет партия во все более и более широком масштабе, необходимо уделить особое внимание и место антирелигиозной массовой пропаганде в форме живых и понятных лекций, при тщательном подборе лекторов, с привлечением к чтению этих лекций специалистов, естественников, материалистов. Надлежит озаботиться выработкой особых методов антирелигиозной пропаганды в зависимости от социальной среды аудитории.

С этой задачей партия сможет справиться, если сумеет в ближайшее время организовать широкую подготовку своих агитаторов и пропагандистов в области борьбы с религией, используя для этой цели все виды советско-партийного просвещения, начиная с комуниверситетов. Необходимо по всей линии компросвещения ввести специальные курсы по происхождению, развитию и истории религии, религиозных верований, культов и религиозных церковных организаций, прорабатывая эти курсы в тесной связи с изучением человеческого общества и классовой борьбы эксплуататоров с эксплуатируемыми и с разоблачением многообразных фактических связей капитала с религиозной пропагандой. Наряду с программами политических антисоветских партий нужно знакомить слушателей совпартшколы с физиономией и деятельностью различных религиозных организаций, пытающихся оказать влияние на рабочие и крестьянские массы в ущерб Коммунистической партии. Вводя антирелигиозное просвещение в общую систему компросвещения школьного, необходимо в то же время всячески поддерживать как в стенах коммунистических учебных заведений, так и вне их специальные антирелигиозные кружки и семинарии, при условии компетентного партийного руководства их работой.

Приступая к постановке систематической антирелигиозной пропаганды и агитации как одного из действительных средств расширения партийного влияния на широкие трудящиеся массы, партия не должна забывать, что вся наша антирелигиозная агитация и пропаганда не сумеет затронуть народной толщи до тех пор, пока не сдвинется окончательно с мертвой точки работа по школьному просвещению трудящихся масс города и деревни в духе научного материалистического естествознания и пока значительное большинство деревенского населения будет оставаться неграмотным. Только соответствующая организация школы и подготовка школьного учителя, распространение широкой сети политико-просветительных учреждений, прежде всего изб-читален, систематическое и планомерное снабжение деревни советской газетой и книжкой и полная, и окончательная ликвидация неграмотности, наряду с успехами Советской власти в деле поднятия сельского хозяйства и промышленности, создадут почву для окончательного и полного искоренения религиозных предрассудков в умах десятков миллионов граждан республик.

КПСС в резолюциях и решениях съездов,

конференций и пленумов ЦК. М., 1970. Т. 2. С. 469–472.

Переживаемый нами момент требует твердого проведения политики соглашения между пролетариатом и крестьянством не только в области экономической. Острая борьба первого периода постановления диктатуры пролетариата требовала проведения ряда мер, в свое время крайне необходимых, нанесших удар всем организациям, связанным с существованием буржуазного общества.

Этот удар был направлен и против одной из основ господства буржуазных классов – государственной церкви и др[угих] религиозных организаций, служивших опорой буржуазных классов. Декреты об отделении церкви от государства и школы от церкви, и ряд других мер, проведенных Рабоче-Крестьянским правительством, в значительной мере ослабили, расшатали, разложили эти религиозные организации. Немало этому содействовала громадная культурная работа, проделанная за это время партией РКП и культурно-просветительными организациями Республики. Но временами и в отдельных местах эти мероприятия проводились без достаточной осторожности и подготовленности, поэтому не всегда и достигали положительных результатов.

Советам и партийным организациям необходимо в переживаемый нами момент особенно вдумчиво проводить всякого рода мероприятия, затрагивающие религиозные мировоззрения широких крестьянских масс, не ослабляя, а, наоборот, усиливая культурно-просветительную работу, подводящую новый фундамент научного мировоззрения, ведя антирелигиозную пропаганду на основе постановления X съезда, и согласуя ее с основной нашей экономической политикой переживаемого периода. ЦК РКП рекомендует на местах проверить деятельность органов, специально ведающих проведением в жизнь декретов и постановлений Советской власти по отношению к религиозным организациям и согласовать деятельность этих организаций в вышеуказанном духе. Ни в коем случае не применять по отношению к рядовому духовенству исключительных мероприятий, как, напр., назначение на особенно тяжелые, грязные работы, как чистка отхожих мест, только на основе принадлежности к духовенству.

Внимательно изучить существующие в настоящее время группировки сектантских и всякого рода религиозных организаций как со стороны их социального состава, так и со стороны их деятельности.

Особенно внимательно относиться к таким сектантским группировкам, как духоборцы, новоизраильская секта и др. подобные, среди которых особенно в настоящее время замечается усиленное стремление создать коллективные формы ведения общественного хозяйства.

Там, где деятельность таких групп не носит враждебного Советской власти характера, всячески воздерживаться от какого бы то ни было стеснения их хозяйственной деятельности в рамках существующих законоположений.

Общих съездов всех сектантских общин и групп не допускать, считаясь с наличием в среде сектантов определенно буржуазных и антисоветских организаций. Чрезвычайно осмотрительно относиться к существованию и съездам крестьянского союза молодежи и американского общества молодых людей, где под видом союза иногда создаются совершенно определенные контрреволюционные организации, насчитывающие среди своих членов не только подростков, начиная с 12–14 лет, но и взрослых до 35 лет (устав сибирского союза христианской евангельской молодежи в возрасте от 14–35 лет), запрещающие своим членам не только вступать в какие бы то ни было политические партии, но и посещать советские школы, лекции, кинематографы и театры, другими словами, запрещающие общественную и политическую деятельность не только молодежи, но и взрослым людям, и отрывающие их от приобщения ко всей культурно-просветительной жизни Республики.

ЦК обращает внимание партийных и советских органов на то, что переживаемый нами период меньше всего является удобным для выдвигания на первый план антирелигиозной борьбы и рекомендует в этом вопросе руководствоваться данными директивами, в то же самое время подготовляя в наших партийных советских школах кадры работников, научно подготовленных к борьбе с религиозными верованиями и предрассудками широких народных масс.

ЦК РКП

Справочник партийного работника.

Вып. 2. Изд. отд. ЦК РКП. М., 1922. С. 93–94.

Два больших факта наложили новую печать на рабочий быт: восьмичасовой рабочий день и прекращение торговли водкой. Ликвидация водочной монополии, будучи вызвана войной, предшествовала революции. Война требовала таких неисчислимых средств, что царизм мог отказаться от питейного дохода, как от безделицы: миллиардом больше, миллиардом меньше, – разница невелика. Революция унаследовала ликвидацию водочной монополии, как факт, и усыновила этот факт, но уже по соображениям глубокого принципиального характера. Только с завоевания власти рабочим классом, который становится сознательным строителем нового хозяйства, государственная борьба с алкоголизмом – культурно-просветительная и запретительная – получает все свое историческое значение. В этом смысле то, по существу побочное, обстоятельство, что «пьяный» бюджет был опрокинут попутно империалистической войной, нисколько не меняет того основного факта, что ликвидация государственного спаивания народа вошла в железный инвентарь завоеваний революции. Развить, укрепить, организовать, довести до конца антиалкогольный режим в стране возрождающегося труда – такова наша задача. И хозяйственные наши, и культурные успехи будут идти параллельно с уменьшением числа «градусов». Тут уступок быть не может.

Что касается восьмичасового рабочего дня, то он является уже прямым завоеванием революции, одним из важнейших. Сам по себе уже, как факт, восьмичасовой рабочий день вносит радикальную перемену в жизнь рабочего, освобождая две трети суток от фабричного труда. Это создает основу для коренных изменений быта, для развития культурности, для общественного воспитания и пр., но только основу. Чем правильнее будет использовано государством рабочее время, тем лучше, полнее, содержательнее сможет быть обставлена вся жизнь рабочего. В том и состоит ведь, как уже сказано, основной смысл Октябрьского переворота, что хозяйственные успехи каждого рабочего автоматически означают материальный и культурный подъем рабочего класса в целом. «Восемь часов для труда, восемь для сна, восемь свободных», – гласит старая формула рабочего движения. В наших условиях она получает совершенно новое содержание: чем производительнее использованы восемь часов труда, тем лучше, чище, гигиеничнее могут быть обставлены восемь часов сна, тем содержательнее, культурнее – восемь часов свободных.

