IV. Очерки и рассказы

Колымский округ, входящий в состав Якутской области, находится на самом крайнем Северо-Востоке Сибири и занимает площадь в 557.850 квадратных вёрст. Наш дальний Северо-Восток, а тем более наш округ очень мало известны русской читающей публике. И иначе и быть не может. Грамотных, умеющих держать перо в руках и толково излагающих свои мысли, людей у нас почти совсем нет. Два-три лица на государственной службе, несколько священников, два-три частных человека – вот и весь наш контингент коренных, более или менее образованных людей. Только изредка, поэтому, появляются в периодической печати короткие и отрывочные известия о нашем округе. Неважное место наш край, для образованного мира решительно всё равно: существует ли оно или нет, но всё-таки и у нас живут люди, а человек для человека всегда представляет интерес и предмет сочувствия, и нам приятно было бы думать, что и нас люди по забыли и хоть немного помнят... Кроме того, наша дальняя окраина представляет интерес, как страна особенная, суровая, полярная, где холода страшные, лета в настоящем смысле почти нет, а жизнь как-никак, а всё-таки бьётся. По этим причинам мы надеемся, что наши очерки могут иметь некоторый интерес для читателей, и прочтутся ими не без любопытства.

Отрезанный бездорожьем и лесной тундристой тайгой от Якутска, окружённый суровым Ледовитым Океаном, лишённый всяких дорог на востоке и западе на тысячевёрстные пространства, необитаемый в большинстве своих частей, Колымский округ в настоящее время имеет единственное сообщение с остальным миром – дорогой на Якутск, но коридор этот, соединяющий наш округ с остальным миром, слишком уж длинен, чтоб по нём могли совершаться частые переезды. Две с половиной, а то, пожалуй, и три тысячи вёрст – кто их мерял? – надо проехать от Якутска до нас по безлюдной, мёртвой лесной пустыне в лютую зиму, на оленях, по едва проложенной дороге, не встречая по пятисот вёрст ни одного путника, едущего в другой конец. Вы хорошо осведомлены также, что и сзади вас никто не нагонит, так как следующие за вами проезжающие, за недостатком оленей на станциях, отправятся только по возвращении ваших. Если же такое, из ряду вон выдающееся, отчасти чудесное событие и случится, то это будет непременно «нарочный» – курьер по особо важной и не терпящей отлагательства казённой надобности или запоздавший купец, спешащий на Анюйскую ярмарку.

На всей этой дороге в три тысячи вёрст, вы почти не встречаете иного человеческого жилья кроме станков, содержимых правительством для своих административных надобностей. Каждая станция этой обывательской почты – простая Якутская юрта, лишённая всех удобств образованной жизни и далеко хуже самой скверной русской крестьянской избы. Здесь грязь невообразимая, самая «якутская» и от людей и от скотины, живущих вместе. Станция от станции отстоит далеко, – как норма, за полтораста вёрст, а есть расстояния и много более. Все станции эти содержатся якутами, не умеющими даже говорить по-русски.

Переезжая между станциями, вы наполовину ночуете в нарочно выстроенных для этого поварнях. Поварня – это полустанция, маленький русский домик с якутским комельком, с лавками вокруг стен и столиком. В поварнях никто не живёт и от одних проезжающих до других, т. е. обыкновенно в продолжение двух недель, а иногда и целых месяцев они остаются нетопленными. Когда вы подъезжаете к поварне, один из ваших «провожатых», иначе сказать, ямщиков отстаёт со своей нартой (санями) и рубит лес на топливо¹⁷¹. Через четверть часа по приезде вашем на поварню, он является с полной нартой дров и оба ваши ямщика начинают колоть или, лучше сказать, щепать дрова. Ещё через четверть часа комелёк в поварне пылает, но едва через час жильё согревается настолько, что температура его делается сносна для сбросившего шубу иззябшего в дороге путника. Как только комелёк затоплен – один из ваших ямщиков вносит лёд, который укладывается в чайники и чайники ставятся к огню. Через полчаса чайники кипят. Вы отогреваетесь чаем. У комелька вы наскоро растаиваете замерший, как камень, хлеб и им закусываете. В поварнях огонь надо поддерживать целую ночь, здесь трубы никогда не имеют затычек. К утру обыкновенно все спят крепким сном и вода замерзает. И это ещё не худшие поварни: есть две-три поварни, где комелька нет, а посредине поварни громадное очажное место с такой же дырой в крыше. Здесь поневоле вы ночуете, не снимая шубы. Иногда и на станции к утру в юрте стоит страшный холод, ибо не во всех юртах комельки имеют закрышки, или затычки. На дворе же стоят сорока- и пятидесятиградусные морозы, от которых дыхание спирается в груди у непривычного человека.

Провизию надобно запасать на всю дорогу из Якутска, она вся у вас мёрзлая, большая часть её уже в приготовленном виде: прежде чем есть или варить её, надо растаять. В Якутске надо запасти не менее пяти пудов провизии на человека, ибо дорога ваша продолжается дней семьдесят и кроме Верхоянска, где за всё заплатите втридорога, вы почти нигде ничего не купите, кроме разве рыбы и изредка мяса. Точно также за всю дорогу только в Верхоянске вы можете сдать в стирку своё белье. Забыли какой-нибудь необходимый предмет культурной жизни – должны обходиться всю дорогу без него. Не рассчитали чаю, табаку, если вы привыкли к нему и обойтись не можете, купите где-нибудь по дороге, и то далеко не всегда, кирпичного чаю и махорки по баснословным ценам, – лист махорки, например, иногда стоит целковый. Заболеете в дороге – о медицинской помощи и не думайте, если не захватили чего-нибудь с собой. С тех пор как вы оставили Якутск, вы очутились среди полудикарей якутов и их работников – тунгусов. Якуты, эти наиболее смышлёные и склонные к культуре инородцы, как и везде, здесь первенствуют. Целые месяцы вы едете один-одинёшенек по этой бесконечной лесной тундре, впереди бесконечная дорога, позади много сотен проеханных вёрст, по бокам сотни тысяч квадратных вёрст, лишённой всяких дорог, тундристой тайги. Бедная, скупая полярная природа, тонкие, низкие деревья, тощие кустарники, лютая, всё занёсшая снегом зима – поневоле сжимается сердце у обречённого на эту дорогу путешественника, как бы он ни был закалён в бурях и треволнениях жизни повседневной. Как радостно забьётся ваше сердце, какая тяжёлая ноша спадёт с ваших плеч, какой вздох облегчения вырвется из вашей груди, когда вы наконец достигнете конца своего путешествия! Целой бесконечностью покажется оно вам, и вы почувствуете, что совершили большой подвиг.

Мы набросали в самых общих чертах картину зимнего путешествия по якутско-колымскому тракту. Есть по нём и летняя езда, но она в десять раз хуже зимней. Весь этот тракт не видал другого экипажа, кроме саней или нарты. Летом вы должны делать весь его верхом, постоянно объезжая озера, постоянно барахтаясь в топях, при чём лошадь иногда уходит в грязь чуть ли не по уши; одежда на вас постоянно мокра и грязна. Вы должны весь этот путь проехать в сетке, ибо по всей дороге комаров бесчисленное множество и они десятками забиваются к вам даже и под сетку. На своём пути вы кроме болот постоянно переезжаете ещё речонки, которые, при первом сильном дожде, делаются часто невозможными для переезда и вам приходится тогда на берегу такой речки по нескольку дней ожидать спада воды. При летнем путешествии вы в дорогу можете запасти только сухарей да муки для варёной болтушки; и то и другое по дороге легко можно подмочить. Провизии по дороге иной не достанете, кроме рыбы да дичи, если вы умеете добыть её. При несчастливых обстоятельствах летом вы, несмотря на всю свою предусмотрительность относительно дорожной провизии, можете по нескольку дней голодать. По летней дороге здесь ездят только якутские казаки, посылаемые нарочными из Якутска и в Якутск, ссыльные, отправляемые в Колымск на жительство, да купцы, возвращающиеся из Колымска. Последние иногда и летом едут с жёнами и даже с грудными детьми. Купцам всё-таки значительно легче путешествовать по этим дорогам, чем обыкновенным смертным: у них по всему пути наперёд заподряжены молочные и другие продукты; как у людей состоятельных, лошадей у них под дорожными вьюками много. Колымские купцы – это особая порода коммерсантов, способности их к передвижениям позавидует любой южно-русский цыган. Тяжелы и эти вечные путешествия едущих за кредитом колымских купцов, и переносятся только благодаря привычке. Миссионеры и священники делают свои объезды и экстренные поездки по своим районам осенью, зимой и ранней весной по зимнему пути даже во время пурги.

Итак, чтоб добраться до города Средне-Колымска, надо проехать пустыню побольше Сахары. Как Верхоянский округ, так и Колымский, и весь север Сибири – сплошная тундристо-лесная пустыня. Наш Колымский округ, несмотря на свои размеры – больше Франции, насчитывает с небольшим пять тысяч человек жителей. Возьмите, читатель, карту Сибири и найдите за безлюдными берегами Лены уже совсем безлюдные берега реки Колымы. На этих берегах вы найдёте город с четырьмястами жителей, административный центр округа, город Срсдне-Колымск. Выше и ниже его по реке Колыме вы найдёте ещё два селения – Верхне-Колымское и Нижне-Колымское. Вот три центра, где сосредоточена вся жизнь, похожая сколько-нибудь на культурную, всего Колымского округа. В окрестностях Средне и Нижне-Колымска живут единственно оседлые инородцы края – якуты. Колымский округ на остальном своём протяжении представляет поле передвижений для немногих бродячих кочевников (чукчей, юкагиров и проч.); мёрзлая тундра, уже совсем безлесная, лежащая выше на запад от города Средне-Колымска, обитается немногими чукчами-оленеводами; чукотский нос, жилище носовых чукчей, к коим с нашей стороны никто ещё не проникал; и только ныне наши православные миссионеры предпринимают туда отважную поездку. Вообще весь округ, только в незначительных своих частях, может считаться сколько-нибудь известным образованному человеку. Это – дикая страна, как и Средняя Африка, но со значительно меньшими шансами на успех культурного влияния. Даже о телеграфе до нас пока ещё и речи не может быть, когда его не имеет и наш областной город Якутск, единственный, кажется, из губернских городов, доселе не вошедший в телеграфную сеть. Каких бы то ни было фабрик и заводов в округе никогда не было, и нет.

Как наш, так и Верхоянский округи, соприкасаются с цивилизацией благодаря исключительно государственной надобности. Не будь её, мы были бы китайской стеной отделены от образованного мира и не знали бы, что в нём делается, а если бы до нас и доходили какие-нибудь отрывочные известия, то разве столетием позже. Теперь же, благодаря государственной надобности, мы время от времени узнаём кое-что из того, что делается на белом свете. Три-четыре раза в год в неопределённые сроки приходит к нам из Якутска казённая почта, привозящая мимоходом письма, небольшие частные посылки и даже газеты. Наш край – безлюдный и мы лишены почти всех удобств и всякого комфорта цивилизованной жизни.

Наш край – грустный, бедный, дикий. Отрезанный от всего мира, он молчаливо влачит своё печальное существование. О богатстве и разнообразии природы благословенных стран земли мы и понятия не имеем. Мы не имеем злаков, овощей, фруктов, красивых и пахучих растений, не имеем певчих птиц, гордых и сильных животных, не имеем даже домашней птицы и таких домашних животных, как овца, свинья, кошка, почти не имеем лета, веселья, красоты и т. д. Находясь на полярном круге, наш Колымский округ тяжело влачит своё печальное существование. Несмотря на размеры больше Франции и всего только пятитысячное население округа, официальная статистика ежегодно показывает прогрессивную убыль во всех слоях его населения. Природа как бы непочатая, а 5.000 жителей нашего округа с трудом борются с этой суровой и угрюмой полярной силой и с трудом снискивают жалкое «рыбное» существование. Рыба – основной продукт питания края. Восемьсот коров, тысячи полторы лошадей, ездовые собаки, около двух тысяч оленей, да немного дичи, – вот и всё, чем, кроме рыбы, живёт наш Колымский о круг. Слабеющий пушной промысел, преимущественно лисицы, песца да белки, и местами добыча мамонтовой кости – вот наши промыслы, наш отпуск.

(Продолжение следует).

У нас налицо есть зловещий факт, что целый наш округ вымирает... И голос, который раздаётся из этого безголосого, вымирающего угла должен быть выслушан с некоторым вниманием. Если бы наш край вымер, то его трудно было бы снова заселить, а пустота не может быть терпима в государственных целях.

Суровая, полярная природа не производит ни одного мучнистого злака. Только южнее, вёрст на пятьсот, в Верхне-Колымске можно рассчитывать, что со временем там появятся, при помощи от правительства, чахлые урожаи ячменя и, пожалуй, ржи. У нас первое средство к жизни – рыба. Якутская область вообще страна озёр, в нашем же крае их бесчисленное множество; они у нас на каждом шагу, как и вообще во всех полярных странах. На некоторых из наших озёр и промышляется местными жителями-якутами рыба. Рыбу якут промышляет почти круглый год. Со Сретения начинается лов налима и продолжается до Егорьева дня, т. е. до 23 апреля. С Николы вешнего, т. е. с 9 мая, а то и ранее, начинают ловить щуку. В июне, приблизительно с 13 числа, начинается лов щокура (по-русски сига), бранатки, а также чира, где он есть. С половине июля лов рыбы прекращается по причине уборки сена. С 15 августа якуты, съевшие во время покосов запасённую ранее рыбу, устремляются на лов бранатки, хотя покосы в их полной уборке оканчиваются за Семеновым днём, т. е. после 1 сентября. Этот лов бранатки продолжается до ноября. С ноября до 20-х чисел декабря, а то и до Васильева дня, т. е. до 1 января, опять ловится щокур. Более точных определений времени для лова разных рыб сделать нельзя, ибо, смотря по озеру, рыба ловится иногда с некоторым различием во времени, отмечающем начало и конец лова. В некоторых озёрах щокур и чир, где этой рыбы много, ловятся круглый год. В разных озёрах и рыба разная: во всех озёрах есть щука, во многих, кроме того, только бранатка, в других ещё прибавляется щокур; чир встречается в редких озёрах, ближе преимущественно к тундре. Во многих озёрах рыба мелкая, не достигающая фунта весом, в других покрупнее, но не более трёх фунтов. Изредка, впрочем, попадаются экземпляры и других рыб, достигающие до полпуда весом, но это – редкость. Главные наши ловы – глубокой осенью, когда рыба мечет икру.

Второстепенным, жизненным в тесном смысле слова, средством нашего края являются молочные продукты – это необходимое дополнение к рыбному столу, без которых один этот стол был бы совершенно нездоровым и невыносимым до тошноты. У якутов есть привычка заедать рыбу несколькими ложками соры или варёного молока. Эта привычка естественно вытекает из необходимости отбить то неприятное ощущение, которое остаётся после еды рыбы в желудке человека, постоянно живущего на рыбе. Молочные продукты спасают полярных рыбоедов-якутов от окончательного вырождения. Заедать сорой рыбу, пить чай с молоком и разнообразить вообще рыбный стол молочными продуктами – это далеко лучше, чем питаться оленьим мясом, которое отдаёт мхом и которое якут может иметь к тому же только зимой. Для езды и возки дров якуты держат также и собак, питающихся исключительно рыбой и объедающих якутов. Прибавьте ещё дичь, преимущественно разных пород уток, водящуюся в большом количестве на наших озёрах летом, яйца её, находимые изредка якутами. Зимой кое-где якут промышляет куропаток, изредка зайцев. Есть немножко ягод, вообще не пользующихся вниманием. Изредка якут промыслит лисицу или песца, но это уже промысел в буквальном смысле слова. Вот и всё, что даёт наш край его аборигену-якуту. Тундра даёт ещё оленей, которых зимой якуты приобретают для пищи у чукчей, подкочёвывающих близко к ним.

Рыболовство – первое и главнейшее занятие жителей Колымского края. Даже чукчи-оленеводы всё более и более переходят к рыбе там, где на тундре озера ещё кипят рыбой и в некоторых из них по временам она идёт в сети – говоря местным сравнением – «как в амбар». До сих пор оленеводство у чукчей не испытывает сильных потрясений, но чукчи сами говорят, и совершенно справедливо, «что первый олений падёж посадит их совершенно на рыбу», которую они очень любят и, хотя не умеют сами плести рыбьих сетей, но зато охотно покупают их у якутов. С другой стороны, чукчи, вопреки воздержным якутам, имеют чрезвычайное пристрастие к водке, за бутылку спирта дают у себя на тундре лучшего оленя и вообще из-за спирта они решительно готовы нарушить правильность своего оленьего хозяйства. Чем же останется им питаться, как не рыбой, в тех случаях, когда в силу этой причины у них весьма значительно сократится число оленей? Рыболовство нашего округа сосредоточено преимущественно на реке Колыме, потому что Колыма даёт больше рыбы, чем сотня озёр, вместе взятых. Не будь у нас здесь рыбы – наш округ едва ли мог бы прокормить триста человек, которые при первом падеже скота все перемёрли бы. И теперь Колымский край, имея одного жителя более чем на сто квадратных вёрст, обыкновенно к маю живёт впроголодь. При голоде у нас не поможет никакая благотворительность. Таковы уж пределы нам указаны судьбой.

Ловля рыбы – вообще дело случая. Удача или неудача здесь много зависит от простой случайности, от непонятных и не могущих быть предвиденными человеком причин, а потому и у нас рыболовство сопряжено с суевериями равного рода. Никогда вам, напр., охотно не сознается якут, что у него рыба ловится хорошо. Он на ваш вопрос, как ловится рыба, при удачном лове обыкновенно отделывается стереотипным ответом, по-якутски: агай-агай или даже по-русски: мало-мало. Он просто боится сглазить рыбу. Якут верит также, что, если во время долбления проруби для сети или в другое время он уронит в воду пешню, нож, топор, вообще что-нибудь железное, то в том озере уже рыба ловиться не будет. То же самое, рыба ловиться не будет, если кто-нибудь другой украдкой высмотрит сети. Если у какого-нибудь озера нечаянно сожгут сеть, напр., во время выжигания старой травы, то опять рыба ловиться не будет. Нельзя также давать свежей рыбы собакам, ибо рыба перестанет ловиться. Если женщина возьмёт рыбу руками, не вымыв их от крови дичи или мяса, то рыба в том озере будет кровяная, с красноватым мясом.

Озеро – наша нива, сети – наш посев, а рыба наш урожай. Здесь привыкли думать, что рыбу по питательным качествам можно сравнить с обыкновенным ржаным хлебом, которым питается русский крестьянин, но это сравнение едва ли справедливо. Лишение хлеба ясно отпечатлевается на всех северных обитателях и выражается в их вялости, тупости, склонности к лени, слабосилии и хилости, так что в среде северных инородцев вы не встретите ни одного тучного человека, какие во множестве встречаются, например, среди якутов Якутского и в особенности Олекминского округа, где якуты начинают заниматься хлебопашеством и имеют полную возможность питаться хлебом. Вследствие употребления одной рыбы и лишения хлеба, среди обитателей глубокого севера распространены разные золотушные болезни, происходящие от худосочия и, быть может, это имеет связь и с распространением среди северных инородцев страшной болезни – проказы. Ввиду укрепления сил, необходимых для борьбы с суровостью климата остаётся пожелать, чтобы якут всегда имел к рыбе соль, которой у него весьма мало. Весьма желательно также, чтобы перец, уксус, горчица, эти необходимые приправы к рыбе, были бы дёшевы, а не так баснословно дороги, как теперь.

Рыбный промысел Колымского края год от года падает вследствие хищнического истребления рыбы в реках и озёрах во время метания ею икры. Что-то будет с нашим северо-востоком лет через пятьдесят, когда выловится наша рыба? Уже нынешние рыбные недоловы, несомненно, ложатся на весы нашего народного здравия, что же будет с краем тогда? Обратится ли он в пустыню с тысячью жителей или искусство человека придёт ему на помощь, напр., в виде искусственного рыборазведения.

Если бы, напр., в наших озёрах можно было бы культивировать морскую сельдь, с её бесчисленным потомством, тогда бы наш край, при других хороших условиях, мог бы по-своему благоденствовать. Отчего бы, в самом деле, не попытать пустить сельдь в озёра и дать бы время наплодиться всякой другой рыбе? Здешние речные и озёрные воды к тому способны.

(Продолжение следует).

Вследствие суровых климатических условий скотоводство слабо развито в Колымском крае. Ещё в двадцатых числах мая по нашим озёрам ездят верхом на лошадях, а сейчас же после Покрова начинают ездить на собаках; некоторые озёра замерзают и делаются доступными для ходьбы уже двадцатого сентября. Настоящая же конная дорога через озёра устанавливается около десятого октября. Около первого июня наши озёра заметно начинают вскрываться от льда, который пропадает на маленьких озёрах в половине июня, на больших же окончательно сходит лишь в июле, напр., на озере Сен-Кёль в 1891 году лёд окончательно пропал, около седьмого июля. В сентябре же между 13 и 15 числами начинают замерзать первые озера. Первый снег у нас был в этом году 16 августа; 1 августа настала уже наша осень. Таковы климатические условия края, где весна, лето и осень продолжаются в тесном смысле от 1 июня до 1 сентября, т. е. три месяца. В силу таких климатических условий, значит, у нас не может быть обширного скотоводства и молочного хозяйства, ибо на корову надо запасать сена на восемь почти месяцев; тра́вы же наши вообще низки, худы, малопитательны. Наша северная полярная природа вырабатывает плохие жизненные соки и наша полярная растительность отличается низкорослостью. Берёза из дерева переродилась у нас в кустарник-ерник, почти единственное наше дерево – лиственница (изредка ещё встречается ольха) всегда у нас тонковато и низковато и отдаёт недорослем. Часто бывающие дождливые лета̀ тоже мешают удачному росту трав. Наряду с худым качеством нашего сена всюду чувствуется недостаток в сенокосных угодьях. Наша лесная тундра почти сплошь покрывает края и сенокосные места небольшими полосками идут по берегам некоторых наших озёр, небольших речек и особенно по берегам реки Колымы. Что касается нашего сена; то оно почти всегда озёрное и растёт оно на бывшем дне усохших озёр. Следовательно, вот главные причины, неблагоприятствующие нашему молочному хозяйству:

1) суровый климат, производящий худые, низкорослые травы,

2) продолжительные зи́мы,

3) отдалённость и неподручность сенокосных мест и ничтожный запас сена, и

4) самое скудное потому кормление скота.

Но несмотря, однако, на все неблагоприятные условия, молочное хозяйство и вообще скотоводство всё-таки существуют у нас, как весьма серьёзные статьи домашнего хозяйства, и этому очень помогает выносливость, которую воспитали в себе не только люди, но домашние животные нашего края.

Травы наши растут около полутора месяца. С 7 июня примерно начинает пробиваться первая травка; около половины этого месяца якуты пускают по сенокосам палы¹⁷⁴, чтобы помочь растущей траве; к Ильину дню, т. е. к 20 июля, рост трав прекращается. С Прокофьева дня, т. е. с 8 июля, наше лето переламывается и уже начинает холодать; по вечерам уже отдаёт осенью. Итак, наши травы в житейском смысле слова растут всего месяц и тем не менее иногда доходят ростом до пояса в немногих местах. Несколько удивительно, что такой результат и в такой короткий промежуток времени производит наше летнее полярное солнце. От обилия света происходит это чудесное явление. С 9 мая и до 8 июля солнце у нас буквально не заходит и даже в полночь стоит над горизонтом на севере. Со второй половины апреля и до Ильина дня, т. е. до 20 июля, у нас нет ночей. За это мы жестоко расплачиваемся зимой: с 8 ноября и до Крещения, у нас солнца не видно и в это время мы имеем трёхчасовой день, но – нет худа без добра и за короткие зимние дни судьба нас отчасти вознаграждает сенокосами. Именно благодаря незаходящему дню летом травы наши, несмотря на все неблагоприятные климатические условия, вырастают в месяц. Лучшие наши травы до пояса, но таких, как замечено выше, немного. Половина наших сенокосов никуда не годится. Кроме того, по берегам озёр и в других местах идут мокрецы, на которых хотя растёт большая трава, но такая, которую не ест скот. Наконец, мох, этот всепобеждающий наш витязь, хозяин наших лесов, тут всюду самым решительным образом заявляет свои права на своё владычество. На наших лугах он всюду и на каждом шагу. Чуть маленькая, даже незаметная глазу впадинка – он тут, как тут. А между тем олень всё-таки у нас, сравнительно с пространством, очень редок; мох же – его пища на каждом шагу¹⁷⁵. Таковы недостатки наших сенокосных угодий; прибавим к этому, что не на всех из них ежегодно вырастает трава.

Наш покос начинается с Ильина дня. Якуты выходят на работу поздно, в одиннадцатом часу дня, зато работают до десятого часа вечера. Сенокос – это самая трудная наша работа. В это время в день платят за работу рубль и то трудно найти работника: всякий занят своим покосом. Косят у нас кривой якутской косой или горбушей. Косы-литовки – не в употреблении, они встречаются лишь у русских. Горбушей косить и труднее, и мешкотнее. Вообще мы не торопимся и в покосе мы по часу пьём чай и едим; кроме того, тратим много времени на передышки. Сенокос оканчивается к 1 сентября в самых худших случаях, обыкновенно же ранее. Скошенное сено сгребается в маленькие, величиной с охапку, копёнки. Добрая русская вязанка сена вместит десяток таких копен. Копны потом свозятся в кюро, т. е. в стога и огораживаются от потравы скота жердями.

Из домашних животных у нас есть только коровы, лошади, собаки; у двух-трёх якутов побогаче, из тех, что живут поближе к тундре, есть немного ездовых оленей. Домашней птицы у нас не только у якутов, но и в городе решительно и в помине нет, равно отсутствуют кошки, свиньи, овцы и проч. В Средний Колымск привозили, правда, кошку и пару кур; кошку растерзали собаки, они же поели и кур. И дальнейшим попыткам в этом роде грозит та же участь; и то и другое животное могут существовать у нас, как оранжерейные растения. Но заботиться о скотоводстве, держать оленей необходимо. Лошадь нам необходима, как средство передвижения, нам, где десять вёрст то же, что в России одна и где часто десять вёрст труднее проехать, чем в России сто. У каждого Якута непременно есть лошадь. Для езды собаки собственно годны осенью и весной; в остальное время заметённые снегом дороги делают езду на собаках весьма трудной. На собаках у нас часто возят и дрова, даже на двух, хотя полная нарта требует четырнадцати собак. Казна считает такую нарту за две лошади.

Колымские коровы телятся в конце апреля, хотя изредка бывают случаи отёла и в половине марта. Нормальный период доения коров от Николы вешнего до Покрова. С июня до Семёнова дня, т. е. до 1 сентября, корову у нас доят четыре раза, в остальное время три раза. Обыкновенно в ноябре коровы перестают уже совершенно доиться. Коров Якуты держат всегда с собой в тех же юртах, в которых и сами живут. Это обстоятельство зимой влияет хорошо на количество даваемого здешними коровами молока и сберегает корм, но зато очень вредит чистоте и опрятности жилищ. Держать корову зимой в доме – чисто якутская привычка; ни одна русская семья никогда этого не сделает, а из Якутов только наиболее богатые пока отказались от этого обычая. Худая корова в лучшее время даёт бутылки четыре молока в день, средняя – шесть, наилучшая – девять. Нам говорили, что и здесь бывают коровы, дающие до ведра молока в день. Этот факт говорит, что и у нас есть широкое поле для улучшения породы скота. Если б завести к нам холмогорскую породу коров, то, быть может, постепенно приноровляя её к здешним условиям жизни, можно в несколько поколений акклиматизировать её. Со временем, когда откроется путь через Океан, попытку в этом роде может сделать правительство, доставив и раздав бесплатно десятка два штук этой породы коров наиболее состоятельным местным жителям под гарантией уплаты всех причитающихся на долю каждого расходов казне на покупку и доставку в край скота, если из него не выйдет почему-либо питомников для края холмогорской породы.

Весной, как только земля обнажилась кое-где от снега, скот выпускают на подножный корм по старым сенокосам. От зимней бескормицы корова иногда едва передвигает ноги; бывает, что от этого и пропадают коровы, но, что поделаешь, когда нарта сена стоит в это время рубль и больше? В половине мая Якуты откочёвывают из своих сенокосных мест на рыбные ловли и там держат и свой скот. С Акулины, т. е. с 13 июня, и до Прокофьева дня, т. е. до 8 июля появляется комар, – страшный враг человека и животных; без сетки ходить решительно нельзя; мы знаем случай, что комары заели заблудившуюся женщину. С Прокофьева дня и до Ильина комар хотя ослабел, но всё-таки ещё очень силен. До Прокофьева, а то и до Ильина дня скот не может без курева есть траву, благодаря комару. Заблудившаяся скотина может быть заедена комарами. В это время Якуты для скота день и ночь раскладывают курево. До Ильина дня – самые лучшие, самые сочные наши травы, а скот между тем за это время всегда тощает. Во время комара Якуты не ездят днём, а только по ночам, стараясь ехать в утренний холод, когда комары ещё скрываются. Во время покосов коровы пасутся где-нибудь тут же поблизости и за ними наблюдают обыкновенно детишки. С первого сентября их уже официально пускают бродить по скошенным сенокосам, и они ходят до Покрова, а затем Якуты берут их в юрты, кормят сеном и выпускают только на водопой, или на часок-другой в день проветриться. Вообще корова чувствует себя в юрте, как дома; телёнком она взросла в юрте; для доения и летом она заводится в юрту. Но темнота юрты и спёртый воздух в ней вообще неблагоприятно влияют на скот.

Молочное хозяйство – при данных условиях совсем невыгодно. Тем не менее почти у каждого якута корова есть, у среднего по достатку две-три, у богатого – штук шесть. Вообще якуты очень любят коров и без крайней нужды никогда не бьют для себя коровы на мясо. Якут ценит молочные продукты, как необходимую добавку к рыбной пище; количеством коров измеряется в якутской среде состоятельность, а состоятельность даёт почёт, который Якуты тонко умеют разбирать и на который падки. Лет пятнадцать тому назад скота в Колымском крае было значительно больше, но несколько эпизоотий сильно уменьшили число его. Теперь цена коровы поднялась с девяти руб. до тридцати; корова получше сто́ит даже иногда до сорока руб. Уменьшение числа коров в крае, вероятно, отразилось и на здоровье его населения.

Что касается лошадей, то они в Колымском крае, как замечено выше, имеют значение главным образом как средство передвижения, хотя конина там всеми употребляется в пищу и жирная конина предпочитается жирной говядине. Тем не менее лошадей весьма редко бьют на мясо. Лошадь для Якута так же необходима, как и руки, без неё он не может ступить шагу. Нет Якута, который не имел бы лошади; даже первый картёжник и мот среди Якутов всегда купит где-нибудь лошадь хотя в долг, с рассрочкой уплаты, и Якут почти никогда не проиграет последней лошади; изредка только попадаются безлошадные Якуты, которые ездят «на-час» на чужих; все эти безлошадные Якуты – бессемейные. Наших лошадей только езжалых кормят сеном. Молодятник же и вообще неезжалые лошади всю зиму ходят по старым сенокосам и по полям, и здесь копытами выгребают себе из-под снега скудную пищу. От такого корма к весне они сильно тощают. Езжалые лошади к весне обыкновенно тоже все едва передвигают ноги и весной у нас иногда бывает очень трудно найти лошадь для поездки в город или отправки туда клади. Порода колымских лошадей вообще крайне малосильна. Летом, хорошая лошадь везёт вьюком без седока шесть пудов, а зимой в нарте, (другого экипажа там нет), с седоком пудов девять-двенадцать. Якутская лошадь и существует как бы для того только, чтоб на ней ездили верхом, как мужчины, так и женщины, которые все безусловно ездят верхом – вёрст за тридцать-пятьдесят по своим делам, с небольшой тяжестью. С лошадьми Якуты обращаются вообще небрежно. Есть обычай подолгу выстаивать лошадь и по лени Якут, приехавший с вечера, часто оставляет лошадь голодной и непоёной до следующего дня, приблизительно до полудня, ибо у нас поздно встают. Коневодство в Колымском крае – довольно доходное дело. Неезженые лошади почти не требуют за собой присмотра, а потому приплод достаётся как бы даром. Лошадь езжалую отдают внаймы на год или, как у нас говорят, «в тело» за десять руб. и то неохотно, месячная плата в тело – три руб. Лошадь стоит почти то же, что корова, немногим больше. Обыкновенно лошадь стоит тридцать руб., получше – сорок, а самая лучшая – пятьдесят. Лошадь по третьему году стоит двадцать пять руб., – это уже вполне годная для езды с берестой лошадь. Иногда ездят на лошадях даже по второму году. Лошадей тоже в округе прежде было больше, но падежи сильно поубавили их, теперь надо считать в среднем более, чем по две лошади на семью. Кроме лошадей для езды употребляются в Колымском крае ещё и собаки. В среднем, на семью приходится более трёх собак. Езжалая собака стоит рублей шесть, вообще от трёх до десяти. Хорошая собачья нарта может сделать свободно вёрст сто в сутки, при хорошей дороге.

