Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


епископ Варнава (Беляев)

Однажды ночью...

   

Содержание

Часть первая II. Путь к земному Иерусалиму приводит иногда на путь к Небесному. III. Кто он? IV. Тайна приоткрывается. V. “Сам — сто”. VI. Пятый Вселенский собор. VII. От Бога не уйдешь. VIII. Великий чудотворец. Часть вторая I. Гром среди ясного неба. II. Адская кузница.... III. Начало тернистого пути. IV. Золотой ключ подходит ко всякой двери. V. Без суда и следствия. VI. Зло торжествует. VII. Совет аввы Марка. VIII. Обязанные чудесам свидетели. IX. Суд. Эпилог.  

 
   Об одном древнем и дивном епископе — святом Григории Акрагантийском, как на него донесли, что будто бы с блудницею был, как он годы без суда и следствия невинно в тюрьме и страданиях препроводил и как все это многими удивительными, чудесными и неожиданными событиями кончилось.
    Димитрий вечер

Часть первая

   I. Паломник.

«Не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь» (Ис. 62:1).

   В половине VI века, когда еще Церковь была едина и не делилась на католическую и православную, в Карфагене в храм св. мученика Йулиана некоторое время ходил один молодой человек.
   Храмы у первых христиан пользовались исключительным почетом и вниманием. Они были местом обычной молитвы и прибежищем во всякой скорби. Они поэтому не стояли запертыми — каждый, почувствовавши потребность излить душу свою пред Богом в тишине и нерассеянии, ибо не у всех дома для этого такие уголки есть, легко мог найти под сводами их место для своего исповедания Богу1.
   Молодой человек в один из своих частых приходов в храм сидел и занимался здесь чтением священных книг. Кругом было тихо, ничто не рассеивало. Он был один. Но вот вошли три человека в монашеском одеянии. Вид их был благолепен. Они стали молиться.
   По окончании молитвы один из них сел, а двое других встали рядом. Молодой человек, обратившись к инокам, поклонился. Тот из них, который сидел, посмотревши на незнакомого юношу, сказал:
   — Что здесь делаешь, раб Божий Григорий, благую часть избравый, яже, по глаголу Господню (Лк. 10:48), не отымется от тебе?
   Юноша, услыхав, что его назвал по имени неизвестный человек, ужаснулся и пал старцу в ноги.
   — Прости меня, отче, и помолись за меня, грешного и унывающего.
   — О, если бы я имел твои грехи, чадо! — ответил тот. — Знай, — продолжал он, — что милосердный Бог открыл нам все о тебе. Итак, радуйся, что Он послал нас взять тебя и довести в святые места, которые ты желаешь видеть и куда мы также идем.
   Слезы выступили на очах Григория.
   — Благословен Бог, строящий все на пользу нашу, — сказал он в чувстве умиления.
   Вставши, все вышли из храма и пошли в молчании2.

* * *

   Григорий действительно имел горячее желание пойти во святый град Иерусалим поклониться святым местам.
   Палестина — Святая Земля, освященная жизнью, страданиями и смертью нашего Господа, с самых первых веков христианства сделалась центром паломничества. Сколько святых мужей и жен в древности отправлялось ко Святому Гробу, прежде чем выйти в пустыню на путь подвижничества или на служение миру! Таковы свв. Василий Великий, Григорий Нисский, Варсанофий Великий, Павла, Мелания, Евстолия3 и многие другие. Сколько после них ходило туда же простых людей всех стран, всех национальностей, всех вер! Даже наши деревенские старушки превосходно знают дорогу в Палестину и Иерусалим...4
   И Сам Бог, в Ветхом еще Завете, начертал картину этих паломничеств через пророка Захарию.
   “И пойдут жители одного города к жителям другого и скажут:
   — Пойдем молиться лицу Господа и взыщем Господа Саваофа;
   (и каждый скажет):
   — Пойду и я.
   И будут приходить многие племена и сильные народы, чтобы взыскать Господа Саваофа в Иерусалиме и помолиться лицу Господа” (Захар. 8, 21—22).
   На эти слова Бога откликнулось сердце многих христиан. Откликнулось оно и у Григория. Сильное желание не давало ему покоя. И так как он был благочестив и видел в этом дело Божие, а не удовлетворение своей любознательности и тщеславия, то принялся за прилежную молитву. Он молился, чтобы Бог исполнил его желание и исполнил бы добре так, как угодно Его святой воле.

* * *

   Господь желание боящихся Его исполняет (Пс. 144:19). Он все видит и везде присутствует. Григорий жил в городе Акраганте, что в Сицилии. Он находился при доме своего учителя, архидиакона тамошней церкви, в которой был клириком. Ему было 22 года, когда у него сердце загорелось этим желанием идти в Иерусалим.
   Стояло знойное лето южного сицилийского побережья. Близкое соседство Сахары давало себя сильно чувствовать в Акраганте и совершенно видоизменяло местный климат сравнительно с мягким и умеренным северной стороны острова. В городе все глубоко спали после трудов томительного и раскаленного дня. Была ночь на 1 июля.
   Григорий спал близ ложа своего наставника; вдруг кто-то его позвал:
   — Григорий!
   — Я!
   Григорий вскочил с постели, подошел к архидиакону и спросил:
   — Зачем меня звал, господин?
   — Я тебя не звал, чадо, — ответил тот.
   Юноша вернулся на свое место, опять лег и заснул.
   И снова, во второй раз, неизвестный голос позвал его:
   — Григорий!
   Он опять вскочил, встал перед архидиаконом и сказал ему:
   — Вот я, господин, ты зачем меня звал?
   — Да не звал я тебя, чадо...
   Архидиакон пришел в трепет. Он понял, что к Григорию обращается некий божественный голос. И сказал ему:
   — Если тебя, чадо, еще раз позовет тот же голос, то ответь ему: “Что, Господи? Что велишь Твоему рабу?”
   Григорий пошел и снова лег на свою постель.
   Голос не замедлил в третий раз окликнуть его:
   — Григорий!
   Это был голос Ангела Господня. Григорий ответил так, как был научен. Тогда ему Ангел сказал:
   — Услышана молитва твоя. Итак, иди на морской берег и найдешь тех, которые возьмут тебя к святым местам.
   Григорий был истинным послушником и помнил, что сказал Господь просившему у Него позволения проститься (прежде чем идти за Ним) со своими домашними (Лк. 9:61-62). Поэтому он тотчас встал и, никому ничего не сказав о себе, вышел из дома. В деле Божием нельзя мешкать, в истинном послушании между приказанием и исполнением нет времени.
   Было еще очень рано, когда Григорий направился к съезду с горы, на которой стоял город. До берега надо было пройти версты три-четыре.
   Как климат, так и природа в Акраганте африканская. Под ногами юноши был каменистый грунт, кругом — чахлая растительность в виде кактусов и различных мясистых, колючих растений5. Григорий быстро шел по знакомой дороге на шум морского прибоя. Но вот и море. В гавани он нашел готовый к отплытию корабль.
   — Куда идете? — спросил он.
   — В Карфаген.
   Сердце Григория учащенно забилось. Хотя видно было, что Бог ему помогает и Ангела Своего послал предупредить его обо всем, но от человека требуются собственные усилия. Притом воля Божия не стесняет ничьей свободы. Поэтому нужно еще было умолить корабельщиков, чтобы они согласились взять с собою непредвиденного пассажира и тем замедлить отправку. Дело обошлось благополучно. Его приняли на корабль, и последний вышел из гавани.
   Постепенно исчезали очертания берега и родного города. Лишь огромный снежный конус огнедышащей Этны на горизонте слегка еще дымился. Но вскоре и он опустился в воду. Волны несли Григория в неведомую даль, где таилось его будущее. Какое оно? Вернется ли он после путешествия в дом отчий и к своему наставнику архидиакону, и скоро ли? Или он встретит других учителей, лучших, и останется, где Богу угодно? Во всяком случае, Григорий в своем плавании видел только исполнение своего желания ехать в Иерусалим. Правда, везут его не в Иерусалим, а в Карфаген, но что до того? Он верил Богу. Но он не подозревал, что Промысл Божий воспользовался его личным желанием, чтобы оно послужило началом целого ряда событий, от которых в будущем имело устроиться спасение многих.
   После благополучного трехдневного плавания корабль бросил якорь у Карфагенской пристани. Григорий пошел в город, столь прославленный когда-то подвигами, деятельностью и учением святителя Киприана. Около трех месяцев он прожил при доме местного архидиакона6, пока у него не произошло уже описанной нами удивительной встречи с неизвестными монахами, из которых одному впоследствии пришлось еще раз, хотя и косвенно, оказать Григорию существенную помощь в жизни.

II. Путь к земному Иерусалиму приводит иногда на путь к Небесному.

«Согрелся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь» (Пс. 38:4).

   Григорий и его спутники, выйдя из церкви, пошли, как сказано было, в святом молчании, — каждый упражняя свой ум, в меру своего духовного возраста, молитвой, поучением в Священном Писании или в покаянных размышлениях7.
   Теперь Григорий уже и телесными очами видел, что они идут в Иерусалим. Итак, желание его исполнилось: он на пути к вожделенной цели. Там, впереди, места, где Господь совершил наше спасение. Земля, политая потом и кровью Его Крестных подвигов. Там сонмы подвижников день и ночь славят и благодарят Христа за дарованную милость и вечное избавление. Горы, долины, пещеры, дебри, города усеяны их кельями и монастырями! Тысячи монашествующих, как цветы на роскошном лугу, насаждают там всякую добродетель...8
   Все это предстояло увидеть Григорию. Увидеть и еще более загореться сердцем от невиданной дотоле духовной красоты. И мир Божий превосходна всяк ум (Фил. 4:7), заставлял Григория забывать все окружающее и томиться еще неизведанными духовными желаниями.
   Начальствующий из иноков, тот святолепный старец, который первый обратился с речью к Григорию в церкви, теперь снова спросил его, желая испытать, насколько твердо его желание идти за Христом и нельзя ли искусить его привязанностью к миру:
   — Чадо Григорий, не скучаешь ли по родителям?
   Последний отвечал:
   — Господь наш сказал: иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин (Мф. 10:37). Однако помолись Богу, отче, чтобы Он и родителям моим подал благое утешение и меня, грешного, сохранил от вражеского уловления.
   Таковы были вера, рассуждение и смирение Григория. Он твердо хранил заповеди Божий. Сказал Господь, что любовь к Нему нужно предпочитать любви к родителям, следовательно, нечего больше и рассуждать.
   Иначе и не может быть. Это — так, сама истина. Но иное дело заповедь, хотя бы слова Самого Христа, и иное — наше желание, наша немощь, при кознях бесовских. Приходится преодолевать природу, кровное чувство. Оно в малодушных, миро- и плотолюбивых говорит сильнее Евангелия. Борет и крепких. Его боялся и Григорий, коего самое имя — Γςηγόςιος , — значит “бодрствующий”, внимательно следящий за всеми своими помыслами и пожеланиями. Потому и смиренно он просил себе молитв. Ибо враг хитер и опытен...
   Так понемногу путники приближались ко Святому Граду. Прошло уже немало времени, с тех пор как мы видели их выходящими из Карфагена. Стоял январь. Они только что высадились в Триполье Финикийском9, шли теперь по Святой Земле. Недалеко было уже и до края путешествия. Но подошло время Великого поста, и в эти святые дни благочестивые паломники не захотели дальше идти. Им встретился на пути монастырь, и они решили провести дни св. Четыредесятницы до Страстной недели в нем уединенно.
   Если и в обычное время в древних монастырях их насельники и насельницы подвизались ревностно, то во дни Великого поста воздержание их, понятно, достигало высшей меры. Сохранилось множество рассказов от того времени об этих подвигах напряженного трезвения, усиленных молитв и крайнего умерщвления плоти. Любой монастырь тогда представлял образец добродетели. Но тот, в который попал Григорий и его спутники, произвел на последнего особое, исключительное впечатление. А он, конечно, видал и у себя на родине хорошие примеры подвижничества и сам проходил заповеди Божий так, что получил похвалу от такого прозорливца и духоносца, каким был его старший спутник. Последний, как известно, даже приравнял себя по грехам Григорию, хотя бы то было сказано и по смирению.
   В этом монастыре Григорий увидел образцы великого пощения и бодрости духа иноков. Многие из них по целой неделе не вкушали пищи и пребывали без сна. Здесь он увидел людей, живущих подобно ангелам и, как на небе, непрестанно славящих Бога. Видел, как одни реками изливали от очей своих слезы и день и ночь стояли на молитве, а другие совершали еще большие труды и неизреченные подвиги.
   И ужасался рачитель Христова пути, и бил себя в грудь и восклицал:
   — Горе мне!.. Что я такое?.. Что мне остается делать, лежащему в унынии и лености?.. Как явлюсь я Лицу Божию?.. Как в день Суда присоединюсь к святым мужам?..
   Но рассуждение и благодарные внушения не давали Григорию приходить в отчаяние. И он снова начинал убеждать свою душу ко спасению и подражанию святым, направляя мысли в сторону, противоположную вражеским внушениям, и обнадеживал себя милосердием Божиим.
   — Если близ Господь сокрушенных сердцем, как говорит Давид (Пс. 33:19), и смиренных духом спасает, то может и меня спасти, как пришедших во единыйнадесят час (Мф. 20:9) и ничего достойного не сделавших...
   Длительные душевные переживания Григория и внутренняя скорбь его о том, что он не таков, как эти подвижники, посреди которых Бог удостоил его находиться, горячее желание им подражать и окончательно порвать все связи с миром, приобщившись к их сонму, не могли не отразиться на лице его. Спутники же, видя печаль (по Боге), разлитую по челу Григория, истолковали ее по-своему: они подумали, что юноша тужит по своей стране и родителях.
   — Не жалей, чадо, что сюда с нами зашел. Надеемся на Бога, что опять будешь в своей стране и родителей живых увидишь.
   — Нет чужой стороны у Бога, но все — Его, и везде Он призирает всевидящим Своим оком. Поэтому не о том я тужу, что сюда зашел, и о родителях своих нисколько не тоскую, — скорее радуюсь, что, отца и мать оставив, нашел Бога, пекущегося обо мне, — а другая печаль на сердце у меня. Прошу же вас, святые отцы, помолитесь Господу о моем смирении...
   Иноки, услыхавши такой ответ из уст Григория, умолкли...

* * *

   — Радуйся о Господе, авва Марк! Откуда привел к нам этого богоугодного юношу, Григория?
   — Не мы его, Владыко, привели, но хотящий всем спастись Господь и твои святые молитвы.
   — Господин Серапион и ты, отец Леонтий, хорошо, что пришли. Благодарю Бога, что дал вам силу дойти сюда и вести этого отрока, духом горяще, Господеви работающе, упованием радующеся... в молитве пребывающе (Рим. 12:11-12), как открыл нам о нем Господь.
   Такой разговор произошел у Иерусалимского патриарха Макария, когда перед ним впервые предстали Григорий и его таинственные спутники. Они на праздник Светлого Христова Воскресения пришли в Иерусалим, обошли и поклонились всем его святыням и теперь явились к святейшему отцу благословиться у него. Григорию вновь пришлось удивляться прозорливости святых мужей, как они (теперь вот и патриарх) называют по имени людей, которых в первый раз видят. И обрадовался вместе с тем — наконец-то он узнал имя старца! “Ибо, ходивши с ним такое продолжительное время, он не знал ни его имени, ни других братьев, ни тем более осмелился кого из них спросить, откуда они и как их зовут. Так блаженный Григорий был молчалив и нелюбопытен”, — говорит о нем его жизнеописатель10.
   Выше мы видели, что это была не природная молчаливость, не простая себялюбивая замкнутость, которой ни до кого нет дела, а старательно воспитываемая в себе древними иноками и подвижниками добродетель. Не так-то легко она достается и не наобум, как пришлось, делается.
   После приема патриарх отправился в церковь служить Божественную литургию, и все были причастниками Святых Тайн.
   На другой день авва Марк с двумя братьями, взяв благословение у патриарха, пошли посетить живущую вокруг Сиона братию.
   Григорий не знал, куда они пошли, и сильно горевал, что остался без них.
   Патриарх, утешая его, сказал:
   — Не уйдут эти отцы в свою страну, не вернувшись наперед к нам.
   Тогда Григорий, поклонившись патриарху, осмелился спросить:
   — А откуда эти великие мужи?
   — Из Рима.
   Краткий ответ святейшего отца показал, что даже горячая любовь Григория к старцам на этот раз не должна была знать что-либо больше.
   Когда отцы вернулись на Сион, авва Марк взял Григория за руку и повергнул его к ногам патриарха.
   — Отче святый, — обратился он к последнему, — и этот от стада Христова11, в будущем ему вручено будет правление Церкви и он, как веслом, духовным учением управит ее добре... Ты же, отче, позаботься о нем, да сохранит он доброту12 души своей светлою и юношескими помыслами не оскверненною.
   — Бог избрал его Себе от чрева матери, — ответил Святейший, — и оградил его страхом Своим. Он же и до конца сохранит его.
   Григорий лежал у ног патриарха и, слыша о себе дивные и страшные пророчества, содрогался от плача.
   Святейший, восставив юношу и видя его всего в слезах, сказал:
   — Если тебе угодно, сын мой, оставайся с нами, и Господь наш Иисус Христос устроит тебе все полезное, а если хочешь идти с братиею, то ступай с миром.
   — Нет, святейший отче, я не хочу уходить отсюда. Но молю, пусть Бог сподобит меня в этой жизни опять свидеться с этими святыми отцами.
   Как ни крепко Григорий привязался душою к дивным старцам, однако влечение к святому месту превозмогло. И как было не остаться в Иерусалиме, когда сам пророк Давид радовался и в любви к нему восклицал о нем:
   “Прекрасная возвышенность, Радость всей земли Гора Сион! ...Пойдите вокруг Сиона И обойдите его; Пересчитайте башни его... Рассмотрите домы его, Чтобы пересказать грядущему роду... Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя. Прильпни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего...” (Пс. 47:3, 13-14; 136, 5—6).
   Черноризцы же, испрося у патриарха на путь благословения и святых молитв, вышли из Святого Града...

III. Кто он?

«Иосиф — отрасль плодоносного дерева... Ветви его простираются над стеною» (Быт. 49:22).

   Но пора уже сказать о том, кто же был Григорий, и поведать об отечестве и родителях его, о детстве и воспитании.
   Выше было сказано, что он жил в Акраганте. Но родиной его было, собственно, село Претория, недалеко от града. Здесь он родился.
   Родители Григория были люди православные и добродетельные. Отца звали Харитоном, мать — Феодотией. В особенности они отличались милосердием — добродетелью, не часто наблюдаемой у богатых, а они были люди очень состоятельные. Большое богатство давало им возможность развивать эту добродетель в желаемой степени, и потому благодеяний всем они делали много.
   Акрагант же был местом крещения, воцерковления и обучения Григория. Так как в жизни его он имел большое значение, то скажем о нем подробнее.
   Здесь-то начал Григорий свою церковную жизнь.
   От святого крещения его принял блаженный епископ Патамион. Обычно у первых христиан восприемниками были младшие лица из клира: “Мужчину пусть воспринимает диакон, а женщину — диаконисса”, — говорят Апостольские Постановления13, но здесь кумом Григория явился сам предстоятель Акрагантийской Церкви. Было ли это сделано им ради благочестия и уважаемости родителей младенца или в предвидении его будущих заслуг перед местной Церковью, все равно благословение епископа и восприятие им под свое духовное попечительство Григория знаменательно.
   На восьмом году отрока отдали учиться к некоему искусному учителю по имени Дамиан. Два года он пробыл в его школе, научившись за это время чтению всяких книг, письму и церковному пению. Когда же ему пошел двенадцатый год, блаженный Патамион, следивший за его успехами и благонравием, зачислил его в клир. Вместе с этим он вручил Григория архидиакону Донату, чтобы последний наставил его в добродетельной жизни и в духовных подвигах.
   Семя учения падало на добрую почву. Отрок схватывал все преподаваемое с живостью и ревностью. Несмотря на свои отроческие годы, Григорий уже приобрел навык и любовь к молитве и постоянно, день и ночь, проводил время за книгами, услаждаясь чтением Священного Писания и житий святых.
   Добродетели и подвиги их распаляли его воображение и сердце и вызывали неутолимое желание следовать их стопам.
   И Бог, видя его доброе намерение, сделал по сердцу его (Пс. 19:5).