Вопрос о развлечениях получает в этой связи огромное культурно-воспитательное значение. Характер ребенка обнаруживается и формируется в игре. Характер взрослого человека ярче всего высказывается в играх и развлечениях. Но и в формировании характера целого класса, – если это класс молодой и идущий вперед, как пролетариат, – развлечение и игра могут занять выдающееся место. Великий французский утопист Фурье – в противовес христианскому аскетизму и подавлению природы – строил свои фаланстеры (коммуны будущего) на правильном и разумном использовании и сочетании человеческих инстинктов и страстей. Это мысль глубокая. Рабочее государство не есть ни духовный орден, ни монастырь. Мы берем людей такими, какими их создала природа, и какими их отчасти воспитало, отчасти искалечило старое общество. Мы ищем точек опоры в этом живом человеческом материале для приложения нашего партийного и революционно-государственного рычага. Стремление развлечься, рассеяться, поглазеть и посмеяться есть законнейшее стремление человеческой природы. Мы можем и должны давать этой потребности удовлетворение все более высокого художественного качества и в то же время сделать развлечение орудием коллективного воспитания, без педагогического опекунства, без назойливого направления на путь истины.

Важнейшим, далеко превосходящим все другие, орудием в этой области может явиться в настоящее время кинематограф. Это поразительное зрелищное новшество врезалось в жизнь человечества с невиданной еще в прошлом победоносной быстротой. В обиходе капиталистических городов кинематограф сейчас такая же составная часть жизни, как баня, пивная, церковь и другие необходимые учреждения, похвальные и непохвальные. Страсть к кинематографу имеет в основе своей стремление отвлечься, увидеть нечто новое, небывалое, посмеяться и даже поплакать, но не над собственными злоключениями, а над чужими. Всем этим потребностям кинематограф дает удовлетворение наиболее непосредственное, зрительное, образное, совсем живое, не требуя от зрителя почти ничего, даже простой грамотности. Отсюда такая благодарная любовь зрителя к кинематографу, неистощимому источнику впечатлений и переживаний! Вот где точка – и не точка, а огромная площадь – для приложения воспитательно-социалистических усилий.

То, что мы до сих пор, т. е. за эти почти шесть лет, не овладели кинематографом, показывает, до какой степени мы косолапы, некультурны, чтобы не сказать: прямо-таки тупоумны. Это орудие, которое само просится в руки: лучший инструмент пропаганды – технической, культурной, производственной, антиалкогольной, санитарной, политической – какой угодно, пропаганды общедоступной, привлекательной, врезывающейся в память, и – возможная доходная статья.

Привлекая и развлекая, кинематограф уже тем самым конкурирует с пивной и с кабаком. Я не знаю, чего сейчас больше в Париже или Нью-Йорке: пивных или кинематографов? И какие из этих предприятий дают больше дохода? Но ясно, что кинематограф соперничает прежде всего с кабаком в вопросе о том, как и чем заполнить восемь свободных часов. Можем ли мы овладеть этим несравненным орудием? Почему нет? Царское правительство создало в несколько лет разветвленную сеть государственных кабаков. На этом деле оно получало до миллиарда золотых рублей дохода в год. Почему же рабочее государство не может создать сеть государственных кинематографов, все более и более внедряя этот аппарат развлечения и воспитания в народную жизнь, противопоставляя его алкоголю, и превращая его, в то же время, в доходную статью? Осуществимо ли это? Почему бы нет? Конечно, это нелегко. Но это, во всяком случае, естественнее, больше отвечает природе и организаторским силам и способностям рабочего государства, чем, скажем, попытка реставрации <...> водочного дела.

Кинематограф соперничает не только с кабаком, но также и с церковью. И это соперничество может стать для церкви роковым, если отделение церкви от социалистического государства мы дополним соединением социалистического государства с кинематографом.

Религиозности в русском рабочем классе почти нет совершенно. Да ее и не было никогда по-настоящему. Православная церковь была бытовым обрядом и казенной организацией. Проникнуть же глубоко в сознание и связать свои догматы и каноны с внутренними переживаниями народных масс ей не удалось. Причина здесь та же: некультурность старой России, в том числе и ее церкви. Оттого, пробуждаясь к культуре, русский рабочий так легко освобождается от своей чисто внешней бытовой связи с церковью. Для крестьянина это, правда, труднее, но не потому, чтобы он глубже, интимнее проникся церковным учением, – этого, конечно, нет и в помине, – а потому, что его косный и однообразный быт тесно связан с косной и однообразной церковной обрядностью.

У рабочего – мы говорим о массовом беспартийном рабочем – связь с церковью держится в большинстве случаев на нитке привычки, преимущественно женской привычки. Иконы висят в доме, потому что они уже есть. Они украшают стены, без них слишком голо – непривычно. Новых икон рабочий покупать не станет, но от старых отказаться не хватает воли. Чем отметить весенний праздник, если не куличом и пасхой? А кулич и пасху по привычке полагается святить, – иначе выходит голо. И в церковь ходят вовсе не по причине религиозности: светло в церкви, нарядно, людно, хорошо поют, – целый ряд общественно-эстетических приманок, которых не имеют ни фабрика, ни семья, ни будничная улица. Веры нет, или почти нет. Во всяком случае, нет никакого уважения к церковной иерархии, никакого доверия к магической силе обрядности. Но нет и активной воли порвать со всем этим. Элемент рассеяния, отвлечения и развлечения играет в церковной обрядности огромную роль. Церковь действует театральными приемами на зрение, слух и обоняние (ладан!), а через них – на воображение. Потребность же человека в театральности – посмотреть и послушать необычное, яркое, выводящее из жизненного однообразия – очень велика, неискоренима, требовательна, с детских лет и до глубокой старости. Чтобы освободить широкие массы от обрядности, от бытовой церковности, недостаточно одной лишь антирелигиозной пропаганды. Разумеется, она необходима. Но непосредственное, практическое влияние ее все же ограничивается меньшинством, идейно наиболее мужественным. Широкая же масса не потому не поддается антирелигиозной пропаганде, что у нее так глубока духовная связь с религией, а наоборот, потому, что идейной-то связи и нет, а есть бесформенная, косная, не проведенная через сознание связь бытовая, автоматическая, и в том числе связь уличного зеваки, который не прочь при случае принять участие в процессии или торжественном богослужении, послушать пение, помахать руками. Вот эту безыдейную обрядность, которая ложится на сознание косным грузом, нельзя разрушить одной лишь критикой, а можно вытеснить новыми формами быта, новыми развлечениями, новой, более культурной театральностью. И здесь опять-таки мысль естественно направляется к самому могущественному – ибо самому демократическому – орудию театральности: кинематографу. Не нуждаясь в разветвленной иерархии, в парче и пр., кинематограф развертывает на белой простыне гораздо более захватывающую театральность, чем самая богатая, умудренная театральным опытом тысячелетий церковь, мечеть или синагога. В церкви показывают только одно «действо», и притом всегда одно и то же, из года в год, а кинематограф тут же, по соседству или через улицу, в те же дни и часы покажет и языческую пасху, и иудейскую, и христианскую, в их исторической преемственности и в их обрядовой подражательности. Кинематограф развлечет, просветит, поразит воображение образом и освободит от потребности переступать церковный порог. Кинематограф – великий конкурент не только кабака, но и церкви. Вот орудие, которым нам нужно овладеть во что бы то ни стало !

Троцкий Л.Д. Водка, церковь и кинематограф

// Правда. 1923. 12 июля.