Таково наше скудное скотоводство, второй (после рыболовства) нерв жизни Колымского края¹⁷⁶.

Из других пищевых продуктов, даваемых нашей природой, первое место занимает дичь. Озёра наши полны дичи, здесь встречаются преимущественно разного рода утки, особенно умсах (нырок) и амеля, есть гуси, гагары, лебеди, стерги. Гагар и стерга местные русские не едят. На тундре много гусей и местной нашей утки – турпана. Но дичь стреляют редко, вследствие трудности доставать огнестрельные снаряды и припасы. Обыкновенно дичь ловят петлями, сетями и «загоняют». Дичь в июле всегда бывает жирная, жирная амеля встречается, впрочем, во всякое время. Из нашей дичи первые прилетают лебеди, на Егорьев день, т. е. 23 апреля; утки появляются около Николы вешнего и часто помогают голодающим якутам, так как они держатся сначала стаями, пока не разлетятся строить гнезда. В конце мая и в июне якуты находят утиные яйца. Зимой силками ловят куропаток, и много ловят там, где есть много тальнику. Куропатка всегда без жиру и обыкновенная её цена две – три коп. Зимой ловят также зайцев, которых у нас немного. Фруктовых и вообще плодовых деревьев у нас нет, ни в возделанном, ни в диком виде. Овощей у нас тоже нет, даже диких. Есть немного ягод, но собирать их на пищу – не в обычае. Понемногу собирают лишь морошку. У нас есть княженика, которую почти нельзя сохранять впрок; местами есть кусты малины, поспевающей почти ежегодно. Кроме морошки Якуты собирают ещё немножко шикши, часто пахнущей мхом. Есть охта (Vitis vinifera Iakutensis). Ягоды родятся не каждый год и не играют никакой роли в питании Якута. Из грибов у нас часто в дождливые лета встречаются шампиньоны, в лесах есть пахнущие мхом ослизлые волнянки; изредка попадаются сухие грузди. Грибов Якуты не едят, местные русские тоже.

Пушной промысел в Колымском крае ничтожен. На тундре он значительно лучше и собственно, кроме белки в Верхне-Колымске, принадлежат Чукчам. Изредка наш Якут промыслит лисицу, даже сиводушку. Весной выкапывают и потом выкармливают рыбой лисьих щенят. Добывают изредка белку-другую, горностая. Изредка якут убьёт также волка, шкура которого ценится рубля полтора и выше, до трёх рублей. Решительно всё пушное добывается у нас изредка.

Для пользы края, для поднятия экономического положения всего округа, для противодействия вымиранию Колымского края необходимо открытие к нам транспорта через Великий океан, через Гижигинский порт. Тогда товары будут идти к нам сухопутьем всего восемьсот вёрст, а это сильно понизит цены на все привозные предметы, понизит вдвое. А хлеб ржаной с 14 руб. за пуд наверно спустится в цене до 3–4 руб. Об открытии этого тракта правительство заботится¹⁷⁷.

Открытие этого тракта вольёт новые жизненные силы в наш Колымский округ. Если правительство откажется при этом от всяких фискальных целей, сделает всякие облегчения в торговле и доставит дешёвый кредит всем, заслуживающим доверия лицам, кои пожелают торговать в Колымском округе, то поступит вполне целесообразно. Всегда доход государственного фиска с нашего округа будет ничтожный, каких-нибудь тысяч семь, а разные облегчения в торговле могут, кроме прямой пользы удешевления товаров, усилить конкуренцию между купцами, вызвав к жизни нового купца. Казённая доставка прежним путём через Якутск, при открытии транспорта через Великий Океан, сама собой прекратится, как убыточная. И теперь, при казённой доставке, продовольствия не хватает. Даже бывает недохватка соли. Соль отпускается якутам в самом ограниченном количестве¹⁷⁸.

(Окончание следует).

Эпизод из просветительной деятельности Н.И. Ильминского¹⁷⁹.

Во время своего пребывания в Оренбурге (1858–1861 гг.) Николай Иванович случайно познакомился с киргизом Ибрагимом Алтынсариным, служившим в качестве переводчика при председателе Оренбургской пограничной комиссии В.В. Григорьеве. В то время Алтынсарин был ещё молодой человек лет 18-ти, года за три пред тем кончивший курс в Оренбургской киргизской школе. Природная любознательность, светлый ум, добрый нрав невольно обратили на Ибрагима внимание Василия Васильевича, которой и приблизил его к себе, не столько в видах служебной надобности в нём, как в переводчике, сколько в видах дальнейшего его образования. При всем своём желании, как человек постоянно занятой, В.В. не мог, однако, уделять много времени на обучение любознательного Ибрагима. Предоставив в распоряжение Алтынсарина свою богатую библиотеку, как средство к самообразованию, В.В. не на шутку рассердился однажды на своего ученика, когда тот явился к нему с большой тетрадью непонятных для него русско-иностранных слов, надеясь получить объяснение их от своего учителя. Василий Васильевич прогнал его. «И должен был, – говорит Николай Иванович, – бедный юноша прибегнуть ко мне. Эта тетрадь завязала моё с Алтынсариным знакомство крепким узлом, составив предмет для нескончаемых разговоров». По приглашению Николая Ивановича, Алтынсарин стал являться к нему каждый день вечером, и с первых же вечеров бывший профессор академии завоевал душу степняка-киргиза. Алтынсарин сразу понял, что он нашёл теперь то, чего так долго и бесплодно искал. Его природная любознательность в простых и безыскусственных речах Николая Ивановича, умевшего о серьёзных и возвышенных истинах говорить как о самых понятных предметах, нашла для себя полное удовлетворение. Простота и естественность обращения со стороны Николая Ивановича не только удваивали его внимательность к речам учёного наставника, но с каждым днём всё более и более располагали к душевной откровенности и привязанности. Возбуждённый внимательностью и любознательностью Алтынсарина, сам наставник увлёкся своим учеником не менее, чем ученик им. На все вопросы, возбуждаемые Алтынсариным, он отвечал «не стесняясь временем и не скупясь речами», и ставил со своей стороны новые, не менее любопытные, затрагивая по пути такие области знания, которые сами по себе не были ещё доступны для Алтынсарина. Поставляя вопрос со своей стороны, Николай Иванович, казалось, задавал его не своему ученику и не от него домогался решения поставленного вопроса, а предлагал себе, как вопрос совершенно новый, крайне интересный, который и решить не менее интересно сейчас же ему самому. Такая система постановки вопросов и решения их собственными силами особенно была увлекательна для Алтынсарина. Следя за развитием положений своего наставника, он невольно сам заражался тем интересом решения, который так поглощал Николая Ивановича. Беседы, начинавшиеся с объяснения технических терминов, постепенно переходили на другие предметы, и, при взаимном увлечении их интересом, незаметно затягивались на целый вечер, до полночи. Застенчивый Алтынсарин начинал уже выражать намерение уйти, но, увлечённый разговором, Николай Иванович простыми словами: «ты постой, ты погоди; ведь это замечательная штука (затронутый вопрос)», как бы снимал с Алтынсарина обвинение в неделикатности, и, при взаимном удовольствии, они продолжали свой разговор далеко за полночь. Не довольствуясь положенным для занятия временем, Η. И-ч пригласил Алтынсарина бывать у себя запросто, во всякое время дня, тем более, что и В.В., узнав о занятиях своего переводчика у Николая Ивановича, освободил его от утренних занятий. После такого несомненного доказательства, что он пришёлся по душе Николаю Ивановичу, Алтынсарин и совсем уже зачастил к нему. Он стал являться к нему неизменно каждый день поутру, оставался иногда обедать, после обеда уходил на некоторое время, чтобы дать отдохнуть своему наставнику, и вечером являлся снова. В то время, когда Н. И-ч был занят, что случалось особенно утром, Алтынсарин проводил время в кругу его семейных, где представлялась ему полная возможность соединить даже приятное с полезным. «У нас в это время, – говорит II. И-ч, – гостила одна молодая госпожа. С утра до обеда дамы занимались рукоделием, а Алтынсарин читал им книги художественного содержания. Когда он ошибался в ударении или встречал неизвестное ему слово, слушательницы его поправляли и объясняли; чтение перемешивалось постоянно с разговором»¹⁸⁰.

Так приятно и полезно для Алтынсарина с Николаем Ивановичем прошла зима 1859–1860 г. В мае месяце 1860 г. Н. И-ч был командирован в зауральскую степь и затем скоро перешёл в Казань; Алтынсарин же, вскоре после отъезда Н. И-ча, был назначен учителем в нынешний г. Тургай, во вновь открываемую там киргизскую школу¹⁸¹. Так недолго продолжавшееся между ними знакомство должно было, по-видимому, прекратиться. Но этого на самом деле не случилось. Н. И-ч не имел обыкновения забывать людей, о которых он составлял «самое приятное понятие»; тем более не мог забыть про своего учёного наставника Алтынсарин. Поселившись в Тургае, своей душой он неизменно жил в обществе Н. И-ча. В его живом воображении постоянно господствовал образ дорогого учителя, глаза которого всегда светились душевным приветом, а умные, простые речи были лучшим ответом на вопросы, возникавшие в уме. По собственному сознанию Алтынсарина, он помнил Николая Ивановича «столько, сколько благодарный сын может помнить отца или брата, и в этих воспоминаниях находил единственную отраду и утешение для себя в трудные минуты жизни»¹⁸². В таких случаях Алтынсарин уходил, обычно, на берег тихо и ровно текущей р. Тургая и здесь, перебирая всё минувшее богатой неудачами своей жизни, своим живым воображением с особенной любовью уносился к тем счастливым дням, которые проводил в обществе своего незабвенного руководителя. Его разгорячённое воображение так живо рисовало «образ Николая Ивановича и его тихого семейства, улыбающимся и радушным видом¹⁸³, что Алтынсарин, как бы непосредственно видел его пред собою. Мрачные думы, охватившие Алтынсарина, под впечатлением представления этого радушного вида, как бы стихали и принимали своё обычное течение. На письменном столе Алтынсарина неизменно стоял портрет Николая Ивановича, подаренный когда-то ему на память о приятном знакомстве¹⁸⁴.

Естественным следствием такой сердечной привязанности, вместо личных сношений между Алтынсариным и Николаем Ивановичем явилась переписка, со стороны первого в виде длинных, смотря по времени и обстоятельствам, мрачных или весёлых посланий. В них Алтынсарин раскрывал перед своим бывшим учителем всю свою душу, планы, все свои радости, начиная с семейных, и кончая общественным служением. То душевное расположение, которое он питал к своему наставнику, отразилось даже и в самой внешней форме писем. Начиная их обращениями: «доброжелательнейший», «добрейший», «дорогой наш», «благодетель мой Николай Иванович», Ибрагим Алтынсарин нередко и подписывал их, вместо полного имени и фамилии – «Ваш Ибраш», или «весь, весь, весь Ваш Ибраш». Со своей стороны и Николай Иванович не оставался в долгу у Алтынсарина. Его письма, кроме обстоятельных разъяснений всех сомнений тургайского знакомого, заключали в себе и самые лучшие советы, как поступить в тех или других обстоятельствах. Как они до́роги были для Алтынсарина, можно судить уже по тому, что он не расставался с письмами своего наставника ни дома, ни в степи. «Они для меня – лучшее чтение», – сознавался Алтынсарин. Естественно отсюда, что восторгу его, при получении писем от Николая Ивановича, не было пределов. Получив однажды казённый пакет, «полна киргизов гостей у себя, при слушании пения киргизского молодца, со стеснённым сердцем бросил я пакет на стол, – говорит он, – и, подписавшись в книгу преравнодушно принялся слушать пение. На другой день распечатаю конверт и Боже, какое диво – вижу Ваш почерк и первое бросилось в глаза начальные слова: «душа моя. Ибраш». Я был тут, поверьте, вне радости и с такой жадностью начал читать»¹⁸⁵ ..

За всеми этими внешними проявлениями сердечной привязанности Алтынсарина скрывались очень важные причины, не позволявшие ей изгладиться, несмотря на 16 лет разлуки, в продолжение которых он не виделся с Николаем Ивановичем. Причины эти лежали в тех задачах, осуществление которых, после знакомства с Николаем Ивановичем, сделалось целью жизни Алтынсарина; в тех современных, местных и семейных условиях, среди которых ему приходилось жить и действовать; и, наконец, в особенностях его душевного склада.

(Продолжение следует).

Эпизод из просветительной деятельности Н.И. Ильминского.

Ибрагим Алтынсарин, или, как его иначе назвали, Иван Алексеевич Алтынсарин¹⁸⁷, происходил из рода, знаменитого в своё время среди киргизов, судьи Балгожды, прославившегося мудростью своих решений и «необыкновенной тучностью», по замечанию Николая Ивановича. Дед Балгожда и позаботился о воспитании своего внука. Ещё пятилетнего ребёнка, он записал Ибрая кандидатом в Оренбургскую киргизскую школу, когда пришло первое известие об её открытии. За время обучения в школе Ибрагим не отличался особенным здоровьем. Несмотря на своё болезненное состояние, он скоро однако выдвинулся своими способностями и кончил курс в числе лучших учеников. Желание Алтынсарина продолжать самообразование по окончании курса было причиной сближения его с В.В. Григорьевым и Н.И. Ильминским. Школа лишь немного изменила Алтынсарина по внешности. Это был человек среднего роста, одетый зачастую по-киргизски, по лицу совершенный киргиз, с несколько суровым взглядом. Болезнь детства оставила непоправимый след на его голове: Алтынсарин постоянно носил парик. Сближение, по окончании курса, с В.В. Григорьевым и Н.И. Ильминским создало его взгляды на значение образования для киргизов. «Я учился у него (Н.И. Ильминского) быть честным и добрым»¹⁸⁸, говорит про себя Алтынсарин и, посылая Н. И-чу составленную в 1879 г. киргизскую хрестоматию, писал: «прошу принять её как знак того, что незаметно брошенное вами в мою голову семя добрых дел не совсем пропало»¹⁸⁹. И действительно, после разлуки со своим учёным другом, киргиз-Алтынсарин является пред нами человеком с определёнными целями, к достижению которых направлена вся его деятельность: ввести в киргизскую среду образование, которое должно быть проникнуто русским духом. Конечная цель такого образования – сблизить киргизов с русскими и, таким образом, дать возможность началам русской жизни проникнуть в степи киргизские; с другой стороны, всеми силами и средствами оберегать своё племя от влияния назойливых, фанатических и пламенно преданных исламу татар, обезличивавших киргизскую народность и язык. Задавшись такими целями, Алтынсарин потерял всякий интерес к службе административной, на которую обыкновенно поступали получившие образование киргизы, занимая места переводчиков, судей и т. п. Он с восторгом принял назначение в г. Тургай учителем школы: учительство было тем именно путём, который вернее всего мог вести к достижению намеченных целей. Эта деятельность Алтынсарина, в. связи с теми задачами, которые имелось в виду осуществить через неё, и была тем звеном, которое главным образом соединяло его впоследствии с Н.И. Ильминским. Благодаря особым условиям, среди которых приходилось жить и действовать Алтынсарину, и его личному характеру, знакомство это, чем дальше, тем больше затягивалось крепким узлом.

Задачи, которые мечтал осуществить Алтынсарин, были слишком новы для того времени. В системе киргизского образования конца 50-х и начала 60-х годов одним из самых необходимых предметов считалось знание татарского языка и арабской грамоты. Даже русский просветительный для киргизов центр, – Оренбургская школа, и та была отатарена донельзя. Основанием такого положения дел, со всеми его дурными последствиями, служили многоразличные мнения, приводившиеся в доказательство практической нужды знания татарского языка и грамоты, а также издавна установившийся взгляд на киргизов, как на татар и мусульман. Пробиться сквозь этот ложный взгляд на киргизов и указать необходимость иной постановки их образования, стоило большого труда через десять лет самому Н. И-чу, профессору университета, с мнением которого справлялись, и который отвечал, не только как лингвист, живший среди киргизов, но и как человек, умудрённый уже опытом по части образования инородцев¹⁹⁰.

Независимо от такого взгляда на образование киргизов, господствовавшего в правящих сферах, Алтынсарину на первых же порах, по прибытии в Тургай, пришлось считаться и с местными условиями. В Тургай Алтынсарин попал в самое неблагоприятное для себя время. Комендантом крепости в то время был барон М., человек бесхарактерный и мнительный. При нём был один казачий офицер и ещё несколько служащих. И в этом-то маленьком обществе были партии, раздоры, сплетни друг на друга. Вместо сочувствия своим планам и поддержки, Алтынсарин увидел здесь, что «господа друг на друга смотрят как волк на волка, когда эти последние между собой поссорились. С самого приезда моего в укрепление я зрителем одних неприятностей, подлостей и кляузов»¹⁹¹. Школы, в которую Алтынсарин назначен был учителем, совсем не было. При таких порядках нельзя было и надеяться на скорое её открытие. Сколько раз Алтынсарин ни напоминал о ней барону, «чтобы он отвёл хотя квартиру какую-нибудь для обучающихся», заявления его оставались без успеха. Вместо того самого Алтынсарина Тургайское общество старалось вовлечь в свои раздоры. «Но до сих пор меня Бог спасает, – писал он Николаю Ивановичу. – Я заставляю себя по Вашему совету держаться иначе»... Разошедшись с интеллигенцией Тургая, Алтынсарин волей-неволей должен был жить исключительно в киргизской среде. Киргизами он принят был с распростёртыми объятиями, и «желателей отдавать детей в училище нашлось между ними великое множество». С течением времени оказалось, однако, что взгляды этой среды далеко расходились с воззрениями на дело обучения киргизов самого Алтынсарина. Одни из киргизов, охотно отдававших ему детей в обучение преследовали здесь практические цели, другие искали удовлетворения своему самолюбию. Они желали, чтобы дети их, изучив русский язык, могли читать и знать русские законы. Ближайшая цель такого знания – удобство в сношениях с русским правительством; а дальнейшая – поступление на службу и через то приобретение со временем влияния в делах управления и народного судопроизводства. «Вот куда у них глаза глядят, – печаловался по этому поводу Алтынсарин. – Почётные киргизы хотят из детей своих вывести законников, следовательно, – кляузников»¹⁹². Если бы среда эта и прониклась взглядами Алтынсарина, и при таких условиях она ничем не могла бы помочь ему ввиду несогласий и неурядиц в среде Тургайского начальства, которое «предпочитало лучше красить крыши и без того уже красные, белить стены и без того белые, нежели приступать к постройке училищ»¹⁹³. Сближение с киргизами в заключение отозвалось на Алтынсарине не менее худыми последствиями, чем разрыв с Тургайской интеллигенцией, от которой так или иначе зависело выполнение его идеалов. Без разговорной практики среди русского общества, Алтынсарин стал забывать русский язык, так как в Оренбурге он не настолько ещё овладел им, чтобы язык этот остался его неотъемлемым достоянием на всю жизнь. Единственным выходом из такого затруднения могло быть чтение русских книг, но в Тургае их негде было достать. Да, если бы и представилась к тому возможность, одно чтение не могло заменить для него живой, разговорной речи, со всеми её смысловыми оттенками и звуковыми выражениями. При таких условиях должен был Алтынсарин осуществлять свои планы до тех пор, пока комендантом крепости не был определён Я.П. Яковлев, прекрасный во всех отношениях русский человек, принявший под своё покровительство Алтынсарина, и сочувственно относившийся к его планам.

По смерти старших в роде, Алтынсарин получил богатое по своему времени и положению наследство, состоявшее из нескольких сот голов лошадей и другого скота. Вместе с наследством на его попечение остались и ближайшие родные, число которых впоследствии увеличилось его собственными тремя детьми, из которых один был джигит – удалой молодец, «только страшный разбойник. Вероятно, будет воином», сообщал Алтынсарин свои догадки о его судьбе Н. И-чу. Оставленное без личного призора Алтынсарина, хозяйство его, естественно, расстраивалось. Следовавшие один за другим несчастные в хозяйственном отношении годы, увеличивали это расстройство ещё более. Всё это мало, по-видимому, тревожившее хозяина, не могло остаться не замеченным зорким глазом бабушки, тётушки и матери. Боязнь потерять навсегда своего главу, свободно и не всегда уважительно относившегося к киргизской старине, естественно приводила их к мысли образумить Ибрая и вернуть на путь дедов и отцов. Бабушка, более всех ревнивая к величию рода Балгожды между киргизами, особенно была не довольна своим внуком. На её ворчливость Алтынсарин не однажды жалуется в своих письмах Н. И-чу, оправдывая её впрочем тем, что «ворчливость как бы в натуре большей части старушек», и, – сознавая при этом справедливость её упрёков в том отношении, что он действительно запускает хозяйство, будучи занят совершенно другим. Убелённые сединами киргизы-сородичи также при всяком удобном случае поддерживали требования семейных, говоря: «что̀ тебе искать счастья у чужих? Живи с нами».

Подобные жалобы и убеждения ложились тяжёлым гнётом на душу Алтынсарина. Насколько тяжело было ему в это время, можно судить по письму его к Н. И-чу после десяти лет разлуки, в ответ на извещение о командировке в Казань для участия в работах по составлению русского алфавита и учебников для киргизов: «в половину я уже сгнил, – писал между прочим Алтынсарин, – добирается порча до другой половины и мой голос к Вам должен быть принят за голос утопающего в болоте. Десять лет прошли в полезных и бесполезных заботах и иногда в чрезвычайных трудах, разъездах и т. д. и наконец, в той среде, где живу, ум мой начинает тупеть. О, Николай Иванович, отец-директор учительской семинарии, похлопочите, чтобы как-нибудь эта надежда моя (на поездку в Казань) не лопнула, дайте мне, насколько это может от вас зависеть, освежиться вокруг вас и подышать здоровым воздухом в откровенных беседах с людьми, чуткое ко всему сердце которых через десятки лет отыскивает бедного странника, забившегося в трущобу»¹⁹⁴.

Бороться собственными силами с неблагоприятными условиями, идти явно против всех, делать всё по-своему Алтынсарин не был в состоянии. Он мог приводить в исполнение свои планы, когда видел сочувствие и одобрение других, настаивал на их выполнении, если даже другие относились к его планам индифферентно, в надежде, что действия его, хотя после, но оценятся, идти же всем наперекор, встречая явное противодействие, он не имел силы воли. В этом случае ему много вредило его крайне живое воображение, свойственное, впрочем, всем его соотечественникам – степнякам. В случаях разных невзгод и неудач его расстроенное воображение создавало такие ужасы, что Алтынсарин не рад был своей жизни. Малейшая неудача парализовала его волю и наводила на него ужасную тоску. Тоска эта, или хандра, как он называл её, до того была в нём мучительна, что Алтынсарин, по собственному признанию, готов был в это время наложить на себя руки.

Другой заметной чертой характера Алтынсарина была его крайняя застенчивость и стеснительность. Он мог быть вполне откровенен и смел только с людьми, с которыми он близко сошёлся и к которым привык. Особенно стесняли его официальные отношения и какие бы то ни было титулования. Одно из писем Н. И-ча, начинавшееся словами: «Милостивый Государь», повергло Алтынсарина в настоящее отчаяние. Он заподозрил в этом обращении «кару и гнев» своего наставника. Ещё более характерно выразилось это его свойство по поводу письма одного из учителей, посланного ему как инспектору школ и начинавшегося поэтому обращением «Ваше Высокородие». «Что за штука такая, – писал Алтынсарин в ответ, – что письма начинаете титулованием: «Ваше Высокородие?» Разве между друзьями да в письмах употребляются подобные титулования? Такими словами вперёд меня не стесняйте, не конфузьте, а то и я буду начинать к Вам письма: «Ваше Высокоблагородие».

При таких особенностях душевного склада, в выражении своих чувств по поводу тех или других обстоятельств, Алтынсарин был настоящим сыном степей. Что̀ волновало его душу, то̀ обнаруживалось у него в ту же минуту во всей простоте, с полной искренностью, без опаски за последствия, могущие отсюда произойти. Один из таких случаев, только радостного аффекта, надолго остался в памяти Н. И-ча. Н. И-ч одно время уехал из Оренбурга в степь. Оставшись один, Алтынсарин сильно загрустил и заскучал. В это время получилось известие, что он назначается учителем новооткрываемой школы в Оренбургском укреплении. Известие это несказанно обрадовало Алтынсарина, но вместе с тем явилось опасение, что он уже совсем может не увидеться с своим учителем, – и у него явилось сильное желание ещё раз повидать дорогого ему человека, которое он тотчас же и приводит в исполнение. Разузнав, где можно найти Н. И-ча, он безостановочно проскакал верхом около 200 вёрст... «День склонялся к вечеру, рассказывает Н. И-ч. Я сидел в кибитке один, на главном месте против двери, – вдруг с неистовым криком и воем – Николай Иванович!!! вторгается в киргизском чапане и малахае Алтынсарин. Лишь только он увидел меня, невольно пришёл в такое волнение, которое разразилось криком и воем»¹⁹⁵. Так же быстро и неудержимо изливались у Алтынсарина и чувства негодования, гнева, смягчаясь не менее чистосердечными порывами раскаяния, когда выяснялось, что первое произошло из-за недоразумения.

(Окончание следует).

Эпизод из просветительной деятельности Н.И. Ильминского.

Не находя на первых порах сочувствия в окружающей среде и твёрдой опоры своих действий в себе самом, И. Алтынсарин естественно должен был обратиться за поддержкой к тому человеку, который направил его на педагогический путь. Надежда не обманула Алтынсарина. Зная его образ мыслей, характер и, по пространным письмам, условия жизни, Н.И. Ильминский принял участие в его судьбе. С одной стороны, чтобы избавить Алтынсарина от господствовавших в Тургае сплетен и дрязг, с другой – дать ему более обширное поле деятельности, как человеку, способному и могущему впоследствии принести большую пользу, Н.И. стал звать его к себе в Казань погостить, познакомиться с людьми образованными и с некоторыми научными заведениями и предметами. К несчастью, все старания его в этом роде остались безуспешными. Алтынсарин упорно и долго отказывался от предложений своего учителя, ссылаясь на то, что «ему невозможно добиваться учёности и выбирать себе общество по душе. Киргизы – народ простой, без искусств, но мы в простоте много находим доброго»¹⁹⁷. В тех случаях, когда на Алтынсарина находили порывы к дальнейшему образованию, «возгоралась прежняя любовь к наукам и обществу вне круга официальностей», различные семейные и служебные обстоятельства принуждали его всегда отлагать поездку в Казань на неопределённое время. После безуспешных попыток вызвать Алтынсарина из его родных степей, Николаю Ивановичу ничего не оставалось делать, как поддерживать энергию и бодрость его духа своими письмами. Из них Алтынсарин должен был понять, что действуя там, в глуши киргизских степей, он не один озабочен мыслью об общечеловеческом образовании киргизов. Кроме писем, только более фактически, подтверждали это Алтынсарину разные учёные труды Ильминского – плоды пребывания его в Оренбургских степях, время от времени посылаемые Алтынсарину. Сочинения эти, – особенно в сопоставлении с брошюрой неизвестного автора, также посланной Алтынсарину, в которой киргизы называют дикарями, колотырниками и т. п., производили на него самое благоприятное впечатление. Служа, как бы более детальным развитием дум, возникавших в уме Алтынсарина, они вызвали с его стороны такие сочувственно-благодарственные строки: «Вы только первый человек, который на киргизов смотрит с верной точки зрения. Вы и хотите ордынцев представлять пред глазами света в том виде, в каком они находятся в действительности. Истинно, пора уж было хоть одному доброму человеку обратить достойное внимание на Орду, всеми почти брошенную доселе и называемую в описаниях только колотырниками, дикарями и проч. и проч. Положим, что киргиз – дикарь, но нужно же было хоть одному из пишущих умных людей вымолвить доброе словечко о тех мерах, которые могли бы поправить у них действительно незавидный быт и направлять киргизов к правильному пониманию общечеловеческой жизни. Видя Ваши, как видно из письма, хлопоты о киргизах, у меня душа радуется. Хлопочите, Николай Иванович, хлопочите ради добра, ради белизны сакалов нашей страны»¹⁹⁸... Сочинения Николая И-ча, относящиеся к изучению киргизского языка, – по его просьбе, – были прочитаны Алтынсариным с некоторым критическим намерением. «По моему мнению и по мнению самих ордынцев, они составлены отлично. Ошибок разительных не мог найти ни в переводе, ни в самых выражениях слов», – писал Алтынсарин после весьма внимательного, очевидно, чтения вышеупомянутых сочинений. Короче сказать, – неизменившееся душевное расположение Николая Ивановича, выражавшееся иногда и упрёком по поводу самозаключения Алтынсарина в Тургае, посылаемые ему письма и книги, были для Алтынсарина тем главным источником, откуда он черпал силу и энергию для своей учительской деятельности, которую и выполнил с большой честью.

Узнав по приезде в Тургай, что школа, в которую он назначен учителем, не только не открыта, но неизвестно даже и время, когда это будет, Алтынсарин поселил в своей квартире сначала троих, а затем четверых киргизят и принялся их учить русскому языку. С самого начала дело это повелось им по самоучителю Николая Ивановича и пошло довольно успешно. «Самоучитель киргизского языка – их наставник, вполне достигающий той доброй цели, которую Вы имели при сочинении его, – писал Алтынсарин. – Мы, понимающие по крайней мере всю выгоду знания киргизами русского языка, воссылаем Вам искреннее спасибо»¹⁹⁹. Как учителя русского языка, Алтынсарина сильно заинтересовал «Детский мир», присланный ему также Н.И. Он увидал в нём один из выходов, как избавиться от татарско-арабских книг, преподаваемых муллами, и задался целью перевести из него некоторые статьи на киргизский язык, так как «для киргизов, как и для всякого рода людей, надобны такие книги, которые, на понятном для них языке, наводили бы именно на ум и мысли при чтении». В то же время Алтынсарин занимался на досуге собиранием киргизских древностей и описанием киргизских обычаев. Русское общество, явившееся вместе с новым комендантом крепости, где Алтынсарин мог постоянно практиковаться в русской речи, добывать русские книги, благосклонное внимание к нему Я.И. Яковлева, состоявшееся наконец в 1864 г. 8 января открытие Тургайской школы, куда Алтынсарин был назначен учителем ещё четыре года назад, подняли энергию его деятельности на небывалую ещё до сих пор высоту. Мысль, что он, наконец, достигает предмета давних своих желаний, была для него утешением во всём. «В школу поступило 14 мальчиков, славных, мыслящих, – писал Алтынсарин. – Как голодный волк за барана, взялся я горячо за учение детей»²⁰⁰. В добавление к прежним, Алтынсарин выписал ещё несколько экземпляров самоучителей от И. И-ча. Заучивая, по его методу, сначала имена существительные, затем прилагательные, глаголы, после того – различные изменения слов по склонениям и спряжениям, он со своими киргизятами в короткое время достиг самых блестящих результатов. Мальчики в течение каких-нибудь трёх месяцев выучились читать и даже писать по-русски и по-татарски. Два воспитанника, прежние его питомцы, занимались уже разговорами и читали Детский Мир, из которого в свою очередь делали переводы. Для большого совершенства в русском языке, Алтынсарин смешал киргизят с русскими мальчиками, детьми тамошних поселян. Сталкиваясь по долгу службы с киргизами – должностными в Орде лицами, бессовестно грабившими и обиравшими киргизов бедных – «беззащитных баранов, без сопротивления отдававшихся в жертву волкам»²⁰¹, и, болея душой при виде дикого проявления власти, Алтынсарин наметил в своей педагогической деятельности ещё другой путь воспитания своих маленьких питомцев. Путь этот – воспитание их нравственное, чтобы они впоследствии не были взяточниками. «Посмейтесь надо мной, – говорит он, – я иногда являюсь детям в пустое от занятий время, официально муллой и рассказываю, что знаю из духовной истории, прибавляя к тому и другие полезные удобопонятные рассказы»²⁰².