IV. Тайна приоткрывается.

«Тогда ожил дух Иакова, отца их. И сказал Израиль: “Довольно (сего для меня), еще жив сын мой... и увижу его, пока не умру”» (Быт. 45:27-28).

   Авва Марк со своими братиями, Серапионом и Леонтием, которых мы оставили выходящими из Святого Града Иерусалима, снова предались тягостям тогдашнего паломнического пути. Это был тогда, можно сказать, Крестный путь. Еще не так давно дорога от Иерусалима до Яффы и в иных местах Палестины и всего Востока кишела разбойниками14, а в то время путешествующие не имели никакой земной защиты и прибежища и им оставалось только всецело предаваться на волю Божию. Впрочем, это и теперь для христианина существенная охрана. Трудность и опасность пути увеличивали часто естественные препятствия и явления природы. Море со своими бурями, пустыня со своими ветрами и песками, зверями и неприступными скалами и горами — все делало путешествие ко святым местам тягостным и великим подвигом. Зато и доставляло большие венцы. Тогда это не была интересная, легкая и приятная прогулка, тогда люди на одну чашу весов клали свое желание поклониться святыням и любовь к Богу, а на другую — свою жизнь. Следовательно, шли со страхом Божиим, постоянной молитвой и чрез это сами делались подвижниками и святыми.
   О трудностях путешествия один из блаженных богомольцев тех отдаленных времен, оставивший нам свой бессмертный дневник, на последних его страницах говорит следующее:
   “...Семь раз во время путешествия мы подвергались серьезной опасности, и в восьмой раз, как написано, опротивела душе моей жизнь моя (Иов 10:1). Но Бог хранил нас.
   Однажды мы шли по пустыне непрерывно пять дней и ночей и совершенно изнемогли от жажды и усталости.
   В другой раз мы попали в горную долину с источниками соленой воды. Палящий зной солнца превращает воду в соль, подобно тому как зимою иней обращается в лед. По всему пути из земли высовывались острые колья соли, и дорога была так затруднительна, что не только мы, босые, но и обутые терпели уколы и царапины. Едва-едва мы выбрались из этого места.
   В третий раз в пустыне мы пришли в лощину или, лучше сказать, в болото с застоявшейся водой. Дно его было усеяно камнями и вонючей тиной. Мы переходили по пояс в воде. Чуть-чуть болото не затянуло нас. Мы воскликнули словами псалма, взмолившись Богу: “Спаси мя, Боже, яко внидоша воды до душа моея. Углебох в тимениа глубины (буквально “увяз в глубоком иле”, εὶς ὶλίν β болоте), и несть постояния” (Пс. 68. 2-3).
   В одном месте застоялась оставшаяся от разлития Нила вода. Три дня мы шли в этой воде и едва смогли выбраться...
   Однажды, идя по берегу моря, мы подверглись нападению от разбойников. Они гнались за нами на расстоянии десять тысяч шагов15, догнать не могли, но измучили нас до полусмерти...
   Переплывали озеро Мареотис. Забушевал ветер, и мы были выброшены на берег. Поднялась ужасная буря. Это было в день Богоявления”16.
   И много еще других напастей переживали в своих странствованиях древние паломники.
   Поэтому недаром сказал патриарх авве Марку и его братии, что он благодарит Бога, давшего им силу дойти до Иерусалима.
   Но теперь они были сравнительно уже недалеко от своего дома.
   Между прочим, случилось им идти мимо города Акраганта. Они зашли в него. Явились, понятно, к местному епископу, блаженному Патамиону. Так как подходил великий праздник их родного города, т.е. день святых первоверховных апостолов Петра и Павла (29 июня ст. ст.), то они, чтобы не встретить его в пути, остались в епископии. Может быть, зайти в Акрагант их побуждала еще и другая причина — желание побывать на месте служения Григория, там, где было ему божественное откровение.
   После праздника авва Марк, Серапион и Леонтий собрались в дальнейший путь. По обычаю, они пошли сперва к епископу получить благословение.
   До сих пор нам некогда еще было рассказать о том, что же произошло после неожиданного исчезновения Григория из дома архидиакона. Как встречено было его отсутствие в родном городе и какие события произошли здесь по случаю этого загадочного для всех исчезновения?
   Произошло же следующее.
   Архидиакон никому ничего не сказал о ночном голосе, бывшем к Григорию. Но и он, засыпая, слышал, как Ангел сказал юноше: “Григорий! Услышана молитва твоя; итак, иди на берег моря и найдешь тех, которые тебя возьмут...”
   Он спросонья не понял, что это значит, и тотчас заснул. Наутро, вставши и не найдя Григория на своем месте, он припомнил, что говорил голос, и догадался об отъезде Григория, но из боязни никому не сказал об этом. Однако скрыть совершенно исчезновение своего воспитанника из его дома, понятно, он не мог и заявил епископу.
   Патамион, и так любивший Григория, а будучи его крестным отцом, любивший вдвое, объявил о случившемся на всю округу. Донесли о несчастье отцу и матери юноши. Стали искать. Искали везде, по всему острову. Искали в городах и селах, в горах и пещерах, и в пустынях. И, конечно, безрезультатно. Наконец решили, что Григория или убил кто-нибудь и закопал в землю, или украл и продал в плен в чужую дальнюю сторону. Впрочем, и это говорили предположительно.
   Харитон и Феодотия убивались безутешно. Когда долгие повсеместные поиски не увенчались успехом, они пришли к заключению, что сына на свете в живых уже нет. С этим надо было волей-неволей смириться. Как благочестивые люди, они стали творить о нем церковное поминовение.

* * *

   Прошел уже целый год, как пропал Григорий. Наступала годовщина его памяти, т.е. 1 июля. Харитон и Феодотия собрались идти в Акрагант.
   Пришли они к епископу Патамиону как раз в тот момент, когда у него сидел Марк и его братия. Оба родителя не могли удержаться от слез. Феодотия же по сыне предалась такому плачу, что ее никто не мог утешить.
   — Из-за чего, отче, эти люди так плачут? — спросил авва Марк епископа.
   Епископ, вздохнув из глубины души и сам прослезившись, сказал:
   — Эти люди имели единственного сына, которого я принял от святой купели. Когда ему исполнилось восемь лет, отрока привели ко мне и я велел учить его по книгам. И такое ему Бог дал дарование, что в два года он в совершенстве научился читать, петь и писать. На двенадцатом же году родители моими грешными руками отдали его Богу, и я посвятил его в клирики. Вручил же его одновременно своему архидиакону, чтобы он наставил его на путь Господних заповедей. И такие успехи отрок показал в Священном Писании, что нельзя теперь такового найти во всей Сицилии...
   И далее епископ рассказал о том, как поразила всех весть о внезапном исчезновении Григория, как его долго и тщетно искали и как наконец решили, что, может быть, его даже не существует на свете.
   — Не знаем, где он, — закончил Патамион. — Ныне же жалеем его до смерти. А родители его начали творить память в тот день, в который он пропал.
   Во время разговора авва Марк смотрел на Харитона. Лицо его вдруг стало ему невероятно знакомо: те же черты, что и у Григория. Несомненно, это он, отец Григория. Авва узнал его. Действительно, блаженный Григорий был удивительно похож во всем на своего родителя (“вылитый отец”, как говорят у нас).
   — Зачем так плачете без меры о сыне вашем, — обратился старец к родителям, — скорее, нужно вам радоваться и благодарить Бога, все строящего на пользу.
   Потом, обратившись к епископу, сказал:
   — Прикажи прийти сюда твоему архидиакону.
   Патамион велел тотчас позвать его. Донат пришел.
   — Расскажи, человек, куда скрылся отрок? Зачем не открываешь своему господину, епископу, величия Божия, касающегося этого отрока?
   Слова Марка заставили архидиакона ужаснуться. Он стал кланяться старцу и просить прощения. Потом стал подробно рассказывать всем присутствующим о том, что было передано уже нами выше и что на этот раз мы опустим17.
   — ... Я же о слышанном голосе не осмелился кому-нибудь сообщить, — заключил Донат свой рассказ, — потому что боялся, как бы не сказали, что я лгу, и, не поверивши моим словам, не стали бы говорить, что я убил отрока18 или продал его в чужую землю...
   Повествование архидиакона утешило скорбящих епископа и родителей Григория и разогнало печаль. Все прославили Бога.
   Блаженный Марк, со своей стороны, добавил нечто новое к рассказу Доната, приоткрыл завесу над событиями, предшествовавшими отъезду Григория из Акраганта, и закончил все сообщением о настоящей судьбе последнего, как он был представлен Иерусалимскому патриарху и остался в Палестине.
   — Вот, — сказал старец, — как в первой Книге Царств мы читаем про Самуила, так в наши дни случилось с Григорием. Ибо, как отрока Самуила, спящего в Храме, воззвал ангел Господень: “Самуил, Самуил”, — и это было три раза (1 Цар. 3:4), так и блаженный отрок Григорий сподобился быть позванным подобным же образом... Поистине он будет равен пророку Самуилу.
   Послушайте же и меня, что расскажу вам о вашем отроке.
   Будучи в Риме, пошел я с этими вот моими братиями в собор святых апостолов Петра и Павла помолиться. Когда наступила ночь, мы остались у одного монаха. И в эту ночь явились мне в видении два пресветлых мужа, подобных по виду святым апостолам, и сказали мне:
   “Встань скорей с обоими своими иноками, садитесь на корабль и плывите в город Карфаген. Там найдете заезжего19 юношу по имени Григорий, сицилийца, прибывшего из Акрагантийского прихода. Так возьмите его и отведите во святой град Иерусалим к патриарху Макарию. Мы сообщили и патриарху об этом отроке и повелели принять его, ибо на нем почивает дух наш, как Илиин на Елисее”.
   Сказавши это, они стали невидимы.
   Вскочивши с постели, я тотчас же с этими моими братьями пошел на пристань и, Божиим смотрением найдя корабль, сел на него. Вскоре мы достигли Карфагена. Сойдя с корабля, вошли мы в церковь св. мученика Иулиана и нашли там Григория. Он в это время сидел в храме и читал книги. Итак, мы взяли его с собой в Иерусалим и вручили патриарху.
   Слушая этот рассказ, все крайне удивлялись и прославляли Бога. Харитон же и Феодотия пали на землю как мертвые.
   — Воздадите славу Богу, открывшему вам о вашем сыне, что он в живых и добродетельно живет, — сказал блаженный Марк, поднимая их.
   Столь радостные известия не дали много печалиться. Епископ Патамион, Харитон с женой и все присутствующие воздали снова благодарение Богу, благодарили и авву Марка за такое сообщение о Григории. И больше уже не скорбели.
   Теперь, может быть, одно еще желание было у родителей Григория — повидать его. Но и того, что они узнали, было с них довольно. Не оставил Бог в одном, можно было надеяться, что не оставит и в другом.

V. “Сам — сто”.

«Посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего, который и бывает плодоносен, так что иной приносит плод во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в тридцать» (Мф. 13:23).

   Григорий, после ухода старцев оставшись во Святой Земле, жил первое время при патриархе Макарии. Последний посвятил его в сан диакона. Но шумная жизнь в патриаршем дворце, постоянные толпы паломников, многочисленные просители, деловое движение церковно-административного центра, блестящие и торжественные процессии и патриаршие богослужения храма Воскресения, конечно, вскоре заставили Григория желать и искать для своего еще неокрепшего и жаждущего уединения и подвигов духа более сродную и подходящую обстановку.
   Было уже упомянуто, как авва Марк и его спутники ходили посещать братию окрестных монастырей. В то время на вершине святой горы Елеонской и по всей ее цепи, замыкающей горизонт со стороны Мертвого моря, теснились обители, церкви и часовни, основанные обеими Меланиями, Вассою, Татианою, Ксениею, Евдокиею, Юстинианом и Анастасиею20.
   Были и мужские подвижнические монастыри. Таковым, например, была как раз основанная около этого времени преп. Авраамием “Византийская киновия”. Она была благоустроена во всех отношениях и славилась подвижниками высокой духовной жизни. О жизни двоих из них — преподобных Василии и Иоанне — упоминается в “Луге Духовном”21.
   Были кругом и иные монастыри.
   Григорий, проживши некоторое время при патриархе, стал его просить, чтобы он отпустил его посетить отцов Елеонской горы. Молодой подвижник хотел начать обозрение образцов монашеской жизни сперва с близлежащих монастырей, не вдаваясь пока в трудности и тяжести безлюдных, отдаленных и диких пустынь. Блаженный Макарий благословил.
   Год провел Григорий среди подвижников, переходя от одного к другому и получая от каждого свою пользу22. Наконец ему захотелось пойти во внутреннюю пустыню, посмотреть, как живут боголюбцы одни, наедине с Богом под чистым небом, посреди зыбучих песков, куда путь — по звездам. Он открыл свой помысл святым отцам23 и просил помолиться. Они благословили и напутствовали Григория молитвами.
   — Ступай, чадо, с миром, — сказали они, — вера и любовь, которую имеешь ко Христу, спасут тебя.
   Григорий спустился с Елеонской горы и направился в пустыню. Вскоре он был один посреди ее гробовой тишины...
   В то время как одни ревнители подвижничества трудились о Господе, достигая духовного совершенства и спасения в лаврах и киновиях, где находили всё необходимое для удовлетворения потребностей и телесных, и особенно духовных, под руководством мужей, уже совершенных в подвижнической жизни, — другие ревнители подвигов самоотвержения ради Царствия Небесного спасались в пустынях. Этих подвиг был несравненно труднее. Не было никакого утешения, в болезни некому подать воды и дать пищи, да и при здоровье также надо было их еще искать, а зной и холод томили тело — это с одной стороны, а с другой — отсутствие богослужения (церкви) и знакомых лиц24 (главное старца, которому бы можно было исповедать мучительные помыслы), а также денные страхования от зверей и разбойников, ночные — от бесов — все это томило душу.
   Пустынею у палестинских подвижников назывались, во-первых, собственно пустыня, т.е. место ровное, безлюдное, лишенное растительности и воды, с песчаною почвою; во-вторых, дикое и недоступное место в горах, наполненное ущельями и пропастями, со множеством пещер; и, в-третьих, вообще всякое место, даже в окрестностях селений и городов, прославившееся жизнью того или другого великого подвижника. Название свое получали пустыни или от местностей, на которых или близ которых находились, как, например, пустыня Рува, Иорданская, Кармильская, или по имени славного отшельника, например пустыня аввы Евсторгия25.
   В пустынях подвижники проводили жизнь в одиночестве, в строгом уединении и безмолвии, отрешившись от всего земного. Многие не сообщались и не виделись с людьми нередко всю жизнь. В сонме их встречаются и жены-отшельницы. Это были сокровенные рабы Божий, неведомые миру, — их знал только единый Господь. Некоторые из них, спасавшиеся в пещерах, так и отходили в другой мир, не знаемые никем. Неизвестны остались и имена многих пустынников; по Божиему смотрению их открывали как бы случайно другие подвижники и поведали о них миру26. Во время цветущего состояния подвижничества в Святой Земле пустынников и отшельников было, как видно из церковно-исторических сочинений, бесчисленное множество. Некоторые из них были великие подвижники, дивные по духовным совершенствам и благодатным дарам. Они сделали известными и прославили самые незначительные и неведомые дотоле места. Приснопамятны поэтому в летописях христианской церкви и самые эти места, как места необыкновенных подвигов великих пустынножителей.
   Известнейшие в Святой Земле иноческие пустыни были: Иерусалимская, Елеонской горы, Иорданская, Рува, Каламонская, у Мертвого моря и Кармильская27.

* * *

   Григорий сперва водворился в одной из ближайших к Иерусалиму пустынь. Спустя три дня, по Божиему смотрению, он натолкнулся на некоего черноризца. Был полдень, по восточному счету — шестой час дня, раскаленный воздух заставлял все живое искать тени, солнце жгло немилосердно, и камни пустыни от сильного зноя не дозволяли ступать по ним28, а монах стоял на молитве...29
   Уразумев духом, что юноша ищет спасения, пустынник подозвал его к себе и спросил:
   — Куда идешь, чадо?
   — Куда Христос поведет, в эту пустыню.
   — Поди со мною, чадо, — предложил неизвестный.
   И разговор, как и нужно было ожидать от отшельника, на этом оборвался.
   Шли они 20 дней. Наконец пришли в некое место, откуда черноризец указал Григорию на стоящую далеко вдали келью с двумя финиковыми пальмами перед нею и сказал:
   — В этой келье пребывает великий отец. Итак, если хочешь, чадо, спастись, то иди к нему, а мне нужно идти в иную страну.
   И, поклонившись друг другу, разошлись...
   Григорий направился к хижине старца. Наконец-то Бог довел его до совершенного руководителя духовной жизни! Вот где он познакомится с опытом деятельного подвижничества и тайнами созерцания, пройдет мудрую школу рассудительного подвижничества, противостоя грубым и тонким козням врага под покровом духоносного могущественного наставника!.. Григорий шел по зыбучим пескам пустыни, тишину которой, казалось, ничто здесь не должно было нарушить.
   Но, чу!.. От далекой кельи великого старца ясно донеслось пение. И пел не один человек, а как бы множество народа... Григорий удивился. Откуда быть в пустыне такому хору?.. Но чем ближе подходил Григорий к келье святого, тем пение все более стихало. Вот он уже ясно слышит, что не толпа поет, а только... трое. И еще больше юноша поразился, когда, подойдя к дверям старца, он услышал, что поет только последний и никаких других голосов не слыхать. Святый кончил петь30 девятый час: день клонился к вечеру. Григорий стал у дверей, но постучать не осмелился. Священный трепет обнимал его душу и тело.
   По скончании своего правила пустынник выглянул наружу и увидел стоящего юношу. Святый тотчас познал духом, кто он, и сказал:
   — Чадо Григорий, войди сюда. Тот устрашился, услыхав, что старец зовет его как давно знакомого человека. Войдя в келью, он увидел только одного этого старца, и больше никого. И дивился, раздумывая над тем, что слышал пение как бы многого народа, а на самом деле в келье, кроме старца, никого больше не было. Тогда Григорий понял, что со святым отцом пели ангелы.
   — Помилуй мя, отче, и моли о мне грешном, да спасет Бог мою душу...
   Григорий пал к ногам святого старца и со слезами умолял его помочь ему спастись.
   — Бог да помилует тебя, чадо, и подаст воздаяние за труды твои.
   Так состоялось святое знакомство Григория и началось руководство у одного из тех, ихже не бе достоин (весь) мир, как удостоверяет апостол Павел (Евр. 11:38), которые в пустынех скитающеся и в горах и в вертепах и в пропастех земных. Не в городах, не в культурных центрах, не посреди общественных служении, но в глухой пустыне, куда нет дорог, а путь — по звездам и солнцу, нашел Григорий душу, очищенную от всех страстей, прозрачную, как кристалл. Только вдали от страстей мира сего можно достигнуть состояния читать мысли и сердца людей, как раскрытую книгу, и молиться с дерзновением за грехи людские.
   Григорий пробыл у пустынного старца четыре года. Старец этот был не простец, а человек ученый. Кроме духовной мудрости, он в совершенстве знал и мирскую.
   История дает нам подобные примеры. Мы знаем, что величайший безмолвник и краса древнего египетского монашества, сокровище дарований Святого Духа, Арсений Великий, был в миру воспитателем царевичей Аркадия и Гонория, сыновей императора Феодосия Великого, был знаком в совершенстве со всей древней философией и греко-римской классической литературой. Ныне же, изучая дошедшие до нас лишь отдельные ее отрывки, иные мнят себя уже учеными. (Можно и еще указать несколько примеров, когда люди, которым нынешние профессора университетов по классической филологии и философии с трудом могут быть допущены в ученики, бросали все свое знание к ногам Христа и уходили — не по фанатизму или психопатизму, а по зову Самого Бога31 — в пустыню.) Как сейчас видим, некоторые из них свои светские познания сумели после и в пустынях приложить на пользу Церкви.
   Святый отец, к которому Промыслом Божиим попал Григорий, был глубоким и тонким философом, изящным и красноречивым оратором и знатоком Священного Писания. Он научил юношу всем светским и духовным наукам, какие сам знал, образовал его ум и украсил добродетелями душу. Наконец, видя, что воспитание юноши совершенно и законченно, что блестящие дарования его развернулись и оформились в цельное безупречное мировоззрение и могут с успехом быть применены на служение воинствующей Церкви, еще же и провидя прозорливым духом, что Григорий в будущем имеет быть великим светилом миру, старец не захотел его более удерживать в пустыне, но повелел идти в мир на помощь погибающим братьям. Вместе с этим пророчествовал Григорию, что на него придет некогда великая напасть со стороны завистливых людей, и потому, поучал старец, он должен быть терпеливым и незлобливым. Потом, сотворив о нем молитву и преподав последнее напутственное благословение, отпустил его.
   Так Григорий, выйдя из мира простецом, полуневежественным в мирском смысле человеком, возвратился в мир совершенно новым, перерожденным, образованным мужем, искусным диалектиком, постигшим все тонкости философии, истории и изящной литературы и тайны всякого богословия и Писания32.
   Вместе с тем и духовный талант “во сто трудов уплодоносил”33 в пустыне Григорий.