Остановимся еще на антирелигиозной пропаганде, как одной из важнейших задач в области быта. Я и здесь приведу цитату из резолюции XIII съезда. Она коротка: «Значительное внимание надо уделить естественно-научной – в скобках: антирелигиозной пропаганде». Я не помню, давалась ли раньше такая формулировка: «естественно-научная», а в скобках «антирелигиозная». Если давалась, то теперь она авторитетно подтверждена. Это обозначает собой требование иного, нового подхода к той же задаче. Под действием благодетельного толчка, исходящего от вашего съезда, от самого факта его созыва, я просматривал много печатного материала, который в обычное время просматривать не приходится, в частности – сатирический журнал «Безбожник», где есть многочисленные, иногда удачные рисунки лучших наших рисовальщиков, – журнал, который, вероятно, играет свою положительную роль в определенных, преимущественно, городских кругах, но который все-таки вряд ли идет по главной дороге борьбы с религиозными предрассудками. Там неустанно ведется дуэль с Иеговой, Христом, Аллахом, единоборство талантливого художника Моора с богом, из номера в номер. Мы с вами, конечно, целиком на стороне Моора. Но, если бы мы делали только это, или, если бы это было основной работой, то я боюсь, что дуэль закончилась бы вничью. Во всяком случае, совершенно очевидно и бесспорно, что нашу антирелигиозную пропаганду в целом мы никак не можем ставить в плоскость голого богоборчества. Этого для нас мало. Мы вытесняем мистицизм материализмом, расширяя прежде всего коллективный опыт масс, повышая их активное воздействие на общество, раздвигая рамки их положительного знания, – и на этой почве наносим, где нужно, и прямые удары религиозным предрассудкам.

Вопрос о религии имеет колоссальное значение и теснейшим образом связан со всей культурной работой и социалистическим строительством. Маркс в молодости своей сказал: «Критика религии – предпосылка всякой другой критики». В каком смысле? В том смысле, что религия есть некоторое мнимое знание о мире. Мнимость этого знания вытекает из двух источников: слабости человека перед природой и нескладицы общественных отношений. Робея или пасуя перед природой, не разбираясь в общественных отношениях или пасуя перед ними, общественный человек пытается свести концы с концами, создавая фантастические образы, наделяя их мнимой реальностью и становясь перед собственными творениями на колени. В основе этого творчества лежит практическая потребность человека в ориентировке, вытекающая, в свою очередь, из условий борьбы за существование. В религии выражаются поиски обобщенной ориентировки в окружающих условиях и в средствах борьбы за существование. В самой этой ориентировке имеются и практические, целесообразные правила. Но скреплено все это вместе мифом, фантастикой, суеверием, мнимым знанием. Поскольку все развитие культуры есть накопление знания и умения, постольку критика религии и есть предпосылка всякой другой критики; чтобы проложить путь для правильного или реального знания, нужно устранить фиктивное знание. Это верно, однако, лишь в том случае, если брать вопрос в полном его объеме. Исторически же не только в индивидуальных случаях, но и в развитии целых классов реальное знание в разных формах и пропорциях сочетается с религиозными предрассудками. Борьба с данной религией или с религией вообще и со всеми видами мифологии и суеверия бывает успешной тогда, когда религиозная идеология приходит в противоречие с потребностями данного класса в новой общественной ориентировке. Другими словами, если накопленные знания и потребность в знаниях не умещаются в рамках мнимых истин религии и разрывают их, тогда достаточно бывает иногда одного удара критическим ножом, и шелуха религиозности спадает.

Успешность антирелигиозного натиска, который был нами проделан за последние годы, объясняется именно тем, что передовые слои трудящихся, прошедшие школу революции, т. е. активного отношения к государству и общественным формам, легко стряхивали с себя шелуху религиозных предрассудков, вконец подорванных предшествующим развитием. Но положение значительно меняется, когда антирелигиозная пропаганда распространяет свое действие на менее активные слои не только деревни, но и города. Те реальные знания, какие ими приобретены, настолько ограничены и частичны, что им не тесно рядом с религиозными предрассудками. Голая критика этих предрассудков, не находя необходимых точек опоры в личном или коллективном опыте, не дает результата. Тогда необходимо бывает подойти с другого конца: расширить сферу общественного опыта и реального знания. Пути к этому очень различны. Общественные столовые и ясли могут дать революционный толчок сознанию женщины-хозяйки и чрезвычайно ускорить процесс ее отрыва от религии. Авиационно-химические способы истребления саранчи могут сыграть такую же роль в отношении крестьянина. Самый факт участия в жизни клуба, выводящий рабочего и работницу из тесных клеток семейной квартирки с иконой и лампадкой, есть также один из путей к освобождению от религиозных предрассудков. И так далее, и так далее. Клуб может и должен измерять силу сопротивления религиозных предрассудков и находить обходные пути в смысле расширения опыта и знаний. Таким образом, и в антирелигиозной борьбе периоды открытой лобовой атаки сменяются периодами блокады, сапы, обходных движений. В общем и целом, мы именно в такой период сейчас и вошли, но это не значит, что мы в дальнейшем еще не перейдем снова к атаке развернутым фронтом. Нужно только подготовить ее.

Наша атака на религию была законна или незаконна? Законна. Дала она результаты? Дала. Кого она к нам привела? Да тех, кто предварительным опытом был подготовлен, чтобы освободиться окончательно от религиозных предрассудков. А дальше? Дальше остаются те, которых даже величайший опыт Октября не настолько потряс, чтобы освободить их от религии. И тут формальным методом антирелигиозной критики, сатиры, карикатуры и пр. достигнуть можно малого. А если слишком нажимать, то можно получить и обратный результат. Тут нужно снова сверлить скалу, – правда, не бог весть скала какая крепкая! – закладывать динамитные патроны, протягивать бикфордов шнур... Через некоторое время последует новый взрыв и новый обвал, т. е. новый народный пласт будет оторван от косной глыбы <...> Резолюция съезда и говорит нам о том, что мы сейчас в этой области должны от взрыва и атаки перейти к более длительной работе расшатки, прежде всего путем естественно-научной пропаганды. <...>

Разумеется, это относится в еще большей степени к нашему крестьянству, бытовая религиозность которого связана целиком с условиями его отсталого хозяйства. Полностью мы победим религиозно-бытовые предрассудки крестьянства только через электрификацию и химизацию сельского хозяйства. Это не значит, разумеется, что мы не должны пользоваться каждым отдельным техническим улучшением и вообще каждым благоприятным общественным моментом для антирелигиозной пропаганды, для достижения частичных обвалов религиозного сознания, – нет, все это для нас по-прежнему обязательно, – но общую перспективу нужно охватывать правильно. Простым закрытием церквей, как действовали в некоторых местах, и прочими административными излишествами тут не только решающего успеха не достигнешь, но, наоборот, подготовишь усиленный рецидив религиозности... Если верно, что религиозная критика есть предпосылка всякой другой критики, то не менее верно для нашей эпохи, что электрификация земледелия есть предпосылка ликвидации крестьянских суеверий. <...>

Товарищи! Процесс ликвидации религии диалектичен. В нем есть периоды разного темпа, определяемые общими условиями развития. Клубы должны быть наблюдательными пунктами. Они должны постоянно помогать партии найти в этом вопросе надлежащую ориентировку, учесть момент, взять правильный темп.

Полная ликвидация религии будет достигнута только при развернутом социалистическом строе, т.е. при такой технике, которая освобождает человека от унизительных форм зависимости от природы, и при таких общественных отношениях, которые лишены загадочности, которые прозрачны насквозь и которые не давят человека. Религия переводит на язык фантастических образов хаос природы и хаос общественных отношений. Только ликвидация земного хаоса может покончить навсегда с его религиозным отражением. Сознательное, разумное, плановое руководство всеми сторонами общественной жизни уничтожит навсегда всякую мистику и чертовщину.

Троцкий Л. Культура переходного периода. М.; Л., 1927.

<...> 4. Религиозные общества или группы могут приступить к своей деятельности лишь после регистрации общества или группы в подлежащем административном отделе (отделении или части) местного исполнительного комитета или городского Совета, в волостном исполнительном комитете или городском Совете города, не являющегося административным центром района или уезда.