Вся эта деятельность Алтынсарина, направленная к пользе своего народа, так приковала его к себе, что он, казалось, забыл и про своего учителя. Он совсем почти перестал писать Н. И-чу. Только по временам, когда обычное течение жизни нарушалось семейными неприятностями, или ум его прискучивал однообразием, Алтынсарин брался за перо и начинал описывать свою незавидную долю, выражая непреодолимое желание побывать в Казани. Через поездку в Казань осуществлялось его давнишнее желание повидаться с Н. И-че и представлялась возможность заручиться советами для дальнейшей своей педагогической деятельности, в которой очень много неразрешимых вопросов являлось для Алтынсарина. «Попав в Казань, я поступил бы согласно обстоятельствам и совету добрых людей», – писал он.

Желанию Алтынсарина суждено было осуществиться лишь в 1876 г. Проезжая в этом году в Петербург, он заехал и в Казань. «Свидание, после 16-летней разлуки, было для обоих нас в высшей степени приятно, – говорит Николай Иванович; – не знали мы, как наговориться. Алтынсарин прогостил у меня с неделю. Он мне подробно рассказывал о своём житье в укреплении, о своих занятиях, об отношениях к Якову Петровичу» (Яковлеву). И рассказы эти не остались для Алтынсарина без последствий. Николай Иванович увидел в их задушевности и чистосердечности не только своего Ибраша, который с юношеской отвагой, назад тому 16 лет, ехал просвещать киргизов и воспитывать в них симпатии к русским, но даже и более того. Он заметил, что человек этот, попав в захолустный город, несочувствующую среду, при всех неблагоприятных условиях, с честью успел выдержать своё призвание и многое сделать в интересах своей задачи; тот киргиз Ибраш, который вскоре после разлуки с ним выражался в письмах: «две ящичка сардинки», «полна киргизов костей у себя», теперь говорил по-русски совершенно правильно, а в случае нужды, и письменно излагал свои мысли с логической последовательностью; в видах улучшения постановки учебного дела, он задавался мыслями о составлении таких учебников, которые по своим планам не противоречили бы требованиям современной педагогии и вместе с тем были бы направлены к удовлетворению особой натуры киргизских мальчиков, развивающейся среди суровой жизни²⁰³; некоторые уклонения Алтынсарина от намеченного ему пути, бывшие, очевидно, следствием его увлекающегося характера, не имели существенного вреда; Николай Иванович увидел, что одушевление Алтынсарина делом просвещения киргиз могло, напротив, принести громадную пользу, если сообщить ему надлежащее направление. Оставить такого человека без внимания было не в правилах Николая Ивановича. Сообщив Алтынсарину, что он, по приказанию министра народного просвещения, должен явиться в Уфу, а быть может и в Оренбург, и, что министр займётся, конечно, образованием киргизов, Николай Иванович спросил его: «если он (министр) заговорит со мной о киргизах и спросит, не знаю ли я образованных и дельных людей в степи, которыми можно было бы воспользоваться для руководства новыми киргизскими школами, – могу ли я указать на тебя?»

«Административные и судебные должности мне вовсе не по душе, – откровенно и задушевно отвечал на это Алтынсарин. – Я всегда интересовался делом учебным, и, если бы граф допустил меня к участию в образовании киргизов, это бы составило верх моего счастья». Результатом последнего разговора было то, что через месяц в Оренбурге Алтынсарин был представлен Николаем Ивановичем министру просвещения графу Д.А. Толстому. Министр принял его благосклонно и даже очень любезно. Алтынсарин держал себя почтительно и вместе с достоинством. Тут было порешено, что министр пригласит его на учебную службу, когда начнут устраивать систему киргизского образования, что, действительно, и осуществилось через четыре года. В 1879 г. Алтынсарин был назначен исправляющим должность инспектора киргизских школ Тургайской области. В должности инспектора Алтынсарин проявил себя столь неутомимым и полезным деятелем, таким строго справедливым начальником по отношению к подчинённым, передовым и тактичным человеком в сношениях с киргизами, что оставил по себе самую приятную во всех память. «На его похоронах (18 июля 1889 г.) было до 900 киргиз и татар, в том числе до 100 мулл, преимущественно из татар». Подчинённые Алтынсарину учители почтили память его самыми лестными отзывами о нём в письмах к Николаю Ивановичу, справедливо сожалея о его кончине во мраке магометанства. «А как он был близок к христианству!»²⁰⁴ Его земной руководитель, Николай Иванович, сохранил о нём самое лучшее представление до конца своей жизни, и несмотря на то, что Алтынсарин не достиг христианства, Ильминский написал о нём целую книгу и выставил потомству на вид эту выдававшуюся среди киргизов личность, докончив уже на смертном одре свои «Воспоминания об И.А. Алтынсарине».

(Из записок миссионера).

... Другим моим занятием в Томске²⁰⁵ было писание под диктовку Преосвященнейшего Макария вновь составленных им на алтайском языке, с переводом на русский, огласительных поучений готовящимся ко крещению язычникам, и перепиской таковых набело. Новое издание поучений вызвано крайней необходимостью, так как экземпляров первого издания почти не стало. Но в настоящем издании не только во многом исправлены и дополнены статьи прежнего издания, но и введены новые отделы, как то: наставление новокрещённому

а) о жизни по заповедям Божиим,

б) о молитве.

Таким образом, настоящее издание не только соответствует прямой своей задаче – давать оглашаемым в сжатом виде обстоятельное понятие о главных истинах веры и нравственности христианской, но и представляет превосходный материал для чтения с церковной кафедры и при вне-богослужебных собеседованиях, наконец, может заменить самый учебник по Закону Божию в наших инородческих школах. Ввиду такого обширного значения поучений они и напечатаны в значительном против прежнего количестве экземпляров (5.000). Много пришлось потрудиться Преосвященнейшему нашему Владыке в деле перевода богослужебных и других книг на алтайский язык и в составлении на оном оригинальных сочинений во время миссионерского служения своего на Алтае; не оставлял он этих занятий и тогда, когда уже был Епископом Бийским и был обременён многочисленными другими занятиями; не оставляет и теперь, состоя на кафедре епархиального Архиерея, когда, по его собственным словам, недостаёт ему часто времени и на исполнение текущих епархиальных дел. Ему же, самому не знающему покоя ни днём, ни ночью, пришлось после нашего отъезда и самую корректуру поучений держать при печатании их в Томской типографии.

Возвратиться домой из Томска пришлось мне 2 апреля, за 2 дня до Пасхи. Однако же прихожане мои не остались без исполнения христианского долга говения. Во всё время Великого поста, исключая 2-й недели, служба непрерывно совершалась для говеющих заштатным миссионерам, священником о. М. Чевалковым. Им же совершалась воскресная и праздничная служба и в другое время, во время моего отсутствия, и исполнялись необходимые требы. Он же разделял со мною труды благовествования язычникам, кочующим по речкам: Урсулу, Ине, Каинче и Сумултах. Прослужив ревностно миссии 45 лет до выхода в отставку, почтенный старец, несмотря на преклонные лета свои (около 80 л.), продолжает и теперь служить ей с неменьшим усердием, не даром получая таким образом оказываемое ему Миссионерским Обществом ежегодное пособие в размере 250 рублей. Побольше бы таких тружеников на поприще миссионерском!

Пасха в отчётном году ознаменовалась для Онгудайцев одним добрым делом, инициатива которого всецело принадлежит местному приходскому Попечительству. Разумею устроение общего пасхального разговенья для всех бедняков селения. Для этой цели членами Попечительства заблаговременно обойдены были все сколько-нибудь зажиточные дома как в самом селении, так и в соседней русской деревне (Туякте), с приглашением к посильному пожертвованию. Таким путём собрано было до 10 пудов мяса, – 5 пудов пшеничной муки, – 1 пуд масла, не малое количество кур, гусей, яиц, чая кирпичного и т. п. Из собранного материала некоторыми добрыми женщинами бесплатно приготовлены были: куличи, пасхи, жаркое, варёное мясо и проч. Всё это своевременно расставлено было на столах, вокруг училищного дома и внутри оного. И вот, по выходе из церкви, вся беднота обоего пола, от преклонных старцев до малых детей включительно, помолившись Богу, чинно разместилась за этими столами, благословлёнными и окроплёнными священником. Такая группа трапезовавших под открытым небом, при начинавшемся рассвете Пасхального дня, при мерцании горевших за столами восковых свечей и сиянии пылавших вокруг костров (разложенных для варки чая), с радостными лицами и молитвой на устах за благотворителей – представляла умилительное зрелище и переносила нашу мысль к вечерям любви первых времён христианства, когда «все верующие были вместе, и имели всё общее. И каждый день единодушно пребывали в храме, и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога, и находясь в любви у всего народа». (Деян.2:44, 46–47). Обилие предложенных яств было такое, что не только все обедавшие насытились, но и домой каждый из них унёс немалую долю остатков. А ведь не будь этой трапезы, многие из них и в глаза быть может, не увидали в этот день куска хлеба! Будем стараться, поэтому, упомянутое доброе дело наших прихожан всячески развивать и укреплять в будущем.

Миссионер, священник

Константин Соколов.

28 ноября прошлого года я приехал в посёлок Шульбинский и поселился в нём на жительство. С моим приездом, таким образом, открылся здесь миссионерский «стан».

Посёлок Шульбинский, или как попросту называют его – Шульба, расположен на берегу Иртыша, почти на половине пути между Семипалатинском и Усть-Каменогорском. В старину это был казачий форпост – название, и теперь сохранившееся за ним в искажённой форме фарпоста; позднее такие форпосты стали называть посёлками, потом их разжаловали в хутора, и теперь опять называют посёлками. Возле таких посёлков до сих пор виднеются остатки их былого назначения, это – валы и бастионы. Даже нестарые люди помнят ещё, как на них красовались некогда большие чугунные пушки.

В Шульбе есть необыкновенно малый и убогий храм, точнее молитвенный дом с престолом во имя св. пророка Илии. Храм этот приписной, принадлежал Убинской приходской церкви, которая находится от Шульбы в 40 вёрстах. Пришлось невольно отбить часть доходов у священника, поэтому я ехал к нему с некоторыми опасениями и с риском встретить недружелюбный приём. Но опасения оказались напрасными. Добрый старец-священник с радостью встретил меня и, перекрестившись, возблагодарил Бога, посылающего киргизам проповедников слова Божия. Нечего говорить, с какой радостью встретили меня Шульбинцы. Меня приятно удивило также, что и киргизы встретили меня дружелюбно. Без сомнения они скоро узнали, с какой целью приехал новый молда («портить киргизскую веру», как они выражаются), и должны бы отнестись ко мне по крайней мере недоверчиво, как это было в других станах; но этого здесь не было. При встречах со мной они постоянно снимали свои малахаи, и приходили ко мне в дом знакомиться, являлись и женщины. При этом странное впечатление я выносил, когда, бывало является киргизка в своём народном костюме, с жаулуком на голове, и на вопрос мой, как зовут, отвечает: Татьяна, Федосья. А сами не крещёные!

Я приехал в Шульбу в субботу вечером и через полчаса уже служил всенощную.

Так началась моя миссионерская жизнь... Жизнь эту верно характеризовал один из алтайских миссионеров: «поездки, поездки и поездки». И действительно, я прожил только три дня в Шульбе, и пришлось ехать в Семипалатинск, куда в течение декабря я должен был съездить два раза.

28 декабря собрались ко мне киргизские оо. миссионеры. Интересы миссии киргизской несколько обособились, специализировались от интересов Алтайской миссии, поэтому Преосвященнейший Макарий благословил нам устраивать отдельные братские съезды. Первый такой съезд и состоялся 28 декабря в моём стане. Это было очень важно для дела нашей миссии, дела ещё нового, почти только начинающегося, так как деятельность первого киргизского миссионера в таком огромном районе и среди массы такого населения, как киргизы, можно считать только приготовительной, так сказать введением. Важно было и оо. миссионерам познакомиться друг с другом, опознать себя, поделиться своими впечатлениями и наблюдениями. У нас сразу возникло много вопросов, которые мы, обсудив сообща, и повергли на благоусмотрение Преосвященнейшего Владимира, начальника миссий (ныне Епископа Владикавказского).

На новый год мы вместе помолились, испрашивая себе у Господа сил на совершение дела служения нашего. 2 января утром миссионеры выехали из Шульбы. В тот же день вечером выехал и я в Бийск на общий братский съезд. Провожать меня собралось, кроме русских, несколько человек киргизов, в числе коих был мулла. Последний являлся ко мне в первый раз, и ради такого важного случая обвязал свою голову какой-то грязной тряпкой, которая вероятно должна означать собой, во-первых, чалму, во-вторых, то, что ей следует быть белого цвета. Зато он очень церемонно поздоровался, не по-киргизски, а по-арабски, и приложил правую руку к сердцу. Мы познакомились, потолковали; я успел-таки почитать ему «Первоначальные сведения киргизу», при этом спросил: это написано по-киргизски?

Мулла увидав русский шрифт, смело ответил: жок (нет). Каково же было удивление киргизов, когда они услыхали чистую родную речь. Все громко начали выражать своё удовольствие. Я подарил мулле эту книжку и уехал, сопровождаемый их благопожеланиями.

В Бийске пришлось просидеть несколько дней у письменного стола за канцелярской работой. В день выезда из Бийска я простудился, поэтому в Улале принуждён был не выходить из комнаты. Мне удалось побывать только на двух-трёх братских собраниях к концу съезда; но и этого было достаточно, чтобы освежить в своей душе чувства любви и братства, которыми одушевлена семья алтайско-киргизских миссионеров. Юбилейное воспоминание необычайно светлой, величавой личности Алтайского первоапостола (покойного о. Архимандрита Макария) как бы усилило эти чувства, сказалось во всех нас сознанием единения прежних веропроповедников с настоящими. На наших частных собраниях предметом речи были большей частью воспоминания о прежних товарищах, многие из коих уже сошли в могилу.

Настал день разлуки ещё на целый долгий год! Признаться, нелегко было расставаться! Подобное чувство сердечной боли – точно, что отрывают от живого тела – испытываешь, когда надолго уезжаешь куда-нибудь из родной семьи. Все разъехались, и из миссионеров в Улале остался по болезни один я, почувствовавший себя одиноким и как бы осиротелым.

В Шульбу вернулся я уже на первой неделе великого поста. Через несколько дней по приезду, крестьяне соседнего села привезли ко мне киргиза. Опасаясь преследований со стороны его родичей, они приехали поздно ночью и просили тотчас же окрестить его. Я отказался немедленно исполнить их просьбу. На другой день послали нарочного к г. уездному начальнику, а Тукмолду, так звали желающего креститься, обучали молитвам. Оказалось, он настолько обрусел, с детства живя у крестьян, что русским языком владел гораздо лучше, чем природным киргизским! Об исламе он почти не имел понятия, намазов и постов не исполнял, и вполне подходил к распространённому среди казаков мнению, что у киргизов нет никакой веры. Наш посланный со сведениями от г. уездного начальника возвратился в субботу вечером (13 февраля). По усиленной просьбе крестьян и самого Тукмолды, я окрестил его в тот же день, хотя начать крещение пришлось в 9 часов вечера. Замечательно, несколько человек джатаков прибегали ко мне, несмотря на такой поздний час, и просили позволения побывать в церкви и посмотреть, как крестят киргизов. Но русских, ни разу не видавипих этого, набралось так много, что сам я едва-едва протискался вперёд между живыми стенами, а бедные киргизы так и не попали в церковь.

Чин присоединения, равно как вопросы и ответы присоединяемого давались по-славянски (настолько хорошо он владел русским языком). Этот длинный ряд вопросов, которыми православная церковь строго испытывает совесть присоединяемого, не обычная обстановка, горящие свечи, множество народа – всё это, не говоря о священной важности самой минуты, произвело сильное впечатление на присоединяемого. И по его щекам текли слёзы. Действительно, было от чего заплакать и одушевлённо – твёрдо отвечать «отрицаюся» на один из следующих вопросов, например: «отрицаешилися душе вредного учения... и басней их о рае и о скотоподобном и нечистом в нём житии»... В это время я приучал Шульбинцев к общему пению в церкви, и дело подвигалось туго, пели как будто неохотно и робко; а теперь пели все громко, с воодушевлением и усердно молились «о еже ныне приходящем ко святому просвещению, о еже показатися ему сыну света и наследнику вечных благ». По окончании крещения (уже в 11 час. ночи) многие давали новокрещённому Дмитрию денег, не зная как иначе выразить ему радость, что он сделался христианином.

На другой день оказалось, что не все киргизы отличаются терпимостью. У моего соседа живёт молодой киргиз. Он относился ко мне с большим расположением, но теперь вдруг при встрече со мной не только не поздоровался, но отвернулся и даже начал отплёвываться. И дома, у своих хозяев, как мне передавали, всё бранился: зачем-де стали киргизов крестить. Прошло несколько месяцев, я окрестил 14 человек, мой сосед уже попривык к этому и не только перестал сердиться на меня, но даже ответил вот что, когда я недавно предложил ему самому креститься, притом ответил с таким покорным и как бы виноватым видом: «Есть у меня, батюшка, старый отец; заругает, когда узнает».

9 марта крестьяне деревни Зевакиной привезли ко мне 15-летнего мальчика киргиза, по имени Ракыма Мотыша, и просили окрестить его. Один из крестьян, работником у которого жил Ракым, желал усыновить его. Ракым также представлял из себя тип сильно обруселого киргиза. Манеры держать себя и говорить, при красивой наружности, делали его вполне похожим на русского парня крестьянина. Он давно желал креститься; последним толчком было неудовольствие против аульных старшин, которые при сборах податей, самым бессовестным образом обирали несчастных киргизов. Нужно, например, получить два рубля, а они берут три, и при этом выдают квитанцию, в которой показана истинная цифра, что бесполезно для бедняков, так как они грамоты русской не знают. Упоминаю о Ракыме между прочим с целью показать, что он, как и большинство киргизов, отличался удивительной понятливостью. В какой-нибудь час он выучил наизусть со слов толмача, всю молитву Господню (по-киргизски). Замечательно, почти все киргизы, которых я крестил, в том числе и Ракым, просились в школу учиться, несмотря на то, что иные были уже взрослые.

Ракым, наречённый Григорием, недолго жил после крещения. На Пасху он простудился и на третий день скончался.

Царство тебе небесное, добрый отрок!

Через неделю после крещения Григория я поехал в Убинский посёлок. Мне давно передавали, что там трое киргизов желают креститься, но не было времени съездить туда. По приезде в Убинский я узнал, что двое уже раздумали креститься, их расстроили киргизы; и что желающих креститься было человек десять: сюда в конце января приезжал Буконский миссионер о. Ефрем Елисеев, проповедь которого сильно подействовала на киргизов. Все слушатели его, посоветовавшись между собой, порешили креститься; пошли к о. миссионеру, но не застали: не задолго до их прихода он уехал. Тогда трое из них наняли лошадей и поехали вдогонку за о. Ефремом. К несчастью, на ближайшей станции они уже не застали его и возвратились домой. Один-то из этих троих, несмотря на отговоры и угрозы своих единоплеменников, не оставил намерения креститься. Любопытно, все желающие креститься начинают с того, что отращивают себе волосы, желая походить на русского. Так сделал и Акын Джанталасов. Родичи заметили эту ересь и насильно обрили ему голову: четыре человека держали его, а торгующий в Убинском татарин брил голову.

Киргизы как-то догадались о цели нашего приезда и следили за Акыном. Последний обещался прийти к нам вечером, лишь только стемнеет; но долго не приходил. Часов в 9 вечера мы дали знать атаману из опасения, как бы киргизы не сделали чего-нибудь дурного Акыну. Атаман подоспел вовремя: уже седлали лошадей, чтобы увести бедного Акына в степь. Он потребовал Акына ко мне, но киргизы не отпускали его. К счастью, атаман взял с собой сильного казака, который остался и удерживал киргизов, а он с Акыном, сильно запыхавшись, прибежал ко мне. Едва они вбежали в дом, как большая толпа киргизов окружила дом священника, в котором я остановился, и подняла страшный вой. Мать его в знак сильного горя, царапала себе руками лицо²⁰⁷. Атаману пришлось пригласить ещё несколько человек казаков, которые удалили толпу. Оставить Акына некрещённым и приготовлять ко крещению значило бы подвергнуть его опасным случайностям. Обыкновенно полагается приготовлять магометан ко крещению в течение 40 дней. Относительно истинных, настоящих магометан такой срок действительно имеет смысл; но Акын, как и многие ему подобные, был по своим религиозным понятиям скорее язычник, и только считался магометанином. Поэтому я решил окрестить Акына на другой же день, а потом увезти его в Шульбу и обучать молитвам. Так мы и сделали. Акын наречён был во св. крещении Михаилом. Он пробыл в Шульбе неделю, потом вернулся в Убинский. Замечательно, как встретила его мать: «Ну, ты теперь стал русским²⁰⁸; смотри же, соблюдай русскую веру, ходи в церковь, молись Богу».

С татарином, который брил голову Михаилу, произошла целая история, и весьма плачевная. Несколько дней спустя после крещения Михаила я увидал Сулеймана Султанова, так зовут этого татарина, в Шульбе и пригрозил ему, чтобы он не производил подобных операций над желающими креститься киргизами, иначе может пострадать. Татары, благодаря своему религиозному влиянию на киргизов, вообще являются врагами миссии; а в данном случае эта вражда выразилась очень активно. Поэтому сначала я хотел было обратить внимание властей на Султанова, потом раздумал. Только недели через две вдруг Султанов сам является ко мне – и зачем же? с просьбой окрестить его, и окрестить поскорее! Я решительно отказался скоро крестить его, объяснив, что ему нужно учиться шесть недель, чтобы совершенно уничтожить в душе малейшие остатки ислама. Из дальнейших расспросов оказалось, что он хотел непосредственно после крещения повенчаться с одной киргизкой, женой его хорошего знакомого, с которой находился два года в незаконной связи. В последнем я решительно отказал; окрестить через шесть недель обещал, но повенчать отказался. Тогда Султанов отказался креститься. Но он не уходил от меня, что-то медлил и наконец спросил: «Что мне будет за то, что я брил голову Михаилу?»

«Если жаловаться, то плохо будет, могут наказать».

«А ты жаловаться на меня будешь?»

Вопрос этот Султанов предложил мне несколько раз. Я, псаломщик, мой келейник киргизёнок говорили ему по-русски и по-киргизски, что жаловаться на него не будем. Успокоившись, он уехал обратно в Убинский.

Разговор этот происходил на 3-й день Пасхи, 30 марта. 2 апреля я опять приехал в Убинский и с ужасом узнал, что бедного Султанова зарезали. Несчастный был жив целых полтора дня!.. Рана была нанесена в живот. Его зарезал муж той самой киргизки, с которой он хотел окреститься и повенчаться.

Впрочем, это убийство загадочное, и мне не известно, как его объяснила судебная власть.

(Продолжение будет).

Первую половину апреля я прожил дома. В степь к киргизам нельзя было ехать, так как ещё не была устроена переправа через Иртыш. Но в это время я узнал, что много киргизов кочует в Бийском округе, вёрстах в 50-ти на восток от Шульбы по рр. Солоновке и Рейкам. Я собирался отправиться туда, но получил известие, что в Семипалатинск едет из Томска Преосвященнейший Макарий. Тогда я поспешил навстречу Преосвященному и имел счастье встретить Владыку за 80 вёрст, но доезжая Семипалатинска. Часть киргизских оо. миссионеров ожидали его в Семипалатинске.

Владыка внимательно расспрашивал всех нас о ведении миссионерского дела, при этом давал нам мудрые наставления и указания, основанные на многолетнем опыте, в бытность его начальником Алтайской миссии. В Шульбу, где ожидали прибытия Владыки все киргизские миссионеры, он прибыл 27 апреля, перед закатом солнца. День этот навсегда будет памятен и нам Шульбинцам, и многим приезжим из соседних деревень, которые удостоились присутствовать за архиерейским служением, дотоле здесь не виданном. Всенощное бдение совершал сам Архипастырь на площади перед церковью, под открытым небом. Пасхальные песнопения, прекрасно исполненные архиерейскими певчими, производили умилительное впечатление. Богослужение окончилось поздно, когда в ясном весеннем небе стали зажигаться вечные светильники ночи.

Вечером, за чайным столом мы все, как дети, собрались около Архипастыря нашего и насладились простой сердечной беседой его. На другой день, после Божественной литургии, Преосвященный отбыл дальше. Я поехал провожать Владыку до Усть-Каменогорска и 2 мая простился с ним в селе Бобровке.

Будучи в Усть-Каменогорске я решил обозреть станы Буковский и Большенарымский, чтобы больше сюда не возвращаться и остальное время посвятил поездкам по степи с проповедью слова Божия.

9 мая в Букони храмовой праздник, я служил там Божественную литургию. В день Пятидесятницы служил в Большенарымском стане. Оттуда я поехал обратно. Мой путь лежал через Зыряновский рудник. Здесь работает очень много киргизов, поэтому хорошо было бы иметь здесь миссионера или сотрудника миссии.

В Шульбу я возвратился в конце мая.

7 июня я хотел выехать к киргизам соседней Арчалинской волости, но рано утром получил записку от г. Семипалатинского уездного начальника, в которой меня приглашали приехать в новообразовавшуюся деревню Карповку. Эта деревня находится вёрстах в 50 от Шульбы, на р. Чаре. Она населена российскими переселенцами, которых казаки называют одним прилагательным: российские, а киргизы, любящие всё говорить в сокращённом виде, «Россией».

Мы выехали сравнительно рано, после утреннего чая. Я в первый раз переезжал Иртыш. Ещё не так давно это была граница между русскими и киргизскими владениями. И теперь все усвоили от стариков привычку говорить: ехать за границу; это значит ехать за Иртыш, к киргизам. Поэтому на переправе русские спрашивали меня: «Вы, батюшка, едете за границу»? Я уже привык к этому и отвечал: «да». А когда мы переехали Иртыш, то попадавшиеся нам на пути киргизы, которые уже узнали, что меня приглашали к переселенцам, спрашивали так: «Вы едете в Россию?» И на этот вопрос, не опасаясь впасть в противоречие, мы отвечали утвердительно!

По пути в Карповку заезжали к кочующим по Чару киргизам. Первый аул, в котором мы остановились, принадлежал богатому киргизу Молдобаю. Самого хозяина не было дома, уехал на съезд; туда же отправились почти все мужчины, в ауле остались женщины и дети. По своему обыкновению, они расспросили меня: кто я, откуда, зачем приехал и т. д. Узнали, что я не имею жены.

– Почему же ты не женишься?

– Потому, что желаю всецело посвятить себя на служение Богу. В одной из наших священных книг сказано: человек не женатый заботится о том, как угодить Господу. А у человека женатого, сами знаете, много забот: кормить и одевать семейство, воспитывать детей, и т. п.

– Ах, как это хорошо! – ответили мои слушатели и слушательницы, вероятно впервые услыхавшие о добровольном безбрачии с такой целью. – Ты верно, истинно говоришь. Лучше служить одному Богу, – повторили они.

При этом они при мне же начали объяснять друг другу мои слова. Но один старик оказался находчивым и возразил мне:

– Зато ты уже не будешь поставлять Царю слуг?

Я ему ответил:

– У нашего Царя больше 100 миллионов подданных, и если я не буду поставлять слуг, то от этого урона не будет. Вот, например, у вас много рождается детей, а какую службу Царю несут они? Притом служба Царю может выражаться в самых разнообразнейших видах. Разве это не служба, если я, предпочтительно пред другими, буду молиться Богу за Царя?

– Оибай, айбат сöз. (Ах, прекрасное слово)! Верно, истинно ты говоришь, – повторяли мне впечатлительные киргизы.

В таком роде мы немало беседовали с ними. К вечеру того же дня приехали в Карповку. Я ещё зимой слыхал, что Карповка представляет из себя семь бедных землянок. Поэтому я был приятно удивлён, когда увидал чистые малороссийские мазанки (переселенцы почти все из Полтавской губернии). Я остановился у крестьянина, которого зовут Трофим Кешкарь; возле его дома собралось всё общество и встретило меня с хлебом-солью. Все очень обрадовались приезду батюшки, так как больше года не видели священника. Мне отрадно было слышать в этой пустыне своеобразную малороссийскую речь, отрадно было видеть родные русские лица. Поэтому я растроган был не менее добрых хохлов. По их просьбе, я служил молебны, освятил дома, колодцы; служили молебен на пашне. Всё это заняло весь следующий день. На третий день я уехал из Карповки.

В это время был съезд киргизов Арчалинской волости на р. Кызыл-су. Там был г. уездный начальник, М.И. Казанцев, который знал о моем намерении приехать на съезд. Почтенный Михаил Иванович желал устроить мне перед киргизами торжественную встречу, поэтому послал вперёд двоих киргизов, чтобы они немедленно дали знать, когда увидят мой тарантас. Но посланные отъехали с версту за пригорок, забрались в кусты, отлично выспались и возвратились уже после моего приезда. По распоряжению Михаила Ивановича, для меня была поставлена прекрасная юрта, вышитая узорами снаружи и богато украшенная коврами внутри. Я приехал к концу выборов, успел завести знакомство со многими киргизами. Арчалинские киргизы, имеющие родоначальником Кирея и называющиеся поэтому киреевцами, отличаются необыкновенно мирным характером, и выборы прошли у них очень спокойно. Другое дело – Дельбегетейские киргизы, или, по родоначальнику, Матаевцы, которые славятся своим воровством на всю окрестность. Их выборы отличались бурным характером, ссоры и драки были почти каждый день. Кроме того, выборы отличались большим многолюдством, сравнительно с Арчалинскими, так как приехало с жалобами человек 500 киргизов и русских, которые были обижены матаевцами. Окончания выборов я так и не дождался.

В это время я был обрадован совершенно нечаянной встречей с Буконским миссионером о. Ефремом Елисеевым. Велико было моё удивление видеть о. Ефрема так далеко в степи. Я был в первый раз в степи, и мне казалось, что я заехал далеко в глушь. На самом деле мы были вёрстах в 80-ти от Шульбы; а от Букони были действительно далеко; по прямому направлению приблизительно около 200 вёрст. Мы вместе поехали к киргизам Чарской волости и на другой день расстались в волостном доме. О. Ефрем поехал домой, а я из волостного дома переехал в аул и поместился в особо выставленной для меня юрте. Аул этот принадлежал бию Садуэку. Вечером, после намаза, в нашу юрту пришло много киргизов. Мы разговорились о молитве. Я доказывал киргизам, что они напрасно молятся, так как значения молитв, изложенных по-арабски, не понимают. Я спросил, знает ли кто-нибудь, что значит самое общеупотребительное воззвание Аллагы экбер? Во всей юрте не нашлось ни одного, кто бы знал это. Тогда я перевёл это изречение на киргизский язык, оказалось к удовольствию и удивлению киргизов, что Аллагы экбер значит: велик Бог.

– Хотя вы теперь знаете, что значит это воззвание, но частое употребление его всё же не принесёт вам пользы. Величие Божие и бесам известно, а что из этого? Вот мы, русские, постоянно просим у Господа прощения грехов наших, или воздаём Славу Богу за Его бесчисленные милости к нам, т. е. часто говорим: Господи помилуй, слава Богу. Также перед началом каждого дела мы испрашиваем благословения Божия, говорим: Господи, благослови.