VI. ПЯтый Вселенский собор.

«Восташа же нецыи... стязающеся со Стефаном, и не можаху противу стати премудрости и Духу, имже глаголаше» (Деян. 6:9-10).

   Палестина в то время, на которое падает наш рассказ, переживала тревожное состояние. Начиная с 520 года, мир иноческих обителей был нарушен. Внутренний сердечный мир Христов (Фил. 4:7) нужно было выковывать среди страшных еретических бурь и жестоких гонений. Появились невежественные монахи, которые стали учить о предсуществовании душ, о восстановлении (α̉ποχατάστασις) βсей твари, о конце мучений (в аду) демонов и грешников и прочее. Заблуждения эти, как видно, через Оригена уходят своими корнями даже в чистое язычество Пифагора и Платона, как наше имябожничество.
   За нечестивыми словами, как нитка за иголкой, появились подобные же дела. Еретики монахи выгоняли своих противников, православных, из родных монастырей, производили величайшие смуты среди слабых духом и простых умом и сердцем, действовали всеми средствами, хитростию, лестью, насилиями, против более твердых старались повлиять посредством происков при дворе и чрез единомысленных архиереев — на самого императора. Патриаршие престолы переходили из рук в руки: то православные владели ими, то ставленники оригенистов. Патриарх Макарий, упоминаемый выше, два раза был на патриаршей кафедре. Даже поместный Собор Константинопольский (543 г.), осудивший строго в 15 анафематизмах еретические измышления прельщенных монахов, не произвел на них никакого впечатления. Тщетно Иерусалимский патриарх в течение 8 месяцев уговаривал оригенистов оставить свои заблуждения, и только уже карательный отряд войска, посланный в Новую Лавру, где они засели, после взятия ее приступом, очистил святое место от духовной заразы. Еретики были изгнаны, и православные возвратились наконец на свои места. Но это бедствие от оригенистов было только частью тех бедствий, которые обрушились в это время на Церковь. Снова поднялись несторианские и евтихианские движения, замолкшие, было, после Халкидонского Собора, и снова потрясли православных великие скорби. Для краткости можно упомянуть только о тех из них, которые происходили в местах, связанных с нашим рассказом.
   Так, в Антиохии, в которой придется прожить, как увидим дальше, некоторое время Григорию, некто Север, сперва судейский чиновник, а потом монах-евтихианец и самочинник-епископ, свергает православного и благочестивого епископа Флавиана и занимает его место. Затем анафематствует святый Халкидонский Собор, разоряет церкви, наводит на благочестивых людей страх, отправляет их в ссылку, подвергает бичеваниям. Тремстам монахам, которых постоянства Север не мог поколебать ни угрозами, ни ласками, он отрубает головы и приказывает оставить их непогребенными на добычу ночным псам. Наконец, все места оскверняет стенаниями, кровью и трупами. “Удивительно, — заключает историк, — как один человек и так много убийств совершил, и так много ересей совместил!”34
   Еще удивительнее покажется дело, если обратить внимание на то, что этот человек не в воинской одежде расхаживал, а в митре и священном омофоре, стоял пред престолом Божиим, совершая Божественную Евхаристию, и принимал почести, и благословлял толпы преданного ему и ослепленного народа!..
   Велики глубины и противоречивы для ума поступки души человеческой, и кто может их постигнуть и проникнуть духовным взором до ее дна даже в ее падении?!... (Пс. 63, 7: 2 Кор. 2:11).

* * *

   Все это блаженному Григорию довелось видеть собственными очами и от всего этого быть сохраненным благодатиею Божиею чрез посредство духоносных православных старцев-руководителей.
   Выйдя от святого наставника после окончания, так сказать, четырехлетнего курса духовного университета, он направился прежде всего на те места, где совершилось наше спасение. Молитвой на Голгофе и у Гроба Господня, понятно, должно было начать новую жизнь и вместе с тем поблагодарить Господа за дарованные милости. В Иерусалиме Григорий посетил патриарха, который принял его с радостью.
   В общем, молодой подвижник задержался во Святом Граде на год.
   Из Иерусалима он направил свои шаги на север, в Антиохию. Из Антиохии отправился в Константинополь. Здесь он обосновался в монастыре святых мучеников Сергия и Вакха.
   Те аскетические привычки, которые приобрел Григорий в пустыне у великого отшельника, он не оставил и в шумной столице, среди ее слабой духовной жизни. Подвиги и пощение его были велики — он не прикасался к пище по целой неделе, но все время проводил в чтении и писании35 книг. Такая добродетель, конечно, не могла не обратить на себя внимание. Игумен монастыря счел необходимым доложить о ней патриарху Евтихию36.
   — Пришел, — передавал он Святейшему, — в мой монастырь некий странствующий37 диакон. Замечательная личность...38 По внешности и по жизни прекрасен, в пощении превосходен, во всех монашеских подвигах неленив и в высшей степени искусен в знании и толковании Священного Писания. Думается мне, что в настоящее время не найдется еще такого другого во всем нашем городе...
   Отзыв был слишком исключителен и необычаен, чтобы у патриарха не явилось желания повидать такого монаха самому и не испытать его в разговоре лично. Он оказал ему доступный и любезный прием и удостоил продолжительной беседы. Григорий произвел на патриарха благоприятнейшее впечатление. Святейший, видя его поразительную мудрость, пришел в радость и благодарил Бога, что послал им такого человека во время великой бури и смуты церковной, произведенной еретиками.

* * *

   Обстоятельства, описанные в начале этой главы, вызывали неминуемо созыв нового Вселенского Собора, по счету пятого. Еретические волны объяли корабль церковный в трех патриархатах: Александрийском, Константинопольском и Антиохийском. Мы видели, как бесчинствовали и расправлялись с православными еретики в Антиохийском патриархате, то же было и в остальных. Каждый гнул в свою сторону: несториане — в свою, евтихиане — в свою, оригенисты — в свою. Один из епископов, преданных Оригену, именно — Феодор Аскида, желая защитить гонимое учение и отвлечь от него внимание императора, коварно стал доказывать последнему удобство соединить с церковью противников Халкидонского Собора (Четвертого Вселенского), если только будут осуждены якобы не осужденные последним три учителя Сирской Церкви, единомысленные с Несторием, — Феодор Мопсуетский, Феодорит Киррский и Ив Едесский39. Ложь и коварство советов заключались в том, что ими не мир Церкви и не уважение снискивалось к Халкидонскому Собору, а, наоборот, подрывалось всякое доверие к нему, потому что на Халкидонский Собор набрасывалась этим тень неправильного отношения к делу и к чистоте веры, тогда как обелять его было не в чем, ибо он как Феодориту, так и Иву возвратил епископское достоинство не иначе, как после достойных плодов покаяния, так и Мопсуетскому не оказал никакой чести. Но император Юстиниан, желая водворить мир в империи, поддался этим лукавым советам и разослал по всем епископам исповедание веры, чтобы они подписали осуждение этим трем главам, как назывался тогда вопрос о сочинениях вышеуказанных учителей. Архипастыри православные, как и следовало ожидать, высказались о них самым невыгодным образом, но многие из епископов, втайне несторианствующие или остававшиеся при особом мнении, запротестовали. Тогда, хотя дело Святого Халкидонского Собора было правое, православные предстоятели Церкви положили собрать Вселенский Собор новый и на нем исследовать как определения предыдущего Халкидонского Собора вместе с сочинениями трех вышеупомянутых архиереев, так и мнения Оригена, которые внесли такое смущение в умы верующих40.
   Новый Вселенский Собор (Пятый) собрался в Константинополе. Всех епископов было 165. Председателем был св. Евтихий, патриарх Константинопольский. На этом Соборе диакон Григорий показал свои познания в исследовании Священного Писания и глубоких богословских вопросах во всем блеске. Он разбивал еретиков в спорах с неумолимой логикой, и никто не мог противиться его доводам. Между прочим, он диспутировал с неким еретиком Елевсием о воплощении Христовом и посрамил его. Православная вера вообще нашла в нем доблестного поборника и защитника в вопросах о соединении двух естеств в Иисусе Христе и образе взаимного их общения, о единой Бога
   Слова сложной Ипостаси, о едином нераздельном поклонении Сыну Божию и Богочеловеку и т.д. Все отцы дивились великому дару богословия и благодати Святого Духа, обитающих в Григории. Многие же из слушавших его говорили:
   — Откуда появился этот человек? Говорит он, как ангел или как один из древних великих святых...
   Благочестивый царь Юстиниан не мог нарадоваться на него, также и все его придворные. Святые отцы, прибывшие на Собор, любовно его приветствовали и ублажали многими похвалами. Слава о Григории стала распространяться повсюду.
   Смиренный подвижник, однако, вовсе не хотел этого. Видя себя всеми почитаемым и прославляемым, он положил оставить Константинополь.
   Решено и сделано. Григорий направился в Рим. Поклонившись гробу свв. апп. Петра и Павла и прочим святым местам, он поселился в греческом монастыре св. Саввы и начал безмолвствовать.
   Можно было подумать, что теперь уже все его оставят в покое и даже никто не сыщет. Можно было надеяться укрыться от людей раз и навсегда: кому какое дело до неизвестного странствующего монаха, ушедшего в самого себя и в Бога? Да тогда в монастырях и не любили интересоваться чужими тайнами и делами и пытать о новых людях: что они, откуда, и прочее...41

VII. От Бога не уйдешь.

«Камо пойду от Духа Твоего? И от лица Твоего камо бежу?» (Пс. 138:7).

   В Акраганте за протекшее время произошли большие перемены. Епископ Патамион, крестный отец Григория, давно скончался, также и архидиакон Донат, его воспитатель. После Патамиона на кафедре был епископ Феодор. И он теперь тоже преставился. Предстояли новые выборы.
   В то время, на которое падает наше повествование, выборное начало уже потеряло все свои привлекательные черты и достоинства, которые оно имело у первых христиан. Эпоха гонений на Церковь прекратилась; и потому кандидатами на епископские кафедры были часто не лица, готовые стать мучениками в любую минуту (ибо в первохристианское время епископ как пастырь первый привлекался мучителями к ответственности и обычно первый страдал за свое стадо), а лица, ищущие от епархии материальной пользы. С другой стороны, и выборщики стояли не на высоте своей задачи. Они не душу искали в выбираемом, а внешние качества и собственные выгоды. Любовь, чистота сердца, духовность христиан первых двух-трех веков сменились теперь гневом, тщеславием, злобой и прочими страстями буйной толпы. Дело доходило иногда до страшных кровопролитий42. Но все же еще общая масса христиан была высока по жизни в сравнении с нашими временами, все же еще среди нее попадалось очень много отдельных личностей величайших духовных качеств и благодатных даров, вплоть до чудотворений и пророчества, и все же еще поэтому благодать Божия была близка к людям и вьявь творила велия чудеса. Однако, несмотря на это, славнейшие представители Церкви избирательное начало уже не считали полезным и хорошим учреждением и делали все возможное, чтобы лишить народ вредных для него теперь избирательных прав. К числу таких предстоятелей Церкви принадлежит, между прочим, св. Иоанн Златоуст. Такое же мнение имел и св. Григорий Богослов. И Церкви в конце концов удалось добиться, чтобы назначение епископов (и священников) по выборам было заменено назначением их по распоряжению центральной верховной власти. Такой способ замещения епископских кафедр (и пресвитерских мест) тоже, понятно, имел свои недостатки, но все же не такие, какие происходили при выборах кандидатов невежественной, буйной толпой, да еще направляемой втайне темными лицами. Я позволю себе привести картинное описание таких выборов, сделанное св. Иоанном Златоустом в его знаменитой книге “О священстве”. Это именно описание я имел в виду, когда упоминал выше имя Златоуста.
   “Иди и посмотри, — говорит вселенский учитель, — на народные празднества, где большею частью и положено производить избрание на церковные должности... Все, имеющие право предоставлять эту честь, разделяются тогда на многие части, и в собрании пресвитеров не увидишь согласия их ни между самими собою, ни с епископом, но каждый стоит сам по себе, избирая один одного, другой другого. Причина в том, что не все смотрят на то, на что единственно нужно бы смотреть — на добродетель души; но бывают и другие побуждения к предоставлению этой чести: например, говорят: “такой-то должен быть избран, потому что он происходит из знатного рода; другой — потому, что владеет великим богатством и не будет иметь нужды содержаться на счет церковных доходов; третий — потому, что добровольно перешел к нам от противников наших; и стараются предпочесть другим один своего приятеля, другой — родственника, а иной — даже льстеца; но никто не хочет смотреть на способного и сколько-нибудь узнать душевные качества... Некоторые представляют еще другие безрассуднейшие побуждения: так, одни избираются в состав клира из опасения, чтобы не предались на сторону противников, другие — за свою злобу, чтобы они, быв обойдены, не сделали много зол. Что может быть беззаконнее этого, когда люди, негодные и исполненные множества пороков, получают честь за то, за что надлежало бы наказывать их и за что не следовало бы позволять им переступать порога церковного, за то самое они возводятся в священническое достоинство? Еще ли ты будешь искать, скажи мне, причины гнева Божия, позволяя людям порочным и ничего не заслуживающим губить дела столь святые и страшные? Когда управление делами вверяется или тем, кому они вовсе не свойственны, или тем, силы которых много превышаются ими, тогда Церковь становится нисколько не отличною от Еврипа...43 И на этом одном они не останавливаются, а прибавляют и другое, более безрассудное: не только избирают недостойных, но и отвергают способных. Как будто нужно с обеих сторон разрушать крепость Церкви или как будто недостаточно одной причины к воспламенению гнева Божия, они прибавляют другую, не менее тяжкую. По моему мнению, равно преступно отдалять людей полезных и допускать бесполезных; и это делается для того, чтобы стадо Христово ни в чем не могло находить утешения и отрады... Однако переносит и терпит такие злые дела Нехотящий смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему! (Иезек. 33:11). Кто не удивится человеколюбию Его? Кто не изумится милосердию Его? Христиане губят принадлежащее Христу более врагов и неприятелей, а Он, Благий, еще милосердствует и призывает к покаянию. Слава Тебе, Господи, слава Тебе! Какая бездна человеколюбия у Тебя! Какое богатство долготерпения!..”44
   Не в лучшей обстановке выборы происходили в Акраганте, когда пришлось искать кандидатов на кафедру после смерти епископа Феодора. Здесь столкнулись интересы самых противоположных партий. Одни стояли за то, чтобы избран был пресвитер Савин, другие — Крискент, третьи — архидиакон Евпл, преемник Доната, и только наиболее благоразумные и скромные полагались на волю Божию: “Кого Бог изволит, тот пусть будет и епископ нам”.
   ...В городе поднялись споры, несогласия и полный мятеж. Наконец были выбраны из почетных городских лиц и старейшего духовенства три депутации, каждая со своим собственным кандидатом, и отправлены в Рим, к папе, под юрисдикцией которого находилась Акрагантийская Церковь45. В одной из них находился и Харитон, отец Григория.
   Явившись к папе, депутации и у него повели себя особняком. Каждая кучка встала отдельно со своим избранником: одна — с Савином, другая — с Крискентом, третья — с Евплом. В последней находился Харитон. Первые две настаивали горячо на своих желаниях, а последняя была нейтральною. Выражая волю тех лиц, которые ее послали, она говорила папе: “Кого Бог откроет твоей святыне, того нам и поставь епископом...”
   Папа был в затруднении. Все попытки примирить первую и вторую депутацию и сойтись на одном кандидате были безуспешны. Они продолжали ссориться, спорить друг с другом и папой. Последний, видя такое в них несогласие и большую распрю, велел оставить его в покое и выслал их вон.

* * *

   Молва о таком шумном деле распространилась в городских церковных кругах еще накануне этого неудачного приема у папы. Что и понятно. Ведь если у последнего эта смешанная депутация из Акраганта не могла вести себя спокойно, то, конечно, она посвящала в свои споры всякого встречного посетителя и чиновника папского двора, ища протекции, и всякого обитателя того подворья или дома, где она остановилась, ища сочувствия. Как бы то ни было, до Григория дошел слух о прибытии его сограждан тут же; не неведома, разумеется, осталась и цель этого прибытия. И он решил бежать. Он имел все причины бояться. Уже в Константинополе, будучи очень молодым, он обратил на себя общее внимание. Теперь же, возмужавши, он очень естественно мог оказаться подходящим для акрагантийцев кандидатом. Тем более, что был их земляком и, больше того, — клириком самого кафедрального собора. Итак — бежать... Подальше от всяких случайностей... Это спокойнее. И Григорий, не дожидаясь, чем окончится дело его земляков у папы, бежал в монастырь св. Меркурия. Впрочем, не без ведома братии св. Саввы, т.е. того монастыря, в котором он подвизался.
   Между тем, на другой день после приема у папы акрагантийских посланцев их опять позвали к нему. Папа имел торжественный вид и имел им что-то сообщить. Здесь же находился и знакомый нам авва Марк. Он случайно пришел в город из своего монастыря, и папа, имевший его как друга и посоветовавшийся с ним, не преминул оставить его при этом деле.
   Когда все собрались и приготовились слушать, папа начал рассказывать, что он пережил за прошедшую ночь. Когда депутация накануне удалилась от него, он был в печали. И вот, по его словам, ночью явились ему в видении два честных мужа в образе апостолов и сказали:
   — Зачем скорбишь по поводу несогласия людей из Акраганта? Приведенные ими недостойны епископского сана. Но есть в этом городе странник по имени Григорий. Раньше жил он в монастыре св. Саввы, а теперь, услыхав о пришествии акрагантийских граждан, бежал из этого монастыря и укрывается в монастыре св. Меркурия. Вот его-то призови и поставь в епископы Акраганта. Ибо требует этого город, потому что почивает на этом человеке Дух Божий.
   Сказавши это, явившиеся стали невидимы.
   Передавши свое видение присутствующим, папа тотчас распорядился, чтобы пошли искать Григория в указанное место. Так как стало очевидным, что это — избранник Божий и будущий предстоятель Акрагантийской Церкви, то папа послал от себя нескольких клириков и двух епископов, чтобы они все вместе составили почетное посольство к богоизбранному мужу.
   Хотя искать Григория в монастыре св. Саввы, по-видимому, было излишне, но папское посольство сперва направилось все же в него, чтобы ничего не упустить из дела и собрать более подробные сведения у братии о местонахождении Григория.
   — Где тот странник, который жил здесь? — спросили монахов Саввинской обители.
   — Два дня тому назад, как ушел в монастырь св. Меркурия.
   Таким образом, монахи передали то, что было уже известно посольству. Оно направилось дальше.
   Григорий, придя в монастырь св. Меркурия, где его не знали, чувствовал, однако, себя неспокойно. Предчувствие говорило ему, что это место — плохая защита. Возможно, он услыхал о пришедших акрагантийцах потому, что они остановились близ монастыря св. Саввы или кто-либо из них пришел в него к знакомым отцам. Подобное могло случиться опять и здесь. Потому он решил бежать. Бежать дальше — из самого Рима...
   Григорий вышел за ворота монастыря на дорогу, чтобы осуществить свое намерение. Взглянул — и видит идущих по ней вдали епископов. Он тотчас узнал их: он виделся с ними на Соборе в Константинополе. И понял духом, что за ним идут. Путь отрезан... Куда деться?.. Григорий бросился за ограду и спрятался в монастырском саду.
   Епископы, во главе посольства, прошли в монастырь и спросили о Григории иноков.
   — Сегодня был здесь какой-то прохожий, — отвечали те, — но не знаем, куда он ушел.
   Епископы взялись за игумена и наступили на него твердо:
   — Если того странника тотчас не поставишь пред нами, то подвергнешься большому наказанию.
   Игумен взмолился дать ему немного сроку, чтобы поискать. И тотчас снарядил погоню и розыски. Искали прилежно. Наконец сам игумен нашел Григория в саду в кустах растений. В гневе схватил он его и стал укорять:
   — Откуда пришел ты сюда, человек? И что за преступления твои? Чего ты такого натворил, что тебя ищут такие достопочтенные лица?.. Ты навел беду на наш монастырь... Ступай, отвечай за грехи свои...
   Блаженный же Григорий не отвечал игумену на это ни единым словом, но, силою ведомый им, шел молча.
   Когда его привели к епископам и поставили пред ними, они тотчас его узнали: это тот самый, которого они видели на Вселенском Соборе и которого так хвалили все отцы и почитал император. Вставши, они поклонились ему и любезно его обняли. Григорий же упал им в ноги.
   — Простите меня, отцы святые, — говорил он, — я грешный человек. Для чего ищете моей худости?..
   Они подняли его с земли, поцеловали и сказали:
   — Святейший отец, папа, зовет тебя к себе.
   Игумен же, не посвященный во все это, наблюдая со стороны, как Григорию, которого он принял за преступника, выражали свое почтение папские легаты, стоял нем и недвижим и только изумлялся.
   А последние взяли с собою Григория и повели его с почетом к папе.