5. Для регистрации религиозного общества учредители его в количестве не менее 20 человек подают в органы, перечисленные в предыдущей (4) статье, заявление о регистрации по форме, устанавливаемой Народным комиссариатом внутренних дел РСФСР. <...>

10. Для удовлетворения религиозных потребностей верующие, составившие религиозное общество, могут получить по договору в бесплатное пользование от волостного, или районного исполнительного комитета, или городского Совета специальные молитвенные здания и предметы, предназначенные исключительно для культовых целей. <...>

12. Общие собрания религиозных обществ и групп верующих происходят с разрешения: в сельских поселениях – волостного исполнительного комитета или районного административного отделения, а в городских поселениях – административного отдела. <...>

14. Регистрирующим органам предоставляется право отвода из состава членов исполнительного органа религиозного общества или группы верующих отдельных лиц. <...>

17. Религиозным обществам воспрещается:

а) создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще, пользоваться находящимся в их распоряжении имуществом для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей;

б) оказывать материальную поддержку своим членам;

в) организовывать как специально детские, юношеские, женские, молодежные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельнические, трудовые, по обучению религии и тому подобные собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь.

В молитвенных зданиях и помещениях могут храниться только книги, необходимые для отправления данного культа.

18. Не допускается преподавание каких бы ни было религиозных вероучений в государственных, общественных и частных учебных и воспитательных заведениях. Такое преподавание может быть допущено исключительно на специальных богословских курсах, открываемых гражданами СССР с особого разрешения Народного комиссариата внутренних дел РСФСР. <...>

36. Передача здания культа, находящегося в пользовании верующих, для других надобностей (ликвидация молитвенного здания) допускается исключительно по мотивированному постановлению центрального исполнительного комитета автономной республики, краевого, областного или губернского исполнительного комитета, если это здание необходимо для государственных или общественных потребностей. О таком постановлении сообщается верующим, составившим религиозное общество <...>

Русская Православная Церковь

и коммунистическое государство.

М., 1996. С. 250–255.

Осквернение особо почитаемых святых мощей Сергия Радонежского вызвало бурю возмущений верующих по всей стране и вылилось в выступления жителей Сергиева Посада и ближайших деревень 19 и 26 ноября 1919 г. Когда VIII отделом Наркомюста и Президиумом Московского Губисполкома при поддержке местных властей было принято решение о вывозе мощей в один из Московских музеев, правление общины Троице-Сергиева Посада направило ходатайство в СНК «об оставлении» мощей в храме Сергия Радонежского. М.И. Калинин оставил примечательную резолюцию на ходатайстве общины: «Необходимо основательно ознакомиться с этим делом; принимая во внимание религиозные чувства, мне кажется, нет оснований без серьезных причин вносить раздражение в массы населения». Его распоряжением от 9 апреля 1920 г. вывоз мощей был приостановлен. Мнение М.И. Калинина не возымело результатов, и 14 апреля 1920 г. вышел декрет СНК о национализации Троице-Сергиевой Лавры.

Конфликт принял настолько острые формы, что власти вынуждены были направить в Лавру специальных представителей Рабоче-Крестьянской Инспекции во главе с П.Н. Мольвером. В результате расследования комиссия пришла к заключению, что, во-первых, останки Сергия Радонежского заслуживают особого почитания, так как, «стекаясь к гробнице его, народ русский <...> черпал те нравственные силы <...>, которые помогли ему сохранить свое лицо и стать народом великим». Во-вторых, при вскрытии раки 11 апреля 1919 г. действительно обнаружились мощи святого, следовательно, никакого обмана народа в данном случае не имело место. И, в-третьих, по смыслу советского законодательства «отобрание» предметов культа, к числу которых относятся и мощи, недопустимо. В итоге был сделан вывод, что декрет от 14 апреля 1920 г. о национализации Лавры касается только ее имущества, а постановление Президиума Московского Губисполкома от 26 марта 1920 г. о вывозе останков Сергия Радонежского и о прекращении богослужения в храмах Лавры является, следовательно, незаконным, поэтому жалоба патриарха Тихона должна быть удовлетворена.

Столь дерзкое поведение рабкриновцев, посмевших осудить решения властей, обернулось для них судебным разбирательством и тюремным заключением П.Н. Мольвера. Спор вокруг Лавры и святых мощей Сергия Радонежского был решен в пользу сторонников закрытия Лавры и вывоза мощей. <...>

Цит. по: Кривова Н.А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг.

М., 1997. С. 15–16.

В один прекрасный, как говорится, день, а был он, действительно, как весенний и солнечный – прекрасен, мы, взглянув в окно, увидели, что на площади, в какой-то ее части, Храм был уже обнесен высокой стеной ограждения из свежевыстроганных досок <...> Работа шла четко и быстро. На следующее утро нас встретил <...> целый пояс обнаженных ребер в паутине распорок и раскосов. День за днем остов большого купола, а заодно с ним и других, малых куполов, своей кружевной ажурностью и необычайной легкостью рисунка стали спорить с темными, плотными кирпичными полусферами сводов, похожими на тюбетейки. Сложный каркас куполов заканчивается теперь чернеющим железом остовов крестов, ранее бывших золотыми.

Видимое нами разрушение прекратилось. Все золото было снято и исчезло. Смотреть стало не на что, а облегченный вид верха – укором глядел, в свою очередь, на нас, точно мы своим любопытством усилили боль уничтожения.

Земля – теперь земля, а не купола храма – захватила все наше внимание. Новенькие, вероятно, только что окрашенные, грузовые автомобили остановились вдоль тротуара <...> С одного из них скатили на землю катушку, подобную тем, на какие накручены кабели телефонов и электросетей. Другая, такая же, пока еще находилась в кузове другого автомобиля. Шоферы вышли из кабин и, покуривая, о чем-то спорили, показывая руками на стену храма. Катушку стали подталкивать к храму, и толщенный, белый, новый, как сами машины, манильский канат, чуть ли не в руку толщиной, стал змеиться на земле вслед за уходящей катушкой. Потом с другой машины спустили на землю вторую катушку <...> Оба каната своими концами – для нас невидимо – были приторочены к большому черному кресту среднего купола храма.

Когда все было подготовлено и к тем же канатам была закреплена одна из машин, шофер дал ей задний ход к стене храма, а затем – самый полный вперед. Машина, яростно взревев, ринулась к проезду, но, не дойдя до тротуара, внезапно, задрожав, и как бы брыкнув, вздернулась в воздух, схваченная как тетивой натянувшимся канатом. Задние колеса оторвались от земли, а вся система, связанная канатом на долю мгновения, оказалась гипотенузой воображенного треугольника, катетами которого стали – горизонталь земли и вертикаль стены храма. Немыслимая неожиданность была чудовищна; не успели мы и глазом моргнуть, как происшедшее приняло свой обычный вид – машина плотно стояла на всех четырех колесах на мостовой, канат, продрожав и попружинив, снова провис своей математической кривой, шофер, ошеломленный, вытирая пот со лба, вылез из кабины и стал проверять машину и крепление канатов.

Такого афронта никто, естественно, не ожидал; он напугал шофера. Все ждали падения креста. Он же стоял, невредимый, непоколебимый, надменный и прямой, как ему полагалось. <...> Тогда шоферы удвоили мощь тяги: подвели второй грузовик и поставили его по оси первого, накрепко связав их между собою. Затем все повторилось, но с удвоенной силой. Мощи восьмидесяти лошадей гордыня железного креста, наконец, поддалась, крест согнулся – и только, но еще не упал!