Мои слова все выслушали со вниманием и одобрением. Потом стали просить меня, чтобы я перевёл ещё кое-какие молитвы с арабского. Я перевёл, что знал, и это привело моих слушателей в совершенный восторг. Несмотря на то, что я настойчиво говорил о своём незнании арабского языка, они возымели самое высокое мнение о моих познаниях уже в целой науке магометанской! Это, впрочем, имело свои хорошие последствия, так как мои слушатели относились уже с большим вниманием к моей последующей речи. Вскоре я стал читать о рождестве И. Христа по Евангелию от Луки; тотчас же водворилась глубокая тишина, изредка нарушаемая слабыми возгласами, служившими выражением благоговейного внимания. Потом говорили о крещении И. Христа, Которого мусульмане считают величайшим пророком, святым; я объяснил, что Христос показал нам этим пример и установил таинство крещения и велел креститься всему миру. Говорил о значении таинства крещения. По Евангелию читал о чудесах и учении И. Христа и объяснял прочитанное. Так мы пробеседовали почти до полуночи.

17 июня я выехал из пределов Чарской волости и направил путь к киргизам Сулусаринской и Аиртавской волостей. Здесь я заезжал на золотой прииск Г. Брюханова. На этом прииске работало семейство крещёных киргизов, состоящее из трёх человек: мужа, жены и 17-летнего сына. Все они живут по-мусульмански, а последний даже не знал, что он крещён!.. За отступление от православия, они были судимы и штрафованы, но опять отпали в магометанство. Хозяин прииска А.К. Брюханов говорил нам, что крещёному киргизу невозможно жить в степи среди соотечественников-магометан и быть верным православию: изведут. При этом Г. Брюханов рассказал мне следующий случай.

«Лет семь тому назад я ехал из Кокпектов на один из своих приисков на Курчуме (правый приток Иртыша). Не доезжая вёрст 8–9 до Мечети²¹⁰, мы своротили с дороги к реке напиться чаю. В это время у жителей Мечети был покос; косили татары и киргизы. Я пошёл по некошеной траве и вдруг увидал человеческий скелет, – здесь же, рядом с покосом! Скелет совершенно целый, нетронутый. Косившие не могли не видеть его. На мой вопрос об этом ответили: мало ли костей валяется по степи? Что это за скелет – я узнал уже после и совершенно случайно от своего работника-киргиза. Последний в то время закусывал вместе с косарями-киргизами, которые спросили его: „знаешь, чей это скелет?“

„Нет“.

„Это чокунчи²¹¹, крестился в Букони. Татары здешние убили его и нарочно бросили: пусть-де останется без погребения, как собака, чтобы другие не крестились“».

«Потом, – продолжал Г. Брюханов, – на обратном пути я ехал через Буконь и зашёл навестить миссионера о. Филарета Синьковского²¹². О. Филарет между прочим жаловался мне, что ново-крещёные убегают в степь, и некоторые из них пропадают бесследно. Я знал, куда пропадают ново-крещёные (быть может не один пал под ножом татарина), но, не желая смущать о. миссионера, умолчал об истории со скелетом».

Так закончил свой рассказ А.К. Брюханов. Я вполне верю, что это было действительно так. Верю, во-первых, потому, что самим Кораном освящаются такого рода убийства, (IX гл. ст. 5 и др.); верю, во-вторых, потому, что степные татары, или, как официально называют их, чело-казаки, народ очень не благонадёжный. Это большей частью беглые острожники и солдаты; они собраны были со степи и поселены отдельными деревнями. Этих татар приписали к киргизам; они поженились на киргизках, – и получились челоказаки, буквально: смесь с киргизами, полукиргизы. Очень многие не попали в деревни и остались в степи среди киргизов, что хорошо известно уездной и областной администрации. Мне не раз приходилось видеть их в степи. Лицом они совершенно не похожи на киргизов, речь вполне изобличает татар, и даже выправка чисто солдатская: стоят как-то навытяжку, по военному, как никогда не сумеет настоящий, неуклюжий киргиз; на ваши вопросы отвечают также не похоже на киргиза.

Мне очень хотелось разыскать того работника Г. Брюханова, с которым они видели тогда скелет, чтобы найти это место (киргизы очень приметливы и долго помнят известную местность) и предать кости христианскому погребению. Но работник вскоре рассчитался, а имени его Г. Брюханов не помнит.

Итак, у нас уже есть мученики, пролита кровь христианская. А убитый, несомненно, был твёрд в христианстве, иначе бы остался жив: стоило ему только отречься, позволить снять с себя крест и обрить голову. Таких вероотступников не убивают, и действительно их немало живёт в степи.

При описании этой поездки по степи считаю нужным кратко упомянуть ещё о пребывании моём в ауле Джартасове на Тугульбулаке. Мы здесь предполагали только переночевать – и утром уехать дальше; но нас, в течение всего вечера, с таким интересом и участием слушали, что мы прожили здесь два дня. На другой день, рано утром, мы ещё спали, а киргизы уже пришли и терпеливо ожидали возле юрты нашего пробуждения, и потом просили почитать им из наших книжек. Читал я им так много, что устал и передал книжку толмачу. Во время остановок мы давали объяснения на многочисленные вопросы слушателей по поводу прочитанного, так что эти перерывы служили некоторого рода отдыхом, и всё-таки мой толмач устал и передал книжку моему ямщику, грамотному Шульбинскому казаку, умеющему читать по-киргизски. Так мы провели два дня, по очереди читая и беседуя с любознательными киргизами. Они проводили нас с благодарностью за посещение и с сожалением, что не могли ничем угостить нас (был пост, а у киргизов кроме мяса и молока ничего нет). Приглашали ещё приехать.

(Окончание следует).

21 июня я возвратился в Шульбу и вскоре получил телеграмму, которой начальник миссий, Преосвященнейший Владимир, приглашал меня поторопиться приехать в Бийск.

29 июня, в день Св. Апостолов Петра и Павла, после Божественной литургии я выехал в Бийск. Ещё не доезжая до Бийска, я узнал, что Преосвященный Владимир переводится во Владикавказ. Эта новость не была неожиданностью, так как состояние здоровья Его Преосвященства заставляло нас опасаться, что Владыка не долго будет стоять во главе наших миссий. Проводить Владыку собрались ближайшие к Бийску алтайские оо. миссионеры.

4 июля мы проводили Владыку с чувством сердечного сожаления и молитвенными благопожеланиями. Здесь я имел честь возобновить знакомство с его сиятельством князем Г.С. Голицыным, проезжавшим через Бийск на Алтай. В архиерейском саду пили чай, в это время зашла речь о вредном влиянии татар на инородцев. Его сиятельство изволил сообщить, что, в бытность свою Уральским губернатором, он ни одного татарина не допускал в степь к киргизам. Хорошо бы, если бы и в здешнюю степь не пускали татар!

По возвращении в Шульбу, я опять отправился в степь, доехал до Уланской волости. Отсюда мне пришлось заехать в Усть-Каменогорск. Здесь я имел продолжительную беседу с городским муллой. Этот мулла очень хороший, гостеприимный человек. Меня он всегда радушно принимает, поэтому я с удовольствием бываю у него. После обычных приветствий, он предложил мне ряд следующих вопросов:

1. Бог не бывает человеком и человек не бывает Богом. Как же вы говорите, что Иисус Христос был Бог?

2. Если так, то каким образом Иудеи убили Бога?

3. Вы говорите: это – тайна, которой понять нельзя. Как же вы верите, если не только не понимаете, но и не можете понять?

Чтобы ответить на эти капитальные вопросы, нужно было бы прочитать почтенному мулле обстоятельную лекцию по догматике и философии (об отношении между знанием и верой). Разговор происходил на киргизском языке (по-русски мулла не знает). Я сразу почувствовал затруднение, когда мне нужно было передать по-киргизски следующие богословские термины: ипостась, воплощение, искупление, естество, и др. Мог ли оказать мне помощь полуобразованный мой толмач?! Поэтому много времени ушло на объяснение этих понятий. При этом мулла часто перерывал мою речь новыми возражениями, которые длились очень подолгу. Я вынужден был взять карандаш и бумагу, записывали известный вопрос и только о нём говорили. Но и это не помогло; мулла постоянно перебивал мою речь, чем даже рассердил меня. Наш разговор ни к чему не привёл, т. е. мои разъяснения не рассеяли его сомнений, мулла «остался при своём мнении».

Укажу ещё на один тезис муллы. Он говорил, что Коран выше Евангелия, служит более чистым выражением воли Божества, как Его непосредственное откровение; Евангелие же написано четырьмя евангелистами, из которых двое даже не были ближайшими учениками Иисуса Христа, притом написано по вознесении Его на небо. Мной было сказано всё, что нужно было сказать по этому поводу.

Рассказал нам мулла вычитанное им из Тарджимана (татарская газета в Бахчисарае) известие, будто бы один греческий адмирал перешёл в магометанство. Адмирал этот будто бы не бей-намаз, не атеист какой-нибудь, а человек верующий и принял ислам по убеждению. Об этом мне приходилось слышать в первый раз. Но в прошлом году я сам читал подобное известие, что в Константинополе один английский миссионер перешёл в магометанство. Когда я прочитал это, то газету сжёг из опасения, как бы кто из русских не прочитал и не сказал киргизам. Не прошло года после этого, познакомился я в Семипалатинске с одним киргизом, который рассказал мне подробную историю этого миссионера, прочитанную им в одной турецкой брошюре, посвящённой специально этому злосчастному миссионеру!..

Прощаясь с муллой, я спросил, как он смотрит на то, что мы крестим киргизов. Я поспешил предупредить его, что джатаки, которых мы по преимуществу крестим, не имеют никакой веры; а если и приезжают со степи полумусульманами, то среди русских забывают то, что знали. Поэтому живущим среди русских лучше исповедовать русскую веру, поклоняться единому Богу.

– Нет, – ответил мулла, – кто почитает Магомета, тому не следует креститься.

– Да они больше почитают святителя Николая, чем Магомета, – возразил я.

– Какого это святителя Николая!

– Вот видишь, ты не знаешь, кто святитель Николай. А спроси джатаков, редкий не знает.

– Всё ж таки им не следует креститься, – отвечал непоколебимый мулла.

После этого мы простились.

В Шульбу я возвратился в конце июля. Весь август у меня прошёл в поездках. В начале августа я ездил освящать церковь в Долонском стане. Потом ездил крестить киргиза в село Секисовское. Во второй половине августа ездил в деревню Топольную производить дознание по делу о совращении татарским муллой православной русской девушки в магометанство.

В половине сентября ездил в степь, доезжал до новой деревни Георгиевской, вёрст 150 от Шульбы. Эта деревня точно выросла из земли в какой-нибудь месяц. В конце июля здесь была голая степь, а теперь большая и многолюдная деревня. Все дома построены из дёрна, за неимением леса. На обратном пути мы захватили с собой трёх беглых ново-крещёных с ребёнком, скрывавшихся в одном ауле Чарской волости. При этом старшина, вместо того, чтобы помогать нам, тайно расстраивал ново-крещёных, чтобы не уезжали со мной. Жители же того аула очень испугались, что скрывали у себя ново-крещёных и просили толмача уговорить меня не жаловаться на них за это, и на будущее время обещали не принимать к себе таких беглецов.

Мне говорили сами киргизы, что немало крещёных живут по-мусульмански в Чарской и других волостях Усть-Каменогорского уезда. Впрочем, мне отовсюду приходится слышать, что таких много не только за Иртышем, но и среди русских, в округах Бийском, Барнаульском и в уездах Семипалатинском и Усть-Каменогорском. Большей частью все такие крещены в Чёрном Ануе. В самой Шульбе мне показывали несколько человек киргизов, которые крещены младенцами; но так как родители их давно уклонились в магометанство, то они и не знают о том, что крещены. Можно бы предпринять по этому делу громадное следствие для разыскания заблудших овец.

В начале октября я окрестил семь человек киргизов, в числе коих было одно семейство, живущее в деревне Бородулихе и состоящее из четырёх душ (мать и трое детей) – первое семейство, которое мне пришлось крестить. В то же время крестился живущий у меня в услужении киргизёнок Балабай. Последний из ярого мусульманина, каким был не так давно, сделался очень усердным христианином. О намерении Бородулинского семейства киргизов креститься я слышал ещё в начале апреля и ждал, когда меня позовут. В конце сентября приезжали ко мне Бородулинские крестьяне и, между прочим, сообщили, что сама мать нездорова, и обещается тотчас же, по выздоровлении, креститься. Наконец, в начале сентября, я получил от Жерновского священника письмо, которым меня приглашали поспешить приехать: сами киргизы просили, чтобы их поскорее окрестить. Я тотчас же поехал в Бородулиху вместе с Жерновским священником о. Фёдором Олеровым. Доро́гой о. Фёдор рассказывал мне, что в последний приезд свой в Бородулиху видел девочку из этого семейства, которая Богу молится по-русски, хотя не крещёная: настолько это семейство обрусело. Киргизка Чоко, – так звали мать этого семейства, – заявила нам, что они люди бедные и им не на что приобрести русские костюмы; а если останутся в прежних, по принятии крещения, то киргизы будут-де смеяться. Это было справедливо, но в то же время говорило о страсти киргизов к попрошайству. Добрые крестьяне, пожелавшие быть восприемниками, обещали дать ей всё, что нужно. Но в это время старший сын её стал обнаруживать какое-то непонятное нам колебание. Он говорил; пусть они, (т. е. мать и брат с сестрой), крестятся, а я – после. Но матери непременно хотелось, чтобы крестились все вместе. Оказалось, его расстраивали киргизы, которые как-то чутьём узнали о крещении и приехали сюда; обещали дать ему денег, лишь бы не крестился²¹⁴. Благодаря содействию о. Фёдора и крестьян, удалось дать перевес нашему влиянию над киргизским и старший сын согласился креститься. Но они все просили, чтобы крещение было совершено теперь же (поздно вечером). Восприемники, с о. Фёдором во главе, наградили ново-крещёных кто чем мог; обещали теперь же дать хлеба и посеять в будущем году. О. Фёдор на свой счёт отдал в школу девочку и мальчика.

10 ноября я окрестил ещё двоих: молодого киргиза из села Красноярского на Убе и татарина, приписавшегося к киргизам, живущего в соседней Ново-Шульбинской деревне. Первый совершенно безродный, круглый сирота. Его привёз крестьянин и изъявил желание усыновить мальчика, которого очень хвалил за кротость, понятливость и послушание. При этом он рассказал, что один киргиз из Красного Яра хотел ехать ко мне креститься; на него сильно нападали киргизы, но безуспешно. Наконец, когда уже были готовы лошади, за несколько минут до отъезда они подарили ему лошадь, лишь бы не ездил! И он остался.

Другую печальную историю рассказал мне тот же крестьянин. В соседней с Красным Яром деревне Вавиловке жил в работниках молодой киргиз. В августе он пожелал креститься и сильно просил своего хозяина, чтобы отвёз его ко мне. Хозяин откладывал поездку день за днём, несмотря на то, что работник стал просить его со слезами. И через неделю бедняжка умер, оставив своего хозяина в тяжком горе и самоосуждении за неисполнение просьбы.

Татарин из Ново-Шульбинска рассказывал, что его отговаривали от крещения не только татары и киргизы, но даже русские (раскольники)! Рассказывал ещё, что торговец-татарин той же деревни обратил одного слабоумного русского в ислам, выучил его молитвам по-татарски! Русские побили не татарина, а слабоумного, – следовало бы наоборот, и тот опять стал молиться по-русски.

В минувшем году окрещено мной из магометанства всего 16 человек. Слава Богу за всё!

Шульба,

28 ноября 1893 г.

Мамадышский уезд, Казанской губернии, с которого в 1862 году Н.И. Ильминским было начато христианское просвещение инородцев, относится к числу уездов, имеющих инородческое население преобладающим. Так по сведениям за 1891 г., из числа наличных жителей уезда 185.937 д. об. пола, было 45.291 д. об. пола русских и 140.666 д. об. пола инородцев, состоящих из татар-магометан (115.306 д. об. пола), крещёных татар, вотяков и черемис – крещёных и некрещёных. Обратив же внимание на распределение этого населения по волостям, заметим, что инородцы проживают во всех волостях уезда, что же касается русских, то в некоторых волостях они вовсе не живут (напр., в Букмышской), или же число их не превышает нескольких десятков душ обоего пола (Сатышевская, Староюмьинская)²¹⁵.

Так как в исторических очерках развития христианского просвещения инородцев Мамадышский уезд должен занять первенствующее место, то мы позволяем себе, для более наглядного представления о постепенном распространении в нём просвещения, привести здесь возможно подробные исторические и статистические сведения о народонаселении, тем более что мы уже имели случай собирать такие сведения в семидесятых годах для составления этнографической карты Мамадышского уезда и списка населённых мест²¹⁶. Из этих сведений видно, что в семидесятых годах число душ обоего пола в уезде было: 154.166, из них русских – 41.002 души, крещёных татар – 15.703 д., татар, отпадших от православия – 302 д., татар-мухаммедан – 88.908 д., крещёных вотяков – 4.792 д., некрещёных – 1.822 д., крещёных черемис – 950 д., некрещёных – 687 д.

Русское население уезда находилось в 62 сёлах и деревнях, из которых в одном, вместе с русскими, проживали также и крещёные татары. Из числа всех русских селений 22 представляли наиболее населённые пункты (в которых было свыше 500 д. об п.) и находились преимущественно по границам уезда и по берегам рек Вятки и Камы, – эти селения относятся к числу более древних, возникших в XVII и XVIII столетиях. Остальные же русские селения, менее многолюдные и разместившиеся внутри уезда, возникли сравнительно в недавнее время и в том числе 9 сёл, в первой половине текущего столетия. Вообще, как видно из названий русских селений, так и из сохранившихся у жителей рассказов, эти селения возникали в тех местах, где прежде жили инородцы. Так дер. Ефремов-Починок носит также название Кырбаш (начало степи), потому что в конце XVIII столетия на его месте была небольшая татарская деревня того же имени, жители которой, занимавшиеся грабежом, были куда-то выселены. Жители дер. Кабык-Купер (лубочный мост), или Арзамак, бывшие крепостные, были сосланы в эту инородческую местность большей частью за разные проступки. Русские крестьяне села Армсней, около которого в древности находился булгарский город Керманчук, ведут свой род от бродяг, получивших в дар эту местность за открытие медной руды в горе Кирменке. Крепостные крестьяне дер. Кошкара были выселены сюда в конце XVIII стол. из Галицкого уезда, Костромской губернии. Русские села Красной Горки около того же времени вышли из Новгородской, Вятской и других губерний и были приписаны к Свияжскому монастырю. Русское село Кукмар, бывший Таишевский завод, возникло в местности, принадлежавшей ясачным татарам деревни Таишевой, в начале второй четверти XVIII ст., после того как взамен упразднившегося медеплавильного завода при дер. Янцовой, Малмыжского уезда, Вятской губернии, был построен такой же завод на месте этого села. Местность, где находится ныне русское село Лыя-баш-Кляуши, была в прошедшем столетии окружена густыми лесами и благоприятствовала грабежам. В начале в этой местности было пять татарских дворов, к которым в 1795 г. переселилось пять русских семейств из г. Мамадыша и села Красной горки, а потом и ещё несколько из разных деревень Мамадышского и Казанского уездов, татары же, жившие в этой местности, выселились в 1852 году в разные соседние татарские деревни. Основание селению Медный Завод или Малый Берсутз, было также положено русскими крестьянами, искателями медной руды. Большая русская деревня Мёшинский Завод или Нырты, получившая второе название от одноименной с нею татарской деревни Нырты, возникла в 1749 году, когда, по указу Берг-коллегии, в дачах казённых крестьян дер. Ныртов был построен завод для добывания и выплавки «добротные, медьсодержащие руды». Рабочие, составившие население завода, были куплены у помещиков, переведены с других заводов и приняты из числа беглых, гулящих людей; в числе рабочих находились также башкиры, чуваши и другие инородцы, которые в настоящее время совершенно обрусели. Земля под деревней Нагашевой до покорения Казани принадлежала какому-то хану по имени Нагашь, от которого она перешла потом к русским помещикам; заселение земли последовало в начале настоящего столетия крестьянами, выведенными из разных мест Казанской губернии. Основателями многолюдного селения Омара были татары соседней с ним деревни Уразбахтиной, называющейся до сих пор Старой Омарой. Русские поселились здесь в половине XVI ст. и с начала XVII века; они были крепостными казанских митрополитов. По приходе русских одна часть татар выселилась из Омары, а другая слилась с русскими и совершенно обрусела. В настоящее время только по фамилиям многих жителей можно с полной достоверностью утверждать, что предки их не были русскими. Деревня Отар-илга или Чупаева, заселённая русскими, была основана татарами, в числе которых находился влиятельный и богатый татарин Чупаи. В XVIII стол. эти татары были крещёны, а около 1795 г. в деревню переселились русские крестьяне из разных местностей Мамадышского и Казанского уезда; переселенцы эти явились потому, что их преследовали за уклонение в раскол. С приходом русских одна часть татар выселилась в другие селения уезда, а другая слилась с ними и обрусела. В 1827 году несколько жителей деревни Чупаевой, объявивших себя раскольниками, были сосланы в отдалённые места Сибири, но в 1834 г. их возвратили в Чупаево, отобрав подписку о присоединении к православной Церкви. С 1863 г. раскол между жителями дер. Чупаевой начал усиливаться; в 1866 году в этой деревне, кроме русских, числилось старо-крещёных татар 22 мужск. и 20 женск. пола. Из народных рассказов о деревне Плаксихе или Кубан-Гур, находящейся на правом берегу реки Вятки, видно, что в начале XVII столетия в эту местность прибыл для рыбной ловли Кубанский рыбак по имени Гур с сыном, дочерями и двумя работниками – башкиром и татарином-мурзой. На том месте, где ныне находится деревня, Гур основал рыбацкий хутор. По смерти его, сын и работники крестились и были названы: сын – Осипом, башкир – Еремеем, а мурза – Фомой, от них произошло три поколения: Осипово, Еремеево и Мурзино. В конце того же XVII столетия к ним присоединились русские, имевшие по близости к хутору Гура на урочище, известном под именем Вятский Курган, свой хутор. Относительно названия деревни Плаксихой в народе существует такое предание: сын Гура, Осип, желал отделаться от беспокойных соседей, живших на Вятском Кургане и промышлявших разбоями. Он убил их атамана, а потом отправился в Казань и просил истребить разбойников. По просьбе Осипа в его деревню была послана команда солдат под начальством Плаксина, отчего и получилось другое название деревни – Плаксиха. В состав жителей села Покровского или Пеньки, расположенного при реке Каме, судя по фамилиям их, входили тоже инородцы, ныне вполне уже обруселые. Русские деревни Поник, получившей название от соседней татарской деревни, были выселены из деревень Казанского уезда и из Симбирской губернии. До 1850 года в этой деревне была церковь, которая сгорела и после того не была возобновляема. Название многолюдному русскому селу Секинесь было дано жившими в нём когда-то мордвой и черемисами. Часть русских переселилась сюда с реки Керженца Нижегородской губернии, отчего и происходят фамилии некоторых крестьян – Керженцевы. В XVIII столетии жители села считались подзаводскими и с пятнадцатилетнего возраста ходили на работу в Ижевский оружейный завод Вятской губернии. Село Соколка или Сокольи Горы, расположенное на берегу реки Камы, возникло в конце XVII столетия. В 1682 году крестьянин посёлка Свиные Горы Чертищев с товарищами занял дикое рамение Сокольи горы и основал по реке Каме ниже Вятского устья деревню Соколку, отданную вскоре после её основания Донскому монастырю. В селе Гавелы, название которого произошло от татарских слов таи – гора и иле – окружность, местность, – до прихода русских жили татары. О выселении их из этой местности рассказывают следующее: раз на ключе они нашли икону Свят. Николая; чтобы уничтожить находку они бросали её в воду, огонь, уносили в лес, закапывали в землю, но она снова являлась на прежнем месте. За дерзкое обращение с иконой стали умирать люди, сделались падежи скота, частые пожары и перестал родиться хлеб. Вследствие этого татары выселились в Лаишевский уезд и основали там новую деревню Тавели-Ходяшево. Заместившие их русские пришли с какого-то завода Вятской губернии и долго считались на новом месте подзаводскими. Владельцем земли под деревней Чаксы, название которой дано по речке Чаксу (с татарск. чак – дурной, су – вода), был татарский хан Нагаш, который первоначально выбрал себе место для жилья близ речки Чаксы, но вскоре оно ему не понравилось и он, назвав это место Чак – плохой, удалился в местность близь деревни Ногашевой (см. выше). Русские в числе семи домохозяев переселились в деревню Чаксы из Лаишевского уезда. Впоследствии к ним присоединилось одно семейство из молдаван. Большинство чаксинских жителей ещё недавно пользовалось дурной славой, как пьяные, буйные и кляузники. В 1870 году 17 семей за порочную жизнь по приговору были удалены из общества, а в 1875 несколько семейств, по собственному желанию, переселилось в Сибирь. Впрочем, бывшая с 1868 по 1875 год начальная школа в деревне Чаксах немало способствовала улучшению религиозного и нравственного быта жителей. Эта школа была устроена по примеру, возникавших тогда в уезде, братских школ. Учителем в этой школе был местный крестьянин Пётр Алексеев Молчанов, школьный товарищ священника В.Т. Тимофеева, человек вполне религиозный и преданный делу христианского просвещения своих однодеревенцев. В деревню Новопоселенную Яковку русские крестьяне выселились в 1844 году из гор. Мамадыша на принадлежавшие им поля, которые были значительно удалены от города.

Таким образом, уже и из этого краткого очерка русских селений достаточно видно, что их жители не могли оказывать особенно благотворного влияния на инородцев и мало способствовали развитию в их среде христианских понятий и обрусению. Часто разместившиеся неподалёку от русских, инородческие селения не имели с ними почти никаких сношений, и только те инородцы, которые жили в одних селениях с русскими, постепенно с ними сливались и русели, или же, не желая подчиниться влиянию русских, удалялись на новые места. Впрочем, не всегда и влияние русских крестьян могло быть благотворным для инородцев: первые селились в среде последних часто для того, чтобы уберечь свои раскольнические верования или же, чтобы среди простодушных инородцев свободнее заниматься разбоями и грабежом.

(Продолжение следует).

Крещёные татары Мамадышского уезда в семидесятых годах проживали в 46 селениях; в том числе в 24 селениях они жили отдельно от русских, в 17 селениях вместе с не большим числом русских крестьян, в 4 селениях вместе с отпадшими в мухаммеданство и в одном жили только одни отпадшие. Кроме того крещёные, по большей частью отпадшие, татары, проживали во многих мухаммеданских деревнях. Крещёные татары Мамадышского уезда, также, как и во всей губернии, разделяются на старо-крещёных и ново-крещёных. Первые приняли христианскую веру в XVI–XVII столетиях и большой частью уже окрепли в ней, а ново-крещёные – в позднейшее время и притом многие из этих последних крестились в видах освобождения от рекрутской повинности и получения других льгот. О возникновении многих крещено-татарских деревень и о крещении жителей также сохранились различные предания. Так о крещено-татарской деревне Дюртели-Субаш, – название которой производят от татарских слов дюрть – четыре, ели – двор, су вода и баш – исток, начало: четыре двора при истоке воды, – сохранилось такое предание. В Казани, во времени Грозного, жили три брата княжеского рода. Старшего звали Нырсой, средний, по крещении, назвал был Василием, (мухаммеданское имя его не сохранилось) младший же Искак, по крещении святителем Гурием, назван был Исааком. При взятии Казани, Искак командовал арскими наездниками, казаками; конница его тревожила русские укрепления на Арском поле, а сам он участвовал во многих битвах с русскими по дороге из Казани в Арск. По взятии Казани, свят. Гурий, крестив Василия и Искака, рукоположил их во священники первого в Дюртели, а второго в село Богородское, Казанского уезда. Оба брата обратили будто бы многих своих родственников мухаммедан в христианство. Старший же остался мухаммеданином и жил в том месте Лаишевского уезда, где теперь находится татарская дер. Большие Нырсы. Это предание было записано в шестидесятых годах со слов 114-летнего старика, происходившего из рода князей Искаковых и проживавшего в с. Богородском. В шестидесятых же годах в Субашах жил столетний старик Афанасий, который помнил, как ломали Субашскую церковь и перевозили в село Карабаяны Лаишевского уезда. Деревня Старая Икшурма, называющаяся также Куюк, Снорат или по-татарски Цжушр-Очнорат, – заселена наполовину крещёными татарами и русскими; у крестьян соседних деревень есть предание, что икшурминцы занимались когда-то разбоем. Несмотря на совместное жительство, общений между русскими и крещёными татарами было очень мало и из числа последних, до открытия в деревне братской школы, многие были склонны к отпадению в мухаммеданство. Устроенная в 1871 году Братством Икшурминская школа много способствовала распространению христианских понятий в среде крещёных, а прибытие в 1874 г. в дер. Икшурму бывшего викария Казанской епархии преосвященного Викторина, отнёсшегося крайне внимательно к учащимся и их родителям, много поддержало нетвёрдых в православии крещёных татар. В деревню Зюри, называемую также в отличие от других одноименных с ней – Зюри по речке Лые, крещёные татары выселились из мухаммеданской деревни Старой Зюри, вероятно, уже после крещения их, а затем в 1750 году часть жителей первой деревни переселилась в дер. Комаровку, или по-татарски Кумрык (место, обрытое полукругом). Точно также в деревню Каменный ключ, или по-татарски Тамлыяр, крещёные татары выселились из деревни Мочальное Озеро, или Старое Мочалкино, почему эта, вновь образованная деревня, носит также название – Новое Мочалкино. Основание деревни Мочальное Озеро, называемой по-татарски Киндер-Куль (Конопляное озеро), относят к началу XVI столетия.

В настоящее время во всех этих деревнях, входящих в состав Зюрипской волости и находящихся в близких расстояниях между собой, имеются школы Братства Святителя Гурия, оказывающие весьма благотворное влияние на крещёных татар. В деревне Кулущах или Малые Суни, имеющей более 700 жителей обоего пола крещёных татар и до 100 душ обоего пола русских, до 1724 года была деревянная церковь, перенесённая в этом году в русское сельцо Малый Берсут или Медный завод. На деревянном кресте, сохраняющемся в приходской церкви, в с. Урманчееве, находится надпись, из которой видно, что упразднённая церковь в с. Кулущах была освящена Казанским Архиепископом Лукой (что не совсем согласно с преданием, так как Архиепископ Лука Канашевич правил Казанской епархией в 40-х годах прошедшего столетия). Русские начали выселяться в дер. Кулущи с 1835 г. из сельца Абады Мамадышского уезда. Открытая в дер. Кулущах в 1869 году Братством Святителя Гурия школа, получившая содержание из сумм, отпущенных Святейшим Синодом в распоряжение Н.И. Ильминского, вскоре с согласия Братства, была принята в число земских школ, но, как инородческая и имевшая со времени открытия и по настоящее время учителями окончивших курс в Казанской центральной крещено-татарской школе, школа эта до сего времени удержала направление, выработанное в братских школах и состоит под покровительством Братства.