* * *

   — Хорошо, что пришел к нам, чадо Григорий, благословен Бог, явивший нам тебя, — этими словами встретил святый папа духоносного мужа, хотя по сану только диакона, когда последний вошел к нему и поклонился в ноги46.
   Потом, встав со своего места, Святейший поцеловал его святым лобзанием и сказал:
   — Чадо Григорий, Господь наш Иисус Христос призывает тебя на епископство своей Церкви в Акраганте, чтобы чрез тебя спасались люди того края.
   — Прости меня, Владыко, я недостоин такого сана.
   — Не будь непослушным, чадо, но бойся Бога. Вспомни, что прослушанием многие прогневали Вышнего.
   Обвинение в непослушании смиренному хуже смерти.
   — Отче честнейший, — стал просить Григорий, — сделай мне, рабу твоему, малую ослабу, благослови подумать, и потом дам ответ на это твоей святыне...47
   Папа согласился и поручил его до времени авве Марку.
   Легко себе представить, какая радость охватила Григория, когда он вновь увидел вожделенного старца, к которому его сердце прилепилось с первой же минуты знакомства в Карфагене, в церкви св. Иулиана. Только исключительное обстоятельство в Св. Земле заставило Григория расстаться с Марком, но надежды, что он вновь еще увидится с ним, он не думал оставлять. И теперь, после стольких лет разлуки, — новая встреча, и при каких обстоятельствах!
   Григорий припал со слезами к его ногам и в благодарном плаче ко Господу говорил:
   — Благодарю Бога, что сподобил меня в этой жизни увидеть тебя, любимого мною отца.
   Авва Марк повел Григория к себе в комнату, и на радостях оба провели в духовной беседе без сна всю ночь. Теперь, когда Григорий преуспел в духовной жизни, а не был, как в первый раз, малоопытным юношей, конечно, было о чем им поговорить.
   Рассказал Григорий и о своем деле, и о том, что он задумал бежать в Испанию. В особенности Григорий утвердился на последнем, когда авва Марк сообщил ему, что его отец, Харитон, тоже здесь. Но старец, как и папа, удержал его от этого безрассудного шага.
   — Чадо, не прогневай Бога и вместо благословения Божия не наведи на себя проклятия.
   И Григорий с этой минуты умолк и не противоречил больше своему избранию во епископа.
   Папа же после этого призвал опять акрагантийских граждан и спросил:
   — Ну что же, выбрали ли вы кого единогласно из своих кандидатов на вашу кафедру?
   Все молчали.
   Наконец, архидиакон Евпл с господином Харитоном отозвались:
   — Мы, владыко, не имеем что сказать, положились на Бога и на твои святые молитвы. Кого Бог откроет тебе, того и дай нам, а мы примем его с любовию.
   Вглядываясь во время разговора в Харитона, папа из сходства лица его с Григорием догадался, что он отец Григориев.
   — Пойдемте в Церковь, — сказал Святейший, — и помолимся Богу, чтобы Он явил нам, кого Сам знает, достойного.
   Папа хотел окончательно умиротворить совесть делегатов. Он поведал им о своем тайном видении, не скрыл, таким образом, от них прямой воли Божией, и хотя не рассказал, что он уже нашел (и каким образом) этого избранника Божия, но надеялся, что Промыслом Божиим это знакомство последнего с акрагантийскими земляками и полное их согласие на его избрание состоится.
   Богослужение происходило в церкви свв. апп. Петра и Павла. Были в сослужении с папою епископы и весь клир. Присутствовал и Григорий.
   Во время богослужения в алтаре появился голубь, начал виться над святым престолом и вдруг сел на главу Григория, готовимого в епископы и утверждаемого Богом уже столькими дивными сверхъестественными обстоятельствами и откровениями.
   Все пришли в священный трепет и изумление.
   Папа же рек:
   — Вот, Бог нам явил, кого Он избрал достойным епископского сана...
   Итак, Григорий стал ангелом Акрагантийской Церкви. Все граждане ее забыли свои раздоры, обрадовались и зажглись любовью к нему, как к избраннику Божию. Харитон же узнал в нем родимого сына. Он плакал радостными, умилительными слезами и воздавал Богу благодарение, что Он сподобил его увидеть Григория живым, да еще в таком сане...

VIII. Великий чудотворец.

«Стефан же исполн веры и силы творяще знамения и чудеса велия в людех» (Деян. 6:8).

   Спустя несколько дней после хиротонии акрагантийцы с новопоставленным епископом собрались обратно домой. Как полагается, перед отправлением пошли за благословением к папе. Но наконец все было с Римом покончено и путешественники предались трудностям тогдашнего пути.
   Уже Рим исчезает и закутывается в дымку под горизонтом, вдали обрисовываются, синея. Апеннинские горы, и путники, пересекая гористую живописную местность, подходят к Неаполю. Чем ближе им было к дому, тем природа делалась щедрее и богаче. Особенно в Панорме (нынешнем Палермо). Вид его у подножия monte Pellegrino, посреди апельсиновых и лимонных рощ, был великолепен. Мягкость климата, красоты окружающих бухту гористых рельефов, синь беспредельного моря — все напоминало в этом месте христианину о когда-то бывшем и потерянном земном рае, который бессильно падшее человечество пытается теперь восстановить культурными средствами.
   Когда наши путешественники приблизились к Панорму, то навстречу им вышел местный епископ со своим клиром и со всем народом. И принял их любезно к себе: слава о высокой жизни Григория успела уже разнестись повсюду и бежала по дороге впереди него. Епископ усердно просил святого мужа войти в местный храм и преподать благословение народу.
   Когда Григорий входил в церковь, подбежал к нему прокаженный монах, уже в сильной стадии болезни. Он кричал:
   — Помилуй меня. Христов раб, и помолись о мне Богу, чтобы Он облегчил мне эту тяжкую мою болезнь — проказу...
   Святый Григорий сказал ему:
   — Во имя Господне буди здрав от своего недуга.
   И тотчас инок исцелился от проказы, тело у него сделалось чистым, все равно как у малого ребенка. Все прославили Бога, говоря:
   — Благословен Бог, творящий чудеса чрез Своего угодника!
   Теперь Григорию предстояло сделать последний переход, именно пересечь всю Сицилию с севера на юг и — он будет дома. Он увидит родные места, где впервые его душа положила начало спасению, где он получил первые божественные откровения и где ему положено Промыслом Божиим скончать свою жизнь, служа не себе, а ближним, прославить имя Божие великими делами и знамениями и завершить все славою собственных добродетелей чистоты, терпения и кротости...
   Начинались родные виды. Природная роскошь Панорма осталась позади, и местность стала каменистой и непривлекательной, а воздух суше и без тонких ароматов цветущих садов северного побережья.
   Когда приближались к Акраганту, встретил Григория игумен монастыря Пресвятыя Богородицы, находившегося пред городом, со всею братиею. После обычной встречи и молитв все тронулись в монастырский храм. На пути бросился к ногам Григория какой-то монах — он был глухонемой. Игумен начал отстранять этого монаха от ног епископа, но Григорий запретил ему:
   — Оставь его, брат, пусть он скажет, чего ему нужно.
   — Уродец он, владыко, — отвечал настоятель, — не говорит и ничего не слышит...
   Святый же, вздохнув и воздев руки к небу, помолился, потом поднял инока с земли и сказал:
   — Во имя Господа нашего, Иисуса Христа, повелевшего глухому и немому бесу выйти из Своего создания, говори, брат, и слыши, и славь Бога, Сотворившего тебя.
   И черноризец тотчас же заговорил и начал громогласно восклицать:
   — Велия дела Твоя, Господи, которые сотворил ради праведного этого человека!..
   — Сколько лет прошло, как ты не говорил? — спросил его блаженный Григорий.
   — Не помню, владыко, когда говорил или слышал.
   — Двадцать лет, владыко, с тех пор как мы его постригли, — отвечал за него игумен, — и когда он постригался, было ему тогда восемь лет. С тех пор и до самого нынешнего дня был нем и глух и сегодня исцелился твоими молитвами.
   Объял же всех священный ужас по случаю происшедшего, и благодарили все Бога, что он даровал им такого епископа — чудотворца.
   Теперь путь был, собственно, кончен. Григорий стоял у врат своей церкви. Много было всего пережито — и трудного, и радостного, — еще больше осталось. Григорий решил остаться на ночь в монастыре, чтобы вступить в стольный город утром, при свете ясного дня, с новыми силами и большей энергией.
   Между тем молва о прибытии вновь поставленного епископа успела облететь весь город. Утром, когда услышали, что Григорий приближается к городу, все высыпали на улицу, волновались и спрашивали друг друга: “Кто епископом: Савин? Крискент? Или Евпл?” И когда узнали, что ни тот, ни другой, ни третий, но некоторый странствующий муж по имени Григорий, удивились. А когда услыхали, что он чудотворец и исцелил глухонемого монаха, то пришли в полное изумление и страх.
   Наконец произошла встреча всего народа со своим новым архипастырем. Громадная толпа народа окружила Григория. Все бросились принимать благословение святого мужа. Он же на каждого возлагал свои руки48.
   Вышла встречать Григория и Феодотия, мать его, со старицами, не зная, конечно, что он ее сын. Увидав же его, узнала и воскликнула:
   — Да это поистине сын мой, который пропадал и нашелся! (Лк. 15:33).
   Григорий же, увидя свою мать, в ответ обратился к ней с приветствием:
   — Здравствуй, матушка моя, госпожа Феодотия!49
   — Благословен Бог, избравший тебя пасти людей своих и сподобивший меня увидеть тебя, дорогого моего сына50.
   Радость духовная мудрой старицы была непередаваема.
   И так подвигались постепенно к церкви. Воодушевленно раздавалось общенародное пение. Наконец Григорий, окруженный тесной толпой, вошел в храм, в котором пред престолом Всевышнего отныне должен был приносить бескровную жертву за грехи людские. Началась Божественная литургия. Некоторые из достойных видели, как во время службы сошла на него в виде голубя и осенила его благодать Святого Духа, как это раньше произошло при его хиротонии. Слух о чудотворениях и надежда на исцеление собрали к церкви множество больных и недужных, и Григорий, возлагая на них свои святые руки, подавал им здравие. Все дивились и говорили:
   — Поистине, этот подобен святому Григорию Неокесарийскому, чудотворцу...
   И радость была великая во всем городе...
   Началась для Григория теперь новая жизнь. Не тесный затвор и безмолвная келья были его поприщем, а городские улицы и площади. То, что он собирал так долго и усердно в пустынях и обителях, теперь он раздавал щедрою рукою всем желающим. Наставления и исцеления лились изобильно на жаждущие души и тела. Особенно Григорий заботился об убогих, совершал исцеления больных, изгоняя нечистых духов. Отец и мать по силе и возможности подражали сыну. Харитон не отступал от Церкви, служа Богу постом и молитвою день и ночь, Феодотия, отвергнув всякое попечение о мире, внимала своему спасению, служа больным и находящимся в нищете и своими руками кормя и одевая их.
   Итак, св. Григорий, вместе со своими родителями, украшал Христову Церковь, служа всем превосходным образцом добродетельной жизни и наставляя на таковую же свою паству и многочисленных духовных детей, чтобы на Страшном Суде можно было сказать с дерзновением Христу, указывая на них: се, аз и дети, яже ми дал еси... (Евр. 2:13).

* * *

   Этим можно бы закончить повествование первой части. Но для законченности и большей поучительности событий, имеющих в будущем развернуться во второй части жития, необходимо здесь же рассказать об одном случае, происшедшем вскоре по прибытии Григория в родной город.
   Спустя несколько дней по вступлении своем на кафедру, когда новый епископ познакомился дома с епархиальными делами, он вышел обозреть город и посетить нищих и больных.
   У кого были больные в доме, те их выносили на улицу, на дорогу, по которой хотел идти добрый врач, святый Григорий, и он, возлагая на них руки, исцелял от всяких страданий.
   У одного дома на пути Григория стояла женщина, и рядом лежала ее дочь-отроковица, совершенно расслабленная, не могшая двинуть ни рукой, ни ногой. При приближении святого врача женщина с плачем упала ему в ноги.
   — Помилуй меня, раб Божий, умилосердись над моей расслабленной дочерью, — вопияла она.
   — Кто у тебя муж-то? — спросил Григорий.
   В это время со двора вышел пресвитер Савин — один из тех кандидатов, которых граждане наметили, было, на свою кафедру, — взял благословение у св. Григория и сказал (он слышал вопрос последнего):
   — Моя она жена, эта раба твоя, Господин мой.
   — Давно ли так хворает ваша дочь?
   — Девять лет уже вот, владыко, как в расслаблении, — отвечали Григорию родители.
   Тогда святый, наперед помолившись, осенил отроковицу крестным знамением и сказал:
   — Во имя Иисуса Христа поднимись, девица, и встань на свои ноги.
   И тотчас больная приподнялась и встала с постели совершенно здоровой, воздавая благодарность своему исцелителю. А народ, ходивший вслед ему и присутствовавший при сем, приходил в удивление от всех этих преславных чудес, творимых руками Григория.

Часть вторая

I. Гром среди ясного неба.

«Человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них» (Еккл. 9:12).

   Древнехристианская нощная служба подходила к концу. Хотя кафедральная Акрагантийская церковь была церковь городская, не монастырская, но служба начиналась с полночи: тогда еще миряне сохраняли завет апостольских времен молиться ночью51 (Деян. 16:25; 20, 7).
   Святый Григорий Акрагантийский стоял за службой до самого отпуста. Но вот утреня кончилась, и все вышли провожать домой любимого епископа.
   На востоке чуть брезжил рассвет. Пока шли, заалела заря. Кругом было тихо и безмятежно. Сердца окружающих были радостны, все как пчелки около матки вились вокруг епископа. Толпа верующих каждый раз провожала Григория от службы домой — это вошло в обычай, и каждый раз это не было ей скучно, а, напротив, радостно. Это не обязанность была, а дар признательности любящих сердец. Для них было странно бы, дико даже, если бы Григорий пошел к себе один, одинокий, а все оставили бы его и разбежались по домам, думая только о своих делах.
   Вообще в Акраганте с вступлением Григория на кафедру духовная жизнь пасомых, очевидно, преобразилась. Ведь прошло уже несколько лет, с тех пор как произошли последние события, рассказанные в предыдущей части, и за это время такой человек, как святый Григорий, понятно, должен был многое сделать и видоизменить к благу в сердцах людей. Пороки в массе должны были уменьшиться, страсти утихнуть, добродетели возрасти. Соответственно этому, и внешний мир должен был царствовать в городе. И теперь, идя из церкви домой в сопровождении доверчивого любящего народа, Григорий сам должен был испытывать мир и благодарность Богу за все дарованное.
   Дойдя до дверей своего дома, Григорий остановился и, обратившись к провожающим, стал преподавать последние наставления и прощаться, благословляя каждого.
   В числе провожавших Григория (на этот раз) были также пресвитеры Савин и Крискент — провалившиеся кандидаты на кафедру Акрагантийскую — и некоторые из их друзей. Пока святый стоял и благословлял народ, первые вошли к нему в дом, прошли в спальню... Вдруг послышались их крики. Все вздрогнули, повернулись к дверям. Из дверей дома Савин и Крискент выводили молодую женщину, красивую, но с наглым лицом, бесстыдным видом — одним словом, некую продажную тварь по имени Евдокия.
   — Смотрите, люди, — кричали соборяне, — что делает наш архиерей, так ли нужно ему поступать? Мы говорили, что он святой, а он вот блудник оказался...
   Воцарилась на время жуткая тишина. Присутствовавшие стояли, как камни, безгласные, не зная, что сказать. Удивился и Григорий неожиданной этой напасти и, минуту тому назад говоривший, теперь молчал.
   Стали, наконец, спрашивать женщину:
   — Был ли с тобою епископ?
   Та без всякого стыда и зазрения совести пред всеми заявила:
   — Да, был со мною в эту ночь.
   — А в какой час ночи был с тобою? — спросили ее архидиакон и прочие домашние Григория.
   — После повечерия со мною был. Можно было подумать, что она как по-заученному отвечала, хотя и невпопад.
   Но домашние епископа запротестовали.
   — Жив Господь, — божились они, — врет эта лживая баба52.
   Савин и Крискент со своими друзьями увидели, что она начинает путать дело, и, со своей стороны, закричали:
   — Вы свои ему, вам верить нельзя, говорите с целью покрыть нечистые дела господина вашего!
   Один молодой диакон по имени Филадельф, весь в порыве любви к своему епископу и веры в его чистоту, закричал в ответ:
   — Немы да будут устны льстивыя, глаголющия на праведного беззаконие, гордынею и уничижением! (Пс. 30:19).
   Крискент, этот, с позволения сказать, кафедральный иерей, подбежал и стал бить его по лицу.
   Скандал разрастался. Многие соблазнились и поверили всему, как истине, видя, как женщину вывели из спальни епископа и как она в лицо всем говорила, что он был с нею. Но другие не поверили. Однако перевес оказался на стороне первых. Негодование и возмущение достигло высшей степени. Григория схватили, вывели со двора его и повели в тюрьму, в ту самую тюрьму, в которой некогда страдал за Христа его одноименник священномученик Григорий, епископ Ливийский.
   Придя к тюрьме, эти недавно любящие люди, а теперь взбешенные, по действу диавола, звери, провели Григория в мрачную камеру, забили, по грубому обычаю того времени, ему ноги в колодки и, заперев двери, поставили еще к ним охрану. Очевидно, затем, чтобы кто не выпустил Григория.
   Итак, дело сделано. Но нечего удивляться. Народ, ходивший за Христом и по три дня приседевший Ему не евши, не пивши (Мф. 15:32), восклицавший “Осанна, благословен грядый во имя Господне!” (Иоан. 12:13), немного спустя, через неделю, кричал: возьми, возьми, распни Его!.. (Иоан. 19:15). Сам Господь сказал: Несть раб божий господа своего. Аще Мене изгнаша, и вас изженут...
   Но и прибавил в утешение: ... Аще слово Мое соблюдоша, и ваше соблюдут (Иоанн. 15, 20).
   Впрочем, всегда остается за нас в искушениях кучка верных, которая не соблазняется ничем.