В конце концов, его добили, и, Боже! сколько искр посыпалось вокруг целыми каскадами, сколько лязга и скрежета раздавалось, покуда крест скользил, цепляясь за каждую зацепку ребер и переплета каркаса, все еще привязанный к автомобилям, отъезжающим к проезду; с каким дьявольским ударом, в столбе земли и пыли, упал и зарылся разбитый железный лом, никому более уже не интересный <...> До самого конца – зрелище полно было драматического трагизма борьбы и умиранья <...>

А потом, ото дня ко дню – продолжалось постепенное исчезновение чего-нибудь еще; весь куб хирел; с него снималось все, что имело еще какую-то ценность – то скульптуру, то профиля карнизов, то, наконец, даже гранитную и белокаменную облицовку. Так с безнадежно севшего на мель корабля снимают и увозят все, что ценно; догола раздевают его, пока возможно, оставляя лишь изуродованный остов, обреченный на полную в волнах погибель.

Куб кирпича, с торчками кирпичных барабанов, под полусферами шапок сводов и металлической сеткой купольных каркасов, представлял теперь грустное и, вместе с тем, постыдное, срамное зрелище гадкой наготы. Вид, леденящий воображение, обретал этот прах – ясными полнолунными ночами; так может выглядеть тронутый уже тлением труп только что еще живой и деятельной жизни.

<...> Однажды в переулке, почти под нашими окнами, стали рыть какую-то глубокую траншею, а затем к ней прибавили еще квадратную яму. Мы вскоре узнали, что в яме разместилась аппаратура сейсмографического наблюдения, а затем нас предупредили, что такого-то числа и в такой-то ранний утренний час, когда жизнь города еще не просыпается, будет проведен взрыв храма, такой-то силы; боялись, что в результате взрыва камни и куски разбитых стен могут обрушиться на наш двор и дом.

В назначенное утро взрыв был действительно произведен; как говорили, сейсмограф был силой взрыва испорчен; я, лежавший еще в постели, ощутил явственно, как подо мной все внезапно дрогнуло, качнулось, еще раз, еще – меня чуть тряхануло, как будто кровать хотела из-под меня выскочить, – и все замерло. Подобие землетрясения ощущалось на большом радиусе – взрыв был довольно мощен!

Но куб камня – храм целиком – как стоял раньше, так остался целым, плотным кубом. Где-то что-то расселось, что-то внутри обвалилось и осыпалось, в одном – или двух – местах, прошли, как зигзаг молнии, трещины, сквозные, от карниза и до цоколя; обрушились – внутри – какие-то второстепенные своды; но объем устоял, не поддавшись. Тогда решили подрывать в отдельности, небольшими участками, отдельные опоры, частыми, но ограниченными взрывами, чтобы расшатать здание и нарушить в нем общее сопротивление. Так, постепенно, кусками отрывали то одну, то другую часть притворов, опор, внутренних стен. Наконец, было решено снова испробовать силу общего взрыва, большей мощности. В назначенное время часть жильцов нашего дома, и мы в их числе, собрались на плоской крыше нашего дома, поглядеть, как это произойдет. Минута в минуту раздался удар взрыва, наш дом здорово тряхнуло, над храмом поднялась вверх громадная красно-черная туча пыли, газа и мелкого щебня, собою все скрывшая; она медленно, большими клубами, колеблясь, вздымалась кверху, постепенно расходясь в небе громадным зонтом над площадью.

Постепенно под ним просветлялось чистое пространство; а где же храм? – Поверженный, он лежал громадной горой битого щебня и огромных обломков стен, столбов и сводов, переброшенных с места на место невероятной силой взрывной волны. Над этой горой битого кирпича одиноко высился угол соборной стены с необвалившейся каким-то чудом частью углового купола, как бы срезанного острым ножом. Еще страшней был вид арки окна, висящей где-то в верхних ярусах. Все представляло собою какой-то одинокий, случайно оставшийся после разрушения сустав здания, какой-то перст, вперившийся торчком в небо. Вид был дик и страшен.

<...> Облитое странным, неживым, бездвижным и мистическим светом лунного безмолвия, зрелище подавляло величественной и гордой непостижимостью смерти. В эти дни стояли ясные и холодные ночи полнолуния. Черный, одинокий на голой площади, грозящий укоризной, остаток собора еще долгое время высился над громадной пустой площадью, никому уже не нужной. В конце концов, и этого напоминания более не стало. Площадь постепенно лишалась всего, своих скверов, лестниц, постамента, нянек и голубей... становясь необъятным пустырем <...>

Пастернак М.Л. Конец храма Христа Спасителя:

Из воспоминаний // Вестник РХД. 1982. № 136. С. 247–259.

6 января. Сочельник. Со вчерашнего дня оттепель после метели. Верующим к Рождеству вышел сюрприз. Созвали их. Набралось множество мальчишек. Вышел дефективный человек и сказал речь против Христа. Уличные мальчишки радовались, смеялись, верующие молчали: им было страшно сказать за Христа, потому что вся жизнь их зависит от кооперативов, перестанут хлеб выдавать – и крышка! После речи своей дефективное лицо предложило закрыть церковь. Верующие и кое-какие старинные: Тарасиха и другие – молчали. И так вышло, что верующие люди оставили себя сами без Рождества и церковь закрыли. Сердца больные, животы голодные и постоянная мысль в голове: рано или поздно погонят в коллектив.

8 января. Оттепель продолжается. Вчера сброшены языки с Годунова и Карнаухого. Карнаухий на домкратах. В пятницу он будет брошен на Царя с целью разбить его.

16 января. Сколько лучших сил было истрачено за 12 лет борьбы по охране исторических памятников, и вдруг одолел враг, и все полетело: по всей стране идет теперь уничтожение культурных ценностей, памятников и живых организованных личностей.

27 января. Когда бьют без разбора правых и виноватых, и вообще всякие меры и даже закон, совершенно пренебрегающий человеческой личностью, носят характер погрома. Ужас погрома – это гибель «ни за что ни про что» (за грехи предков). «Грабь награбленное» – это погром. И так, наверное, всегда погром является непременным слугой революции, и возможно представить себе, что погром иногда становится на место революции <...>

28 января. Сначала одна старуха поднялась к моему окну. Напрасно говорил я ей, что опасно, что старому человеку незачем и смотреть на это. Она осталась, потому что такая бессмысленная старуха должна быть при всякой смерти, человека, все равно как колокола... К ней присоединились еще какие-то женщины, сам сторож, дети прямо с салазками, и началось у них то знакомое всем нам обрядовое ожидание, как на Пасхе ночью первого удара колокола, приезда архиерея или <...>

О Царе старуха сказала:

– Большой-то как легко шел!

– Легко, а земля все-таки дрогнула.

– Ну, не без того, ведь четыре тысячи пудов. Штукатурка посыпалась, как упал, а пошел как легко, как хорошо!

Совершенно так же говорила старуха о большом колоколе, как о покойнике каком-нибудь:

– Иван-то Митрофаныч как хорошо лежит.

Потом о Карнаухом:

– Вот вижу: идет, идет, идет, идет – бах! и нет его, совсем ничего нет, и только бегут по белому снегу черные осколки его, как мыши <...>

Большой дал новую трещину. Пытались разломать его блоками, но ничего не вышло <...>

Так окончил жизнь свою в 330 лет печальный колокол, звуки которого в посаде привыкли соединять с несчастием, смертью и т. п. Это сложилось из того, что служились панихиды по Годуновым и, конечно, звонили в этот колокол.

Друг мой, какие это пустяки, не в том дело, что его при Годунове отливали, многие из нас самих начало своей духовной организации получили при Годунове, – каком Годунове! Через творения эллинов от Эллады, и от Египта, и кровь наша, обрываясь в осколках, непрерывной рекой бежит от первобытного человека.

29 января. Нужно воспитание, чтобы молодежь уважала и любила священников, в естественном состоянии она не любит ни Бога, ни попов. Отсюда успех антирелигиозной пропаганды.

Пришвин М.М. Дневник 1930 год //

Октябрь. 1989. № 7. С. 141–143.

Строго секретно

Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков) Центральный Комитет № П51/94. 3 июля 1937 г.

Тов. Ежову. Секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий

Выписка из протокола № 51 заседания Политбюро ЦК. Решение от 2.7.37 г.