В деревне Ку шкет-Баш, (от Кош-кыт татарск. – разные птицы; Кошкыт баши – место, где было много птиц и где были птицеловы), заселённой крещёными татарами и русскими, первыми поселенцами были вотяки, вышедшие из соседних местностей, а впоследствии уже к ним переселились и слились с ними крещёные татары, выходцы из тех же местностей. Русские, вышедшие из Лаишевского уезда, стали селиться в дер. Кушкет-баше с 1876 года и образовали около деревни особый, русский посёлок. Деревня Никифорова, родина священника В.Т. Тимофеева, получила название от имени первого крестившегося в ней татарина, по-татарски она зовётся Шия-баш, т. е. деревня при начале речки Шии. Инородческая школа в д. Никифоровой была устроена с осени 1865 года священником Тимофеевым. Обучением девочек в этой школе стала заниматься единственная в то время его ученица, шестнадцатилетняя девушка Федора Гаврилова, учительствующая и по настоящее время в крещено-татарской деревне Сарашлы Белебеевского уезда, Уфимской губернии. Впоследствии, в дер. Никифоровой были устроены две школы: мужская, бывшая сначала братской, а потом принятая в число земских инородческих школ, и женская братская школа. Мужская Никифоровская школа считается до сего времени одной из лучших инородческих школ в уезде; в неё были назначаемы учителями лица, наиболее подготовленные и способные к ведению с народом христианско-миссионерских бесед; бо́льшая часть этих лиц и в настоящее время служит в разных инородческих приходах священниками и учителями. Не только эту школу, но и всю деревню Никифоровку можно назвать рассадником, из которого вышло уже немало почтенных деятелей, занимающихся и по сие время миссионерством среди крещёных татар и других инородцев. Этот рассадник, с построением в нём храма в память Н.И. Ильминского²¹⁸, в непродолжительном времени сделается, вероятно, весьма важным миссионерским пунктом. Сельцо Вознесенское или Отары, в котором более 400 душ обоего пола крещёных татар и до 150 душ обоего пола русских, было также с половины прошедшего столетия селом; построенная в нём деревянная церковь во имя Вознесения Господня в 1848 году сгорела от молнии. Русские переселились в Отары из Лаишевского уезда и хотя они живут смешанно с крещёными, но последние склонны к отпадению в мухаммеданство, распространение которого между ними задерживается только благодаря существующей в сельце Братской школе. Дер. Ошторма-баш или Аштинзанз заселена ново-крещёными татарами, отпадшими в мухаммеданство в шестидесятых годах. Есть предание, что эта деревня была основана вотяками, вытесненными впоследствии татарами. Эти вотяки дали второе название селению, основание которого относят к началу XVI столетия. Заселённая старо-крещёными татарами деревня Поник-Починок много утратила в отношении распространения христианских понятий между жителями с того времени, когда была упразднена церковь в соседнем с нею русском селе Поник. Долгое время в этой деревне не представлялось возможным открыть братскую школу. Да и в настоящее время, как в Отарах, так и в Понике, Братству предстоит весьма трудная и едва ли в скором времени выполнимая задача: отвлечь крещёных татар от постоянных сношений с теми мухаммеданами, у которых они занимаются портяжничеством. На месте, где теперь находится старо-крещенская деревня Малая Чура, говорят, до покорения Казанского царства было большое селение, в котором жили татары, вотяки и черемисы. Выходцы из Чуры основали почти все селения, составляющие нынешний Чуринский приход. В селе Чуре, где более 600 душ обоего пола старо-крещёных татар, начальное училище от Министерства Государственных Имуществ было открыто с 1845 г., а с 1868 г. содержание его принято на счёт земства. В приходской к этому селу старо-крещенской деревне Поршур, – название которой происходит от вотякских слов: пур – черемис, шур – вода, пуршур – черемисская вода, – сохранилось предание, что деревню основали пять вотяцких семей, не пожелавших принять крещения на месте их прежнего жительства. Сначала они поселились рядом с черемисами при ключевой воде, но потом, вследствие нечистоплотности последних, ушли на другое место, переговаривая между собой: «здесь черемисская вода (пуршур), не станем тут жить, бежим дальше». Но это воспоминание о черемисской воде настолько врезалось в их память, что и вновь основанной ими деревне они дали название Пуршур, Портур. Впоследствии вотяки совершенно отатарились и слились с переселившимися к ним крещёными татарами. Устроенная в восьмидесятых годах в этой деревне церковно-приходская, инородческая школа, так же, как и Чуринское Земское училище, по своему направлению совершенно сходны со школами Братства Святителя Гурия, а потому и приносят большую пользу развитью христианства среди местного населения. В деревне Елышевского прихода Больших Соврушах, так же как и в некоторых других крещено-татарских деревнях, сохранилось предание, что в прошедшем столетии в деревне этой была церковь. Саврушская братская школа открыта с 1868 года. Село Елышвво было сначала небольшой деревней, увеличившейся потом переселенцами из разных мест, пожелавшими креститься; к сожалению, эта деревня находилась в 20 вёрстах от приходского села Ачей и притом со всех сторон её окружали мухаммеданские селения. В 1865 году елышевцы отпали в мухаммеданство; в следующие затем года 1866 и 1867 в Елышеве и соседних с ним деревнях были сначала Н.И. Ильминский а потом Е.А. Малов; поездки их и постройка в 1868 году в д. Елышевой Мамадышским купцом Щербаковым церкви имели последствием, что почти все из отпадших приняли христианство, но в 1877 году многие из елышевцев снова отпали. Братская школа в селе Елышеве могла возникнуть только в 1883 г., главная цель её заключается в том, чтобы распространять православные христианские понятия между елышевскими женщинами, в среде которых замечается менее склонности к мухаммеданству.

Притом же, ещё в 70-х годах бывшая учительница Никифоровской школы Федора Гаврилова, по указанию В.Т. Тимофеева, ходила в Елышеве по домам и беседовала с женщинами о христианской вере. Так как в Елышевской школе обучаются девочки, большей частью круглые сироты, и притом многие из соседних крещено татарских селений, то Братством Святителя Гурия устроен для них при школе приют. Деревня старо-крещёных татар Сатылган Ключ, находящаяся тоже в Елышевской волости, называется по-татарски Узун-Чачь (длинный волос). Говорят, что родоначальники жителей этой деревни были мурзы, выселившиеся из под Казани и носившие длинные волосы, заплетённые в косы. Они имели жалованную грамоту, на основании которой были освобождаемы от податного сбора. Грамота эта во время пожара сгорела. Благодаря Братской школе, открытой в Сатылгане-Ключе с 1869 года, многие из жителей удерживаются от отпадения в мухаммеданство. В деревне той же волости Сосновый мыс, где очень немногие из крещёных татар удержались от отпадения, с 1871 по 1875 год была устроена Братством женская школа, но, за недостатком учащихся, школа эта должна была закрыться. В селе Среднем Арняше, или Албаеве, населённом русскими и крещёными татарами, церковь и дом для братской школы построены в 1873 г. Казанским купцом И.С. Кривоносовым († в 1892 г.), делавшим много пожертвований в пользу Братства. В настоящее время в селе две братских школы: мужская, открытая в 1875 году и женская с 1878 года. По соседству с этим селом находится деревня Верхний Арняш или Казаклар, где жители состоят из небольшого числа русских и более 300 душ обоего пола старо-крещёных татар. Название Казаклар указывает, что жители были когда-то казаками (лашманы), приписанными к работам в казённых лесах. Как в этой деревне, так и в деревнях того же Албаевского прихода Большом Арташе (по-татарски Джугар Арняш), и Теплом Болоте, или Нижний Арняш (по-татарски Тюбян Арнаш), давно уже открыты братские школы, много содействовавшие развитию православия среди старо-крещёных татар. Вообще в Шемортбашской волости, состоящей из Албаевского и вновь образованного Шемортбашского прихода, в каждом селении, где живут крещёные татары, устроены братские школы. Благодаря влиянию этих школ, по свидетельству Шемортбашского священника о. Василия Кибякова²¹⁹ прихожане в своей жизни постепенно начинают проникаться духом веры Христовой и чуждаются пропагандистов ислама. В воскресные и праздничные дни, как зимой, сравнительно в свободное время, так и летом во время рабочее, приходский храм бывает полон молящимися инородцами. Они здесь ставят свечи, многие из них покупают просфоры и подают на проскомидии для поминовения родных, живых и умерших, заказывают сами обедни, слушают панихиды и молебны, женщины приносят своих малолетних детей для приобщения Св. Таин. Во время хождения с крестом и иконами на Пасхе, в Рождество Христово и другие праздники все принимают с благоговением, с полной готовностью и радостью, пред святыми иконами зажигают свечи; молебствие в домах отправляется с учениками на крещено-татарском языке, под руководством учителя. По обхождении всех домов на Пасхе в каждой деревне на удобной площади или при часовни той деревни бывает общее молебствие, куда собираются почти все без исключения жители деревни. Св. иконы из одной деревни в другую провожаются на Пасхе с великим торжеством. Перед посевом ржаного и ярового хлеба тоже ежегодно бывает молебствие. Совершать крестные ходы на полях обыкновенно приглашают членов причта сами прихожане – крещёные татары, извещая об этом всю деревню или общество. При подобных молебствиях присутствует весьма много народа. Старо-крещенское село Шемортбаш (от шоморт – черёмуха), в котором до 500 душ обоего пола крещёных татар и около 200 душ обоего пола русских, возникло, по рассказам жителей, в конце XV столетия. Братская Шемортбашская школа, открытая в 1868 году и помещавшаяся в доме, выстроенном на средства местного крестьянина Филиппа Елисеева, – в числе других соседних инородческих школ оказывала настолько благотворное влияние на местное население и на развитие в нём прочных христианских начал, что уже пять лет тому назад дружными усилиями жителей были удалены из их среды последние два домохозяина, отпавшие, под влиянием мухаммеданской пропаганды, от православия. С прошедшего года Братская школа в селе Шемортбашах заменена училищем Министерства Народного Просвещения, так как, вследствие ходатайства покойного Н.И. Ильминского, одна благотворительца пожертвовала Министерству Народного Просвещения десять тысяч рублей на открытие и содержание Шемортбашского училища и тысячу рублей на постройку для него дома. Таким образом, можно вполне надеяться, что вновь открытое в Шемортбашах училище, располагая значительными материальными средствами и поддерживая принятую Братством систему инородческого обучения, распространит своё благотворное влияние не только на Шемортбаши, но и на все местности этой волости, заселённые крещёными и некрещёными инородцами. О деревне той же волости Томасовом Починке, разделяющейся протекающей через неё речкой, на два посёлка, из коих одному, населённому мухаммеданами, присвоено название Машляк, сохранилось такое предание: предки теперешних жителей этой деревни, старо-крещённые татары, выселились в конце прошедшего столетия из дер. Янцочар Лаишевского уезда, вследствие неприязненных отношений к ним русских, живших вместе с крещёными татарами в этой деревне. Говорят, что этим выходцам было предложено поселиться у Томасова ручья, недалеко от русских селений, но они, натерпевшись вдоволь разных притеснений от русских, в надежде встретить в мухаммеданах дружеское и родственное сочувствие, поселились в 1,5 вер. от ручья, при деревне Машляк. Подробные сведения о религиозно-нравственном состоянии крещёных татар Томасова-Починка были собраны в семидесятых годах членом Совета Братства М.А. Машановым, проведшим среди крещёных татар Томасова-Починка и Шемортбаш лето 1874 года. Тогда эти крещёные татары, по свидетельству М.А. Машанова, были склонны к мухаммеданству и близки к отпадению от православной веры; некоторые из них даже брили головы и носили татарские тюбетейки, – внешний признак полной преданности мухаммеданству. Ныне же, – говорит М.А. Машанов в Отчёте Братства за двадцать пятый Братский год, – благодаря влиянию Братской школы, в этой деревне они совершенно освободились от мухаммеданства и даже прекратили приятельские сношения с мухаммеданами окрестных деревень: в прежнее время мухаммедане соседних деревень и даже муллы нередко являлись сюда и сеяли здесь семена мухамеданства; в настоящее время они не находят в этой деревне пристанища для своей пропаганды и влияние их совершенно уничтожилось²²⁰. О деревне той же волости Тямти или Бахты Враг говорят, что она основана около 1600 года татарином, переселившимся из Бухарии и принявшим крещение в Казани. Он поселился на северной стороне р. Нырсы, построил в овраге фабрику, на которой ткал бахту, имел много пчёл, пил и ел сладко. В Тямтях находится могила какого-то мухаммеданского святого, почитаемая в настоящее время татарами мухаммеданами соседних деревень, в прежние же годы она одинаково почиталась как мухаммеданами, так и крещёными. Тямтинская братская школа существует в этой деревне с 1873 года. Основателями села Урманчеева, в котором до 400 д. обоего пола старо-крещёных татар и более 200 д. обоего пола русских, были татары, поселившиеся среди густого леса (урман). Этими татарами владел какой-то князь, живший на горе, которая русскими называется и теперь Князевой. Русские переселились в село Урманчеево в начале нынешнего столетия. Татары стали жить с русскими до того мирно, что приняли христианство. Церковь в селе построена в 1820 г. владельцем соседнего имения купцом Сухопаровым, которым была также устроена в этом селе и богадельня. Рассказывают, что Сухопаров имел большое и весьма благодетельное влияние на местное инородческое население.

Время возникновения села Уряс-Учи, заселённого наполовину русскими и старо-крещёными татарами, относят к XVII стол., русские переселились в него в 1820 г. из Лаишевского уезда. Старо-крещёные татары соседней с этим селом приходской деревни Уряс-баш, занимаясь по мухамметанским деревням портняжным ремеслом, в семидесятых годах находились в дружественных сношениях с некрещёными татарами, придерживались их обычаев и ещё в недавнее время были склонны к отпадению в мухаммеданство. Ныне, впрочем, год от году эти сношения становятся менее заметными и жители удерживаются от отпадения, благодаря братской школе, существующей в деревне с 1868 года. В таких же близких сношениях с мухаммеданами находились некоторые из крещёных татар деревень Билятлибаш и Три-Сосны, или по-татарски Учь Нарат, и только тоже, благодаря Братским школам, эти сношения постепенно уменьшаются. При упоминании о Трёх-сосненской Братской школе невозможно пройти молчанием весьма полезную в миссионерском отношении службу, которую несли учителя этой школы: Η.Т. Герасимов (с 1868 по 1870 г.), состоящий ныне священником в с. Янцоварах Лаишевского уезда; И.А. Андреев (с 1864 по 1868 г. и с 1870 по 1875 г.), бывший потом тоже священником († в 1885 г.) и нынешний учитель школы Е.Н. Никифоров. Деревня крещёный Жемордан находится очень близко от богатой мухаммеданской деревни того же имени и религиозное настроение жителей в ней таково, что едва ли представится возможным устроить здесь Братскую школу. В селе Юкачах, возникшем в 1729 году и имеющем более 400 д. обоего пола старо-крещёных татар и до 40 д. обоего пола русских, находится старейшая школа в уезде, открытая под именем церковно-приходской с 1833 года. Вместе с русскими в ней учились также и инородцы, которые, благодаря этой школе, а затем школам, устроенным во многих деревнях Братством Свят. Гурия, мало имеют сношений с мухаммеданами и не склонны к отпадению. В приходской деревне Крещеной Ерыксе, или Кумызан баш, Братская школа открыта с 1869 г. Дом для этой школы выстроил на свои средства местный крестьянин А. Афонасьев. Село Дюсьметево, бывшее недавно тоже приходской деревней села Юкачей, имеет в настоящее время прекрасное помещение для Братской школы, построенное на сумму, отпущенную правительством на постройку церквей – школ и школьных домов в губернии.

Из приведённого очерка крещено-татарских селений ясно видно, что жители их могут быть разделены на две большие группы: к первой относятся крещёные татары, к которым более или менее уже прочно привились христианские воззрения и в среде которых случаев отпадения в мухаммеданство не заметно, таковы жители будущего села Никифорова, сёл Албаева, Дюсьметева, Шемортбаш, Юкачей, Урясь-Учей, приходских к ним деревень и нескольких других селений; по второй группе, к которой прежде всего относится село Елышево с его приходскими деревнями, встречается много крещёных, отпадших в мухаммеданство, почти на всех них заметно большое влияние татар мухаммедан и случаи новых единичных отпадении до сих пор ещё не прекратились. Во многих крещено-татарских селениях в прошедшем столетии и начале нынешнего были построены церкви, напр., об этом сохранились предания в селениях: Дюртели-Субаш, Отары, Большие Савруши. Но только эти церкви после пожаров, или по ветхости, не возобновлялись. Из народных рассказов также видно, что и в старину усердно заботились об утверждении крещёных татар в христианской вере, но меры, принимаемые к достижению этого, как вполне справедливо замечает Н.И. Ильминский²²¹, «были большей частью внешние, принудительные, а обучение молитвам очевидно поверхностное – заучивание только текста молитв». Братские школы и миссионерская деятельность учителей этих школ много способствовали утверждению крещёных татар в христианстве и удерживали многих из них от отпадения.

(Продолжение следует).

Из общего числа 173 мухаммеданских селений, находившихся в семидесятых годах в Мамадышском уезде, татары-мухаммедане жили в 4-х селениях вместе с отпадшими, в 5-ти вместе с крещёными татарами и в двух вместе с русскими. Бо́льшая часть татарских селений возникла давно, на что указывают сохранившиеся при многих деревнях старинные кладбища и могильные камни с надписями. Из общего числа селений в 25 находится в каждом более 500 д. обоего пола жителей. Старинные мухаммеданские селения возникли или на местах древних булгаро-татарских городов, как напр., при деревне Старые Зюри на берегу реки Меши находится древнее городище и у жителей есть предание, что тут был город Зюри; (вблизи дер. Средние Кирмени (по-татарски Урта Кирмен), расположенной по соседству с русским селом Кирмени, находится старинное, так называемое городское кладбище. Местность же занимаемая этой деревней называется Хан-Кир-мень, что напоминает собой булгарский город Керманчук), – или основателями старинных селений были более или менее известные исторические личности, напр., основание татарского починка Шемордан приписывают Шемерденю князю Чуратчикову, который был в 1529 году в Москве в числе послов казанских; дер. Ядыгер названа по имени основателя Ядыгера, под которым подразумевается, будто бы, последний казанский хан Едигер (1552 г.). К числу многолюдных, давно уже основанных, татарских селений, относятся также: Богатые Сабы, или Маметьева пустошь, (до 1700 д. обоего пола), возникшая в начале XVI столетия; первыми поселенцами в ней были два сына богатого татарина Маметя; эти сыновья поссорились друг с другом из за Сабы (учёности, знатности) и в ссоре один другого убил. В последствии (около половины XVI стол.) потомки убитого сына ушли из деревни и основали также довольно населённую в настоящее время деревню Средние Сабы, получившую от жителей соседних селений название Шайтанз-Илга (чертов овраг); деревня Нижняя Ошма, получившая название от реки Ошмы, имеет более 2.000 жит. обоего пола; в деревне Сатышевой более 1500 жит. обоего пола, название её с татарского сатыу – продажа, торговля. Говорят, что эта деревня существует более 500 лет. В окрестностях её находятся овраги под названием: Улят-баз и Кызыл Яр; о первом рассказывают, что будто бы в нём был когда-то проглочен землёй за злые дела хан, а о втором, что в нём жили какие-то большие звери и, как бы в подтверждение последнему, несколько лет тому назад в Кызыл-Яре был найден клык мамонта. О некоторых татарских деревнях существуют рассказы, что основателями их были другие инородцы, так, напр., в дер. Два поля Арташ сохранилось предание, что до покорения Казани татары в ней жили вместе с основателями-вотяками, которых впоследствии вытеснили. В настоящее время вблизи этой деревни вотяцких селений вовсе нет.

Такое же предание сохранилось в дер. Новый Шинар и в деревне Язлы-Арташ, возникшей в конце XV стол., там тоже татары жили вместе с вотяками, а потом их вытеснили. Деревня Татарская Тулба, говорят, тоже была основана до покорения Казани черемисином Тулбаем, которого, как женившегося на вдове, по-татарски звали Туллы (вдовий муж). После покорения Казани, выселились сюда три семейства татар из деревни Кабык-Купер, того же Мамадышского уезда. Сначала татары жили вместе с черемисами, а потом вытеснили их за р. Вятку. При деревне Тулбе находится старинное кладбище. Основатели деревни Кара-Шурмы, название которой происходит от татарских слов кара – чёрный и чирмя – кожаная сумка, прикрепляемая к поясу, были тоже не татары, а какие-то другие инородцы, носившие чёрные кожаные сумки. Названия деревень Большие Тюлязи и Мамалаевой заимствованы от имён первых основателей, которые по-видимому не были мухаммеданами. Существует предание, что их было три брата Тюляз, Мамалай и Ряш. Первые два основали деревни, названные их именами, а последний жил недолго и основать деревни не успел. Из числа пяти деревень, в которых вместе с татарами мухаммеданами жило в 70-х годах несколько душ обоего пола крещёных татар, о деревне Иску баш, или по-татарски Оскубаш-Казаклар, рассказывают, что основателем этой деревни был казак Искандер, переселившийся сюда во второй половине XVII столетия. О деревне Сарабашево, в которой около 50 д. обоего пола крещёных татар и около 200 д. обоего пола татар-мухаммедан, рассказывают, что первыми поселенцами в ней были вотяки, вытесненные татарами. Эти последние и назвали, будто бы деревню: Сарбаш – рыжая голова, за рыжий цвет волос на головах у вотяков. Вообще, судя по сохранившимся народным преданиям об основании различных селений и по названиям разных урочищ, можно предполагать, что Мамадышский уезд первоначально был заселён по преимуществу вотяками и черемисами и что татары постепенно переселялись в этот уезд из уездов казанского, лаишевского и малмыжского. Так рассказывают, что жители дер. Верхний Семит переселились из дер. Больших Менгер казанского уезда; жители дер. Ташлы-Илга выселились в конце XXI стол. из дер. Шарфик Малмыжского уезда, Вятской губернии.

Заканчивая этим краткий перечень более выдающихся мухаммеданских селений Мамадышского уезда, мы можем вообще заметить, что влияние жителей этих селений на остальное народонаселение уезда год от года делается слабее и не выражается такими печальными последствиями, какие нередко замечались в прежние годы. Мы припоминаем, что даже в начале семидесятых годов не только крещёные татары и другие инородцы, но и русские жители отдалённых деревень находились под большим влиянием татар-мухаммедан. В эти годы, во время осмотра школ Мамадышского уезда, нам приходилось в таких отдалённых и окружённых мухаммеданскими селениями русских деревнях встречаться со следующими фактами: признавая пользу от обучения грамоте своих детей и вместе с тем не придавая значения различию между русской и мусульманской грамотой, русские крестьяне отдавали, за неимением поблизости русских училищ, своих детей учиться в татарские медресы. Татарское влияние на крещёных и некрещёных инородцев постоянно замечалось в занятиях их отхожими промыслами и в их домашней, бытовой обстановке. Один из главных промыслов, портняжничество, до начала восьмидесятых годов почти всеми крещёными инородцами был отправляем в мухаммеданских деревнях и только в последние годы крещёные татары для этого промысла стали уходить в Вятскую губернию в русские селения.

Уже, при описании крещено-татарских селений, мы обратили внимание, что жители их делятся на две группы. В одной, благодаря школам и миссионерской деятельности учителей, крещёные татары почти освободились от влияния на них татар-мухаммедан, в другой же и до сих пор они находятся под этим влиянием. То же самое замечается и по отношению к другим инородцам. В тех из просвещённых христианством инородцев, или же из придерживающихся ещё своих языческих верований, которые живут вдали от мухаммедан, – переход в мухаммеданство не замечается; напротив же не только в язычниках, но даже и крещёных, живущих по соседству с мухаммеданами, замечаются случаи отпадения или перехода из язычества в мухаммеданство. Конечно, если бы не с шестидесятых годов, а, по крайней мере, с начала настоящего столетия было обращено должное внимание на крещёных инородцев и если бы с этого времени была введена, предложенная Н.И. Ильминским система инородческого образования, то все, – как старо-крещённые, живущие большей частью отдельными деревнями, так и ново-крещёные, из которых большая часть, проживающая в мухаммеданских деревнях, успела уже вполне отатариться, – могли бы считаться теперь истинными христианами. Даже при самом введении инородческой системы образования, если бы Братство Свят. Гурия, со времени своего основания, могло располагать значительными денежными средствами и имело в своём распоряжении достаточное число лиц, которые могли бы вести первоначальное обучение во всех местностях, где находились крещёные инородцы, возможно было бы достигнуть, что в среде этих крещёных вовсе бы не было отпадших и отпадающих в мухаммеданство; но в первые годы своего существование Братство было вынуждено почти исключительное внимание обратить на тех только крещёных татар, которые официально не заявляли, что они отпали и таким образом до последнего времени отпадшие уже татары всё более и более подпадали под влияние татар-мухаммедан, в среде которых они жили и в домах которых бо́льшую часть года они занимались портняжничеством. Впрочем, и влияние самих татар-мухаммедан как на своих собратий, так и на других инородцев, в различных местностях не одинаково. Большие мухаммеданские селения с большим числом учёных мулл и прочего мухаммеданского духовенства оказывают на инородцев наибольшее влияние; незначительные же деревни, в которых и сами мухаммедане не достаточно тверды в своей вере и часто примешивают к ней свои домухаммеданские, языческие верования, – влияния на инородцев-христиан не имеют. Если было когда-нибудь такое время в Мамадышском уезде, в которое мухаммеданское население процветало так, что от него находилось в большой зависимости всё остальное население уезда, то это время давно уже миновало. Если, действительно, на месте некоторых селений были когда-то богатые мусульманские города и самые селения, судя по их названиям (Богатые Сабы, Сатышево и пр.), были торговые и богатые, то в настоящее время экономическое состояние многих из числа этих селений весьма незавидно, потому что татары, благодаря их религии и образу жизни, плохие земледельцы. Вот, например, что говорит об обработке татарских полей Н.А. Бобровников, занимавшийся статистическим обследованием Сатышевского района в 1883 году. «Несомненно, что татарские поля в общем обрабатываются хуже (нежели русские), пашутся менее глубоко, боронятся крупно, что непременно должно вести за собой более скорое высыхание почвы, так как большая поверхность доступна непосредственному влиянию атмосферного воздуха»²²³. Относительно же всего населения Сатышевского района Н.А. Бобровниковым, на основании вынесенных им впечатлений и статистических данных при производстве подворной переписи, по поручению губернского земства в 22 татарско-мухаммеданских деревнях, замечено, что это население значительно беднее не только русского, но и вообще православного населения губернии. А так как эти исследования производились за несколько лет до последних неурожайных годов, которые в особенности неблагоприятно отразились на татарском населении, то в настоящее время этому населению поневоле приходится думать не о влиянии на остальное население уезда, а о возможном улучшении своего экономического быта. Из того же описания Сатышевского района видно, что довольно распространённое мнение о поголовной грамотности татар не совсем верно. «Всего, – говорит Н.А. Бобровников, – в Сатышевском районе магометанских школ, имеющих отдельные помещения, находится 4 Самая большая из них в Сатышеве – нечто вроде богословского магометанского факультета – школа, служащая рассадником мулл в уезде, имеет зимой около 80 учеников. Число учеников в остальных не превосходит 30 человек в каждой. Правда, некоторые из мулл – те, которые сами грамотны, – учат по зимам у себя на дому 5–6 человек детей, но подобные домашние занятия, как давно известно, без правильной организации, не могут иметь большего значения для распространения грамотности в массе народа. Что касается лиц, знающих русскую грамоту, то число их так ничтожно, что я помню их всех поимённо»²²⁴.

* * *

Всех вотяцких селений в Мамадышском уезде считалось 25, из них в 17 селениях проживали вотяки крещёные и язычники; в 5 крещёные вотяки, в одном русские, крещёные вотяки и язычники и в одном русские, крещёные татары и вотяки. Из числа всех вотяцких селений считается наиболее старинным: Старая Юмья, или по-вотяцки Буше-Гурт (старая деревня), в котором до 600 д. об. пола крещёных вотяков и около 750 д. об. пола вотяков-язычников. Во многих вотяцких деревнях сохранилось предание, что жители их выселились из деревни Старой Юмьи. Местность же, где находится эта деревня и вообще все селения Юмьинского прихода, в прежнее время, судя по черемисскому названию Юмья (божья), вероятно, принадлежала черемисам. Вообще, до прихода татар и русских, вотяки и черемисы, занимая большую, нежели в настоящее время часть уезда, часто переходили с одного места на другое. В приходском себе Оштормо-Юмья, называющимся по-вотяцки Улын-Гурт (низменное жилище) и по-татарски Чекурча (низменность), находится до 30 д. обоего пола русских, более 100 душ обоего пола крещёных татар и до 200 душ крещёных вотяков. Татары и вотяки выселились в эту местность из деревни Старой Юмьи. Первыми переселенцами были татары, которые и крестились в конце XVII стол., переселившиеся же вотяки крестились в конце XVIII стол. Старо-Юмьинская волость, в которой находятся два вышеупомянутых селения и ещё 9 небольших вотяцких селений, имела в восьмидесятых годах четыре инородческих школы: две земских в с. Оштормо-Юмье и дер. Старой Юмье и две Братства Свят. Гурия в деревнях Нижние и Верхние Куморы. Во всех этих школах обучалось русских 7 мальчиков и 4 девочки, крещёных татар 15 мальчиков 1 девочка, крещёных вотяков 54 мальчика и 4 девочки, вотяков-язычников 23 мальчика и 4 девочки. За исключением Оштормо-Юмьинской школы, открытой с 1843 года, остальные три существуют с семидесятых годов. Обучением не только в Братских школах, но и в земских занимались до сего времени лица, окончившие курс в Казанской крещено-татарской школе, или вообще лица, основательно знакомые с системой инородческого образования. Дер. Куркина, в которой до 80 душ обоего пола крещёных вотяков и более 200 д. об. пола некрещёных, вероятно, была основана черемисами. Название её происходит от черемисского слова курк – гора, возвышенность и деревня, действительно, расположена на возвышенной местности. Русско-вотяцкое село Нырья, в котором до 100 д. об. пола русских и до 150 крещёных вотяков, стало селом с 1869 г. Русские переселились в него из Лаишевского уезда в 1875 году. С открытием в селе Нырье в начале семидесятых годов инородческой школы, содержимой Министерством Народного Просвещения, и с переселением русских крестьян, вотяки заметно русеют и оставляют многие свои языческие обычаи. Быт вотяков Казанской губернии, и преимущественно Нырьинских, в конце шестидесятых годов наблюдал бывший инспектор народных училищ Д. Островский, составивший о них подробное описание²²⁵, в котором он, между прочим, высказывает предположение, что вотяки Казанской губернии, судя по сходству местных названий Мамадышского уезда с названиями вотяцких селений и урочищ в уездах: Глазовском, Сарапульском и Малмыжском, переселились из Вятской губернии и преимущественно с берегов р. Вятки, к которой Казанские вотяки питают особенное почтение. Это предположение, высказанное г. Островским, подтверждается по отношению к некоторым селениям, находящимся в северо-восточной части Мамадышского уезда. Так, в конце XVII столетия вотяками, выселившимися из Вятской губернии, были основаны селения: Уряс или Нижняя Русь, в котором до 150 д. об. пола крещёных вотяков и до 200 д. некрещёных; Починок Сутер, получивший название от имени основателя, некрещёного вотяка Сутера, с 150 д. об. пола крещёных и 90 д. некрещёных вотяков; Старая Уча или Буж-Гурт (старая деревня), из которой впоследствии образовались две новые деревни: Нижняя Уча или Улым-Гурт (нижняя деревня) и Новая Уча или Бил-Гурт (новая деревня), с 850 д. об. пола крещёных вотяков и 15 д. некрещёных, во всех трёх селениях. Точно также сохранились предания, что в деревню Студеный Ключ или Алеш-Гурт (Алексеева деревня), в которой до 160 д. об. пола крещёных вотяков, жители выселились когда-то из дер. Блай Елабужского уезда, Вятской губернии; в деревню Верхние Щуни или Шунбаш вотяки, которых считается до 600 д. об. пола и притом все крещёные, выселились из Малмыжского уезда Вятской губ. Но вообще, если и можно допустить предположение, что вотяки Казанской губернии переселились из Вятской, то, основываясь на народных преданиях об основателях селений, нужно предполагать, что в большинстве случаев такое переселение совершилось очень давно. Быт вотяков деревни Верхних Шуней, а вместе с тем и соседних с нею вотяцких селений, находящихся в Мамадышском и Елабужском уездах, был изучаем в начале восьмидесятых годов священником Борисом Гавриловым. К его статье «Поверья, обряды и обычаи вотяков Мамадышского уезда, Урясь-Учинского прихода»²²⁶ Н.И. Ильминским присоединено следующее примечание: «Борис Гаврилович Гаврилов из старо-крещёных татар Мамадышского уезда, Казанской губернии, деревни Никифоровой. Обучался в Казанской крещено-татарской школе и, кроме того, своим образованием много обязан известному ревнителю миссионерства, дворянину Е.Н. Воронцу»²²⁷. Борис Гаврилов в 1873 и 1874 годах был командирован в вотяцкие селения Казанской и Вятской губерний для изучения вотяцкого языка. Плодом этого изучения было переложение им нескольких христианских книг с крещено-татарского языка на вотяцкий, которые тогда же были напечатаны. Немало также собрано Гавриловым материалов по языку, преданиям, поверьям и обрядам вотяков. Эти материалы частью в вотяцких текстах с переводом на русский язык, частью в русском изложении, напечатаны были в 1880 году на счёт Православного Миссионерского Общества, под заглавием «Произведения народной словесности, обряды и поверья Вотяков Казанской и Вятской губерний». Записаны, переведены и изложены Борисом Гавриловым во время командировки его в вотяцкие селения Казанской и Вятской губерний. «Настоящая статья, – говорит Н.И. Ильминский, – т. е. статья, заготовленная Гавриловым к печати в начале восьмидесятых годов и напечатанная в трудах съезда, уже после его кончины в 1891 году, – представляет систематический свод вотяцких поверий и обрядов. Ныне (в 1885 г.) Борис Гаврилов служит священником, настоятелем Умякского прихода в Елабужском уезде, Вятской губернии».