II. Адская кузница....

«Они сблизились и сошлись; каждый помогает своему товарищу и говорит своему брату: “крепись!” Кузнец ободряет плавильщика, разглаживающий листы, молотом — кующего на наковальне, говоря о спайке: “хороша”. А ты, ... раб Мой, которого я избрал... Не бойся, ибо Я — с тобою; не смущайся, ибо Я — Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе... Вот, в стыде и посрамлении останутся все, раздраженные против тебя; будут как ничто и погибнут препирающиеся с тобою» (Ис. 41:5-12).

   Предсказание, данное некогда Григорию великим пустынным старцем, что ему придется перестрадать великое искушение со стороны людей, начало, таким образом, сбываться.
   До сих пор Григорий был храним Промыслом Божиим от нападок диавола и в относительной тишине (в относительной потому, конечно, что без искушений вообще невозможно пребыть человеку и преуспеть в добродетели) (Иак. 1:3-4) постоянно восходил от духовной силы в силу (Пс. 83:8). Но такой порядок вещей не мог продолжаться все время. Блаженному мужу необходимо было пройти и через огненное горнило страданий (Ис. 48:10). Святость жизни не освобождает от них, а, наоборот, обязывает к ним. Пусть человек неповинен будет в этом мире, т.е. победит в себе, насколько возможно, страсти и грехи, он страдать все же должен, и чем неповиннее будет, тем больше. Это противоречиво и, может быть, блазнительно, но это так.
   Действительно, все принуждает человека к безропотному перенесению скорбей. Обязывает, прежде всего, пример сладчайшего Господа Иисуса Христа, иже греха не сотвори, ни обретеся лесть во устех его (1 Петр. 2:22; срв. 2 Кор. 5:21), даже больше — иже, во образе Божий Сый (Фил. 2:6), и однако пострадал за нас (1 Петр. 2:21) даже до смерти, смерти же крестныя (Фил. 2:6). А мы должны следовать стопам Его, ибо для этого Он страдал-то (1 Кор. 2:21). Затем обязывает долг нашей собственной природы, которая, будучи страстной, не иначе может освободиться от похотей и страстей, как через страдания. Правда, мы спасаемся туне, даром (Рим. 3:24; Еф. 2:8), благодатию и верою во Христа, который страданиями искупил нас от рабства греху и смерти, и, следовательно, наши собственные страдания сами по себе — ничто и не могут быть приносимы нами в уплату за получаемую благодать и спасение, но они помогают нам самим. Мы после грехопадения праотца нашего Адама растлены грехом (Рим. 5. 12) и влечемся вслед плотских похотей (Рим. 7:15-16), и победить эти похоти мы можем не иначе, как если на каждую из них ответим противоположным горьким лекарством. Например, если нам хочется вкусного и мы откажемся от него и съедим что-нибудь попроще, а излишек (в стоимости) отдадим нищим53; если помысл начнет понуждать принарядиться и мы наденем если не старое платье, то новое старомодное, и если не старомодное, то приличное, но немодное, и т.д. Конечно, Богу все равно, одет ли человек в богатую одежду или в тряпье. Ему нужна чистая и любящая Его душа, да дело-то в том, что чистую душу стяжать нельзя, постоянно проводя время перед зеркалом и наряжаясь54. И приходится, — говорят истинные христиане, подвижники, на опыте все испытавшие, — подвергать себя вольно (если невольного нет) страданию55. Наконец, есть еще причина, показывающая, почему необходимы страдания и для святых. Они страдают ради славы Божией и для своих будущих превосходнейших венцов56.
   Для этого теперь попущено диаволу искушать Григория.
   Сатана преследовал при этом две цели — погубить души акрагантийцев и причинить зло самому Григорию. Этого он достигал заодно одним ударом, именно изгнанием последнего с кафедры. С овцами без пастыря можно будет делать что угодно, а так как изгоняющим святого с кафедры нужно будет выставить в качестве предлога к осуждению только важное преступление, то обвинение в нем Григория не может обойтись для него без скорбей и страданий.
   Для осуществления своих целей диавол сыскал подходящих людей. Савин и Крискент давно уже питали зависть и злобу к Григорию, с того самого момента, как были обойдены при избрании своем на местную кафедру57. Лучших орудий для проведения своей мести святому человеку за подвижничество и дарования Божий диаволу нечего было искать. Нужно было только подсказать, и эти — пресвитеры по имени — сами доделают все, что нужно к причинению зла Григорию.
   Обстоятельства тому благоприятствовали. За три месяца до происшедших роковых событий приехал (тоже, может быть, не без наущения бесовского), в Акрагант Елевсий. Я выше не сказал, что этот смутьян был некогда пресвитером, но потерял священство по постановлению поместного Собора в Лаодикии58 . Зная, что в Акраганте — Григорий, его противник и посрамитель на Пятом Вселенском Соборе, он явился тайно и остановился в городе у некоего Феодора, человека, который был, во всяком случае, нерасположен к блаженному Григорию. Так что последний ничего не знал о пребывании еретика в городе. Поп-расстрига, вникнув в местную церковную жизнь и почуяв неприязнь к своему архиерею со стороны Савина и Крискента, решил свести счеты с Григорием.
   Адская кузница заработала. Подущаемые Елевсием, неблагодарный Савин, у которого святый муж исцелил дочь, и Крискент, дотоле враги, так как оба хотели занять одну и ту же кафедру, теперь объединились. Делить им стало нечего, а предмет зависти и злобы был один и тот же — Григорий.
   — До каких пор, — говорили они, — мы будем повиноваться59 этому человеку? Он ведь колдун60 и, своим колдовством делая чудеса, удивляет лишь простецов... Разве мы не знаем, что, бежавши отсюда, он жил у какого-то волхва и от него научился волшебной хитрости?61 Теперь, вернувшись, обольщает народ, называя себя человеком Божиим62, а на самом деле бесу подобен: не ест, не пьет, все равно как бес...
   Разговоры перешли в дело. Савин и Крискент стали подбивать партию недовольных Григорием людей из духовенства (клириков) и мирян. Они находились, как мы видели, в провожавшей Григория толпе, и они-то устроили скандал. В сильной ненависти к святому мужу заговорщики поклялись до тех пор не успокоиться, пока не выгонят Григория из города. О том, чтобы сесть кому-нибудь из них на его место, конечно, не могло быть и речи, и потому они сошлись на том, чтобы на кафедру возвести Елевсия.
   Теперь надо было найти наиболее верный и удачный способ низложения своего архиерея и выработать план действий. На общем совещании решено было прибегнуть к излюбленному диавольскому средству опорочения монахов — обвинению в нечистой жизни63. Что за беда, что фактов за Григорием не находилось, — клевета и подлог всему помогут!
   И вот наняли уже известную нам Евдокию, чтобы она сказала пред всем народом в лицо Григорию, что он с нею был. Та сперва отказывалась.
   — Не поверят мне граждане, — говорила она. — Все ведь считают его за ангела Божия...
   — Нет, боюсь говорить на него, — продолжала Евдокия отказываться, — не то народ побьет меня камнями.
   Заговорщики настаивали и обещали охранить ее от всякого вреда. Наконец куча золота перемогла и блудница сдалась на убеждения своих “духовных отцов”.
   Теперь искали только удобного времени, когда бы навести на блаженного Григория, своего архипастыря и ангела Акрагантийской Церкви, напасть и бесчестие. Мы видели выше, как это им удалось.

III. Начало тернистого пути.

«Я был он там в темнице. И Господь был с Иосифом, и простер к нему милость...» (Быт. 39:20-21).

   Вот жизнь человеческая!.. Вчера человек был в славе, окруженный величием и преклонением народа, а сегодня находится в бесчестии, всеми проклинаемый и всюду гонимый! Вчера слышишь, как кто-либо говорит: “не подвижуся во век” (Пс. 29:7), а нынче его ведут и сажают в оковы; вчера был в великом богатстве — сегодня стал нищим; лег спать беззаботно дома — а проснулся в великой скорби на пепелище или в тюрьме, чтобы никогда не увидеть ни вольного света, ни близких милых лиц! И никто не застрахован ни от чего. Во всяком звании и состоянии подкарауливают скорби лютые человека. И если бы каждый обладал хотя частичкой всеведения Божия и наперед знал, сколько ему через несколько лет или часов придется переиспытать горя и муки, не каждый бы выдержал. А вернее сказать, без благодати Божией никто бы не выдержал. Потому, как прекрасно, что Господь даровал дар прозорливости одним бесстрастным и освободившимся ради любви Христовой, хотя и посредством великих подвигов, от страхов многомятежной плоти! Кругом нас повсюду неожиданности. Вся жизнь наша состоит из этих неожиданностей. И победить эти неожиданности человеку можно только в том случае, если постоянно ожидать еще больших и ничему не удивляться64.

* * *

   Мрачная, — сырая тюрьма со спертым земляным воздухом встретила Григория после благодатной обстановки храма. И если каземат тюрьмы всегда страшен и намеренно лишен всего сносного, чтобы ничего не было похоже на жилье человеческое, то что он представлял в те времена? Нельзя было ни переместиться с места на место, ни переступить ногами; ведь они были забиты в колодках!.. Спали, следовательно, там, где отправляли необходимые нужды, посреди кала, вони, грязи, жижи...
   Понятны после этого слова одного несчастного нищего из того же времени (их случайно подслушал и записал один древний боголюбец). Нищий так взывал к Богу в скорби, но находясь на свободе: “Благодарю тебя, Господи! Сколько теперь находится в темнице богатых, отягченных железами, а у других и ноги забиты в дерево, так что они не могут и помолиться. А я, как царь (!), могу протянуть ноги мои и идти, куда мне угодно (!).65
   По-видимому, Григорий находился в лучших гигиенических условиях, так как темница до него, кажется, была пуста и сам он был великий постник — по неделям не ел, не пил66. Но во всем остальном суровость ее оставалась.
   Как бы то ни было, блаженный не малодушествовал. Обученный всем тайнам подвижничества, на опыте закаливший волю в подвигах благочестия и в постоянной, хотя невидимой, но страшной борьбе с бесами, Григорий не был поэтому застигнут случившимся несчастием врасплох. В славянском житии св. Димитрия Ростовского умилительно передается, что, хотя такая великая случилась с ним скорбь, “святый же благодаряше Бога, сподобившаго его страдати неповинно...”. Вот пример для всякого христианина. Не только нет ропота у человека в искушении, но даже благодарность к Богу на устах! И это тогда, когда страдания пришли на не повинного ни в чем человека. Как же должно вести себя каждому, когда он несет их заслуженно, вызвавши своим собственным грешным поведением, загнивая нередко не только душою, но и телом? Великая милость Божия чувствуется в очистительных страданиях, насылаемых на грешных людей.
   На молитву благодарения и славословия своего истинного раба Господь ответил сугубым даром благодати. В полночь, во время усиленной и прилежной молитвы Григория, великий свет облистал темницу. Явился ангел Господень, освободил ноги узника от колодок и, утешив его небесными словами в терпении, стал невидим.
   А двери темницы при этом сами собою раскрылись настежь.
   Так было со святым Григорием. Но совсем другая картина происходила в среде простых верующих, которые не были такими адамантами, как он.
   С утра, как только его опорочили и отвели в тюрьму, молва об этом распространилась по всему городу, выбежала из него и побежала по дорогам в иные города и окружающие села, распространяясь постепенно по всему острову, как круги от брошенного в воду камня.
   Григория, как было сказано, любили, только ведь небольшая кучка злостных людей была против него. К тюрьме потянулось множество соболезнующего ему народа, не поверившего клевете; народа, как всегда, богатого любовью и состраданием, но совершенно бессильного и немощного, чтобы оказать какую-нибудь существенную помощь. Все только охали и плакали, сидя у дверей тюрьмы. Не то, конечно, как увидим ниже, было в стане врагов, которые всегда бывают энергичны, организованны и сильны юридически, связаны с мирскою властью, поддерживающей их, хотя и лишены помощи Божией и в конечном счете приходят в ничтожество и гибнут.
   Целый день просидел народ у тюрьмы, где томился Григорий, и остался на ночь. Вдруг в полночь совершилось чудо: запертые двери сами собою растворились и представили свободный доступ в темницу желающим. Все бросились внутрь к любимому пастырю. Попадали ему в ноги, прося благословения и святых молитв. Те, у которых еще оставался какой-либо помысл сомнения, исповедовались ему и говорили:
   — Теперь мы знаем, что Бог с тобою и ложна клевета, на тебя возносимая.
   Народ хотел тотчас пойти и расправиться с Савином и Крискентом. Но святый удержал их и запретил поднимать из-за него брань и проливать кровь. Пусть они подождут имеющего над ними быть законного церковного суда.

IV. Золотой ключ подходит ко всякой двери.

«Бегают ли кони по скале? Можно ли распахивать ее волами? — Вы, между тем, суд превращаете в яд и плод правды в горечь» (Амос. 6:12).

   Враги Григория между тем не дремали. Вскоре же после заключения его в темницу они послали донос-прошение к его непосредственному начальнику, экзарху Папину (который был недалеко), о происшедшем у них, прося прибыть в Акрагант для суда над Григорием.
   Экзарх явился. После соблюдения необходимых формальностей и назначения суда, Папин в качестве председателя при громадном стечении народа открыл заседание и приказал ввести подсудимого. Тут же находились и противники с блудницей.
   Экзарх обратился к ней с вопросом:
   — Правда ли то, что говорят, будто был с тобою епископ?
   — Да, владыко, правда, что был со мною.
   Но как только она произнесла эти слова, тотчас напал на нее бес, поверг на пол и начал ее бить. Евдокия, катаясь по земле и мучимая бесом, ужасно закричала. Страх охватил присутствующих, кругом заговорили:
   — Неповинен Григорий злому делу, и вот отмщение Божие постигло солгавшую на него.
   Но сожженные в своей совести и потерявшие страх Божий противники святителя не стыдились отвечать.
   — Не говорили ли мы, что он колдун и чародей? Колдовством и заставил женщину бесноваться.
   Жена Савина с дочерью, которую Григорий исцелил от расслабления, услыхав про такие слова своего мужа, прибежала поспешно в суд и с яростью набросилась на него:
   — Окаянный, всезлобный, — кричала она, — забыл ты благодеяния святого этого мужа, исцелившего нашу дочь?! Наносить клевету на неповинного?!.. Уходи из моего дома, больше не хочу жить с тобою!..
   Бедная женщина была поражена окончательно. Припадши к ногам святого, надрываясь от плача, она умоляла:
   — Помилуй нас, раб Божий, не поминай злодеяния, которое совершили в отношении тебя эти нечестивые завистники.
   Волнение в народе разрасталось. Суд грозил быть сорванным. Одни кричали “неповинен”, другие, верившие клевете, наоборот: “Колдовством навел беса на любодеявшую с ним...”. Подкупленный экзарх помогал Савину и Крискенту, но ничего не мог поделать. Симпатии присутствовавшего народа были явно на стороне Григория, вместе и численный перевес. Гул голосов народных, не хотевших и слышать о клевете на Григория, и все более принимавших грозный и гневный оттенок, делали положение самого экзарха опасным. Наконец, видя окончательно возмутившийся народ, он закрыл заседание и вышел, не отдав, кажется, и приказа отвести Григория под конвоем обратно в тюрьму. Предлогом своего поспешного бегства Папин выставил недостаточную полноту следственного материала. “Необходимо тщательнее расследовать дело”, — были его последние слова при выходе.
   А блаженный невинный страдалец сам пошел в темницу и, сидя в ней, как будто и впрямь был осужден, ожидал, какой конец последует всему начавшемуся этому делу.

* * *

   Но взятка, данная экзарху Папину, обязывала его и потому делала свое дело. Последний, видя, что ничего не может сам сделать Григорию, умыслил послать его в Рим, к папе, конечно, в сопровождении соответствующего письма. Подпись его, как начальника округа, должна придавать достоверность писанию и не дать возможности Григорию оправдаться. В сопроводительном документе он излагал папе вину последнего, причем со своей стороны клеветники также не забыли присоединить бумагу, в которой изобразили дело так, как только им хотелось. Экзарх велел приготовить судно и по обычаю тюремщиков всех времен ждал глухой ночи, чтобы тайно увезти Григория.
   С наступлением полной ночи, когда город уже весь угомонился, экзарх вместе с Савином и Крискентом взяли Григория из тюрьмы и повели на корабль.
   Накануне, с вечера, прямо после суда, домашние блаженного прошли вместе с ним в тюрьму. Любящие сердца не могли оставить своего пастыря страдать одного, и так как никто не воспрепятствовал этому, они остались у него на ночь.
   Может быть, родные имели и другую цель — последить за Григорием, так как при той ненависти, которую питали к нему враги, всего можно было ожидать. Поэтому ночной вывод из тюрьмы Григория и пересылку его в другую тюрьму нельзя было врагам сохранить втайне. Теперь они шли за ним, плача и рыдая. Григорию позволили последние часы провести в беседах с ними беспрепятственно. Святый воспользовался этим для их утешения и увещевания, чтобы они не плакали и не терзались, пророчески утверждая, что они опять увидят его живым и здоровым на кафедре.
   Подошли к берегу. Когда-то также ночью, под утро, стоял около него корабль, на котором Григорий уехал в такое лелеемое и желаемое путешествие. Теперь тоже стоял корабль, да не тот. И путешествие предстояло другого рода. Наступили последние минуты прощания. На судне отдавались приказания к отплытию. Григория перевели на судно. Ненавистники святителя передали его здесь под надзор и ответственность некоему корабельщику Прокопию, которому вручили и сопроводительные бумаги к папе. Архидиакон Евпл с прочими диаконами приступили, было, к экзарху попросить дозволения, если не благословения, сопровождать им в пути своего отца и учителя. Но тот и слышать не захотел. Только одному из них, диакону Платонику, позволил отправиться с Григорием.
   Но вот якорь взят на корму, паруса подняты, и корабль тихо тронулся от пристани. Сквозь слезы старики родители Григория Харитон и Феодотия и все оставшиеся духовные чада Григориевы смотрели на увозимое от них сокровище, глядели и плакали до тех пор, пока судно совсем не скрылось из виду. Долго еще сидели и горевали на берегу и наконец разошлись по домам своим...

* * *

   Наутро, когда уже совсем начался день, громадная толпа подошла к тюрьме. Посреди нее были и уважаемые граждане города, старейшины. Народ надеялся найти в тюрьме Григория, но она была пуста.
   Что можно было после этого ожидать от народа, который при этом обстоятельстве пришел в полное смятение? Поднялся плач, вой, раздались крики ненависти, проклятия, жалобы на неправедный суд... Терпение народное и так долго уже испытывалось, теперь оно подходило к концу. Негодование против клеветников и злостных обвинителей любимого архипастыря искало выхода. И разряжение долго затаиваемого чувства грозило большими несчастиями для его виновников и возбудителей.
   Толпа направилась к дому, где остановился экзарх, кажется архиерейскому. Черная грозовая туча, блещущая громами и молниями, остановилась. Вызвали Папина.
   — Куда дели нашего отца и доброго пастыря? — раздались голоса.
   — Убили его?!
   Гул голосов, разгоряченные, гневные лица не предвещали ничего хорошего. Экзарх оробел и сразу смяк.
   — Нет, братие, мы ему никакого не причинили вреда. Мы мирно послали его к папе, как он сам просил нас об этом.
   Григорий действительно мог требовать над собой законного суда для восстановления своей беспорочности и доброго имени, но теперь в устах экзарха это заявление, а главное, ночная воровская насильственная отправка святого обратилась в любовное некое благодеяние, оказанное ему, и в предупредительное исполнение его личного желания.
   Народ почувствовал ложь слов, подделывавшихся под искренность, и решил проверить, в чем именно дело, чрез опрос доверенных людей Григория.
   Призвали архидиакона Евпла и прочих диаконов.
   — Вы знаете, где снятый епископ наш, вы вчера с ним в темнице были, скажите нам правду, где он сейчас?
   Те, не стараясь в присутствии экзарха замалчивать его козней, ответили, что последний действительно ночью отослал его в Рим, к папе.
   Дело было ясно: поехал Григорий на суд, да только по злым проискам экзарха и его приспешников, а не по действу святых соборных канонов. Гнев народа разгорелся. Экзарх, видя, что начинается мятеж, испугался насмерть67 и бежал из города. Толпа, упустивши из рук одну жертву, бросилась преследовать другие. Схвативши огонь, подожгли дома всезлобных пресвитеров Савина и Крискента. Начали искать их самих, чтобы убить. Те побежали в церковь, толпа за ними. Дело, конечно, кончилось бы самосудом, несмотря на право убежища68, если бы не присутствие духа и благочестивая духовная настроенность господина Харитона. Последний, вставши в дверях церковных, начал умолять разгневанный народ, чтобы он не совершал кровопролития из-за его сына.
   — Если, — убеждал он, — истинно будет все говоримое ими на вашего епископа, а моего сына, и вы их убьете, то и вы окажетесь повинными суду...
   Вдохновенный и настоятельный голос уважаемого старца подействовал на толпу, и все стали расходиться.