<...> 94. Об антисоветских элементах.

Послать секретарям обкомов, крайкомов, ЦК компартий следующую телеграмму:

«ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков... с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки <...>

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке».

Секретарь ЦК И. Сталин

Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавливается, что в деревне осело значительное количество кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий <...> Осело много в прошлом репрессированных церковников <...>

Перед органами государственной безопасности стоит задача – самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов <...> раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой <...>

В соответствии с этим приказываю – с 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов.

I. КОНТИНГЕНТЫ ПОДЛЕЖАЩИЕ РЕПРЕССИИ

1. Бывшие кулаки <...>

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков... церковников... которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях <...>

9. Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне. . . и в городе... в советских учреждениях и на строительстве.

II. О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ...

Все репрессируемые... разбиваются на две категории:

а) к первой категории относятся все наиболее враждебные <...> Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках, – расстрелу.

б) ко второй категории относятся все остальные, менее активные <...> Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет <...>

III. ПОРЯДОК ПРОВЕДЕНИЯ ОПЕРАЦИИ

1. Операцию начать 5 августа 1937 года и закончить в четырехмесячный срок.

2. В первую очередь подвергаются репрессии контингенты, отнесенные к первой категории.

3. В соответствии с обстановкой и местными условиями территория республики, края и области делится на оперативные сектора.

Для организации и проведения операции по каждому сектору формируется оперативная группа, возглавляемая ответственными работниками НКВД...

В соответствии с требованиями оперативной обстановки группам придать войсковые или милицейские подразделения.

Народный Комиссар Внутренних Дел Союза ССР

Генеральный Комиссар Государственной безопасности Н. Ежов

Верно: М. Фриновский

Цит. по: Дамаскин (Орловский) игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Кн. 2. Тверь, 1996. С. 16–18.

Колоссальное количество исторических документов, относящихся к истории XX века, ставит новые источниковедческие задачи. Это не только исследование подлинности документа, не только его описание, определение авторства в прежнем, обычном значении этого слова. Когда мы говорим о главной массе документов, т. е. о следственных материалах, возникают проблемы внутренней значимости того свидетельства, которое они содержат. <...>

Изучение следственных дел показывает, что везде есть цель – создать видимость того, что осуществляется законное следствие, что правосудие существует. Все знали, что в действительности никакого правосудия нет. Знали об этом и подследственные, и те, кто вел следствие. Однако видимость правосудия требовала определенной юридической формы ведения следствия, которое с необходимостью было пронизано ложью. Поэтому изучение следственных материалов сопряжено с решением непростой задачи: определить, в какой степени можно использовать получаемую из них информацию и доверять ей. Далеко не всегда очевидно, где ложь, а где – правда.

Следственные документы дают огромное количество фактов, имен, много биографических данных, которые сейчас практически невозможно узнать из других источников. Ведь многие пострадавшие забыты родными, забыты обществом.

Следственные документы являются часто просто записью того, что диктовал следователь. Почти всегда осуществлялась такая схема: предъявлялось какое-то ложное обвинение, которое обычно бывало очень масштабным (какая-нибудь всесоюзная контрреволюционная партия или террористический заговор), дальше следовало требование, чтобы подсудимый признал это обвинение. Считалось, что признание подсудимого – достаточное основание для его осуждения, и, хотя абсурдность этого принципа была совершенно очевидна, на нем основывалось все следствие. Следователь, вызывая подследственного, применял самые разные меры, чтобы принудить его писать под диктовку показания на самого себя. Если обвиняемый не писал под диктовку, то следователь писал обвинение сам и заставлял потом подследственного его подписывать. В делах очень много написанных почерком заключенных и подписанных ими откровений, где они признают себя виновными в самых фантастических и нелепых преступлениях. Уже сам этот способ ведения следствия показывает, что ценность полученной таким образом информации очень относительна. Следователей было очень много, подследственные тоже были все разные. В условиях, когда не могло быть свободного расследования, очень трудно определить, насколько объективны показания подследственного.

Имея в руках множество таких документов, легко убедиться в том, что очень часто значительная часть заключенных дает показания не только неправдивые, фантастически нереальные, но и во вред своим близким. Эти показания кого-то называют, на кого-то возводят новые обвинения и часто являются причиной новых арестов, страданий и гибели невинных людей.

Первая мысль, которая рождается в этом случае: не выдержал и предал, «раскололся», по каким-то причинам выдал своих близких. Особенно это горько, когда речь идет о замечательных подвижниках, людях, которые считаются святыми по своей жизни, по духовному облику. И вдруг оказывается, что святой епископ, праведник на следствии кого-то назвал и те, кого он назвал, были расстреляны или арестованы и много лет провели в лагерях. Как оценить это действие? Можно ли сказать, что этот человек стал предателем, что под конец своей жизни он не выдержал и пал?

Изучение следственных материалов приводит к более сложному выводу. Когда арестовывали человека, оказывалось почти всегда, что он к этому не готов. Это относится и к тем людям, которые не первый раз были арестованы и ожидали нового ареста, но часто оказывались все равно не готовыми к тому, что их ждало. Они попадали в атмосферу ада. Невероятная вакханалия зла была столь ошеломляющей, что подготовиться к ней было невозможно. Каждый, кто попадал туда, оказывался очень часто сбитым с ног, все происходило внезапно, он не успевал сообразить, что и как нужно сделать, как нужно себя вести, не имел возможности заранее подготовиться, а, если и подготавливался, то все это оказывалось каждый раз лишь слабыми попытками что-то предвидеть. Предугадать, что произойдет на следствии, в действительности, было часто невозможно. Нередко арестованные попадали в положение заложников, прежде всего потому, что они были кем-то названы. В этом случае они не знали, что известно следствию. А следователи, понимая это, изображали, что они уже все знают. Следователь постоянно кричал: «Разоружайся, все равно уже все известно». Используя очень маленькую информацию, которая поступила от кого-то, следствие научилось создавать впечатление, что известно очень многое. Подследственный в этой ситуации начинал говорить то, что на самом деле никому известно не было, полагая, что вынужден это делать. На самом деле он давал новую информацию, которая служила оружием против следующего. Но бывало и хуже. Когда арестованный «запирался», хотя и был изобличен в чем-то (что с кем-то встречался, передавал письма или книги, имел отношения с уже осужденными), ему устраивали очную ставку, «перекрестный допрос». Подследственный держался, ничего не говорил, и вдруг приводят на очную ставку его друга, который все рассказал. Тот, кому приходилось разговаривать с людьми, побывавшими в такой ситуации, знает, что избавиться от этого потрясения было трудно до конца жизни. Подследственный решал для себя: «Буду держаться вот так, потому что это разумно; меня не собьют». А другой решал, что будет держаться иначе. Их позиции не совпали, и это стало причиной осуждения обоих.

Часто использовался невыносимый шантаж, когда грозили арестом близких: жены, детей.

Наконец, были пытки. Считается, что «настоящие» пытки начались примерно с 1935 года. Такие, что их трудно описать, – фабрики пыток. Сейчас кое-что о них начинает появляться в печати. Но в действительности с самого начала были разные пытки. В 30-е годы, например, использовался так называемый конвейер.

Следователи менялись, а подследственный оставался на допросе в течение нескольких суток. Он просто терял сознание и не понимал, что говорил. Один подследственный рассказывал, как ему не давали спать в течение 20 суток. Его отводили в камеру, но следили, чтобы он ни на одну секунду не заснул. Естественно, после этого человек уже не был в состоянии отвечать за свои слова.

Мы не можем сейчас установить все способы воздействия, которые тогда применялись. Когда следователь таскал за бороду священника в 30-м году, держал пистолет и говорил: «Разоружайся, сволочь», – это пыткой еще не считалось. Это еще не было тем кошмаром, который наступил потом.