О вотяках деревни Верхние Шуны Б.Г. Гаврилов в своей статье, между прочим, говорит, «что, при умении обходиться с вотяками, скрытность и скупость их пропадает, и они готовы пожертвовать для приятного им человека всем, что сами имеют. Заслужить же доверие вотяков очень не трудно. В первое время проживания в вотяцкой деревне следует вести себя скромно, ласково обращаться с ними, не следует пить водку и, при удобных случаях, беседовать с ними об их житье-бытье, не касаясь, впрочем, обрядовой стороны их жизни. Вотяк при первой же встрече, видя, что человек ведёт с ним себя как свой брат, делает ему предложение: ойдолэ ми дорэ но пукыны, т. е. пойдёмте и к нам посидеть. Скрытность вотяков в отношении к русским происходит от того, что русские чиновники в прежние годы обращались с вотяками весьма нехорошо. Они искали только предлога, чтобы испугать вотяков и взять с них деньги. Даже оспопрививатели, приезжая к вотякам и застав их иногда на молитве на дворе, старались пугать их для вымогательства денег. В настоящее время некоторые чиновники и священники, приезжая к вотякам, с первого же раза стараются заговорить об обрядах и обычаях вотяков; смеются над их поверьями и укоряют их за языческие обряды. При подобных случаях вотяки наружно показывают равнодушие к насмешкам, но внутренне ненавидят таких лиц. Для того, чтобы узнать образ жизни вотяков в том виде, как он есть, нужно сначала заслужить доверие вотяков, а потом постепенно можно узнать всё». Из приводимых Гавриловым поверий представляют, между прочим, большой интерес рассказы и предсказания туночи (гадателя). Эти рассказы представляют какую-то смесь христианских и языческих понятий. Так, по словам Туночи, при окончании мира на земле останутся только шесть народов: вотяки, русские, крещёные татары, черемисы, чуваши и мордва. Татары-мухаммедане будут уничтожены голодом, войной и каменным градом, а, по уничтожении их, оставшиеся народы будут взяты Богом в рай за то, что были милостивы к нищим и главное за то, что они держат русскую веру. По словам Туночи, Тот, кого русские называют Иисусом Христом, есть старший сын Бога, второго сына его русские называют «Михаил архангел», третьего «Иоанн Креститель». Туночи знает, в какой части неба живёт какой бог и на молитве кланяется на двенадцать сторон, двенадцати верховным существам. В отношении пищи он соблюдает нечто вроде поста, напр., не пьёт варёных из речной воды пива и кумышки и вообще не ест ничего, приготовленного на речной воде. По его мнению, эта вода, оскверняемая разными водяными птицами, не годна для питья. Бог велел пить только чистую воду, для чего и сотворил родники и ключи. О том, как смотрят вотяки на разных чиновников, имевших с ними сношения, видно из описания нардуганов т. е. святочных игр, бывающих в начале Рождественского поста. Собравшись вечером, говорит Гаврилов, в избу, сданную под квартиру нардугана, охотники наряжаться идут в какую-нибудь баню и, нарядившись в самые безобразные одежды, входят в нардуган. Так входят два колодника, совершенно голые, с повязанными спереди фартуками и с пестерями (плетёные сумки) за спиной; они отнимают у собравшегося народа шапки и кладут их в свои пестери. Когда наберут полные пестери, входит чиновник, одетый в солдатский мундир; при входе его, колодники прячутся в угол. Чиновника сажают на нары, при чём одну доску снимают и он, садясь на пустое место, проваливается под пары. После этого он требует самовар; ему подносят разбитое колесо телеги, вместо чайных чашек подают черепицы и щепки, а вместо мёду навоз. Чиновник делает вид, что пьёт чай и после чаю требует закусить; ему подают дохлую курицу, или кошку. Делая вид, что он наелся, чиновник требует, чтобы к нему привели колодников, при обыске он находит у них много шапок и спрашивает, чьи они и зачем собраны? Колодники, вынимая поодиночке шапки, говорят, что с хозяином той или другой шапки они делали то-то и то-то. Чиновник призывает хозяина шапки и спрашивает, справедливо ли показание колодников? Некоторые сознаются, что справедливо, и чиновник присуждает их к ссылке вместе с колодниками в Сибирь, а не сознавшихся тут же наказывает ударами кушака. После этого, как тем, так и другим возвращает их шапки и, когда разберут все шапки, колодников выгоняют, а чиновника сажают в салазки и вывозят в сени, а иногда вместе с салазками сталкивают с лестницы.

(Продолжение следует).

Черемисских селений в Мамадышком уезде в семидесятых годах считалось 10, но вероятно, судя по народным преданиям об основании селений, прежде их было значительно больше. Из всего числа селений, в которых проживали черемисы крещёные и некрещёные, было 5, селений, где были только крещёные черемисы 3 и селений, где вместе с черемисами жили русские – 2. Относительно пяти черемисских селений Урясь-учинского прихода сохранились предания, что жители их выселились из Малмыжского уезда Вятской губернии. Селения эти следующие: Кня-Гор, по-черемисски Кня-Куркымбал (Горная Кня), в котором до 260 д. об. пола некрещёных и до 10 д. об. п. крещёных черемис, Нижняя Кня, по чер. Кня-Дым с 80 д. об. п. чер. некрещёных и 15 д. об. и. русских; Старая Кня по-чер. Тош-Такана с 130 д. об. п. чер. некрещёных и 140 д. об. п. крещёных; Синер, где до 100 д. об. и. крещ. чер. и 90 д. об. п. русских, выселившихся в шестидесятых годах из села Кукмар Мамадышского уезда; Чигайка по-черем. Куюк-Чермыш (Черемисская гарь), где до 120 д. об. пола крещёных черемис. Основатель этой деревни черемисенин Чигай выселился из Малмыжского уезда на пустошь, где были пни из-под сгоревшего леса. Для всех этих деревень устроено с 1870 г. в дер. Кня-Гор земское инородческое училище, в котором в 88 году обучалось 26 м. черемис, в том числе 2 крещёных и 24 некрещёных. Обучение в этом училище в семидесятых годах велось по той же системе, как и в братских школах. Кроме пяти вышеупомянутых деревень в том же Урясь-учинском приходе находится дер. Камышлы или Починок Кучу ков, в которой до 90 д. крещёных и до 100 д. некрещ. черемис. Основателями этой деревни, – получившей название Камышлы, п. ч. в окрестностях её растёт в изобилии камыш, – называют некрещёных черемис Кучука и Мултана. Остальные четыре черемисские селения Мамадышского уезда находятся в Юкачинском приходе и расположены по р. Шие и по правому берегу р. Вятки. Так, в этой местности находятся дер. Гришкина, называемая по-черем. Кучу-Помаш (Кучуков ключ) и по-татарски Гёгере-аулы (Григорьева деревня), где 40 д. об. п. крещёных и до 150 д. об. п. некрещёных черемис; Старое Черкасово, в которой до 30 д. русских и до 100 д. крещ. черемис; две деревни Шии, Новая и Старая, в которых до 400 д. об. п. крещ. черемис.

Для всех селений Мамадышского уезда, за исключением мухаммеданских, к половине шестидесятых годов было открыто не более 10 начальных школ, в которых обучались дети преимущественно русских крестьян. Случаев, когда вместе с русскими обучались в школах и инородцы, было очень немного и притом, обучаясь исключительно по русским книгам, эти инородцы весьма редко оканчивали курс в народных школах. Постепенное обучение инородцев (сначала крещёных татар Лаишевского и Мамадышского уездов) по книгам, напечатанным русскими буквами на их родном языке, началось с 1864 года, когда В.Т. Тимофеев с тремя учениками своей только что возникшей школы, остановившись на пути в свою деревню в крещено-татарской деревне Савруши, в первый раз читал собравшемуся народу разные статьи из напечатанных в том же году книг: букваря на татарском языке, книги Бытия и книги Премудрости. По приезде в свою деревню Никифорову, в июле Василий Тимофеевич начал уже вести постоянные чтения с народом, прерывавшим их возгласами: «ах, как хорошо слушать на своём языке. Вот в церкви мы ничего не понимаем». По окончании же чтений, он предложил мальчикам, стоявшим в толпе, учиться грамоте и тут же познакомил их с несколькими буквами русского алфавита. Число мальчиков, пожелавших учиться, стало постепенно увеличиваться, бо́льшая часть их поступила в число учеников Казанской крещено-татарской школы и почти в то же время, при содействии Тимофеева, стали обучаться крещено-татарские девочки из которых в деревне Никифоровой образовалась первая женская инородческая школа. Между тем В.Т. Тимофеев делал также поездки по другим крещено-татарским деревням, во время которых пользовался каждым удобным случаем для распространения христианских понятий между инородцами и для искоренения всего, что ими было в течение длинного периода времени усвоено от их соседей мухаммедан. Так, в деревне Мочалкиной он учит одну крещёную татарку молитвам и доказывает ей, что нельзя смешивать христианские молитвы с мухаммеданскими; в селе Юкачах и приходской деревне Лые-ІЦие разыскивает грамотных крестьян, раздаёт им татарские буквари и приохочивает их к чтению христианских вероучительных книг, переведённых на родной их язык; в деревнях Старой Икшурме, где проживала его родная тётка, и Трёх-Соснах обращает внимание на близость к отпадению крещёных татар в мухаммеданство и посещает школу мухаммеданского вероучения, устроенную одной из отпадших. Пребывание В.Т. Тимофеева во время лета на родине и поездки его по соседним крещено-татарским селениям много способствуют распространению между православным не только крещено-татарским, но и вообще инородческим населением Мамадышского уезда, христианских понятий и грамотности. Уже на следующий год, побывав снова в деревнях Саврушах, Трёх-Соснах и, собрав сведения лично и через посредство своих учеников о крещёных татарах других селений, о. Василий, по предложению Н.И. Ильминского, сосредоточил своё внимание на одном из инородческих пунктов Арняшах или Албаеве и положил основание здесь в декабре 1865 года второй (по времени открытия) инородческой школе. О том, как постепенно Василий Тимофеевич подготовлял инородцев к открытию в их селении школы, подробно рассказывает в описании Казанской крещено-татарской школы Н.И. Ильминский²²⁹, «Тимофеев, – говорит он, – приехал в Арняши как будто гость, имея при себе несколько букварей. С помощью тамошнего сироты, обучавшегося в Казанской школе, он тотчас же свёл знакомство с некоторыми мальчиками и начал понемногу учить их грамоте. Между тем беседовал он и с домохозяевами о православной вере, читал им нравоучения Иисуса, Сына Сирахова и некоторые главы из книги Бытия, рассказывал жизнь Спасителя. Когда набралось мальчиков человек шесть, он выпросил у одного тамошнего крещёного татарина чистую избу для обучения детей. Таким образом, шло учение в продолжение недели, число мальчиков постепенно увеличивалось, родители исподволь приглядывались к учению, замечали охоту к нему в своих детях, знакомились с содержанием тех книг, по которым должны были учиться мальчики, и убеждались, что эти книги содержат все назидательные и полезные предметы, и незаметно водворялась в них мысль о пользе такого образования детей. Тогда уже Тимофеев стал наводить их на заявление о необходимости устроить в их деревне школу и довёл их до того, что они сами просили его помочь им в этом и предложили ему выбрать в деревне любое место, какое только он найдёт удобным для постройки дома для школы. Он купил готовые срубы; перевезли же их и помогали сложить безвозмездно сами жители, и, что замечательно, именно родители тех мальчиков, которые уже учились у него». Так возникла Арняшская школа и так же точно возникали многие крещено-татарские школы, которые потом переданы были в ве́дение Братства свят. Гурия. Оставив в Арняшах одного из своих учеников, В.Т. Тимофеев в январе 1867 года открыл третью школу, в селе Апазове, Казанского уезда, в которой стали заниматься обучением брат его Игнатий Тимофеев, сделавшийся впоследствии священником в одном из сёл Оренбургской епархии и Борис Гаврилов, бывший тоже священником, о деятельности которого в среде вотяков мы уже упоминали. Борис Гаврилов пробыл учителем в Апазове недолго и уже с осени 1867 года был назначен в открытую в это время вотяцкую школу в деревне Ошме Казанского уезда. В том же году в Казани происходило открытие Братства свят. Гурия, которым в своё заведывание и было принято пять школ, считавшихся до того времени отраслями Казанской центральной школы и шесть, в которых учителями были ученики из этой школы. О том, какова была деятельность учителей в этих, устроенных на новых началах, братских школах и как относились к ним ученики, можно видеть из речи бывшего председателя Совета Братства И.Д. Шестакова, произнесённой им в общем собрании братчиков и сестёр 10 марта 1868 г. «Учителя этих школ, – говорил И.Д. Шестаков, – прежние ученики Казанской школы, действуя с успехом в деле народного обучения, являются вместе как бы миссионерами; ибо в их школы собираются взрослые крещёные татары и татарки слушать священные песнопения на родном языке, ходят юные учителя и по домам своим соплеменников читать им Слово Божие на родном языке, – и с умилением и в сладость слушают крещёные татары их чтение и рассказы из Священной Истории, особенно же о беспримерном милосердии к людям Господа нашего Иисуса Христа, об Его жизни, страданиях и крестной смерти. И таким образом исполняется слово Евангельское: „из уст младенец и ссущих совершил еси хвалу“ (Мф.21:16). Об этих учителях с большой похвалой отзываются местные священники. Один из священников, описав прежнее неутешительное положение сельской школы, в которую с трудом, и то с помощью волостного правления, сгоняли человек пять, говорит, что, с прибытием ученика из Казанской крещенской школы (назначенного учителем) учеников в несколько дней добровольно сошлось 20. Ученики Казанской школы, – прибавляет в объяснение этого факта священник, – умеют приохотить к учению; к ним, должно быть, от их наставников перешла какая-то страсть к передаче своих знаний другим». Эти замечания об учителях братских школ, возникших почти одновременно с учреждением Братства, могут быть отнесены также и к учителям всех других школ, устроенных Братством. Как теперь, так в особенности в первые годы, братские учителя стремились оказывать влияние не только на своих учеников, но и на всё местное инородческое население, и если на первых порах учителям приходилось нередко отрываться от своих школьных занятий для миссионерских бесед со взрослыми, то это обстоятельство всё более и более сближало школу с населением и заставляло его смотреть на эту школу, как на учреждение, необходимое для детей и для него. Во время наших осмотров братских школ мы очень часто встречали в них взрослых крестьян, принимавших участие в пении молитв, или внимательно слушающих беседы учителя. «Благотворное влияние, – говорит инспектор народных училищ Мамадышского уезда²³⁰, – оказываемое инородческими школами на местное инородческое население, подтверждается множеством отдельных случаев, достойных полного внимания. Так в деревне Трёх-Соснах, где инородцы давно были подвержены сильному влиянию магометанской пропаганды, куда в 1874 году нашёл необходимым ехать преосвященный Викторин для увещаний, теперь (в 1887 году) все охотно принимают учителя в свой дом и слушают его безыскусные, но полные души, религиозные беседы. В селе Урясь-Учах, где прежде число русских учеников значительно преобладало, теперь учащихся из инородцев (татар и вотяков) вдвое более русских. В селе Чуре, где население тоже подвержено сильному влиянию магометан, число инородцев, обучавшихся за последние годы в школе, также значительно возрасло». Вот как рассказывал тот же инспектор о посещении им Шемортбашской крещено-татарской школы²³¹ в один из воскресных дней: в восемь с половиной часов утра послышался в деревне звон колокола, призывающего христиан в училище для общественной молитвы. По окончании звона, инспектор пошёл в школу и был очевидцем следующей трогательной картины. Половина довольно обширной классной комнаты была занята учащимися (более пятидесяти человек), другая половина – взрослыми посетителями. Тут виднелись седые головы старцев и пожилые лица женщин и юноши 17–18 лет, некоторые, как оказалось после, неграмотные, некоторые же окончившие курс в этой школе и видимо не порвавшие связи со своей духовной кормилицей. Происходило обыкновенное во всех, отдалённых от приходского села, деревнях общественное моление в школе: чтение чередовалось с пением и в свою очередь сменялось религиозной беседой учителя. Сам учитель стоял среди комнаты пред аналоем и руководил порядком чтения и пения. Достойно было внимания и полного одобрения стройное пение как на церковнославянском, так и на крещено-татарском языках; достойна была похвалы и полная силы беседа учителя и громкое, выразительное чтение. Но всего трогательнее было видеть, говорит инспектор, самих молящихся: строго молитвенная их поза, полная тишина, напряжённое внимание к каждому слову, к каждому звуку и усердные поклоны пред иконами сильно действовали на русского посетителя, привыкшего видеть русских богомольцев, даже в храме Божием, далеко не такими...

(Продолжение следует).

Общественные моления и беседы религиозно-нравственные в праздничные и воскресные дни, а также и накануне их, возникли почти одновременно с открытием братских школ в инородческих деревнях, значительно удалённых от сёл. Основание им было положено священником В.Т. Тимофеевым, который сам, сначала ещё до получения священства, во время своих посещений крещено-татарских школ, ввёл, как мы видели, религиозно-нравственные беседы, чтение и пение, а потом уже, будучи священником, он отправлял общественное богослужение на крещено-татарском языке, как в церквах, так и в школах. Отправляясь в то или другое крещено-татарское селение, отец Василий уже с семидесятых годов брал с собой несколько певчих-мальчиков и отправлял там всенощную или утреню, часы, молебны, а иногда и литургию. В отчёте Братства за 1870 год сообщается, что о. Василий «несколько раз совершал всенощную на пороховом заводе в братской школе, при которой всегда присутствовали почти все тамошние крещёные татары обоего пола, а в субботу Пасхи отслужил (в 1870 г.) литургию в пороховской церкви»... «В отдалённых селениях, – говорится далее в том же отчёте, – богослужения совершены были в следующем хронологическом порядке: в начале января – в д. Никифоровой. Никифоровские старо-крещёные татары чтут день св. Василия Великого, как свой годовой праздник, на который съезжается множество крещёных татар обоего пола из разных ближних и дальних селений, отец Василий и вздумал доставить своим однодеревенцам торжество духовное; кстати он желал освятить молебствием новый дом, построенный им на свой счёт для школы. Отслужив, 31 декабря вечером, в новой школе молебен с водоосвящением, на следующее утро он отслужил в том же доме утреню, после которой рассказал житие празднуемого угодника и поставил его в пример любви к христианскому просвещению. Затем часа через два часы, после которых, приноровляя поучение к новолетию, объяснил, что прежние, старые годы были для крещёных татар тёмными годами неведения, но вот с некоторого времени настало для них новое лето: они начали озаряться христианским просвещением. За это нужно благодарить Бога и стараться отложить последние остатки прежних суеверий. При обеих службах много было народу своего и приезжего и преимущественно мужчин. 2 числа вечером совершена была в школе же всенощная, при которой присутствовали преимущественно женщины и девицы».

Далее перечисляются в отчёте разные крещено-татарские селения мамадышского и соседних с ним уездов, в которых о. Василий совершал богослужения во время своих школьных объездов. При служении о. Василия в церкви села Апазова Казанского уезда внимательно следил за всем, что происходило один из русских воспитанников, пробывший в этом селе около двух месяцев для практического упражнения в татарском языке и ознакомления с религиозным и общественным положением старо-крещёных татар. «Услыхав впервые, – говорит этот очевидец, – в понятном изложении на родном языке церковные молитвы и песнопения, которые были читаны и петы ясно и отчётливо, без поспешности, народ весь погрузился в благоговейное внимание. Многих я заметил следящими за каждым словом молитвы, песнопения и ектений, которые, содержа в себе благоговейные воззвания и мольбы, на татарский язык переведены с особенной ясностью и удобопонятностью. По окончании ектений, возгласов, при стройном и приятном пении своих единоплеменников-певцов, народ усердно молился. Когда были произносимы возгласы, заключающие благожелания или приглашение к вниманию (мир всем, вонмем!), народ послушно отвечал возглашающему поклонами или действительным вниманием. Так и Евангелие, предваряемое подобным же возгласом, было выслушано с примерным вниманием и, как я после осведомился, было понято всеми. К вынесенному затем Евангелию народ прикладывался с благоговением, без всякого шума и давки. Через несколько времени по окончании утрени началась литургия. Народу пришло ещё больше. Было поставлено много свеч, чего, как говорят, прежде никогда не бывало. По окончании часов ясно и выразительно прочитаны были из книги обстоятельства праздника, что было выслушано тоже с величайшим вниманием и полным разумением... Во время великого выхода многие из крещёных татарок подносили своих детей, по обычаю русских, и выслушивали произносимые священником слова, склонив головы. Во время последующего богослужения некоторые крещёные татары, по примеру нескольких человек, бывших в церкви, русских, молились на коленах. Все были в крайне настроенном внимании и благоговении; но внимание ещё более увеличилось, когда, после причащения многих младенцев, подошла причащаться одна старуха и когда священник ясно и выразительно стал читать ей по-татарски молитву: „верую Господи и исповедую“... Народ, никогда прежде не слыхавший этой умилительной молитвы на своём языке, следил за словами священника с таким вниманием и благоговением, что, не зная степени привязанности его к христианству, можно было подумать, что это самые искренние и усердные христиане. Наконец, после двукратного пения слов: „буди имя Господне“, священник вышел на амвон, с намерением сказать поучение; народ, поняв это, придвинулся вперёд, ближе к амвону. Проповедник начал своё поучение с изъяснения слов дневного Евангелия, потом, в виду печальной современности, коснулся самой чувствительной для них стороны – приверженности к магометанству; в немногих, но сильных словах высказал он некоторые стороны магометанской веры, сопоставил её с христианской религией, и доказывал превосходство и божественность христианства... Стоило в эту минуту взглянуть на слушателей – все они обратились во внимание. Взоры всех были обращены на проповедника; только некоторые, вероятно сознавая себя виновными и чувствуя укор совести, опустили взоры; некоторые даже плакали... Но вот, наконец, проповедник, дав ещё несколько наставлений о достойном провождении праздников, кончил... Ряхмять... ряхмять синга!... бик ряхмять синга, Василий атей (спасибо! спасибо тебе... больно спасибо тебе, отец Василий), послышалось со всех сторон и в церкви поднялся говор, но говор не беспорядка, а благодарности и восторга. Народ, не знающий условных приличий, как умел, так и выразил волнующие его чувства. Потом всё стихло и в церкви воцарилась опять глубокая тишина. По окончании литургии священник в полном облачении, при колокольном звоне, в предшествии светильников и хоругвей, при многочисленном стечении народа понёс св. дары с пением священных песней, в дом местного священника, находящегося в отчаянно больном положении для приобщения его св. тайн. Тронутый всем этим, народ не только не разошёлся в это время по домам, но даже с большой охотой простоял и благодарственный молебен, отслуженный затем в церкви. Замечательно, что в этот раз народ почти безвыходно простоял в церкви около 6 часов с неослабным вниманием и благоговением».

Разъезды по инородческим деревням для собеседований и для отправления церковных служб были совершаемы отцом Василием Тимофеевичем Тимофеемым ежегодно, а иногда и по нескольку раз в год. Так из отчёта Братства за восемнадцатый братский год видно, что в январе, мае и конце июня 1885 года о. В. Тимофеев совершил три поездки по крещено-татарским селениям и посетил в это время около 30 деревень. Хотя прямой целью этих поездок было наблюдение за ведением занятий в школах, но при этом, как и в прежние годы, о. Василий заботился также о христианском просвещении взрослых инородцев. Во всех почти деревнях он совершал богослужения и собирал народ для поучений. Так 5 января на своей родине, в Никифорове, о. Василий служил в школе всенощную, а 6 января, после совершённого им богослужения, было освящение воды. Народу молилось около 300 человек. 15 мая, в день коронования Государя Императора и Государыни Императрицы, он в трёх деревнях служил царский молебен и говорил приличные случаю поучения о благодарности и верноподданнических чувствах к Государю Императору, который даёт всем инородцам средства и возможность просвещаться в истинах веры. На одном из таких молебнов, в деревне Новой-Уче Мамадышского уезда вместе с крещёными вотяками были и некрещёные, которые тоже молились, кланялись до земли и с благоговением слушали богослужение²³³. Из отчёта за двадцать первый братский год видно, что священник В.Т. Тимофеев в течение 1887/1888 года совершил по инородческим, преимущественно крещено-татарским селениям, пять поездок, проехав около 1650 вёрст, осмотрел 48 школ и в двух уездах вразумлял отпадших. Почти во всех посещённых им селениях он совершал богослужения, смотря по времени: всенощную, утреню и часы. Каждая служба сопровождалась евангельской проповедью об истинах христианской веры; везде при богослужении пели, читали, под руководством учителя, ученики школы. Присутствующие крещёные татары с благоговением слушали богослужение, а уклонившиеся в магометанство не являлись²³⁴.

Ежегодные поездки по школам Братства св. Гурия о. В.Т. Тимофеева, собеседования его с инородцами и совершаемые им во время этих поездок богослужения на инородческом языке немало, конечно, способствовали укреплению инородцев в христианстве, устранению из среды их следов мухаммеданства и ограждению их, – при посредстве также и местных священников и учителей братских школ, большей частью тоже инородцев, – от мухаммеданской пропаганды. Благодаря таким поездкам, беседам с законоучителями и учителями и учительским съездам, устраиваемым Братством почти ежегодно, к большинству крещёных татар, как мы уже заметили, более или менее прочно привились христианские воззрения, что же касается меньшинства, живущего вместе с мухаммеданами, или по соседству с ними, то в среде его есть и теперь много отпадших, или близких к отпадению в мухаммеданство. Не принимая почти до последнего времени особенных мер по отношению к отпадшим, Братство постоянно стремилось оградить от их пагубного влияния колеблющихся и вообще недостаточно ещё окрепших в вере. В братских отчётах неоднократно упоминалось обо всех случаях отпадения, какие были известны Братству. Так уже в четвёртом братском отчёте упоминается о вновь проявившемся отступничестве в августе и сентябре 1871 года в селениях Казанского уезда: Явашах, Азяках, Хайванах и в ближайшей к той же местности деревне Янасале Лаишевского уезда; причём, несмотря на недавнее существование братских школ в этих местностях, было замечено, что в Азяках и Янасале отпадение более развилось и резче выразилось в тех частях, которые вдали от школ, напр., школа находилась в Нижнем (или, как пишут, в Другом) Азяке, а отпадение более обнаружилось в Верхнем Азяке. В Янасале оно обнаружилось в другом конце деревни, по другую сторону оврага, которым деревня Янасала разделяется на две неравные половины. Значит, говорится далее в отчёте, и в этих деревнях школы были не без влияния на религиозное состояние жителей. Не будь этого оплота, тогда отпадение могло бы быть сразу всеобщее, поголовное²³⁵. Впоследствии отпадения в упомянутых деревнях Казанского уезда усилилось и азяковская братская школа закрылась, что же касается школы в деревне Янасале, то она существует и до настоящего времени и много способствует к устранению влияния отпадших на остальных крещёных татар этой деревни. В отчёте за пятый братский год упоминается об отпадении в этом году крещёных татар в двух деревнях Мамадышского уезда. Подобные печальные факты, говорится в отчёте, иными могут быть поставлены в упрёк Братству, но это несправедливо. «Причины отпадений лежат не в настоящем порядке дел, а в предыдущей истории наших крещёных инородцев. Их религиозное состояние слагалось веками и было так же естественно, как естественно было известное двоеверие русского православного народа. Но древнеславянское язычество, подобно шаманскому суеверию теперешних язычествующих наших инородцев, было бессознательно и совершенно чуждо прозелитизма. Между тем наши крещёные инородцы, особенно крещёные татары, находятся в непосредственных, близких сношениях с фанатическим мухаммеданством, так как крещёные татары почти везде окружены мухаммеданскими селениями. Кроме того в Казанской губернии есть целые деревни, где почти всё мужское население проводит бо́льшую часть года на стороне, в мухаммеданских деревнях на работах. И обыкновенно самыми упорными отступниками являются подобные рабочие, которые своим примером и пропагандой оказывают влияние и на других. Этому влиянию обыкновенно подчиняются прежде всего не утверждённые в христианстве родственники отступников и ближайшие соседи, а потом уже отпадение распространяется далее... В прежнее время отпадающие обращались к верховной власти, а в последние годы они нашли более лёгкий и ближайший путь: нужно-де только явиться в волостное правление, записаться татарским именем и отказаться, от христианства. Вместе с этим отступники действуют настойчиво и нередко прибегают к насмешкам над остающимися ещё в христианстве, угрозам и даже к побоям, и, составляя вначале меньшинство, они стесняют и держат в страхе остальное население своей деревни. Отказавшись от церкви и от православного духовенства, они с самодовольством хвалятся своей независимостью в деле религии. Женатые спешат воспользоваться мухаммеданским разводом и многожёнством. Словом, их нельзя считать жертвами религиозного убеждения, возбуждаемыми искренним хотя бы и ошибочным стремлением к богопочтению. Они злоупотребляют и других увлекают безнаказанностью и потому не расположены слушать и принимать увещания, как бы они ни были доступны их пониманию. Этим упорным и решительным настроением отступников против христианства объясняется малоуспешность увещаний, которые были им предлагаемы в нынешнем году, равно как и в прошлом, некоторыми членами Братства, командированными на место отпадений епархиальным начальством, именно священниками Е.А. Маловым и В.Т. Тимофеевым»²³⁶. В отчёте за десятый братский год между прочим говорится, что «отступники из крещёных татар не позволяют открывать в своих деревнях школ, а между тем нежелательно их вовсе оставлять без христианского вразумления. Таких упорных отступников, обыкновенно, поручают ближайшим приходским священникам, но и их деятельность оказывается не всегда успешной». Затем в отчёте приводится мнение одного из священников Лаишевского уезда, изложенное в донесении к бывшему Казанскому архиепископу Антонию; в этом донесении он высказывает, что для вразумления старо-крещёных татар его приходской деревни Больших Кибяк-Козей уклонившихся в мухаммеданство нужен миссионер-специалист. «А я, – говорит священник, – занятый постоянно делом между русским населением прихода, плохо знающий татарский язык и не подготовленный к миссионерскому служению, что̀ могу сделать для того, чтобы был успех в деле обращения отступников?» Обсуждая это донесение, согласно предложению преосвященного Антония, Совет Братства выразил, что «он других средств, кроме пастырских наставлений и вразумлений не находит в этом случае, и потому полагает рекомендовать пастырям церкви и миссионерам усилить свои вразумления к заблуждающимся»²³⁷. В отчёте за четырнадцатый братский год изложены соображения особой комиссии, образованной Советом Братства для решения вопроса, какие меры принять к пресечению случаев отпадения в мухаммеданство. Замечая, что отпадения, обнаружившиеся в 1779 году, в трёх приходах Казанского и Мамадышского уездов, составляют не первый и, вероятно, не последний случай, комиссия высказывает, что «меры против сего бедствия должны быть не только теперь приняты в местностях поражённых отпадением, но задуманы и подготовлены на будущее время для других мест и племён, потому что мухаммедане повсюду между собой связаны, единодушны и повсюду имеют влияние и притязание на крещёных татар и других инородцев». Эти меры, по соображениям комиссии, должны основываться главным образом на самих инородцах, из которых имеется уже достаточное число подготовленных к исполнению священнических обязанностей и к учительству. Инородческие школы нужно поддерживать в том христианско-воспитательном, миссионерском направлении, какое установлено для братских школ. В инородческих, особенно крещено-татарских приходах, нужно поставить в непременную обязанность употребление местных наречий в церковном богослужении вполне или пополам с церковнославянским. Лица церковного причта в таких приходах должны быть преимущественно из инородцев. Чтения при церковных служениях, а по возможности и при требах, в тех инородческих приходах, где псаломщики русские, лучше поручать учителю или более подготовленным к этому ученикам местной инородческой школы. Ученики той же школы всегда должны петь на клиросе. Далее комиссия приводит названия инородческих приходов, в которых произошли отпадения и предлагает как в этих приходах, так и в соседних с ними определять священников и псаломщиков из крещёных татар и вотяков. Точно так же в других местностях, населённых чувашами, черемисами и другими инородцами, предлагается Комиссией ставить священниками природных инородцев, соответственно племени. Одним из членов той же Комиссии был возбуждён в Братстве вопрос о немедленной организации миссии в Казанской губернии, к организации которой впоследствии хотя и было приступлено, но до сих пор деятельность этих сторонних миссионеров, которые не принимали близкого участия в деле устройства и руководства братскими инородческими школами, ничем почти не выдавалась...