V. Без суда и следствия.

«Второе горе прошло, вот, идет... третье горе» (Откр. 11:14).

   Оставим на время шумный Акрагант и последуем за Григорием, приближающимся к Риму.
   Вот и опять знакомые места. Уже замелькали предместья стольного города пап. Путники давно оставили корабль и подходили к папскому дворцу. Корабельщик, первым отправившийся к папе, передал последнему грамоты от экзарха и клеветников. Папа прочел и пришел в страшный гнев и ярость на Григория. И, не допустивши его до личного свидания, не давши ему возможности ни рассказать о своей вине, ни даже отдать простой долг сыновнего почтения и благословиться, повелел заковать его руки и ноги в кандалы и бросить в тюрьму. Также и диакона его, Платоника, в особой камере приказал запереть.
   Таким образом, там, где блаженный Григорий надеялся получить защиту и восстановление своей чести, он получил еще большее бесчестие и попал в положение уже безнадежное. Все было кончено. Папа после всего написанного не думал вовсе заниматься его делом. О чем тут можно еще рассуждать? Пишет доверенный наместник тех стран, а его послание подкрепляют подписи тех самых лиц, которые у него не так давно были здесь в качестве лучших людей города и кандидатов на самую епископскую кафедру.
   Итак, Григорий попал снова в тюрьму, и попал надолго, без человеческой надежды выбраться из нее...

* * *

   Но когда человеческие утешения иссякают и люди забывают гонимого, тогда подает утешения сердцу томящегося Сам Бог.
   В одну из бессонных ночей, когда святый Григорий сидел в своем заключении и молился, внезапно облистал его небесный свет, тюремные двери сами собою отворились, и к нему вошли два пресвятых мужа в образе апостолов.
   — Радуйся, Христу раб и нам возлюбленный Григорий! — приветствовали они его. — Господь послал нас освободить тебя от уз в скорби твоей. Видя же, как ты ее мужественно и с терпением переносишь, радуемся. Хочет же Бог и в этом городе сотворить чрез тебя много чудес.
   С этими словами святые апостолы Петр и Павел прикоснулись к его цепям, и тотчас кандалы спали с Григория. Он встал легко на ноги, совершенно свободный, и поклонился им в землю. Апостолы же, простившись с ним69, стали невидимы.
   Зашли они также и к диакону Платонику, которого, выведя из запертой камеры, привели к Григорию.
   И стали жить Григорий и Платоник вместе, утешаясь взаимообщением и хваля и благословляя Бога.
   Прошло еще сколько-то времени, и слова апостолов стали сбываться.
   У тюремного сторожа был единственный сын, ему было 20 лет, и его мучил шесть уже лет лютейший бес. Он гонял его по дорогам и пустыням и не давал возможности ничем себя смирить. Отец связывал железными цепями бесноватого сына, запирал его в комнате, ничего не помогало: бесноватый разрывал цепи, разбивал двери и снова убегал.
   Случилось около этого времени, т.е. явления свв. апостолов Григорию, отцу бесноватого юноши, ради нового сильнейшего припадка, схватить и приковать сына за руки, за ноги и за шею к столбу накрепко. Но силою бесовскою расторглось не тело, а железо, обнимавшее тело, и бесноватый снова убежал. Это было в полночь. Пробегая мимо темничных дверей, он увидел их открытыми. Юноша вбежал, увидел Григория, пал к его святым стопам и так остался у его ног.
   Милостивое сердце блаженного сжалось от сострадания. Он, воздев руки к небу, стал молиться. Потом сказал бесу:
   — Господь наш Иисус Христос повелевает тебе, нечистый дух, выйти из Его создания!
   И бес тотчас вышел из юноши. Между тем, отец искал уже прилежно сына. Увидя, что место заключения, где находился Григорий, открыто, он страшно испугался, думая, что узник убежал. В смятенных чувствах он вошел внутрь и увидел чудную картину: святый Григорий и Платоник стояли и пели, а его до сих пор бесноватый и безумный сын стоял вместе с ними, совершенно здоровый, и молился...
   — Истинно, ты человек Божий, — обратился тюремщик к чудотворцу, падая последнему в ноги, — прости мне, что я согрешил против тебя, накладывая на тебя свои руки.
   И с этого часа тюремщик служил святому со страхом Божиим день и ночь, почитая его как ангела Божия.

* * *

   Почти в то же время произошло новое явление милости Божией, совершенное руками Григориевыми.
   У одной женщины была скорченная дочь. Слух об исцелении бесноватого юноши уже успел распространиться. Женщина поспешила к Григорию в темницу с дочерью. Припадши к ногам его, она умоляла, чтобы он исцелил ее дочь.
   Григорий отказывался.
   — Не мое это дело, женщина, но единого Бога, могущего все сотворить словом.
   Та настаивала, неотступно докучая ему и умоляя его.
   Святый сотворил молитву и возложил на скорченную свою руку.
   И тотчас больная разогнулась.
   Радостная мать с дочерью возблагодарила Бога, поклонилась святому и ушла ликующая домой.
   Не замедлили возникнуть вопросы соседей.
   — Кто исцелил твою дочь?
   — Епископ один пришлый из Сицилии. Говорят, что его осудили за какую-то вину и он сидит теперь в тюрьме. Он и исцелил дочь мою, а перед этим он же и сына тюремщика исцелил.
   Слава о чудесах Григориевых стала распространяться по Риму все более и более. Удивлялись особенно чудотворной силе Григория, что он одним словом исцелил такого неизлечимо больного человека, как бесноватый сын смотрителя тюрьмы, и скорченную дочь той женщины.
   Не проникла только эта слава в папский дворец. И Григорий все сидел и сидел, и никто не думал его выпускать.

VI. Зло торжествует.

«Теперь ваше время и власть тьмы» (Лк. 22:53).

   В Акраганте за это время события шли своим чередом. Православные плакали и горевали, еретики с клеветниками веселились и радовались. Дела церковные все более и более запутывались и наконец пришли в полный беспорядок: зло восторжествовало. Произошло это таким образом. После отбытия Григория из Акраганта, естественно, правильное течение дел и управление епархиальное нарушилось. Текущие дела стояли без разрешения, нужды пасомых не могли быть выполнены. Православные послали в Сиракузы, к епископу и к губернатору Сицилии, особую делегацию, которой и поручили осведомить гражданскую и епархиальную власть о всем происшедшем у них.
   Когда посланные пересказали все, что стряслось с их архипастырем Григорием, те удивились и очень сожалели о последнем, потому что хорошо знали о его добродетельной жизни. В ответ на просьбу акрагантийцев устроить их церковные дела, они послали сановных лиц в Акрагант, которые временно поручили епархиальные дела архидиакону Евплу.
   Но это, конечно, никак не могло быть по нраву противной партии. Евпл, приверженец Григория, проводник его заветов, был то же, что и последний для нее. Не за этим его свергали. Поэтому надо было убрать с дороги Евпла. Опять было созвано нечестивое собрание, и на нем обрекли новую жертву. Но Евпл, видя их неукротимую злобу, не стал дожидаться своей смерти — бежал из города и стал жить в бегах до возвращения Григориева.
   Теперь Савину и Крискенту настало полное раздолье. Как решено было раньше, они возвели на Акрагантийскую кафедру попа-расстригу Елевсия. Городские власти, умоляемые Харитоном, отцом Григория, теперь не вмешивались, особенно после того как услыхали от него про слова последнего при прощании, что, волею Божиею, он еще возвратится к ним здоровым и невредимым.
   Дикие звери, по выражению св. Димитрия Ростовского, стали пасти Церковь Божию, как только хотели. Последний присоединяет и пример этого бесконтрольного и христоненавистного хозяйничанья в Церкви. Мощи святых, покоившиеся в алтаре, Елевсий приказал сжечь. Но огонь к ним не прикоснулся. Это не вразумило церковного разбойника в архиерейском облачении, и он велел их ночью тайно выкинуть в море.
   “Мощей святых еретики не любят”, — замечает при этом на полях достославный автор Минеи.

VII. Совет аввы Марка.

«Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает» (Иоан. 7:51).

   Прошел год уж целый, как Григория без суда посадили в темницу. Но он не приблизился и к половине своих страданий. Однако по прошествии года о нем вспомнил папа. Это была уже новая милость Божия.
   Папа, вспомнивши о блаженном, послал за аввою Марком. С кем же лучше и ближе можно было посоветоваться об этом деле, как не с преподобным Марком, который так хорошо знал Григория, принимал столько участия в его новоначальной и дальнейшей жизни и был извещен о нем от Самого Бога?
   Досточудный Марк пришел. Теперь ему предстояло сослужить последнюю службу в жизни Григория, оказать ту существенную помощь, на которую мы намекали в первой главе.
   — Знаешь ли70, брат, — встретил его папа, — что Григорий, епископ Акрагантийской Церкви, привезен сюда скованным и сидит в тюрьме за любодеяние?..
   Отец Марк вздохнул и сказал:
   — О, если бы имел я часть с ним в День Страшного Суда!..
   У папы при этих словах лицо перекосилось.
   — На, посмотри, — бросил он Марку письма клеветников, — присланное ко мне отношение о нем от экзарха, которого имею в той стране.
   Марк, прочитав написанное, рассмеялся и громко воскликнул:
   — Клянусь Богом71 , что ложна клевета эта на неповинного и чистого мужа, который житием и чудотворениями равен древним великим отцам, как и сам ты, владыко, знаешь!..
   Папа под действием рассудительных духовных речей аввы Марка начал постигать истинную сущность дела и свою ошибку. Но сразу еще не хотел сдаться.
   — Да, знаю, что благодать Божия была в нем прежде согрешения, но когда согрешил, она отнялась от него.
   Очевидно, до папы ничего не дошло о чудесах, совершенных Григорием за прошедший год в темнице. Конечно, в этом сказался Промысл Божий, и понятно почему, но нельзя каждому и не устрашиться и не подумать, что, может быть, недалеко от него чудотворец живет и творит чудеса велия, а он не видит. И горе ему, если из-за своих неверующих глаз...
   — Весть Господь сущия своя, — ответил преподобный на слова папы (ср. 2 Тим. 2:19).
   Последний окончательно смирился.
   — Так как же нам поступить относительно его? Ты как советуешь?
   — Послушай меня, владыко, и прими совет раба своего: собери Собор, созови епископов, не только своих западных, но и на Восток пошли, чтобы нам судить Григория не без ведома императора и патриарха. Пусть и благочестивый царь и патриарх Константинопольский пришлют от себя своих послов. Пошли же и в Сицилию, повели представить на суд клеветников и ту женщину, и тогда сделаем, что Бог укажет.
   — Благ совет твой, отец, — закончил папа беседу.
   И севши, написал послания к императору Юстиниану и к святейшему патриарху Константинопольскому, осведомляя их о деле и прося, чтобы они послали от себя на созываемый им в Риме Собор уважаемых мужей. Также написал и к своему экзарху, в Сицилию, и к властям, и гражданам акрагантийским, повелевая тотчас послать к нему в Рим клеветников всех до единого, вместе с женщиной, про которую говорят, что она совершила с Григорием любодеяние.

VIII. Обязанные чудесам свидетели.

«И воста (разслабленный)... яко дивитися всем и славити Бога» (Мк. 2:12).

   Причина, почему авва Марк поминал имена греческого императора и патриарха, а папа направил к ним послания, заключалась в церковно-политических обстоятельствах того времени.
   Еще св. Константин Великий, создавши в Риме церковь святых первоверховных апостолов Петра и Павла, даровал в обеспечение ее пол-Акраганта. А так как население его было смешанное, состояло из римлян и греков, то с этих пор он был подчинен двойственной власти — одна часть находилась под властью папы, а другая принадлежала греческому императору. Поэтому папа не мог судить Григория сам со своими только западными архиереями, как равно не мог не поставить в известность и греческого патриарха, под юрисдикцией которого находилась вторая часть населения Акраганта.
   Впоследствии император и папа отказались от своих прав и даровали их Григорию, так что все население с этих пор стало относиться лишь к своему собственному архиерею.
   Но в настоящее время император и патриарх, получив от папы извещения о Соборе и о причине его, удивились клевете на столь известного им мужа, прославившегося у них в столице и святостью жизни, и даром богословия и красноречия, и вступили в свои права. Жаль, очень жаль стало им, что Григорий, ни в чем не повинный, — ибо они нисколько не поверили сообщаемому, — сидит в тюрьме.
   Были выбраны сановные светские и духовные лица. Со стороны императора был назначен некто Маркиан, а со стороны патриарха три епископа — анкирский, кизический и коринфский, а также хартофилакс патриаршего престола Константин.
   Но не так-то дело делается скоро в действительности, как на бумаге. Прошел еще с лишком год, прежде чем при тогдашних путях сообщения приглашения на Собор дошли, а посольства из Константинополя и из Сицилии в Рим прибыли.
   И Григорий, конечно, все томился в темнице, ни о чем не зная, возлагая всю надежду свою лишь на Бога.

* * *

   Оставалось до Рима стадий 18, не более, как в цареградском посольском поезде случилась беда: Маркиан неожиданно заболел, и самым тяжким образом, так что все уже начали отчаиваться в его жизни. Епископы были из-за него в большой печали, но кое-как и с величайшими трудностями до места добрались. В Риме же Маркиан окончательно ослабел. На ноги были поставлены все люди, и употреблены для спасения больного все средства, но ни один врач не мог улучшить его положения. Маркиан больше трех недель уже в страшном жару, без памяти, метался в постели и не мог заснуть. Наконец, видимо, стал приближаться к смерти.
   ...Был вечер, один из прекрасных вечеров “вечного города”. После раскаленного томительного дня люди искали прохлады и отдохновения.
   А в доме греческого посольства стоял стон и плач: Маркин умирал.
   Случилось в это время проходить мимо той женщине, у которой Григорий исцелил дочь. Слыша плач верных рабов, она спросила одного из них: о чем они плачут?
   — Господин наш умирает, потому и плачем...
   — А если хотите, — ответила женщина на это, — чтобы господин ваш был жив и здоров, то несите его за мною, и я покажу такого врача, который исцелит его одним словом. Он и мою дочь, и многих в этом городе исцелил, и не было ни одного больного, который бы ушел от него без исцеления.
   Утопающий хватается за соломинку, а в те времена вера была крепкая. Среди же простых и благочестивых слуг духовного посольства нельзя было и ожидать сопротивления.
   Маркиана взяли вместе с постелью, на которой он лежал, и понесли за женщиной. Куда и зачем его несут, придворный, понятно, не ведал, потому что был без сознания.
   Женщина привела их к тюрьме.
   — Здесь сидит тот врач, который словом исцеляет недуги, — показала она и ушла по своим делам.
   Слуги, не смущаясь, постучались, рассказали тюремщику, в чем дело, и, внесши своего господина в помещение тюрьмы, положили его пред святым Григорием. Все они с плачем стали умолять великого узника, чтобы он исцелил господина их.
   Святый обратился с вопросом к Маркиану один раз, другой, но тот не мог отвечать ему. Сердобольный ученик Христов прослезился и положил чудотворную руку свою на больного. И тотчас тот заснул: целых двадцать пять дней он уже не спал.
   В полночь подошли к нему его слуги посмотреть, что с ним, и, пощупавши голову его, не нашли уже жара. И прославили Бога.
   Между тем, начала заниматься заря. Святый Григорий пел утреню. Маркиан проснулся, пришел в себя, лучше же сказать, встал совершенно здоровым и начал оглядываться, удивляясь, где он находится?..
   У видя святого Григория, признал его (вспомнил по Константинопольскому Вселенскому Собору) и понял, где он, почему он пришел в себя и кто его исцелитель. Это был тот, которого выручать он приехал.
   Был уже давно день, солнце ярко сияло на небе, а Маркиан, как будто никогда не хворавший, сидел и мирно беседовал с Григорием, когда в помещение, где они сидели, заявились новые гости. Это были прибывшие из Царьграда епископы. Днем они зашли к Маркиану на квартиру наведаться о его здоровье и справиться, жив ли, но, узнавши, что его отнесли к Григорию в тюрьму, пришли сюда.
   Увидя неожиданно эту мирную и поразительную картину, епископы пришли в изумление.
   — Благословен ты, отец Григорий, — обратились они к святому, — что сподобился быть достойным Божией благодати и дара исцелять человеческие недуги!
   И, любезно поздоровавшись72 с ним, стали разговаривать.
   — Сколько, владыко, сидишь уже здесь?
   — Два года и четыре месяца, — отвечал незлопамятный святитель.
   Те пришли в крайнее возмущение и недовольство на папу, что столько времени держит в тюрьме ни в чем не повинного человека, даже не узнавши о нем как следует. Хотели, было, его вывести, но Григорий воспротивился.
   — Нет, я выйду из этого места только после решения суда и повеления папы73.
   Те отправились к папе и передали ему обо всем происшедшем.
   Папа, услыхав в первый раз рассказ о чудесах Григория и обо всем прочем, удивился. Как все это было непохоже на то, о чем ему писали!
   И ужас великий объял его, прибавляет святый жизнеописатель Григория.

IX. Суд.

«Суд Мой праведен (Иоан. 5:30).»