Чтобы судить о материале, который мы имеем, необходимо особое чутье. В каких условиях тогда находились подследственные, что произошло? Думается, что большая часть тех, кто назвал кого-то, не были предателями, не «раскололись», просто не смогли сориентироваться, или уже не отвечали за себя. Во многих случаях в следственных документах явно видно желание подследственных не давать новой информации; изнемогая под пытками, они называют тех, кто уже, по-видимому, арестован. Но при этом часто ошибаются. Могли быть и другие причины. Зная по опыту, что следствие – это фикция, что родные и знакомые, имена которых стали известны органам, все равно будут арестованы и осуждены, подследственный под пытками терял ощущение смысла дальнейшей жизни: «Раз арестовали, значит, все равно расстреляют, так пусть уж скорее и меня, и моих близких». Это могло быть похоже на то, как матери, обреченные на смерть, берут иногда с собой своих малых детей, думая, что им лучше умереть с матерью, чем жить в этом страшном мире сиротами, остаться живыми в руках убийц.

Были и другие случаи, очень тяжелые, когда заключенный не выдерживал и начинал сотрудничать со следствием. Его вербуют, у него развязывается язык. Он без конца выдает и выдает. Нашей новой науке придется научиться исследовать эти страшные дела. Здесь недостаточно только лишь эрудиции. Есть примеры, когда очень хорошие исследователи не способны понять следственное дело, т. к. не являются церковными людьми. Без церковного, духовного проникновения в жизненный путь человека это часто не удается <...>

Почти в каждом деле встречаются исповедники, которые сумели никого не назвать, не дать никакой информации. Очень часто это были женщины. Как правило, эти люди говорили: «Я вам ничего не скажу, никого не хочу называть, поэтому отказываюсь отвечать на все ваши вопросы». Интересно, что такой отказ от дачи показаний (хотя, конечно, и вел к осуждению) не означал, что срок будет больше или осуждение будет более тяжким. Те, кто отказывался от дачи показаний, не давал никакого материала, часто получали меньший срок.

Измученные, избитые лица заключенных, которые смотрят на нас с тюремных фотографий, наглядно убеждают, что состояние их было совершенно экстатическим. Воспаленные глаза, искривленный рот, всклоченные волосы. Взгляд, исполненный страдания и ужаса, невыносимая сердечная боль. Часто заключенному, доведенному до состояния невменяемости, даже не читали и не давали прочесть «показаний», целиком написанных следователем, а просто заставляли расписаться, а может быть, и расписывались вместо него. Текст показаний почти всегда очевидно свидетельствует о том, что он сочинен самим следователем. Неудивительно, если подследственный после долгих издевательств и избиений соглашался подписать любую клевету на себя, лишь бы скорее его расстреляли или отправили в лагерь на любой срок. Следователи умело создавали иллюзию в том, что все знакомые уже арестованы и все уже рассказали.

При изучении следственных дел приходится различать лиц, которые: 1) стали тайными агентами ГПУ-ОГПУ-НКВД и занимались методическим доносительством, оговорами и клеветой, отрабатывая условия вербовки, но окончили свой путь, по-видимому, в лоне Церкви; 2) начали «сотрудничать» со следствием в надежде облегчения собственной участи, рассказывая следователю «всю правду», и тем давая следствию требуемую информацию; 3) не выдержав мучений (часто под пытками), кого-то назвали по требованию следствия в надежде, что не усугубят этим страданий названных, так как они все равно уже арестованы; 4) будучи «изобличены» материалами, взятыми при обыске, или показаниями других лиц, не смогли отрицать свое знакомство или переписку, тем более что следствие все равно уже располагало этой информацией. Сопоставляя следственные дела с устными свидетельствами еще здравствующих подследственных, постепенно научаешься «читать между строк» и понимать, что же произошло в действительности, но можно с уверенностью сказать, что вполне понять эти мученические акты, написанные «человеческой кровью», может только состраждущее сердце, которое примет в себя муку и трагедию тех лет.

Ежегодная богословская конференция ПСТБИ.

М., 1997. С. 163–166.

Звали его Иван Анатольевич Шпицберг. До революции – адвокат, присяжный поверенный, некоторое время работавший по приглашению в специальной комиссии Синода по вопросу об изменениях правил развода. С 1918 по 1921 год Шпицберг занимал пост сотрудника церковных отделов НКЮ и ВЧК, несмотря на то, что в свое время (1919 г.) за атеистическое хулиганство (имеется в виду его предисловие к книге «Религиозная язва», в котором Шпицберг доказывал, что Христос был «выродком», проповедовавшим «систематический бред религиозно-мистического характера») был подвергнут серьезному дисциплинарному взысканию (как будто даже арестовывался). В качестве следователя Шпицберг участвовал в судебных церковных процессах 1918–1920-х гг., выделялся своей пристрастностью, беспримерной грубостью и беспардонностью в отношениях с верующими и духовенством. Он был одним из наиболее непримиримых гонителей тех сектантов, которые по религиозным мотивам отказывались от воинской службы. Он же являлся инициатором надуманного обвинения Патриарха Тихона в личном обогащении путем спекуляции свечами в Иверской часовне.

Негодование верующих по поводу конкретных деяний этого человека было столь велико, что М.И. Калинин 20 сентября 1920 г. даже посоветовал руководству НКЮ заменить Шпицберга, подчеркивая, что «этим самым духовные круги будут лишены возможности главного довода насчет национальной мести...». В самом деле, имея в виду нерусскую фамилию, церковная общественность сильно подозревала Шпицберга (впрочем, кажется, беспочвенно) в национальной и вероисповедной предубежденности против всего русского и православного. РПЦ отказывалась верить, что Иван Анатольевич, бывший еще совсем недавно православным христианином, может с таким остервенением и наслаждением преследовать православные святыни и православных священнослужителей.

Сионистскому журналу «Еврейская трибуна», выходившему в Париже, пришлось даже оправдываться и открещиваться от Шпицберга, заявляя, что у евреев своей родной (по национальности и вероисповеданию) сволочи предостаточно и незачем еще такую собаку, как Шпицберг, на них вешать. Хотя, по сведениям Вл. Степанова (Русака), И.А. Шпицберг был крещеным евреем из Нарвы.

Исключенный в июле 1921 г. из ВЧК и РКП (б) в феврале с формулировкой чуждый элемент (основания для оргвыводов и реальные конкретные причины исключения, впрочем, объяснены в доступных нам документах весьма невразумительно) Шпицберг с 1922 г. и практически до смерти (1933) возглавлял журнал «Атеист» и одноименное атеистическое издательство. Отмечая с удовлетворением факт изгнания из партии этого «мелкого, гнусненького адвоката», совершившего бесчисленное количество «мерзостей, крайне вредных для престижа Советского правительства», М. Горький в одном из писем в адрес В.И. Ленина беспокоился, «не осталось ли (в ВЧК) еще одного Шпицберга» или подобных ему.

Крапивин М.Ю. Непридуманная церковная история:

власть и церковь в Советской России. Волгоград, 1997. С. 59–60.

Евгений Александрович Тучков (1892–1957). Окончил четыре класса сельской школы. В 1905 году поступил мальчиком в кондитерскую, работал конторщиком в кожевенно-обувной мастерской в городе Шуе. Затем три года войны был писарем при тыловых военных начальниках. После революции 1917 года вступил в партию большевиков. С 1918 года сотрудник ЧК. В 1919 году организатор отряда особого назначения в Уфе, заведующий секретным отделом губернской ЧК. Весной 1922 года переехал в Москву и здесь стал заместителем, а затем начальником 6 («церковного») отделения Секретного отдела ОГПУ (работа по «церковникам», «тихоновцам», «живой церкви», «древлеапостольской церкви», «сектам», позднее – «церковникам и сектантам всех культов и течений») и одновременно секретарем Комиссии по проведению декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП(б). Сломив в 1927 году сопротивление митрополита Сергия Страгородского, Тучков удостоился высокой награды – ему вручили грамоту и золотые часы.

В 1928 году на Всесоюзном съезде безбожников был избран в состав Центрального Совета СВБ СССР.