* * *

Заканчивая свои заметки о христианском просвещении инородцев Казанского края в течение минувшего октября, в то время, когда все с самым напряжённым вниманием прислушивались к крайне тревожным известиям о состоянии здоровья в Бозе почившего Государя Императора Александра III, мы полагаем вполне уместным припомнить здесь, что от щедрот покойного Государя ежегодно получала пособие старейшая из братских школ – Казанская крещено-татарская школа, и благодаря этому пособию и пособиям, получаемым ею из других источников, школа эта имела возможность готовить для братских школ таких учителей и учительниц, которые ведут начальное обучение, строго следуя системе, выработанной покойным Н.И. Ильминским...

По правую сторону Волги, на пространстве 7 миллионов десятин и 700 т. десятин на левом берегу великой русской реки, раскинуло свои кибитки и пасёт стада кочевое племя монгольского происхождения, – калмыки, числящиеся в количестве 150 тысяч человек²³⁸.

Потомки западной ветви монгольского племени, обломки когда-то могущественной империи Чингиз-Хана, они некогда кочевали на равнинах Алтая, входя в союз четырёх племён: Джунгар (Зюнгар), Хошоут, Дурбот (Дербет), Торгоут. Означенный союз, известный под именем Ойрат, в XIV веке был настолько могуществен, что наводил ужас на Китай. Но к XVII веку среди ойратов начинаются междоусобия и часть кочевников, под начальством тайши Хо-Урлюка, в 1621 году покидает родные места, перенося кочевье в пределы нынешней Томской и Енисейской губерний. Все недовольные были из рода Торгоутов и получили название элетов (недовольных). Хо-Урлюк, однако, недолго кочевал в Сибири. Здесь он встретил, с одной стороны, отпор со стороны русских воевод, с другой – неприязненное отношение к себе киргиз-кайсаков, давших его народу имя Калмаклык, Калмак, Хяльмик (отделившийся). И вот элеты-калмыки в количестве 50 тыс. кибиток в 1630 году направились далее на запад, к пределам Яика и Эмбы, захватили всё пространство между реками Самарой и Ахтубой, а в 1632 году Хо-Урлюк поставил свои кибитки на месте бывшей Золотой Орды, в Ногаях, думая быть независимым и внося опустошения в места русских насельников. Новое кочевье, видимо, понравилось калмыкам, число которых ежегодно увеличивалось прибывавшими из Азии кочевниками трёх прочих родов.

Сын Хо-Урлюка тайша Шукур-Дайчин, однако, должен был признать себя данником русского паря, который требовал от калмыков покорности и службы. Скоро русское правительство стало направлять их хищнические набеги на Крым и Кавказ. Посему в 1700 году калмыкам было дозволено кочевать и на нагорной (так называемой Крымской) стороне Волги.

Между тем уже с начала XVIII века начались недоразумения между кочевниками и русскими поселенцами, приведшие к тому, что в 1771 году большинство калмыков, кочевавших на луговой стороне Волги, тайком откочевало к границам Китая, вступило в подданство последнего, и только 13 тыс. кибиток, бродивших на нагорной стороне, остались на прежних кочевьях²³⁹.

В настоящее время эти кочевники, сохраняя названия древних ойратских родов, делятся в пределах Астраханской губернии на 7 улусов: Александровский (Хошоутовский) на луговой стороне и Малодербетовский, Багацохуровский, Харахусовский, Яндыко-Икицохуровский, Эркетеневский и Мочажный на правой стороне. Кроме того, до 1860 года был ещё Большедербетовский улус, отошедший с того времени к Ставропольской губернии.

Все кочевники до последнего времени сохранили свой патриархальный родовой уклад, делятся на хотоны, т. е. группы близко родственных семей, нераздельно кочующих в известной местности. Родственные между собой хотоны составляют аймаки (роды), а родственные аймаки – улусы. До 1771 года калмыки управлялись отдельными ханами (тайшами), причём каждый улус имел своего правителя – нойона. После бегства кочевников в 1771 году, высшее управление перешло в руки русских властей; улусы поделены на казённые и владельческие, причём последними были Дербетовские улусы, Хошоутовский и Харахусовский. Они имели своих нойонов²⁴⁰, а остальные улусы считались казёнными и управлялись особыми правителями. Впоследствии все улусы перешли во владение правительства.

Кроме нойонов, среди калмыков были зайсанги (цаганясан – белая кость), духовенство и простолюдины. Зайсанги – владельцы аймаков по наследственному праву старшего в роде.

Простолюдины (хара-ясан – чёрная кость) до последнего времени (1892 г.) находились в крепостной зависимости от нойонов и аймачных зайсангов²⁴¹. Калмыцкое духовенство безбрачно, почему и вербуется из других сословий, обыкновенно посвящающих своих мальчиков (особенно первенцев) хурулам. Лучшие из этих последних, прошедшие в хурулах ламайскую науку и привязавшиеся к хурульной жизни, поступают в гелюны (жрецы). Все сословия по закону пользуются степью на общинном владении по улусам.

Таковы общие черты калмыцкой жизни в связи с исторической судьбой народа.

Народное образование среди массы калмыцкого населения, более 250 лет прожившего в соседстве с русскими, развито в слабой степени и далеко, далеко не охватывает всех кочевников. До пятидесятых годов нынешнего столетия образование было только уделом привилегированного сословия, которое обыкновенно учило своих детей в хурулах, или совершенно посвящая их духовному званию, или возвращая домой. Редкие случаи обучения детей нойонов в русских учебных заведениях настолько были исключительны, что их не стоит принимать и в расчёт. Таким образом, хурульные школы были единственными источниками образования для калмыков. Буддийское духовенство и не скрывало своей школьной деятельности, ставя в особую заслугу хурулам то, что они заключают в себе школы и богадельни. (Донесение ламы Гл. Прист. в 1863 г.). Но русское правительство не могло не обратить внимания на эту сторону жизни калмыков и, побуждаемое практическими соображениями, основало в г. Астрахани калмыцкий пансион для детей преимущественно привилегированного звания, в целях приготовления служащих в улусах, знакомых с русским языком. Вслед за тем стали основываться и светские училища при улусах; открылись для калмыков двери и русских начальных школ. Наконец, на образование калмыков, преимущественно крещёных, обратило внимание Православное Миссионерское Общество, которое через свой Астраханский комитет стало заводить школы-приюты при миссионерских станах.

Прежде всего обратим наше внимание на хурульное образование и постараемся выяснить:

1) что за школы при хурулах,

2) чему здесь учат,

3) кто учители,

4) каковы методы обучения,

5) какая связь хурульной науки с жизнью калмыков,

6) какое влияние имеет это хурульное обучение на отношения кочевников к господствующей народности и государству,

7) какие меры желательны по отношению к хурульным школам с точки зрения государственной идеи.

Кочевое население Калмыцкой степи в подавляющем большинстве исповедует ламайскую веру (буддизм в его изменённом виде). Местом для богослужения в духе этой веры является хурул, нечто вроде монастыря, где обитает безбрачное калмыцкое духовенство (хувараки). Эти хурулы в последнее время – частью подвижные, частью постоянные. Первые состоят обыкновенно из 3 родов кибиток: кибиток-храмов, кибиток для жительства духовенства, кибиток простых калмыков, живущих при монастыре. При этом подвижные хурулы кочуют отдельно от массы степняков, но не в далёком от них расстоянии. Неподвижные хурулы за последнее время встречаются всё чаще и чаще, как бы приобретая право гражданства. Они обыкновенно, кроме храма, часто художественной архитектуры (напр., Тюменев хурул), состоят из ряда деревянных домов для духовных. Таков, напр., большой Баруно-Керетов хурул в Яндыковском улусе. Этих хурулов в семи улусах Астраханской губернии официально насчитывается до 63²⁴² и при них духовенства по штатам 1847 года – 1.548 человек и 1 лама. При этом в больших хурулах положено 16 гелюнов, 10 гецулей, 10 манжиков, а в малых – вдвое меньше. В действительности же калмыцкого духовенства много больше²⁴³, ибо в хурулах, по рассказам, всегда встречаются и сверхштатные духовные лица, да есть ещё так называемые ученики. Присутствие последних и делает хурул местом монастырской школы, имеющей прямое назначение готовить кандидатов для занятия духовных должностей, вербуя их из среды подрастающего поколения, посвящаемого набожными мирянами хурулу; косвенно эти школы дают религиозное образование и прочим кочевникам в духе ламаизма.

Поступающие в хурул бывают разных возрастов, разного звания: и простолюдины, и дети зайсангов. Бывали случаи посвящения даже со дня рождения, хотя фактическое переселение в хурул допускается обыкновенно для мальчиков 10–12 лет.

Всё духовенство хурула, начиная с настоятеля (именуемого ахла́чи), помимо исполнения своих прямых обязанностей, т. е. исполнения религиозных обрядов, является хранителем религиозного знания, которое оно принесло с собой из срединной Азии, и которое до последнего времени было единственным знанием среди массы ламаитов (исключая единичные случаи), дававшим посильные ответы на запросы калмыцкой жизни. Нужно заметить при этом, что хурульная наука не любит спускаться в толпу, нет, – она принадлежность монастырей, и эта мысль до того укрепилась в головах светских ламаитов, что последние не считают себя даже достойными заниматься ею самостоятельно вне хурула, а лишь пользуются её плодами. Вот почему калмыки прожили в Астраханской степи до 250 лет и не создали народной школы.

Нося религиозный характер, всё хурульное образование делится прежде всего на 1) общее и 2) специальное.

Общее образование получают все мальчики, поступающие в хурулы под именем учеников (сургалин-кебюн). Они обыкновенно живут по кибиткам жрецов (гелюнов), по два, по три и даже по пяти человек у гелюна и исполняют у него обязанности монастырского послушника. Этот гелюн обучает отданных ему учеников книжной речи. Дети изучают со слов учителя азбуку тибетского языка, на память запоминают молитвы и богослужебный устав. Одновременно с этим, так сказать, теоретическим учением, идёт и практическое ознакомление с обрядовой стороной ламайского богослужения. Ученики постоянно присутствуют при хурульном богослужении в качестве прислужников (кганир’ов), находясь в распоряжении (в этом случае) блюстителя благочиния, или гебкю́. Из тех же учеников вербуются и бурхачи, обязанность которых – следить за чистотой идолов-бурханов, за жертвенными чашами, заботиться о возжжении пред бурханами свеч и лампад, о чистоте кибиток-хурулов. Помимо всего этого, ученики обучаются ещё музыке, как известно, составляющей необходимую принадлежность ламайского богослужения, – обучаясь последовательно игре на всех религиозных инструментах, переходя от более лёгкого к более трудному.

Метод обучения учеников крайне примитивен и совершенно чужд сознательности. Сургалин-кебюны обыкновенно после утреннего хурульного богослужения, исполнив свои обязанности в кумирне, являются на занятия к своему учителю и отвечают уроки, стоя на коленях, со сложенными крестом руками. В случае удовлетворительного ответа, они дальше запоминают со слов учителя-гелюна слова непонятного языка, до одурения выкрикивают в учительской кибитке ламайские молитвы, правила хурульного устава, написанные на чуждом им, тибетском языке, непонятном и самому учителю. Никаких объяснений непонятных слов нет. Кроме памяти, ничто не работает и мысль спит. Учение даётся очень туго, продолжается много лет и сопровождается наказаниями ленивых. Отсюда становится понятным, почему в среде хурульных учеников является много неспособных, которые после нескольких лет (5–10) бесплодного учения у взыскательного гелюна возвращаются домой, и только отборные, обнаружившие выдающиеся способности и наклонности, остаются при хурулах. Возвращение первых в прежнее состояние безграмотных совершается очень быстро, ибо их учение ничем не связано с жизнью, имея отношение лишь к хурулу. Такова участь большинства сургалин-кебюнов. Зато для способных открываются таинства тибетско-ламайской мудрости, в виде буддийского богословия, астрономии (которая скорее носит характер средневековой астрологии с её бреднями, чем астрономии собственно²⁴⁴, медицины и художества. Эти способные становятся манжиками, т. е. хурульными послушниками.

Одновременно с общим образованием идёт и воспитание учеников. Нужно заметить, что в среде калмыков строго соблюдаются правила семейной и общественной дисциплины, охватывающей не только годы юности, но и зрелого возраста. Но эта дисциплина принимает более строгие формы в хурулах, где из учеников вырабатываются преданные жреческой касте и её интересам члены ламайского монастыря: манжики, гецули и гелюны (кие́люнк), презрительно относящиеся к толпе и защищающие свои права до самопожертвования.

Таково в главных чертах общее образование, даваемое при хурулах. Во всём виден её односторонний, узкий характер, приспособленный к одной цели – служить хурулу. Несравненно шире образование специальное, хотя оно также носит довольно узкий характер и всецело проникнуто хурульными интересами.

После принятия манжиком обетов гецуля, т. е. второй степени монашества, пред ним открывается специальное образование. Это образование заключается, как мы уже говорили, в изучении богословия, астрологии, связанной с последней медицины и художества. Учителями специальностей здесь являются не простые гелюны, а специалисты. Так богословию учат бакши (богословы), обыкновенно настоятели хурулов; астрология преподаётся зурхачами, врачебное знание – передают эмчи, а живописцы (зурачи) обучают своих учеников религиозной живописи. Религиозную музыку изучают все, ещё в качестве сургалинкебюнов.

Большинство оставшихся при хурулах Манжиков предпочтительно старается сделаться учителями веры, для чего изучает богословие; но далеко не все богословы пускаются в познание тонкостей буддизма в его ламском толковании; большинство ограничивается более подробным изучением разновидностей религиозно-обрядовой стороны. Меньшинство предаётся изучению одной из остальных специальностей. Однако среди гецулей встречаются такие пытливые умы, которые с жаром предаются изучению не только одной, но двух и даже трёх специальностей.

Известно, что калмыцкое духовенство каждого хурула тесно связано с последним и не меняет его на другой. Эго зависит от того, что хурулы распределяются по калмыцким родам, и в известном хуруле живёт духовенство только своего рода (по происхождению). Но не в каждом хуруле встречаются хорошие учители специальностей. Отсюда – необходимость временного переселения в другой хурул. Так, например, Эмчинов хурул в Икицохуровском улусе привлекает к себе жаждущих медицинских знаний со всей нагорной (Крымской) стороны р. Волги. По окончании образования, специалист возвращается в родной хурул.

Обучение специальности начинается с подготовительного изучения тибетского и монгольского языков, которые до сих пор проходились кратко, поверхностно, так как на них написаны рукописи, хранительницы ламайских знаний. Специалисты приучаются пользоваться письмом, причём, по тибетскому обычаю, заимствованному из Индии, пишут не на бумаге, а на выдолбленных досках, в которые насыпан песок. По этому песку и происходит письмо палочкой. Далее, идёт приготовление учебников, т. е. списывание рукописей, под надзором учителей.

Метод обучения языкам и письму принимает уже более осмысленный характер, и если доселе учились чисто механически, брали памятью, то теперь стараются сколько-нибудь уразуметь свойства языков. Конечно, и здесь играют преимущественную роль способности учеников и новых учителей, чем методическое обучение предмету. Отсюда истекают такие факты: эмчи Цатанова хурула (Икицохуровского улуса) учился врачебному искусству 4 года, а эмчи Харахусовская улуса проучился, под руководством своего учителя, 11 лет. Выбор специальности зависит от воли ученика, его способностей и наклонностей.

Нельзя думать, чтобы перечисленные науки носили чисто теоретический характер. Вероятно, вследствие отдалённости от источника ламайской мудрости – Тибета, калмыцкое специальное образование не носит характера законченности; зато оно имеет непосредственное практическое применение к жизни калмыка. Чтобы быть, например, бакшей (богословом), нужно знать буддийское богословие в толкованиях лам, но ещё больше нужно знать ряд космических явлений, уметь объяснять последние; нужно знать этику, обычное и семейное право калмыков; ибо у последних, как и у магометан, вся жизнь имеет тесную связь с религиозными воззрениями и ими определяется. Подобные знания в глазах калмыка гораздо важнее тонкостей буддийской философии, непонятной толпе. Отсюда проистекает и указанный выше факт ограничения образования бакшей знанием религиозно-обрядовой стороны буддизма. Точно также и зурхачу, кроме астрологических и математических выкладок для хурульного календаря, нужно уметь применять последние к разным случаям жизни вроде родин, брака, болезни, смерти кочевника; ему нужно знать метеорологию настолько, чтобы уметь предсказывать счастливые и благоприятные дни для перекочёвок.

Как общее образование в степи шло рука об руку с изучением обрядов богослужения, так и изучение специальности не исключает изучения религиозно-обрядовой жизни хурула. Специалисты в то же время вступают в число членов духовенства, в качестве манжиков, постепенно переходя священнослужительские должности до ламы включительно.

В чём же заключается сущность этого специального образования, в продолжение многих веков оказывавшего такое сильное влияние на калмыцкую массу, что последняя удерживалась до последнего времени от усвоения русского просвещения?

Мы уже заметили, что всё калмыцкое образование, изложенное в рукописях и сохраняемое духовенством, вдали от своего первоисточника – Тибета, представляется довольно отрывочным и сильно изменённым; почему (при изложении) не имеет стройной системы и местами не ясно. Это и нужно иметь в виду, при рассмотрении предмета той или другой специальности.

(Продолжение следует).

Религиозное учение у калмыков сильно пропитано космогоническими воззрениями и смешалось с суеверными представлениями, которые весьма упростили философию буддизма.

Во главе всего существующего стоит Бог, Существо неизъяснимое, всемогущее и всеправедное. Но не тщись познать Бога и начало бытия. Очи смертного не могут узреть, ум бессилен постигнуть его. Бог не управляет миром, а для сего существуют отдельные мироправители, причём до будды и после него было и будет много мироправителей. Последние властвуют и над всеми духами (бурханами), которые жительствуют на 21 небе (на горе Семер-уле), хотя имеют способность быть всюду. Все духи делятся на несколько видов; являются покровителями всякой жизни на земле, спускаются на землю, принимают вид всего живущего. Отсюда воплощения бурханов в образе далай-ламы, бакшей, прославившихся святой жизнью, нойонов и т. д. Они считаются хубилганами Будды, т. е. существами, в которых воплотилась душа Будды. Добрые гении земли – это духи Тенгри. Есть духи «Сакусен», которые выше «Тенгри». Существуют злые духи – «Асри».

Люди считаются воплощениями духов, созданы бурханом Эсерын-тенгри. Первый человек носил имя Эсерын; за ним сотворена жена – Эво.

Как воплощение духов, первые люди обладали даром бесконечной жизни. Светил не было, а был лишь небесный свет.

Эсерын-тенгри даровал всё для счастья людей. Но люди согрешили. Небесный свет исчезает и для грешников создаётся солнце и луна. Вместе с появлением греха стало изменяться и человечество; в сердцах людей запылали страсти, явилось страстное стремление к продолжению рода. Зависть и зло получили господство. Доселе бесконечная жизнь первых людей теперь ограничена 80.000 годами. И чем дальше жило человечество, тем сильнее овладевал им грех, а вместе с тем короче делался срок его жизни, сокращаясь по одному году на столетие. И будет время, когда грешные люди будут жить всего 10 лет; рост их уменьшится до того, что они превратятся в карликов, ростом с палец. Люди прожили в грехе до Будды 500.000 лет. Для спасения человечества явился Будда, принёсший в мир религию обновления; но человечество не переставало катиться по наклонной плоскости греха. И вот тогда, когда оно превратится в недолговечных карликов, явится вместо Будды, предтеча нового бурхана-Майгри – его хубильган Берде-Гдбан. Люди как бы очнутся от греха, и Бог возвратит им (постепенно) рост и года. Они мало-помалу превратятся в великанов, будут жить до 80.000 лет. В это самое время появится Майдри, равный Будде, который таким образом уступит ему место. Майдри доселе не жил на земле, а пребывал в царстве; Гаден-тенкгир и лишь 15 августа покидал это царство, чтобы побыть на земле. (Поэтому 15 августа хурульное духовенство торжественно выносит идол этого бурхана на возвышенное место и совершает пред ним богослужение, при большом стечении калмыков).

В связи с учением о миросоздании и жизни человечества стоит учение о существовании зла в мире. Это зло есть следствие грехопадения. Люди грешат

1) мысленно и чувственно,

2) языком и

3) посредством внешнего действия.

От греха через действие происходят воровство, убийство, сладострастие, от помыслов – жадность, зложелание и отрицание религии. Грехи языка – это ложь, пустословие, брань, злословие. Вот те «10 чёрных дел», за которые ответственны не только совершившие их, но и помогавшие совершать их. Грехопадение вызвало собой создание ада. Последний в представлении калмыков находится под землёй, представляет как бы отдельное царство, где властвует Эрлик-хан. Ад есть место мучений. Виды последних крайне разнообразны. В изображении картины адских мучений дана полная свобода изобретательной фантазии ламаитов.

Но зло не исключает и добра; на земле остались добродетели, «10 белых дел»: 1) не убивать, 2) не воровать, 3) не прелюбодействовать, 4) не жадничать, 5) не зложелать, 6) не порицать религию, 7) не лгать, 8) не злословить, 9) не браниться, 10) не пустословить. Всё это составляет отрицание «10 чёрных дел». Людей, творящих эти «белые дела», ожидает рай. В противоположность аду, он расположен над землёй. В нём властвует хубилган Будды, бурхан Абидва. Но раем не кончается награда праведников. Приготовленный для безгрешных людей, он представляет ближайшую ступень к Нирване, месту благословенному, обители безмолвия и бесчувствия ко всему земному. В эту обитель можно попасть лишь через цветок лотоса²⁴⁶, который является как бы стражем Нирваны. Если как-нибудь попадёт в рай не совсем достойная душа, то она задерживается на пути в Нирвану цветком и заключается в нём 500 лет. Это служит как бы очищением души грешника и она потом погружается в Нирвану, где становится свободной от всякого страдания, совершенно нечувствительной ко всему. Между раем и адом тоже есть пять видов наказания, очищающего грешника, нечто вроде чистилища. Это воплощение душ в различные существа. Форма воплощения и срок наказания души соответствуют греху. Только души людей святой жизни попадают прямо в рай; остальные должны пройти различные ступени; самые грешные души идут в ад. Бог бессилен избавить человека от наказания (по милосердию) и грешник должен сам заботиться о своём спасении. Средства для этого – молитва и добрые дела. Отсюда очень сложное и подробное учение о молитве, развитое в духе и интересах хурула, с множеством разных обрядов и церемоний. Молитва должна быть постоянная. Хороша молитва одного человека, но ещё лучше, если совершается торжественное общественное моление. Во время молитвы нужно молчать и не оборачиваться. И вся жизнь человека должна быть стремлением попасть в рай путём «белых дел», молитвы, аскетических подвигов, милостыни на хурулы и бедняков.

По смерти человека, душа 49 дней ждёт решения своей участи. В это самое время родственники могут посредством молитв, совершаемых в хурулах, а также пожертвований на эти хурулы и бедных прибавить добрых дел к «белым делам» покойного.

Через 49 дней или ранее, если были молитвы и милостыня, душа или заключается в рай, или должна нести соответственное наказание. Для сокращения срока страданий, и тут помогают добрые дела, а особенно молитва хурульная, которая выше дел. Отсюда большая распространённость поминовений в годовщину смерти ламаита, сопровождающихся пожертвованиями на хурулы. Вообще же даже и молитва простолюдина помогает душе в её странствии по мучениям. Отсюда и обычай ламаитов молиться за все существа, как воплощения души²⁴⁷.

Таково учение о добре и зле, награде за первое и наказании за второе. Кроме учения о Боге, душе, добре и зле, в религиозной системе ламаизма мы можем найти представление о земле и частях её, реках, островах, странах и т. д. Здесь же попадаются сведения этнографические; но всё это скорее плод фантазии невежественного ламства и не имеет никакого научного достоинства.

Земной мир есть круг. В центре мира возвышается драгоценная гора «Семер-ула»²⁴⁸. Подошва горы золотая. Часть горы (640.000 в.) возвышается над океаном, а часть в воде (640.000 в.). И такая необычайная гора поддерживается лягушкой. Сама гора поддерживает 21 небо, где живут духи. Семь золотых, сравнительно меньших гор, окружают Семер-улу. Горы омываются семью океанами, а кругом – осмой океан, который окружает какая-то фантастическая железная стена в 2.500 в. вышины и толщины.

Семер-ула – это усечённая пирамида, каждая сторона которой имеет особый цвет: синий (юг), красный (запад), жёлтый (север), белый (восток). Земля буддистов находится в стороне отражения от горы синего цвета, почему она и окружена океаном синего цвета. Эту землю составляют три острова, из коих один большой, а два малых, по бокам первого. Все они кувшинообразной формы. Два из них населены людьми.

На этой земле, по представлению ламаитов, 16 больших царств, 100 малых, 360 племён и 780 разных языков. Самое главное царство – Индийское, место рождения Будды. Вся земля оберегается четырьмя бурханами, кроме общего покровителя всей земли (Замбо-теб), именно синего бурхана Пакджива.

Кроме гор, на нашей земле находятся реки. Так океан, находящийся за горой Кюджи, даёт начало четырём рекам, вытекающим из морских скал. Эти реки следующие: Гангамерин, принимающая 500 притоков. Её начало из скалы, видом напоминающей пасть слона. Она течёт на восток и богата среброносными песками. Начало второй реки, тоже имеющей 500 притоков, уже из скалы – пасти быка. Эта река направляется на юг и заключает в своих песках драгоценные камни. Третья река со своими 500 притоками течёт на запад, она берёт начало из скалы – пасти лошади и в своих песках несёт алмазы; наконец четвертая река несёт свои воды на север, имеет тоже 500 притоков и берёт начало из скалы – пасти льва и богата золотым песком. Течение этих фантастических рек не менее чудесно: все четыре реки совершают на земле каждая по семи кругов и направляются в тот же океан, откуда и вытекли. На земле есть и озёра.

Из царства растительного выдаётся фантастическое дерево Саларабдын, растущее за горой Алтын-хода. Это дерево углубляется в землю на 40 сажен, а возвышается над землёй на 80 сажень. Оно окружено семью небольшими деревьями.

Из мира животных на земле замечателен слон. Он живёт на северной части земли с 100.000 других слонов, постоянно переселяется то к золотой скале, то к озеру Кюб-Долоне, то к дереву Саларабдын, проживая на каждом месте по четыре месяца.

В пределах отражения красного цвета тоже три острова, но уже круглой формы и с людьми, имеющими круглые лица. Из животных у этих людей встречаются лишь коровы.

В стороне жёлтого отражения – три острова четыре-угольной формы и с людьми, у которых четырёхугольные лица.

Наконец, в стороне белого отражения есть три острова, на которых люди имеют лица в виде серпа луны; такого же вида и сами острова.

Все эти земли имеют своих покровителей. Так земля Укюр-эделекчи-теб охраняется красным бурханом Укюрэделекчи-ханом; земля Мудута-теб имеет жёлтого бурхана Мудута-хана, а земля Улюмджи-бийте-теб охраняется белым бурханом Желкюр-Сурул-ханом.

Вот какие сведения приобретают будущие бакши, представители религиозного знания в степи.

В тесной связи с изучением ламайской религиозной системы находится и изучение тибетской астрономии. Известно, что восток всегда отличался любовью к астрономическим исследованиям. По ламаитскому преданию, основателем астрономического знания является Будда, издавший «зурх». В течение своей земной жизни, Будда устно излагал это учение; после его смерти, оно было собрано его последователями и изложено в 9 книгах. Собственно говоря, это учение имеет очень мало общего с современной астрономией и скорее напоминает нам средневековые астрологические знания, так сильно влиявшие на умы наших предков. Но ламайская астрология имеет очень большое практическое значение в жизни ламаитов, что видно из самого заглавия указанных 9 книг: 1) учение о теле, 2) годовой цикл, 3) о судьбе человека, 4) учение о дне, 5) учение о мёртвых и их погребении, 6) учение о болезни и смерти людей, 7) учение о 12-ти лунных месяцах, 8) учение о 12-ти названиях месяцев, 9) учение о 12-ти частях дня.

Содержание этих книг предусматривает едва ли не все случаи жизни ламаита и направляет её по своим указаниям. Это учение занесено в степь уже после поселения калмыков на берегах Волги, в 18 веке, при калмыцком хане Аюке. Он будто бы первый вывез из Тибета зурхача АрынкгДжалтына, который и положил начало астрологическому учению в степных хурулах. Зурхачи (астрономы) встречаются во всех улусных хурулах, как предсказатели и учители; но наибольшим авторитетом пользуются зурхачи в Малом Шабинеровом хуруле Малодербетовского улуса.

В настоящее время вся астрологическая наука в хурулах делится на два отдела. К первому принадлежат календарные вычисления, которые ведутся в каждом хуруле. Каждый зурхачь делает их по мере надобности. Этот отдел можно назвать математическим и он будто бы носит характер точности; зурхачи даже хвалятся этим.

Совсем другой характер носит второй отдел, собственно астрологический: гадание о счастье, здоровье, о счастливых и несчастных днях и т. под. В основу калмыцко-буддийского астрологического учения положено учение о так называемых элементах, из соединения которых состоит всё в мире. Эти составные части суть огонь, вода, дерево, железо и прах (пыль). Они все связаны родством; так – огонь есть сын дерева, прах – сын огня, железо – сын праха, дерево – сын воды; выходит, что так необходимая для кочевника вода есть источник всего. Каждый человек состоит из всех пяти элементов, но в то же время в его теле есть какой-нибудь преобладающий элемент. Причина этого заключается во влиянии на него разных явлений: времени, рождения, брака, смерти и т. п. Зурхачи стараются путём разных сопоставлений отгадать преобладание в человеке того или другого элемента, принимая во внимание главным образом время. При этом дни недели у ламаитов носят названия планет; так есть день луны, Марса, Меркурия, Юпитера, Венеры, Сатурна, солнца, носящих буддийские наименования. Месяцы называются по именам известных кочевникам животных; например, есть месяц барса, зайца, дракона, змеи, лошади и проч. Первый месяц начинается с поворота солнца на лето, соответствуя нашему декабрю. Год носит два имени: имя одного из элементов и название месяца, напр., 1889 год назывался годом праха (земли) и коровы, 1830 г. – железа и барса и т. п.

Век состоит из 60 лет, в виду современного срока человеческой жизни, так что по мере уменьшения долголетия уменьшится и век, как мера при исчислении времени.

Юноша, избравший специальность зурхача, должен прежде всего списать, подобно ученику бакши, все рукописи, в которых излагается это знание, не говоря уже о том, что нужна научиться пониманию тибетско-монгольского языка, на котором и изложен «Зурх». Далее, ученик приобретает доску для вычислений и так называемую «тан-шим», таблицу, заключающую в себе руководство для предсказаний. Доска эта напоминает своим устройством древнеиндийские доски, на которых писали ученики Будды. На выдолбленную внутри доску насыпается слой тонкой пыли, и ученик заострённой железной палочкой ставит на слое пыли знаки вслед за своим учителем.

«Тан-шим» делается из материи священного для ламаитов жёлтого цвета, разделена на множество граф, в свою очередь разделённых на клеточки по числу годов века. На первой графе изображено 60 имён бурханов, покровителей того или другого года; во второй графе в 60 клетках идёт вычисление: времени до Будды; в третьей – исчисляется время Будды; в четвёртой графе написаны имена 12 планет; в пятой и шестой звёзды счастья каждого года. В следующих графах изображены названия счастья, удачи, элементов, цвета и т. п. Вот по этой-то таблице, представляющей собрание сомнительных данных, идёт обучение тому, как надо предсказывать и давать решения по поводу разных житейских вопросов: касательно рождения, наречения имени, брака, погребения и т. п.