   Собор по делу Григория собрался в церкви св. Ипполита, которая находилась близ его темницы. Епископов собралось, считая и папу, сто пятьдесят. Присутствовало также бесчисленное множество монахов городских монастырей и граждан Рима. Так что в церковь всем вместиться было невозможно, и заседание было открыто на вольном воздухе.
   Привели клеветников Григория. Их тоже было внушительное число: тридцать человек духовенства и восемьдесят мирян — вся партия в 110 человек с Савином и Крискентом.
   Наконец, послали за самим подсудимым, которому самое дело предоставляло, скорее, достоинство судьи. Отправили к нему трех епископов, пять пресвитеров и досточудного авву Марка и привели его с честью. Восточные же епископы и хартофилакс патриарха, увидев, как святый Григорий стал на суде с великим смирением и с таким видом, как будто был преступником на самом деле, прослезились.
   Папа открыл заседание и начал допрос клеветников.
   — Какое обвинение вы возводите на своего епископа?
   Те без стыда и совести отвечали:
   — Владыко, мы застали его с женщиной, грех творящим.
   — Своими ли глазами видели его грешащим, — спросил папа, — или та женщина сказала вам?
   — Мы, владыко, по обычаю вошли поклониться и нашли женщину, спящую на постели его, и схватили ее. Она же перед экзархом и всем народом открыто заявила о бывшем беззаконии.
   Епископы сказали:
   — Пусть будет приведена женщина и пусть она обличит Григория пред всем собором.
   — Да как же она может обличить его, — запротестовали враги святого, — раз она бесноватая? Ведь с тех пор как она с ним согрешила, ее постигла казнь Божия и бес ее мучит.
   Но за бесноватой все-таки послали и привели на Собор. Она совершенно не сознавала, где находилась, так как ум ею был утерян от недуга, и ее держали двое.
   Действительно, с этой стороны помощи выяснению дела ждать было нельзя.
   Папа снова обратился к клеветникам:
   — На суде не ищут ответа от бесноватых и безумных, но вы, окаянные, скажите правду.
   — Мы уже сказали, теперь спрашивайте еще самого того, кто грех сделал, пусть он порасскажет о себе.
   На эту наглую реплику святый Григорий вздохнул из глубины души и сказал словами псалма:
   — Воставше на мя свидетеле неправеднии, яже не ведях, вопрошаху мя. Воздаша ми лукавая возблагая (Пс. 34:11-12).
   У духоносных подвижников есть замечательная способность применять к месту тексты Священного Писания. А Господь со Своей стороны помогает им при этом Своею силою.
   Так и здесь, лишь только святый Григорий произнес эти слова, как женщина упала пред ним, мучимая бесом, источая пену и оцепеневая. На всех напал страх. Что готовится быть?..
   Григорий же, тайно помолившись в себе, проговорил:
   — Именем Господа нашего Иисуса Христа и святых ради отец, здесь собравшихся, изыди, нечистый дух, из создания Божия, чтобы жена, придя в разум, возвестила о мне истину!
   И тотчас демон, встряся ее напоследок страшным образом от великой злобы, что ему приходится уходить и не мучить уже более человека, вышел.
   Женщина лежала посредине собрания как мертвая.
   Святый взял ее за руку и поднял. Видя ее совершенно здоровой, начали допрос.
   — Как твое имя?
   — Меня зовут Евдокией.
   — Знаешь ли своего епископа? — задал вопрос хартофилакс.
   — Да, знаю очень хорошо. Я много раз видала его, как он ходил по городу, посещал нищих, больных, сирот и раздавал большую милостыню. И я, окаянная, много раз сподобилась принять милостыню из рук его слуг.
   — Совершил ли когда ваш епископ грех с тобою? — снова спросили ее.
   Благодать Божия коснулась сердца грешницы. Совесть теперь заговорила в ней, и слезы брызнули из очей ее. Из самой глубины сердечной вздохнула она и с болезненным криком клятвенно воскликнула:
   — Жив Господь сил! Не познал он меня ни разу... Но эти лукавые люди, стоящие перед вами, Савин и Крискент, принудили меня, чтобы я оклеветала праведного мужа, обещая мне много денег....
   Горе кающейся было неподдельно и велико. Рыдания сдавливали ее грудь и прерывали показания.
   — ...Бог да воздаст им и за грех души моей... Они ввели меня в какую беду... С того самого часа, как прельстили меня лукавые и я послушалась совета их... бес вошел в меня и мучил меня до самой сей минуты...
   Евдокия с плачем и воплем бросилась к ногам Григория.
   — Помилуй меня, раб Божий, и прости меня, окаянную... Тяжко я согрешила... Жив Господь Бог мой, не встану от ног твоих, пока мне не обещаешь прощения...
   — Не наше дело прощать грехи, — отвечал ей добрый и смиренный пастырь, — но единого только премилосердного Бога. Нам же можно только умолять Его о прощении прегрешений. И я буду просить о тебе Его благостыню, чтобы Он простил тебе грехи твои...
   С этими словами Григорий поднял плачущую и убивающуюся женщину с земли.
   Все это, понятно, поразило членов Собора и присутствующих страшным образом. Все были поражены, растроганы, потрясены до слез. Все удивлялись неисповедимым путям Божиим и неизреченному милосердию Его и говорили:
   — Благословен Господь Бог, показавший невинность раба Своего и ложь возведенной на него клеветы!
   Но оставалось еще правосудие Божие. Прежде чем оно себя явило на клеветниках (как милосердие явило себя на кающейся блуднице). Собор сам, по Апостольской заповеди, хотел изъять злаго из своей среды (1 Кор. 5:13). Папа и все епископы с сильным гневом стали поносить врагов Григория укорительными словами. Затем приказали их разделить на две части: клириков во главе с Савином и Крискентом поставить на одну сторону, мирян — на другую. Евдокию же не включили в их число — довольно с нее было наказания от Бога, ибо повелением Божиим бес мучил ее целых два с половиной года. После этого был объявлен приговор. Предводители и зачинщики всей смуты отправлялись в ссылку: Савин — во Фракию, а Крискент — в Испанию; остальные клирики ссылались для отбытия сурового пожизненного заключения с бесчестием в Равенну; миряне же переданы были Маркиану для суда по гражданским законам. Он отдал приказ отвести их в предварительное заключение, намереваясь после предать их мучительным казням по строгости тех времен.
   Появился воинский конвой. Оцепили арестованных. Последовала команда гнать их в тюрьму. Послышались вопли, рыдания... Все громко закричали и начали умолять сердобольного, милостивого страстотерпца Христова, простившего уже главную виновницу его мучений:
   — Помилуй нас, раб Христов, согрешивших против тебя... Не предавай нас на лютые мучения...
   Плачущая толпа, почти в 100 человек, их ужас перед грядущими пытками, отчаяние и хотя позднее раскаяние, но все же раскаяние, — все это сразу всколыхнуло острой жалостью незлобивое сердце Григория. Если судьи делали свое дело, то что ему до них?..
   Святитель, считая смирение за высшее украшение своего сана, не стыдясь, сам пал на колени пред папою и всем Собором, со слезами умоляя их за своих врагов, чтобы их помиловали и не казнили из-за него.
   Чудное зрелище!..
   И до тех пор истинный ученик Христов (Лк. 23:34; Иак. 2:13) докучал прилежными мольбами и многими слезами, валяясь у каждого в ногах, пока все сами не прослезились и не сказали:
   — Если им ты прощаешь и умоляешь за них, то мы и подавно ничего не имеем против них.
   И приказали воинам оставить их.
   Но не оставил их суд Божий... Еще клеветники стояли пред Собором и никто не разошелся, вдруг поднялась страшная буря и сделалось землетрясение. Ясный Божий день померк, и покрыла всех черная тьма. Все пришли в ужас, думали, сейчас разверзнется земля и пожрет их всех. Все отцы Собора воздвигнули руки свои к небу и вопияли: “Господи, помилуй!” Наконец, мало-помалу буря стала стихать и воздух проясняться. Вместе с этим обнаружилась и казнь Божия над клеветниками: у всех у них лица сделались черны, как сажа. У Савина же и Крискента не только почернели лица, но и челюсти отвисли книзу, так что невозможно было ни стиснуть их, ни говорить. Так, какой частью тела грешит человек, чрез ту получает и наказание74.
   Увидя такое чудо, весь Собор воскликнул словами Псалмопевца:
   — Ныне познахом, яко спасе Господь Христа Своего, услыша Его с Небесе Святого Своего, в силах спасение десницы Его! (Пс. 19:7).
   После этого папа обратился ко всем помилованным судом преступникам с грозной заключительной речью.
   — Слышите, окаянные, вот вы ради того, что оклеветали ложно праведного и святого мужа, стали подобны почернелыми своими лицами вашему отцу диаволу, (тоже) некогда почерневшему... Итак, мы постановляем: вы будете с нынешнего дня рабами епископа Акрагантийскаго и после него — будущих всех епископов, вы, и дети ваши, и род ваш до века. Также не будет от плода вашего ни иерей, ни клирик церковный никогда. И всякий епископ, который дерзнет поставить из вашего рода кого-либо во иерея или диакона или посвятить в какую-нибудь низшую церковную степень, зная о вашем нынешнем беззаконном деле, да будет проклят...
   И весь Собор присоединился к этому постановлению.
   Настала жуткая тишина. Впечатление было подавляющее. Лишение духовных благ для церковного человека и служителя алтаря — это наказание не меньше дальнейшей ссылки и пожизненной каторги! А для некоторых и больше...
   Вдруг раздались громкие рыдания. Это женщина, оклеветавшая Григория, все еще обличалась своею совестью. Покаянное чувство все глубже и глубже, минута за минутой, внедрялось в ее сердце. Под влиянием последних сильных минут оно окончательно созрело в твердую решимость. И теперь она, припав к земле и кланяясь, с плачем вопияла к отцам Собора:
   — Помилуйте меня, святые отцы, и поместите в женский монастырь! Уже я не возвращусь в свой город!
   Желание ее было исполнено. Ее отдали в монастырь св. муч. Кикилии (Цецилии) и сподобили ангельского образа. 22 года она добре подвизалась в монашеском звании и преставилась Богу в истинном покаянии.
   Суд был окончен. Собрание закрыто. Все радовались оправданию Григория. Подошел 9-й час дня. Святейший папа благословил Григория совершить Божественную литургию. И когда святый литургисал, многие из достойных епископов видели благодать Святого Духа, осенявшую Григория.
   По окончании литургии папа пригласил всех к столу, и все “учреждахуся ядуще и пиюще в славу Божию”.

Эпилог.

   Нам еще осталось договорить немного. Перед отъездом домой Григорий еще одно сотворил поразительное чудо.
   В это время пришли плотом по реке Тигру десять дерев на украшение храма свв. апп. Петра и Павла, больших и прекрасных. Связанные бревна стали посреди реки и не шли ни взад, ни вперед, все равно как вбитые или прикованные цепями. Нельзя было проходить судам, так как своею длиной они заняли почти весь фарватер реки. Жители города не раз собирались, пытаясь извлечь их на берег, но безуспешно, потому что те бревна задерживались невидимою некоею силою.
   После всех предыдущих событий папа обратился к Григорию с просьбой, чтобы тот стронул с места своей молитвой те дерева. Григорий отправился на указанное место. За ним шла большая толпа народа. Когда подходили к реке, Григорий заметил близ дороги растопленную печку. Свернув к ней, он набрал раскаленных углей в полу своей мантии и пошел дальше. Наконец, подошли все к тем неподвижным деревам. Святый возложил на горящие угли фимиам и, творя молитву, кадил воскрылием мантии, как кадильницею. И фимиам возносился, и уголья горели, и мантия не прогорела. И, в довершение всего, при общем удивлении, когда святый по окончании молитвы приказал народу тащить дерева на берег, они тотчас тронулись и сделались сверх всякого ожидания и вопреки своей природе совершенно легкими. Так что их без труда извлекли на берег. И новая неожиданность — на них была надпись: “Пять дерев святому апостолу Петру, а пять — святому апостолу Павлу”.
   В заключение всех этих событий папа снова собрал епископов, и на состоявшемся Соборе был осужден едва ли не самый главный зачинщик всей смуты — Елевсий. Этого злостного еретика сослали в Испанию.
   Григорий уезжал. Уезжал после страданий и бесчестия, но со славой и почетом. Впрочем, он не прямо в Акрагант направился, а сперва совершил путешествие в Константинополь, поблагодарить императора и патриарха за оказанную поддержку на суде и дарованные милости его епархии. На обратном пути, когда граждане Акраганта услыхали, что пастырь их святой Григорий приближается ко городу, то высыпали ему навстречу от мала до велика с пением псалмов и церковных песнопений, радуясь его возвращению.
   Замечательная и поучительная подробность: святый не вошел в церковь, оскверненную еретиками, ни даже в свою прежнюю епископию, но вскоре выстроил новый прекрасный храм во имя своих покровителей, апостолов Петра и Павла, также отстроил и новые помещения для жилья.
   Св. Григорий жил после всего этого еще довольно, сотворив бесчисленное множество чудес и оставив после себя в наследие Церкви записанные истолковательные беседы на книгу Екклезиаст. Он умер в глубокой старости и на собственном опыте, вместе с творцом последнего (Соломоном), испытавши, что ничего на этом свете нет прочного: Суета сует, суета сует, — все суета! (Еккл. 1:2)