14 марта 1931 г. Тучков назначен начальником 3 отделения Секретно-политического отдела Секретно-политического управления (агентурно-оперативная работа по церковникам всех конфессий и сектантам, монархистам, фашистам, кадетским организациям и по бывшим жандармам, чиновникам, фабрикантам и т. п.; оперативное обслуживание органов милиции). В октябре 1931 года Тучков был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Прозвище в церковной среде – Евгений, «митрополит Лубянский».

С конца 1931 г. и по 1933 г. Тучков полпред ОГПУ по Уралу, а с 1933 г. – зам. особоуполномоченного ОГПУ по Москве (следствие по делам самих чекистов)⁴⁷⁰.

Осенью 1939 года он был уволен из органов НКВД в звании майора государственной безопасности⁴⁷¹ с формулировкой: «за невозможностью дальнейшего использования».

С 1939 г. лектор в Центральном союзе воинствующих безбожников. С 1941 г. ответственный секретарь Центрального совета. С этой должности вышел в 1947 г. на пенсию. Умер в Москве в 1957 г.

Дамаскин (Орловский), игумен.

Мученики, исповедники и подвижники

благочестия Русской Православной Церкви XX столетия.

Кн. 2. Тверь, 1996. С. 475–478.

Документальные публикации

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 г. / Сост. М.Е. Губонин. М., 1997.

Архивы Кремля: В 2 кн. Политбюро и церковь. Подг. изд. Н.Н. Покровский и С.Г. Петров. Новосибирск; М., 1997.

Декреты советской власти. Т. 1–17. М., 1957–2006.

Дело патриарха Тихона / Вступ. ст., коммент. и подг. текста М.И. Одинцова // Отечественные архивы. М., 1993. N9 6. С. 46–71.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 1–6. М., 1970.

Мощи: Сб. материалов, документов и разоблачений / Под ред. проф. В. Рожицина. Харьков, 1922.

Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. Т. 1–3. Прибавления. СПб., 1906.

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1905–1907 гг. СПб., 1908.

Переписка о судьбах Православной Церкви. М., 1912.

Ради мира церковного. Жизненный путь и архипастырское служение святителя Агафангела, митрополита Ярославского, исповедника. Т. 2. М., 2006.

Религиозные организации в СССР: накануне и в первые годы Великой Отечественной войны (1938–1943 гг.) // Отечественные архивы. 1995. N9 2. С. 37–67; N9 3. С. 41–70.

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви / Сост., автор предисл. и коммент. М.А. Бабкин. М., 2006.

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941 / Отв. сост. О.Ю. Васильева. М., 1996.

«Русская православная церковь стала на правильный путь»: Докладные записки председателя Совета по делам Русской православной церкви при СНК СССР Г.Г. Карпова И.В. Сталину. 1943–1946 гг. // Исторический архив. 1994. N9 4. С. 104.

Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг.: Обзор деяний. Сессия 1–3. М., 2000–2001.

Следственное дело Патриарха Тихона. М., 2001.

Собрание Узаконений и Распоряжений Рабочего и крестьянского Правительства РСФСР (СУ). 1918.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934). Т. 1–7. М., 2001–2004.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову»: Донесения из Ленинграда в Москву, 1927–1928 годы / Публ., вступ. и примеч. А. Мазырина // Богословский сборник. Вып. 10. М. 2002. С. 369–370.

Дневники, воспоминания

Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994.

Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни: воспоминания. М., 1994

Каледа Глеб, протоиерей. Очерки жизни православного народа в годы гонений: Воспоминания и размышления // Альфа и Омега. 1995. № 3. С. 127–144.

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты 20–30-х годов ХК века. М., 1996.

Труды марксистских идеологов

Антирелигиозная хрестоматия / Сост. Г.А. Гурев Т. 1. Гомель, 1927.

Бебель А. Христианство и социализм / Пер. с нем. М., 1959.

Бухарин Н.И., Преображенский Е.А. Азбука коммунизма: Популярное объяснение Программы Российской коммунистической партии большевиков // Звезда и свастика: Большевизм и русский фашизм / Общ. ред. и сост. С.Кулешов. М., 1994. С. 73–101.

Деятели Октября о религии и церкви: Статьи. Речи. Беседы. Воспоминания. М., 1968.

Каутский К. Католическая церковь и социал-демократия. СПб., 1906.

Красиков П.А. На церковном фронте. 1918–1923. М., 1923.

В.И. Ленин об атеизме, религии и церкви: Сб. произв., писем и других материалов. М., 1980.

Луначарский А.В. Почему нельзя верить в бога? М., 1965.

К. Маркс и Ф. Энгельс об атеизме, религии и церкви: Сб. произв. и писем. М., 1986.

Сталин И.В. Соч. Т. 10–12. М., 1949.

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. М., 1953.

Троцкий Л.Д. Соч. Культура переходного периода. М.; Л., 1927.

Пресса

«Антирелигиозник» (ЦО СВБ. М., 1929–1939).

«Большевик» (М., 1924–1939).

«Известия» (ЦО ВЦИК СССР. М., 1918–1939).

«Известия ЦК РКП(б)» (М., 1919–1929).

«Правда». ЦО. ЦК РКП(б) (М., 1918–1939).

«Революция и церковь». Журнал Наркомата юстиции (1919–1922).

Алексеев В. «Штурм небес отменяется». М., 1992.

Васильева О. И. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001.

Васильева О.И., Кнышевский П.Н. Красные конквистадоры. М., 1994.

Вострышев М. Патриарх Тихон. М., 1995.

Воронцов Г.В. Ленинская пропаганда атеистического воспитания в действии (1917–1937 гг.). Л., 1973.

Дамаскин (Орловский), игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Кн. 1–4. Тверь, 1996–2000.

Дамаскин (Орловский), игумен. Гонения на Русскую Православную Церковь в советский период // Православная энциклопедия. Русская Православная Церковь. М., 1997. С. 179–189.

Зыбковец В.Ф. Национализация монастырских имуществ в Советской России (1917–1921 гг.). М., 1975.

История Русской Православной церкви в XX веке (1937–1933): Материалы конференции. Сэнтэндре, 2001.

Косик О.В. Интервью митрополита Сергия (Страгородского) 15. 02.1930 г. в восприятии современников // Ежегодная богословская конференция ПСТБИ. Материалы. М., 2003.

Крапивин М.Ю. Непридуманная церковная история: власть и Церковь в Советской России (октябрь 1917-го – конец 1930-х годов). Волгоград, 1997.

Кривова Н.А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. М., 1997.

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты 20–30-х годов XX века. М., 1996.

Мазырин Александр, иерей. Высшие иерархи о преемстве власти в Русской Православной церкви в 1920-х – 1930-х годах. М., 2006.

Митрофанов Георгий, протоиерей. История Русской Православной Церкви. 1900–1927. СПб., 2002.

Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1937.

Осипова И.И. История «Истинно-православной церкви» по материалам следственного дела // Ежегодная богословская конференция ПСТБИ. Материалы. 1992–1996. М., 1996. С. 374–380.

Петров С.Г. Документы делопроизводства Политбюро ЦК РКП(б) как источник по истории Русской церкви (1921–1925). М., 2004.

Покровский Н. Предисловие // Политбюро и церковь. Архивы Кремля. Т. 1. Новосибирск; М., 1997. С. 7–109.

Поповский М. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. СПб., 2000.

Поспеловский Д.В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995.

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви. 1917–1945 годы. Париж, 1977; М., 1996 (репринт).

Смолич И. К. Русская Церковь во время революции // История Русской Церкви. Ч. 2. М., 1997. С. 720–743.

Филиппов Б.А. Государство и церковь: детерминанты политики // Церковь и государство в русской православной и западной латинской традициях: Материалы конференции 22–23 марта 1996 г. СПб., 1996. С. 126–140.

Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999.

Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской Православной Церкви. 1917–1991. М., 1997.

Справочные издания

Деятели СССР и революционного движения России: Энциклопедический словарь «Гранат». М., 1989.