1   См. о храме в Αω.
2   На теперешний взгляд покажется странным, что люди из разных стран, только что познакомившиеся и пошедшие в такой длинный, полный всяких приключений путь, после первых же приветствий замолчали. Ведь тут-то бы и разговоров не обобраться... “Давно ли вы здесь? Как вам понравился город и люди? Какие церковные новости? Из каких мест вы происходите? Какова у вас жизнь? А мы туда-то идем... В наших странах то-то происходит и то-то случилось...” и т.д. Если не было нужды в расспросах св. старцу и если Григорий не смел обратиться к последнему, то младшие спутники старца и Григорий могли бы легко между собою сойтись. Но то было иное время. Тогда были в действии такие заповеди: “Не расспрашивайте с любопытством о временных делах мира сего, чтобы не уподобиться отхожим местам, куда всякий идет для извержения излишеств чрева, отчего те места всегда наполнены смрадом. Если отправишься в путь вместе с братиями, то удаляйся несколько от них, чтобы сохранять молчание; и, идя путем, не смотри туда и сюда, но поучайся умом своим (полезному) или молись Богу в сердце своем. Если пойдешь в город или селение (ради нужды), то держи свои очи опущенными вниз, чтобы чрез них не получить тебе повода к брани в келье твоей. По возвращении твоем никому не рассказывай того, что услышишь вне монастыря, и сам не удерживай того в памяти. Если будешь хранить уши твои, то не согрешишь языком твоим”, — и многое другое. — Преп. аввы Исаии, отшельника египетского. Слово 3-е, 4-е, 5-е и другие, Сергиев Посад, 1911 г., стр. 13.
3   О них см. в Чет.-Мин., "Лавсаик"е, и друг.; о первохристианских паломниках можно прочесть Martigny, Dictionnaire des antiquites chertinnes, ect., рр. 624—626, l’art. “Pelerinages”, Paris, 1877, и др.
4   Некоторые из них ни разу в жизни не бывали в своем губернском городе и тем более никогда не слыхали о Парижах и Ниццах, но зато десятки раз видели Царьград и бывали в Св. Земле. В 1914 г. одну из таких паломниц я сам встретил на пароходе из Палестины. Неутомимая, живая 78-летняя старица, духовная дочь о. Иоанна Кронштадтского, она совершила со мной свою 13-ю ежегодную поездку! Поучительный пример! “Темные”, по взгляду мира, крестьянки, масса которых обычно, кроме своей деревенской невылазной грязи, ничего не видит, превосходно знакомы с заграничными порядками, не хуже господ справляются с таможенными и путевыми приключениями, превосходно знают западные страны (при путешествии к св. Николаю Чудотворцу в Бар-град) и как нечто недостойное внимания после святынь и Креста — попирают мысленно “чудеса цивилизации”.
5    М. Пуаре, Сицилия. Путевые заметки, стр. 71—76, sine loc. et dat.
6   Так у св. Димитрия Ростовского, т. XI, стр. 275.
7   О том, как путешествовали древние монахи-подвижники, чем занимались дорогой, сколько ели и пили, дает понятие следующая цитата из “Лавсаика” Палладия, гл. 30: “...До скита нам было 40 поприщ, — рассказывает автор. — В продолжение пути мы дважды ели и трижды пили воду. А он (один египетский подвижник по имени Эроп) совсем ничего не ел и, идя пешком, прочитал наизусть 15 псалмов, потом великий псалом (т.е. 118-й), потом послание к Евреям, потом Исаию и часть Иеремии-пророка, затем евангелиста Луку и притчи. И при этом он шел так, что мы не могли поспевать за ним...” Прелесть, в которую впоследствии впал Эроп, нисколько не обесценивает этого сообщения, потому что: 1) она случилась с ним после, 2) не сами по себе богомыслие и молитва принесли ему вред, а гордость. Делание же его во время пути, хотя и не в столь крайних размерах, было обще всем отцам (2). Лавсаик, СПб., 1873, стр. 139.
8   Описание Палестины с указанной стороны находится в бессмертном творении Иоанна Мосха и Патриарха Софрония “Луг Духовный” (изд. Св.-Тр. Лавры, 1896 г.). Дата его составления как раз падает на время жизни св. Григория, т.е. на конец пятого и начало шестого веков. См. еще П. Сладкопевцев, “Древние Палестинские обители и прославившие их св. подвижники.” Вып. III-IV (обит. V-VII века), СПб., 1904.
9   См. примечание 49.
10    Св. Димитрий Ростовский, Чет.-Мин., 23 ноября, житие св. Григория Акрагантского.
11   Авва Марк поставил логическое ударение на “стадо Христово”. В этом глубокий смысл. Разные стада бывают, и есть стадо Христово (Иоан. 10:14), стадо избранников Божиих (Мф. 22:14), и оно — немногочисленно (Лк. 12:32). Мало называть себя Христовым, как это делают разные еретики, сектанты и т.п., надо быть православным и иметь в себе благодать Христову и еще нечто большее (св. Варсанофий Великий, Руководство к духовной жизни, nº 417), и тогда только можно будет сказать, что такой-то принадлежит к “стаду Христову”. Подобный же смысл имеют слова Богоматери, явившейся преп. Серафиму, после того как его избили разбойники. Указывая на него не видящим Ее врачам. Она сказала: “Что вы трудитесь? Сей от рода нашего...” Следовательно, особого рода, к которому не все из христиан и монахов принадлежат. Это надо помнить, потому что приводит к смирению. — Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря, сост. Архим. Серафим. (Чичагов), СПб., 1903, стр. 86; св. Симеон Новый Богослов, Творения, М., 1890, 2-е изд., т. I, стр. 65, 149—150, 219—220, 248. 255, 265; т. II, стр. 12 и мн. др.
12    Добре, доброта... (χαλῶς, τὸ χάλλος). Οервоначальный уклон этих слов эстетический, а не этический, т.е. доброта — не “доброта”, а — “красота”, нечто прекрасное. Сюда подойдут также значения: изящество, великолепие, внутреннее совершенство, слава и т.д. (ср. Пс. 44:3, 12; 46, 5; 77, 61). Следовательно, “доброта души” не единичное нравственное качество мягкосердечия и не соединение многих добрых дел (добродетелей) воедино, как попало, лишь бы их было много, а художественный синтез их, прекрасная целокупность, такое состояние души, при котором оно сохраняет в себе черты своего первозданного образа и первоначальной красоты (Быт. 1. 31) (ὶδου χαλὰ λίαν). Εсли последний утерян, то его можно восстановить не иначе, как подвизаясь и творя добродетели с помощью аскетики, этой науки о художественном спасении, а не по собственному лубочному мышлению. Для этого надобен, конечно, не диплом об окончании высшей богословской школы, и по меньшей мере опытное знакомство со святыми отцами или — это уже большое ручательство за успех! — непрерывное общение с живыми (непременно духоносными) руководителями сокровенной в Боге жизни. Но спастись, т.е. не попасть в ад, и без аскетики (разумею здесь — без трудов), всего в 3 дня покаяния и даже скорее при помощи Божией, можно. — Подробнее о значении слова “доброта” можно прочесть у свящ. П. Флоренского, “Столп и утверждение истины. Опыт Православной Феодицеи в 12-ти письмах”, М., 1914,стр. 666—669.
13   Постановления Апостольския, III, 16, стр. 117, Казань, 1864.
14   Пользуюсь редким изданием из своей библиотеки “Пешеходца Василия Григ. Барского... Путешествие к святым местам”, и проч., издание светл. кн. Гр. Потемкина при Имп. Академии Наук, 1778, стр. 135, 136, 320, 346, 355, 400, 477.
15   Древняя мера длины — Mille passuum, римская миля, 1478.7 m — это 1 верста 193 сажени.
16   Жизнь пустынных отцов пресв. Руфина, (Эпилог), пер. свящ. М. Хитрова, Св.-Тр. Лавра, 1898, стр. 114—115.
17   Напомню здесь только о том, как и архидиакон слышал голос ангела в третий раз, ибо отсюда выводы: что голоса эти были не галлюцинация Григория; что последний не простой человек, а нарочито охраняемый и вспомоществуемый Промыслом Божиим, т.е. будущий светильник Церкви; что об этом должны знать иные люди, чтобы прославить за это Бога, а не должно это было быть скрыто (хотя бы по смирению) самим Григорием; что об исчезновении последнего надо было оповестить близких и не дать им без нужды печалиться (хотя архидиакон по малодушию сделал наоборот) и т.д., и т.п.
18   Я оставляю это мягкое церковнославянское слово без перевода, но считаю небесполезным сделать замечание.
19   Буквально “странного” — странника, странствующего, отсюда можно: незнакомого, заезжего... Кому какое значение нравится.
20   См. цитату из А. Курэ (“Палестина под властью христианских императоров”), в Введении, гл. IV (свящ. М. Хитров) к “Лугу Духовному” (8).
21   (8), гл. 40, 187.
22   Общий для всех закон — не переменять духовного отца. Он вызван, кажется, душевной неустойчивостью и непостоянством новоначальных: некоторые из них любят переходить от одного старца к другому и выискивать у них дары прозорливости, рассказы о видениях, проявления мягкосердечия и проч. Подробно у Симеона Благоговейного, подвиде, слово, n° 36. — Αω, § Послушание. Но некоторых Промысл Божий ставит в особые условия, и они, по любимому выражению древних, как пчела летают с цветка на цветок, выбирая у каждого себе полезное и не получая от этих перемен никакого вреда. Поразительные примеры этого дали Антоний Великий (у св. Афанасия, “Жизнь Антония” , n° 3), Иоанн Кассиан Римлянин, Палладий, Руфин и многие другие. Григорий, уже получивший первоначальную закваску дома, теперь смотрением Божиим обходит отцов-подвижников для большего углубления своих духовных познаний. Не от тягостей послушания он бегал, а искал новых и больших.
23   Плод послушания и признак духовного устроения: помысл добрый, но Григорий его поверяет чрез исповедание духовным отцам, прося у них при этом еще молитв. Сразу виден будущий подвижник.
24   Мы ни во что не ставим то, что видим людей. Но на самом деле не только разговаривать с ними, но и видеть их только — великая милость Божия. Авва Дорофей, XVI (“К келиотам”), стр. 176, в конце, изд. 1904; Достопамятные Сказания. Об авве Макарие Египетском, п° 37. Из-за того, что подвижник имел возможность видеться с людьми. Бог даже лишал его видений. Подробности и примеры у св. Исаака Сирина. Слово 21-е, Сергиев Посад, 1911. стр. 95. Цитаты рекомендуется прочесть в подлинниках. У меня приведены в Αω, § Царский путь.
25   “Луг Духовный”, (8) гл. 1.
26   Там же, гл. 19, 21.
27   Цитата (дополненная) из Сладкопевцова (8), стр. 201—203.
28   (26). гл. 19.
29   Хотя пустынники стяжали непрестанную молитву, но в известные часы, назначенные церковью, они молятся и ее молитвами. Подробно об этом у Исаака Сирина 24 , стр. 105. Также в житии преп. Марии Египетской (Чт.-Мин., 1 апреля) о молитве аввы Зосимы. Хотя пустынники стяжали непрестанную молитву, но в известные часы, назначенные церковью, они молятся и ее молитвами. Подробно об этом у Исаака Сирина 24 , стр. 105. Также в житии преп. Марии Египетской (Чт.-Мин., 1 апреля) о молитве аввы Зосимы. Итак, если святым великим нужно чтение часов (3-го, 6-го и 9-го и пр.), то как не нужно нам?!.. Первые христиане (апостолы) (Деян. 3:1) и даже еще наши предки Святой Руси строго это наблюдали (Н. Костомаров. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI — XVII столетиях, СПб., 1860, гл. XI, стр. 93—94), на что указывают молитвословы для мирян времен Петра и Иоанна, Екатерины (у меня есть такие), содержащие полунощницу, полные часы и проч.
30   В древности всю службу обычно правили посредством пения, а не чтения; разве только Священное Писание читали, но Псалтырь опять-таки пели на особый манер (от которого осталось теперь только одно наименование — στιχολογια, “ρтихословие”). Чтение появилось одновременно с леностью и упадком горячности и любви к продолжительности и труду богослужения. Но в Пасхальную Заутреню, хотя и сокращенно, но все же древний чин держится повсеместно еще доселе.
31   Чт.-Мин., 8 мая, житие Арсения Великого.
32   В светской мировой литературе представляет подобный пример “Граф Монте-Кристо” А. Дюма (герой знаменитого романа). На этом превращении деревенского пария в утонченного по воспитанию и образованного графа держится вся интрига романа и приковывается внимание читателя. В самом деле, войти в тюрьму неотесанным мужиком, а выйти из нее образованным человеком, знающим полдюжины языков и университетские науки, такое положение не может не заставить умного человека задуматься и попытаться подражать этому. И многие, как всем известно, подражали с успехом и в настоящее время, хотя и по-своему. Острота (пикантность) интереса в таких случаях увеличивалась особенно тогда, когда процесс перевоспитания не был известен окружающим и являлся для них неожиданностью. Это отмечено даже в Евангелии — фарисеи удивлялись Христу и говорили: како Сей книги весть не учився?.. (Иоан. 7:15).
33   Из тропаря преподобным (Нилу, Феоктисту и другим).
34    Деяния Вселенских Соборов, т. V, стр. 6 (“Истор. сведения о Пятом Вселенском Соборе”); Е. Арсений, Летопись Церковных событий, и проч., стр. 219—223; свящ. М. Хитров, Примеч. к гл. 4 и 19, стр. 11, 26, цитированное издание.
35   Речь идет, очевидно, о переписке книг, а не о составлении их. — У преп. Феодора Студита есть подробные епитимий, предназначенные “каллиграфу” (т.е. переписчику книг, выбираемому, понятно, из тех, кто обладал красивым почерком, χαλλι-γςαφία) ηа проступки по своему послушанию. По ним можно составить представление об организации этого дела в древних монастырях. Феодор Студит. Творения, т. II, СПб.. 1908, стр. 842 — 843; “...епитимий “общие всему братству против нарушающих правило в церкви”, о каллиграфе, nºnº 53 — 60”. — Специально о каллиграфах.
36   См. отдельное житие его.
37   [19]
38   Эти два слова вставлены мною для связи.
39   О них в житии св. Евтихия [36] (по епископу Иоанну Смоленскому, II, 325).
40   [34]. См. также у еп. Иоанна Смоленского, Опыт Курса Церковного законоведения, СПб., 1851, т. II, стр. 325, 326. — Подробно в житии св. Евтихия.
41   Этим объясняется, почему в древнее время многие жены, вынужденные обстоятельствами, тайно спасались в мужских монастырях под видом мужей (евнухов) и могли остаться неузнанными. См. Жития преп. Матроны (9 ноября), Евгении (24 декабря), Аполлинарии (5 января), Феодоры (11 сентября) и друг.
42   См. невероятные и ужаснейшие примеры в моей книжке “Епископ” (по Болотову, Ш, 181).
43    Εΰςιπος — узкий пролив (наименьшая ширина его 240 футов) между островом Евбеей и Беотией с Аттикой. По древним греческим сказаниям, вода в нем прибывает и убывает семь раз в день и семь раз ночью. Любкер.
44    Св. Иоанн Златоуст, Творения, СПб., 1898, т. I2, стр. 436 — 438, passim — “О священстве”, Слово III, nº 15.
45   Порядок был такой: народ избирал кандидатов, а областной архиерей утверждал достойного. Правило 4-е Никейского Собора (Первого Вселенского). Без согласия областного епископа (митрополита, папы и пр.) избрание было недействительно. Правило 6-е Первого Вселенского Собора и друг. — Книга Правил, (Правило 19 Антиохийского Собора), М., 1911, стр. 39—40, 165.
46   Читатель, наверно, уже заметил, что Григорий часто кланяется старшим в ноги, не просто подходит под благословение к старцам и епископам; а наперед поклонившись им в ноги. Кроме личного смирения (срв. поведение, в особенности, преп. Серафима Саровскаго, кланявшегося приходящим в ноги), это объясняется заветами старчества и подвижничества. — См. Лествица.
47   В славянском: “Послаби ми мало рабу твоему, отче честнейший, да размышлю и отвещаю о сем твоей святыне”.
48   О древней форме благословения в виде возложения рук, см. у меня Αω.
49   В славянском переводе: “Радуйся, Госпоже Феодотие”.
50   В славянском: “Чадо мое сладкое”.
51   Всенощная, или, как народ выражается, “всюнощная”, действительно оправдывала свое наименование, и служба эта не считалась привилегией или обязанностью только монахов. Во всяком случае, должно обратить внимание каждому не на продолжительность службы, а на время ее. Кто хочет научиться молиться и получать на каждый затраченный рубль, выражусь фигурально, не 2—3, а 100 процентов прибыли, должен молиться ночью. Если бы у нас, особенно в городах, были службы (“всенощная”) не с вечера, а с полночи или хотя бы с двух-трех часов ночи, то у молящихся совсем было бы иное настроение души и во время самой молитвы, и после, дома, посреди житейской молвы. Описать его словами невозможно, да и бесполезно, ибо оно во власти каждого. Но враг, зная, что христиане нарушают заповедь Спасителя и апостолов (Лк. 6:12; 1 Тим. 5:5) и чрез это многие пойдут к нему в ад, если не загладят проступки иными добрыми делами, и зная, что они лишаются (даже не подозревая этого) чрез это многих великих духовных благ и сокровищ, нарочно устраивает культурно-общественную жизнь так, чтобы на действительное время церковных служб падали мирские развлечения, выматывающие у человека все душевные и телесные силы (танцы, карты, спектакли, кино и проч.). И поэтому Церковь находится в затруднении: если назначить службу на ночь и утро (с двенадцати до четырех или с двух до шести часов), то умученных суетой и служением делу и только что, недавно легших спать людей не поднять на молитву, а если перенести службу на вечер, значит поставить себя почти в необходимость применить искусственные средства для отвлечения внимания молящихся от суеты за окнами храма, чрез поющих дьяконов, оперных певцов и солисток, занимательные новшества в уставе, ораторскую проповедь и проч. Из двух зол приходится выбирать меньшее, но много ли каждый унесет благодати из церкви в последнем случае и сумеет ли загладить слезными прошениями грехи свои, содеянные хотя бы за предшествующий день, пусть каждый сам решит... А мы ведь в церкви должны искать не легкого развлечения, а покаянного молитвенного подвига и труда. “Всякая молитва, — говорит один великий древний делатель ее, — в которой не утруждалось тело и не скорбело сердце, вменяется за одно с недоношенным плодом чрева, потому что такая молитва не имеет в себе души”. (Приведено у Исаака Сирина, Творения, Слово 11-е, Сергиев Посад, 1911, стр. 52). В некоторых приходах на Рождество, например, Крещенье и проч. два раза одно и то же служат и утром и вечером. Нормальный порядок, по крайней мере в личной жизни, потому что только в ней каждый волен, легко можно установить. Если мы с вечера не спим до двенадцати, до часу ночи и после жалуемся, как же в полночь встать на молитву, то, очевидно, себе противоречим. Будем ложиться в полдевятого-девять часов и превосходно выспимся до двух. Если находим силы сидеть в гостях трудные для всего живого часы с девяти до двенадцати или до двух (куры, всякая скотина даже в это время спит, а она делает то, что согласно с ее природой), то, несомненно, легче перенесем, если будем в эти часы спать, а утром молиться. Никто не требует непременно и того, чтобы мы ночь простаивали на молитве; довольно с каждого мирянина полчаса-часа домашней утренней молитвы. Остальное время до ранней обедни (тогда, конечно, он почувствует ежедневную нужду в ней) он может провести в обычных делах по хозяйству. Таким образом, здесь речь идет не о бдении в узком смысле (специальность подвижничества), а о перестановке только часов (полных) сна. И этого довольно, чтобы получить большие выгоды, кроме духовных. Этим достигается: 1°) распорядок жизни, сообразный с природой, следовательно здоровый (даже трава, днем пыльная и без запаха, утром, на восходе солнца, преображается и благоухает, и кто любит природу, но не видит ее в это время, тот теряет величайшее наслаждение); 2°) продуктивность работы, потому, что кругом все тихо, никто нам не мешает ни думать, ни делать (любители, чтобы их не трогали и под руку не подговаривали, особенно должны быть довольны), мысль чиста, тело бодро, дух легок и энергичен; 3°) приобретение большого количества свободного времени, ибо этим оно освобождается от мирских повинностей; 4°) возможность жить церковной жизнью, начинать день с благословения Божия, получая его за храмовым утренним богослужением, и чрез это иметь успех во всех делах... Перечислить всего невозможно. Одним словом, человеку откроется тогда новая жизнь, новое миропонимание и умственный свет. Из-за этого стоит начать работать. Конечно, чтобы отстоять себе этот порядок вещей, придется понести скорби. Но ведь без них спасение вообще невозможно.
52   В славянском звучит, конечно, мягко: “Неправду лживая жена сия глаголет”. Но думается, по-русски это выражается грубее.
53   Тогда не только исполняется отрицательно добродетель, как учит Псалмопевец (“уклонися от зла” — Пс. 33:15), что еще мало для спасения, но и положительно (“и сотвори благо”). Можно всю жизнь прожить и “мухи не обидеть” (что многими в пример ставится), но, с другой стороны, при этом ни разу даже не подумать, наслаждаясь здоровьем и земными благами, что есть калеки и нищие, которые желали бы насытиться от крупиц, падающих от трапезы их (Лк. 16:21), и не имеют этого, и что, позволив им собирать их, мы, конечно, от этого не разорились бы. И сколько таких примеров!.. Какая-нибудь “звезда” кино, любимица мировой публики (следовательно, не один человек, а сотни тысяч, миллионы людей не замечают ее недостатков), жалеет и ласкает разных собачек и лошадок, от которых иногда и погибает, заражаясь, но в то же время, сверкая бриллиантами и рубинами, не задумывается над тем, что последние, в сущности, кристаллизованные сгустки пота и крови каторжан труда, никогда не видящих в шахтах даже дневного света, и ее меньших братии. Грозные обличения и громовые угрозы апостола Иакова, брата Господня, не достигают уха таких людей (Иак. 5:1-4), потому что заткнуты (Деян. 7:57; 28, 27). Раскрытие текста Псалмопевца с точки зрения агрессивной — неуклонно шествующей впереди и приснодействующей — добродетели см. у преп. аввы Дорофея, Душеполезн. Поучения, IV, Св.-Тр. Лавра, 1904, стр. 58. Вообще в Писании не только запрещается грешить, но и замерзать на одном месте. Читай страшные слова на этот счет в Откровении, 3, 15—16.
54   После таких занятий, конечно, потянет не дома сидеть, а на люди. А на людях какое же спасение?..
55   Отсюда происходит аскетизм вообще (во всех религиях, не исключая и языческих) и монашество с православным подвижничеством в частности. Отсюда же легко опровергаемые и несостоятельные мнения: “Богу ваши посты не нужны”, “Он Сам на браке был, вино пил, восхищался полевыми лилиями” и прочее; все, следовательно, “монахи выдумали”... Что из того? Богословы знают, еще прежде этих выражений, что Бог телесного поста, самого по себе, не требует (Ис. 58:3-10), следовательно, и что Он вино пил, в гости ходил, и лилии упоминал (что “восхищался”, остерегаюсь сказать)... (Мф. 11:19; Лк. 7:36; Иоан. 2:1-11). Но мы находим в Слове Божием противоположные этим тексты, оправдываемые опытом и практикой не совершенных, святых людей, а обыкновенных, рядовых, как и все мы, для которых требуется бежать от искушений, когда они восстают на нас (Мф. 10:23; Мф. 2:18; 1 Кор. 6:18), или бороться с ними при помощи воздержания, а не сладкопитаемой жизни, в той мысли, что мы в силах якобы победить диавола с помощью одной только логики и диалектики. Ср. Лествица, XV, 24. Странное дело! Люди не верят в чудеса и постоянно требуют, чтобы не только святой, но и грешный человек непрерывно чудеса творил, ходя, например, полураздетым и совсем раздетым (при спорте, физкультуре, морских купаньях, солнечных ваннах, танцах, и проч.) в обществе лиц другого пола, не тревожился бы похотью, ибо что иное значат ссылки некоторых на свой “темперамент”, на “природу”, требующую своих “прав” и т.п.? Какой тут темперамент и природа! При таких условиях нашей жизни и добровольном следовании им даже скопец бросится на женщину... Если бы те, которые жалуются на требования природы, вели себя не только в присутствии лиц иного пола, но и наедине с самими собою целомудренно (“солнце не видело моей наготы”, как говорили про себя некоторые подвижники (цы), жили воздержно, т.е. не расслабляя себя вином, жирной мясной пищей, танцами, страстной музыкой, романами, флиртом, и проч.) и после этого жаловались бы на темперамент, тогда можно было бы их заявления принять во внимание и согласиться, что аскетизм и страдания не нужны, так как с ними и без них все равно нельзя обуздать страсти. Но этого нет. При остром, подвижническом, т.е. истинно христианском, по Евангелию, житии, страсти врачуются, а при пространном и сластолюбивом — свирепеют и низлагают человека в грязь.
56   Подробно у Исаака Сирина.
57   О древнем женатом епископате.
58   Это не один из 9-ти помесных Соборов, перечисляемых во втором правиле Трулльского Собора (VI-го Вселенского) и обычно разумеемых, когда говорится, что Православная Церковь признает “девять поместных Соборов”. В силу Апостольского правила (37-го) понятно, много было в древнехристианские времена Соборов. Н. Заозерский в “Прибавлении к творениям св. отцов”, 1890, nº 4, 282 (Проф. М. Остроумов, Введ. в прав. церк. право, Харьков, 1893, I, 199), но Гефеле, начиная с IV века до половины V-го, насчитал 58 поместных Соборов, издавших в совокупности не менее 1129 правил.
59   Как трудна добродетель послушания!.. Недаром она всех выше, скорее и вернее всего освобождает человека от страстей и дарует сверхъестественные дары пророчеств и чудотворения.
60   Употребляю это грубое выражение вместо славянского в подлиннике Димитрия Ростовскаго “волхвование”, чтобы передать точнее состояние раздражительности заговорщиков, которые, конечно, в образе выражения своих чувств не стеснялись.
61   О волшебстве см. житие св. Киприана и Иустинии. Оно — факт.
62   Вот гнуснейшая клевета! Смиреннейший человек и вдруг будто бы сам себя называл святым! Но народ, действительно, так на него смотрел. И еще интересная подробность и передергивание фактов: величайший подвиг постоянного воздержания и поста Григориева ради Бога (“не ест, не пьет”) подвергают хуле и поносят как выражение чистого сатанинства!
63   Этим способом изгонялись с кафедры и предавались суду в древности свв. Иоанн Златоуст, Афанасий Великий, у нас — Иоанн Новгородский (который на бесе в Иерусалим ездил), Василий Рязанский; срв. также жития св. Григория Неокесарийского Чудотворца, Ефрема Сирина, Макария Египетского и мн. друг.
64   К этому читаем у аввы Дорофея, XIII, (24).
65   Подробности в приложении. Цитата как будто из Древн. Патерика Афон. изд.
66   Выше, в главе VI части I.
67   В славянском: “убояся зело”.
68   Еще в Ветхом Завете Богом для некоторых лиц, заслуживающих извинения, хотя и преступных, были отведены особые места, попавши в которые, они были в безопасности. Это были или целые города (Числ. 35:13-14; И. Нав. 20:7-8), или скиния, храм, и именно в них — рога жертвенника. Ухватившийся за них, хотя бы был и великий преступник, кроме вольного убийцы (Исх. 21:14), был защищен от смерти (срв. 3 Цар. 1:50). Отсюда выражение в Евангелии и Псалтири: “рог спасения” (Лк. 1:69; Пс. 17:3; срв. 2 Цар. 22:3). Рога (по-еврейски “карнот”) (Исх. 27:2) — это возвышения по четырем углам жертвенника, имеющие подобие рогов животных. Если один из них или все ломались, жертвенник терял свой священный характер. Они были и у языческих алтарей, изображения которых можно видеть, например, на фресках Помпеи в Неополитанском музее (“Храм Изиды”). В первохристианские времена право убежища было довольно распространено и правилами Соборов IV века рассматривается и утверждается, как уже древнее. Martigny (3), р. 272. Оно существовало и у язычников (греков и римлян). См. Тит Ливии, I, 8, 35, 51; Тацит, Annal, III, 60, 63; Еврипид, Hecub., 149; Геродот, II, 113, и другие.
69   В славянском языке выражение “целовавше его” обычно значит “приветствуя”, “прощаясь” (ср. Деян. 18:18), а не русское “поцеловавши”. Но иногда означает и это.
70   В славянском: “не веси...”
71   В славянском: “Жив Господь, яко ложна...” и т.д.
72   [69].
73   В славянском: “Не мощно ми есть без суда и без повеления папы изыти от сего места”.
74   Здесь клеветнические уста наказаны чудесно. Но можно получать наказательные болезни и естественно, хотя и промыслительно. Например, венерические.