На обязанности зурхачей лежит и предсказывание причины заболевания, указание вредоносного предмета, молитв пред бурханами, количества жертв на хурулы, способов лечения больного.

Наконец, желающий быть зурхачем должен познакомиться с явлениями природы, быть степным метеорологом, предсказывать изменения погоды, чтобы посредством своего знания предупреждать калмыка от «чёрных дней», в которые он не должен не только перекочёвывать, но и удаляться от хотона. Этот род знания зурхачей, будучи основан на продолжительном наблюдении ряда явлений, взаимной смены их, часто даёт положительные результаты, увеличивая в то же время веру в астрологическое знание хурульного духовенства. Зависимость жизни калмыка от предсказаний зурхача делает положение последнего в хуруле очень видным и выгодным; отсюда и много охотников до изучения «зурха».

Третий предмет обучения в хурулах – врачебная наука. Основателем её, по преданию, был тоже Будда, который и считается её покровителем. Врачебные знания будто бы были собраны после его смерти и изложены в особой книге.

В Астраханскую степь медицинская наука занесена из Тибета в 18 веке ламаитом эмчи Санджи Аракба, который поселился в Торгоутовском роде и основал так называемый Эмчинов хурул в Икицохуровском улусе. Были ли принесены этим медиком медицинские книги из Тибета, или он передавал в степи свои знания устно, не известно; только теперь врачебная наука изложена в отдельных списках, отрывками, представляя мало целостного. Между тем Тибетская медицина у монгольских лам, заимствовав многое из медицины китайской, довольно разработана и изложена в сочинениях двоякого рода: основных, практикующих медицину научным образом и прикладных, имеющих вид наших лечебников. Из числа произведений первого рода особенно известно «Хлантаб», огромный труд, делящийся на восемь частей и на 156 глав.

В основе медицинского знания в Калмыцкой степи лежит известное уже учение о пяти элементах, составляющих человеческое тело. Заболевание человека происходит через воздух или через желчь, или через желудочный сок. Человек, являясь на свет, уже носит в себе зародыши болезней и каждому предназначено, чем, когда и как он захворает. Этого изменить невозможно и бурханы могут только облегчить страдания, сокращая сроки болезней. Учение об обращении к помощи бурханов и составляет содержание эмчикномов, т. е. священных медицинских книг.

По учению калмыцкой медицины, заболевания происходят от увеличения или уменьшения в человеческом организме одного из пяти элементов, в связи со временем года. Так осенью, в начале претерпевает изменения железо, а в конце – пыль; в начале зимы изменяется вода, в конце – пыль, в начале весны – дерево, а в конце – пыль; в начале лета – огонь, а потом – пыль.

Всё это действует через посредство трёх указанных проводников заболевания, из которых каждый в свою очередь делится на пять видов, например, бывает воздух головы, сердца, плевры, почек, желудка. От соединения элементов тела с пятью видами этих трёх проводников и получаются 404 болезни и 360 припадков; из них 101 болезнь не требует лечения, 101 излечивается лишь жертвами на хурулы, 101 болезнь излечивается простыми степными знахарями и знахарками, и только 101 болезнь лечат эмчи. Каждый из главных органов человеческого тела наделён своими болезнями; так, есть 7 видов болезней сердца, 18 видов болезни печени, 4 вида болезни почек и т. д. Калмыцкие эмчи учатся лечить трояким способам:

1) хирургически: ставят банки, делают проколы и вырезывания,

2) гигиеническим способом, давая больному удобоваримую пищу, предварительно очистив желудок,

3) лекарствами.

Последние приготовляются частью из местных трав, частью из трав, купленных в Астрахани или привезённых из Монголии. Способы приготовления лекарств очень просты: травы даются обыкновенно в виде порошка и каждый эмчи имеет аптеку, заключающуюся в ряде мешочков с травами. Таких мешочков бывает много; все они складываются в один мешок, куда кладётся ещё небольшая металлическая ложечка, заменяющая лекарям весы.

Распознавание (диагноз) болезней развито весьма слабо и скорее составляет предмет знания зурхачей, чем эмчей; хотя последние обыкновенно слушают пульс, дыхание и смотрят урину. Зурхачи же путём сопоставления дня рождения больного с днём заболевания, количеством лет и т. и. определяют, какой элемент усилился в организме, какая причина болезни и как нужно лечить. При этом обыкновенно преобладает лечение путём религиозных обрядов и жертв на хурулы. Астрологические выкладки здесь обыкновенно сходятся умышленно с суеверным представлением о тёмных силах, которые посредством какого-либо видимого предмета (обыкновенно ценного, в роде одежды, лошадей) причиняют болезни. Эти-то предметы и жертвуются в хурулы.

Такова калмыцкая медицинская наука, которая основывается на ложных представлениях, связанных с грубым суеверием, часто извращающим и лучшую сторону её – лечение хирургическое и гигиеническое. Между тем нездоровая местность, где кочуют калмыки, весьма способствует заболеваниям и часто вызывает нужду во враче, а потому спрос на хурульных эмчей велик.

Художества, в виде рисования и музыки, носят в степи исключительно религиозный оттенок и собственно живописцы и музыканты являются лишь членами хурульной корпорации. Здесь эти виды художества составляют предмет изучения. Музыке учатся, как предмету общего образования, но живопись является специальностью. Это искусство, как и все виды калмыцкого знания, имеет своим источником Будду, будто снявшего портрет со своей собственной тени. Хубилган Будды Манзи – Шири и считается теперь покровителем этого искусства.

Живописцы (зурачи) появились в степи в 18 веке при вышеупомянутом хане Аюке. В настоящее время этому искусству обучаются в каждом хуруле; – но есть такие хурулы, где специально устроены живописные школы, куда и собираются для изучения этой специальности. Например, таковы Большой Барунов хурул и Дунду – хурул.

Учение в таких школах идёт года два-три и заключается в изучении способов рисования, которые крайне однообразны и первобытны. Так, изображения бурханов рисуются на один лад. Они круглолицые, с узкими, скошенными глазами, коротким носом, длинными ушами и отличаются один от другого лишь цветом да разными добавлениями. Теория перспективы не принимается в расчёт. Каждый ученик имеет китайскую фарфоровую чашку, деревянный пестик для растирания краски и дробления золота и несколько кистей. Излюбленными красками являются жёлтая, красная, малиновая.

Обучение музыке точно также носит религиозный характер и ученики, проигравшие на всех хурульных инструментах, считаются знающими своё дело. Исполнение духовных песен однообразно и резко. Звуки инструментов однотонны и пронзительны: то долгие, то отрывистые, то дребезжащие. Не лучше этих музыкальных инструментов и домбир, встречающийся в степи и сходный с нашей балалайкой, издающий глухие, тихие и однообразные звуки. Между тем калмыки любят музыку и покупают русские инструменты, на которых и играют у себя в кибитках, хурульная же музыка специальна и священна, почему не спускается в толпу.

Вот в чём заключается вся хурульная наука, так тесно связанная с ламаизмом. Полная ложных представлений и совершенно лишённая научного характера в истинном смысле этого слова, она тем не менее охватывает всю жизнь кочевника крепким кольцом, и из этого круга не выйти калмыку, если не придёт к нему на помощь русское просвещение!

(Продолжение следует).

Хурульная наука, избегая русского знания как света, обращает свои взоры к Тибету и туда старается направить желания и помыслы кочевника. Воспитывая в этом духе подрастающее поколение, она приносит громадный вред и делу обрусения края. Гелюны, вмешиваясь во все случаи жизни калмыка, закрепощая его под свою нравственную власть, а сами, мечтая о Тибете и Монголии, в то же время стараются держать толпу в неведении даже своей религии; они являются болезненным наростом на государственном организме. Нелюбовь хурульных учителей к русскому языку и русской науке есть зло, которое может быть уничтожено лишь тогда, когда хурульная школа будет формально признана, введена в систему народного образования и подвергнута надзору государственной инспекции; когда в эту школу будут введён русский язык с отдельным преподавателем, когда вообще будет внесён сюда свет истинного знания, который откроет калмыку мысленные очи, укажет ему всю бессмысленность, например, астрологических бредней.

Что хурульные школы имеют сильное влияние в степи, это не скрывает само калмыцкое духовенство, даже ставит это себе в заслугу; но оно забывает прибавить, что эти школы, так долго существующие, ничего не дали калмыку, как русскому подданному: ни знания государственного языка, ни даже грамоты, а напротив отвлекли его от всего русского. Необходимость ограничить их вредное влияние и воспользоваться ими для направления народного образования в противоположную сторону сознаётся местной инспекцией народных училищ. Так, в отчёте инспектора, училищ Астраханской губернии г. Аммосова²⁵⁰ (за 1893 г.) мы читаем: «вторую меру к упрочению, по крайней мере, административно-учебного влияния в степи мы усматриваем в подчинении религиозных хурульных школ учебному надзору. В настоящее время местному учебному надзору подчинены все религиозные школы иностранных и инославных исповеданий, в том числе и мусульманские, и еврейские. Хурульные школы безосновательно пользуются в этом отношении исключением.

Хурульные религиозные школы вполне справедливо можно сделать до некоторой степени проводниками русского образования. При мусульманских, при еврейских религиозных школах, не говоря о школах при церквах христианских исповеданий, вменяется в обязанность иметь русские классы. Почему же это требование не применить и к калмыцким хурулам? Материальное благосостояние хурулов настолько, кажется, обеспечено, что дать содержание учителю русского языка и ассигновать небольшую сумму на учебники (на всё это 250–300 рублей) каждый хурул вполне может. В учителях хурульных школ тоже не встретится затруднений. После небольшой практической подготовки, учительские миссии в русских классах при хурулах могут с успехом выполнять ученики-калмыки, обучавшиеся в училищах городских и даже успешные из окончивших курс в Астраханском центральном калмыцком училище»

В настоящее время хурулы имеют стремление оседать на известных местах. Здесь часто встречаются деревянные помещения для духовенства. Такое же помещение может быть устроено и для хурульной школы. Ученики при хурулах вместо того, чтобы по два, по три человека жить и заниматься у гелюнов, могут иметь одно общее помещение для учения и общих учителей по указанным выше отраслям калмыцкой науки. Эти учителя и будут заниматься в определённое время. Учитель русского языка, занимаясь по нарочито приготовленным букварю и учебнику русского языка для калмыков (издания Переводческой Комиссии Православного Миссионерского Общества), при ежедневных беседах может ввести учеников в область русского знания и тем мало-помалу начнёт пробивать стену, отделяющую мировоззрение ламаита от мировоззрения православного русского. Конечно, положение русского учителя, как проводника русских начал, должно быть материально обеспечено, а главным образом твёрдо и постоянно поддерживаемо русской властью, при чём введение преподавания русского языка должно быть поручено особенной заботливости гг. улусных попечителей.

Для большего привлечения учеников к изучению русского языка и для ослабления противодействия, было бы желательно применить к гелюнам закон об обязательном знании ими курса русского языка, начав такое применение постепенно с гецулей, сначала в размере курса улусной школы, а потом, при назначении в гелюны, потребовать знания русского языка и по курсу сельского двухклассного училища. По времени, постепенно можно создать определённый курс хурульной школы, выработать программы предметов, применительно к целям государственным; определить срок учения, – одним словом, завести при хурулах правильно организованные школы, которые перестанут служить только хурульным интересам, а расширят свою задачу до служения идее государственной.

* * *

Перейдём к ознакомлению с русскими улусными школами для детей кочевников.

История учреждения русских школ в Калмыцкой степи имеет за собой почти вековой период времени, именно первая школа была основана в 1802 году. Цель этой школы была чисто практическая: приготовление переводчиков и толмачей для службы в улусных управлениях. Местом для школы была избрана Астрахань. Но в этой школе вместо инородцев учились русские мальчики, а преподавателями были чиновники Ордынского Управления, постоянно отвлекаемые от школьного дела своими прямыми обязанностями. Учащихся было мало (6 челов.). Управление этим путём не достигло своей цели и продолжало нуждаться в лицах, знакомых с языком кочевников. Школа содержалась на средства Азиатского Департамента, который отпускал на неё 2.000 руб. ежегодно. Училище просуществовало четверть века, даже улучшилось в материальном отношении; но учебная часть по-прежнему была поставлена слабо, так что в 1827 году обратила на себя внимание Министерства Внутренних Дел и вызвала особую записку астраханского губернатора, к которому тогда перешло управление Калмыцкой степью. Автор записки, рисуя положение школы в печальных красках, высказался за необходимость реформы училища, в котором даже не было учителей, не смотря на хорошее жалованье (500 р. в год), а ученики (получавшие на содержание по 300 р. в год), пробыв известное число лет в школе, старались уклониться от службы в степи.

Замечательно, что, одновременно с этим, был открыт класс калмыцкого языка в Петербурге при школе медицинского ведомства на 10 ч. из русских и на 5 калмыков. Цель школы прежняя – готовить переводчиков и толмачей. Попытка оказалась совсем неудачной и питомцы школы, прибыв в г. Астрахань, оказались непригодными к делу, по недостаточности знания калмыцкого языка.

Министерство Народного Просвещения в свою очередь поднимало вопрос об образовании калмыков и, по проекту графа Нессельроде (в 1822 г.), думало открыть при Астраханской гимназии класс калмыцкого языка для русских и инородцев. Видимо, собранные сведения по этому предмету не были благоприятны и класс не был открыт, не смотря на то, что граф признавал эту меру полезной и своевременной.

Но мысль о гимназическом образовании калмыков не исчезала и в 1837 г. был составлен проект устройства калмыцкого пансиона при местной гимназии с приготовительным курсом для поступления инородцев в гимназию. Всех учеников предполагалось иметь до 20 человек. Этим проектом впервые думали положить начало образования калмыцкого народа, отбрасывая прежнюю узкую цель готовить лишь переводчиков да толмачей. Одновременно с этим, предполагалось завести первое улусное училище-пансион в степи, именно в Малодербетовском улусе, на 10 воспитанников, При этом даже была выработана программа учения: чтение и письмо на русском и калмыцком языках; переводы и чтение образовательных книг на русском языке; четыре правила арифметики; практические упражнения в разговорном русском языке. Мы видим таким образом, что Калмыцкое Управление стало приходить к мысли о необходимости образования степняков.

Вышеозначенный проект устройства калмыцкого пансиона при гимназии завершился открытием 1 декабря 1849 года совершенно особого калмыцкого училища-пансиона на 50 человек, с особым надзирателем. Предметами учения здесь были назначены русский и калмыцкий языки, арифметика, краткие сведения из истории и географии преимущественно России, чистописание. Цель пансиона – распространение между калмыками русского языка и образования и потом уже – приготовление переводчиков и толмачей. Но школа расширила и эту программу занятий, приняв на себя миссию распространения в степи знаний по садоводству, огородничеству и земледелию. Воспитанники училища не отпускались летом в степь, а должны были, под руководством садовника, работать в училищном огороде-саде и выхаживать даже иноземные плоды в нарочито устроенных парниках. Заметим, что последняя задача после ряда неудачных опытов была оставлена.

Училище содержалось на средства Калмыцкого Управления. Сюда принимались преимущественно дети нойонов и зайсансангов, и только в случае вакансий – простолюдинов. В первый раз было принято 40 человек и учение пошло по группам, ввиду неодинакового развития и подготовленности воспитанников. Кроме пансиона для мальчиков, Калмыцкое Управление основало впоследствии такое же училище для девочек, из которых иные учились даже в местной гимназии. Это училище-пансион существовало до половины восьмидесятых годов.

В 1864 году при мужском калмыцком училище был открыт особый отдел для 10 калмыков, которые имели обучаться в местной гимназии, и в 1865 году действительно поступили в гимназию два таких воспитанника. В 1867 году число учащихся (калмыков-гимназистов) увеличено до 15. Впоследствии оказалось, что преобладающее большинство этих воспитанников не кончало курса в гимназии; учение многих из них оканчивалось в 4-м и 6-м классах, за болезнью, смертью и малоуспешностью воспитанников, несмотря на прилежание. Например, за 23 года существования отделения гимназистов, в нём было 72 человека, из коих только 2 кончили курс в гимназии, 17 умерло в течение гимназического курса, да 8 учеников скончались, по выходе, за болезнью, из того или другого класса. Остальные ученики покинули гимназию по малоуспешности, преимущественно из низших и средних классов. В самое последнее время, кажется, покинута мысль о гимназическом образовании калмыков и часть последних направлена в городское училище; остальные же воспитанники учатся у себя, в пансионе.

Основание калмыцкого училища в Астрахани вызвало к жизни и улусные школы. Начало делу положили улусные чиновники Эркетеневского улуса, которые в 1852 году начали при улусном управлении безвозмездно обучать мальчиков из калмыков. В 1854 году открылись две начальных школы-приюта, на 10 воспитанников каждая, при ставках Яндыковского и Вагацохуровского улусов. Они были назначены для сирот и содержались на казённый счёт. Обязанности учителей были возложены на переводчиков, которые служили при улусных управлениях.

Прошло четыре года, и мысль о необходимости школы для степи явилась у самих калмыков. Нойон Хошоутовского улуса Тюмень выразил желание устроить у себя школу на 10 учеников при ставке своего улуса и в учители был определён улусный фельдшер, за неимением переводчика или толмача. Вскоре была формально открыта улусная школа в Эркетеневском улусе, а в 1859 году главный попечитель калмыцкого народа открыл школы-приюты в ставках Икицохуровского и Малодербетовского улусов, с учителями из улусных переводчиков и толмачей.

Призванные властью к педагогической деятельности, эти невольные педагоги, при массе другого дела в улусах, постоянно отрывались от школы поездками в степь, почему должны были ставить дело обучения, к тому же не оплачиваемое, на второй план. Они повели его так, что в улусной школе из всего количества воспитанников едва научались чему-нибудь два-три ученика (в течение курса), и то потому, что нужно было отправить кандидатов в Астраханский калмыцкий пансион. Остальные ученики, прожив года три в улусной школе и ничего не усвоив, возвращались в степь лишь избалованными мальчуганами, что бросалось в глаза кочевникам, при весьма строгой, семейной и общественной дисциплине в степи. Дело дошло до того, что калмыки, прежде начинавшие сочувствовать школам, отвернулись от них и перестали отдавать сюда своих детей, направляя последних в хурульные школы, пока не надумали открывать свои частные училища. Насколько мало было учеников в улусных школах, это видно из того, что, например, в Багацохуровской школе за период времени от 1865 г. по 1872 г. было всего 68 учеников, т. е. только казённые воспитанники, набранные из сирот. Из 68 воспитанников 32 поступили в Астраханский пансион.

Калмыцкое управление, сознавая ненормальность подобного положения дела, вздумало его исправить. Считая всему виной невольных учителей, оно стало назначать в школы отдельных преподавателей; но, к несчастью, определяло на учительские места плохих учеников Астраханского калмыцкого пансиона, назначив им нищенское жалованье – по 70 рублей в год.

В то же самое время лучшие ученики пансиона определялись в улусы переводчиками с окладом в 170 рублей; ученики средних успехов получали места улусных толмачей с окладом в 100 рублей.

Эта мера унизила учителей, и училищное дело ещё более пало. Небрежное отношение новых преподавателей к своему делу дошло до того, что они стали бросать своих воспитанников без присмотра и самовольно отлучались из ставок. Казалось, всё сложилось так, что должно было пасть начатое дело. Училища, выстроенные в ставках, ветшали и разваливались; дети мёрзли в худых и холодных помещениях (в 1878 г.), а родители учеников просили улусных начальников лучше отдать назад им их детей, чем держать в холоде и голоде.

При таких неблагоприятных условиях дожили улусные школы до 1881 года, когда главный попечитель калмыцкого народа г. Осипов обратил на них внимание и решился поднять народное образование в степи. Он привёл в образцовый порядок улусные школьные здания; завёл при всех школах интернаты; увеличил число казённых воспитанников; стал назначать на преподавательские места учительниц, кончивших курс в местной женской гимназии; определил дотоле не выработанный курс учения в улусных школах, где теперь стали преподаваться русский язык (чтение и письмо), арифметика (4 действия над числами и задачи). При некоторых школах имелось в виду ввести обучение садоводству, огородничеству и ремёслам. Заботы о благосостоянии и особенно воспитании учеников возлагались на новых учительниц под надзором улусных попечителей. Повышен был оклад жалованья за преподавательский труд (до 300 руб.).

К несчастью, реформа не оправдала тех надежд, которые на неё возлагались. Учительницы, взятые из совершенно иной среды, скучали в степи; они не могли свыкнуться с последней; не предполагали, что шли на трудное дело, требующее настойчивости и самопожертвования; не хотели даже научиться калмыцкому языку, чтобы хоть сколько-нибудь понять степь и полюбить её; едва ли они даже понимали своё дело, как следует. Тоска по городской жизни влекла их в Астрахань, а трудное дело воспитания кочевников, при незнакомстве с их языком, требующее навыка и большого терпения, казалось им тягостным. Понятно, что при этих условиях не было и «божественной ревности» в деле обучения. Ученики добровольно не шли в школы и сюда привлекались лишь сироты и дети тех родителей, которые должны были это сделать, по решению улусных обществ.

В 1888 году на школьное дело в степи обратил внимание ординарный профессор Императорского Петербургского Университета Позднеев, который изучил дело на месте, объездил всю степь и составил весьма обстоятельную записку «О преобразовании учебной части у калмыков Астраханской губернии». Записка напечатана с разрешения Министерства Государственных Имуществ и представляет очерк развития и современного состояния русских школ в степи, указание причин недостаточного успеха их, характеристику современного состояния калмыков, проект устройства калмыцких школ по родам, в связи с введением инспекции калмыцких школ, и проект положения об Астраханской, калмыцкой учительской школе при Калмыцком Управлении. Находя современное состояние школ не нормальным, видя причину этого в устройстве их вдали от кочёвок того или другого рода, в неправильной постановке школьного дела вообще, уважаемый профессор, много потрудившийся над изучением быта калмыков, предлагал устроить так называемые родовые школы, возложив на род материальное обеспечение училища, и лишь содержание преподавателей взяв на счёт Управления.

В родовых школах учение должно начинаться на калмыцком языке, который постепенно уступает место русскому. Надзор за школами должен принадлежать учреждаемой инспекции, а подготовкой подходящих учителей займётся предполагаемая калмыцкая учительская школа, которая заменит собой пансион в г. Астрахани и, кроме учителей, может давать ещё служащих в улусные управления из природных калмыков. В записке весьма подробно разработан проект устройства учительской школы, инспекции и родовых училищ; указаны средства для содержания предполагаемых учреждений, без обременения бюджета Калмыцкого Управления. Проекты г. Позднеева не осуществились, но записка сослужила службу своими правдивыми и полезными указаниями: она дала толчок и заставила Управление обратить внимание на положение школ, которые вскоре после того были поручены надзору и руководству инспекции народных училищ Министерства Народного Просвещения.

(Окончание следует).

В настоящее время в калмыцкой степи находится всего 6 училищ: Яндыко-Мочажное, Эркетеневское, Икицохуровское, Манычское, Багацохуровское и Малодербетовское. Материальная сторона этих школ находится в ве́дении Калмыцкого Управления, а надзор за учебной частью принадлежит инспектору народных училищ Астраханской губернии. Несомненно, однако, что Калмыцкое Управление имеет во многих отношениях преимущественное влияние на школы.

Во всех училищах за последнее время училось 116 учеников²⁵², которые и жили в школах, представляющих интернаты и помещающихся в казённых домах улусных ставок. Школьные помещения в общем очень хорошие, особенно, если принять во внимание степной характер местности и страшную дороговизну доставки строевого леса с берегов Волги. Каждая школа состоит из классной комнаты, помещения для спальни воспитанников, квартиры учительницы и имеет разные хозяйственные приспособления. Улусные власти заботятся о материальной стороне школы, а воспитательно-учебная часть лежит на обязанности учительниц. По словам осматривавшего улусные школы г. Инспектора нар. училищ Аммосова²⁵³, приятной чертой этих училищ с внешней стороны является правильная обеспеченность школ, сравнительно с сельскими начальными училищами, и гг. улусные попечители принимают близко к сердцу хозяйственную часть в школах, – калмычата живут здесь в прекрасных условиях. Если и встречается в том или другом училище какое-либо неустройство в хозяйственном отношении, то такие факты и редки и легко поправимы.

Преподавательский персонал в школах по-прежнему составляют учительницы, кончившие курс в местной гимназии Ведомства учреждений Императрицы Марии.

Учение в школах происходит осенью, зимой и в начале весны; в остальное же время дети пользуются вакацией и живут среди родных, в степи.

Учебная часть в калмыцких школах устроена применительно к программам начальных народных училищ Министерства Н. Просвещения, за исключением лишь Закона Божия. Обучение идёт на русском языке. Ввиду исключительных условий, в которые поставлены инородческие школы, т. е. ввиду полного незнакомства поступающих в школы калмычат с русским языком, Калмыцкое Управление вводит составленную Инспектором нар. училищ упрощённую программу преподавания для калмыцких училищ. Курс учения по этой программе растягивается на 4 года (вместо 3-х); ученики делятся на две учебные группы, с целью дать учительнице возможность уделять больше времени для непосредственного руководства каждой группой. Посему и выпуск учеников будет происходить через 2 года. Согласно с указанным делением учеников, делится и курс учения тоже на 2 отдела.

Ученики 1-й группы обучаются по русскому языку – первоначальному чтению, а потом практикуются в ясном, правильном и по возможности осмысленном чтении кратких и лёгких рассказов, описаний, с объяснениями учителя; ученики упражняются (сначала по вопросам) в передаче содержания прочитанного; при этом происходит и анализ предложения.

В связи с чтением идёт и письмо, которое мало-помалу переходит в каллиграфию. При дальнейшем учении дети приучаются к орфографии слов и предложений путём объяснительных диктовок и списывания разобранных фраз.

Обучение арифметике в первой группе заключается в изучении чисел до 100, 4-х действий над ними, таблицы умножения с практическим приложением. Теоретическое изучение сопровождается рядом практических задач. Курс учения во второй группе представляет продолжение пройдённого. Так, по русскому языку ученики занимаются чтением более трудных статей, приучаются к самостоятельному пересказу, анализируют слова, изучая их состав. Конечной целью обучения является – свободное, правильное и разумное чтение со стороны учеников.

Упражнения в чистописании тоже становятся более разнообразными, и к концу 4-го года учения дети (по программе) должны писать без граф, правильно и свободно. В связи с этим идут дальнейшие упражнения в правописании. Изучение арифметики представляет расширение пройдённого курса (над числами до миллиона). Ученики знакомятся с русскими мерами.

Желательным добавлением к этому курсу является рисование и черчение, ввиду того, что первое преподаётся в хурульных школах; но рисование в улусных школах должно познакомить с правильными приёмами при изучении этого искусства.

Учебники, употребляемые в школах по рекомендации инспектора, следующие: «Русская речь» Вальпера вып. 1–3, как руководство, употребляемое в инородческих школах с русским преподавательским языком, с «Руководящими заметками» для учителей. Для ведения диктанта рекомендуется учебник Пуцыковича: «Уроки русского правописания» годы 1, 2, 3, а для занятий по арифметике указаны задачники Лубенца, Гольденберга, Евтушевского, с методическим руководством Евтушевского. Кроме того, в прошлом году были разосланы по школам издания переводческой комиссии Православного Миссионерского Общества: «Букварь для калмыцких улусных школ», «Первоначальный учебник русского языка для калмыков», «Огласительное поучение готовящимся к св. крещению язычникам» преосвященного Вениамина и книжка о холере, так недоброжелательно встреченные астраханскими критиками между прочим и потому, «что для улусных школ теперь необходимо иметь букварь, написанный калмыцкими буквами, а не русскими»²⁵⁴. Между тем введение именно русского алфавита в калмыцкий обиход и имели в виду члены Переводческой комиссии, печатая свои издания русским алфавитом. Находясь в настоящее время под фактическим надзором министерской инспекции, улусные школы стали постепенно принимать вид правильно организованных одноклассных училищ Министерства Н. Просвещения.

Кроме обучения, улусные школы имеют своей задачей и воспитание учащихся в русском духе и направлении с целью сближения их с русским народом, и это трудное и важное дело, по словам того же инспектора, исполняется успешно и составляет одну из лучших сторон деятельности училищ. Ученики представляются примерно выдержанными, вежливыми, почтительными как к своим наставницам, так и к посторонним людям. Правдивые, мягкие, сердечно настроенные мальчики, с малых лет, ещё в кибитке привыкшие к строгой подчинённости, приятно поражают своим добрым поведением и настроением всякого посетителя школы. Что же касается результатов учения, то они не во всех школах равны, и иногда заставляют желать лучшего. Хорошо поставлено дело в Эркегеневской, Багацохуровской и Малодербетовской школах; в других училищах хорошо идёт один предмет, а хромают другие. Но что всего хуже – это преобладание (во всех школах) механических приёмов преподавания и встречающиеся случаи чтения без понимания смысла, особенно в младшем отделении. Десятилетние калмычата, принятые в школы, ни слова не разумеют по-русски и поступают под руководство учительниц, мало подготовленных к занятиям в инородческих училищах. Преподавательницы, ещё слабо знакомые с практикой дела, попали в степь в совершенно исключительные условия. Руководящая рука более опытных педагогов до самого последнего времени²⁵⁵ не простиралась до этих училищ. Учительницы приехали в степь без ясно сознанной цели, без желания познакомиться с инородческим языком, не достигли этого знания и до сих пор. Отсюда неизбежность механического обучения русскому языку. Между тем опыт ясно и бесповоротно убедил, что в инородческих школах учитель прежде всего должен знать язык того народа, среди которого ему приходится действовать. Пример недалёк. В Эркетеневской школе учительница приобрела некоторое знание калмыцкого языка, и пользуется им при обучении; кроме того, в этой школе учатся два русских мальчика, знающих по-калмыцки. Всё это так повлияло на ход учения в школе, что ученики последней знают русский язык лучше учеников всех прочих школ.

Делу учения в улусных школах немало вредит ещё и односторонний взгляд на задачи улусного образования. И доселе учительницы заботятся более всего о том, чтобы приготовить кандидатов для Астраханского калмыцкого училища. Конечно, отчего же не поступать улусным ученикам в калмыцкий пансион; но нужно помнить, что улусные школы прежде всего созданы для степи, призваны служить её потребностям, отвечать запросам степняков, которые теперь уже начинают сознавать пользу учения.

Для улучшения учебного дела нужно, по нашему мнению, применить на практике в степных инородческих школах следующий способ обучения: 1-й год инородцы должны учиться на родном языке, который однако служит лишь вспомогательным средством для выяснения понятий, выраженных русской речью. Исподволь, по мере усвоения ряда русских слов, выясненных посредством родного языка, инородцы приучаются к пользованию русской речью. В течение 2 и 3 годов учение идёт смешанно, но с преобладанием русской речи, и к 4-му году ученики настолько должны овладеть русским языком, что последний год учение идёт уже на этом языке, и мальчики проходят в 4 года курс начальной русской школы.

Для такого рода учения необходимо прежде всего позаботиться, чтобы учительский персонал стоял на высоте своей задачи, т. е. не только знал калмыцкую речь, но и познакомился с бытом народа, среди которого ему приходится жить и действовать. Только при любви к делу возможно ожидать, что учительницы по будут тосковать по городе, и гг. главным попечителям не нужно будет издавать циркуляры о воспрещении незаконных и частых отлучек преподавательниц из степи²⁵⁶. При условии знания языка и быта, учителям легко будет объяснять ученикам читаемое и давать задачи по арифметике применительно к запросам степи.

В связи с этим нельзя не обратить внимания на недостаточное количество учебников на народном калмыцком языке. Выше уже было упомянуто об изданиях Казанской переводческой Комиссии. Для этих изданий была взята народ. калмыцкая речь, а для транскрипции звуков – русские буквы, с соответственным их применением к звукам инородческой речи. Несмотря на неблагоприятный отзыв об этих изданиях со стороны преподавателя кал. языка в Астрах. Семинарии Г. Бадмаева²⁵⁷ и мнение гг. улусных попечителей о непригодности рус. алфавита, книжки разосланы по школам, благодаря патриотической деятельности настоящего глав. Попечителя калмыцкого народа. Они несомненно пришлись по сердцу калмычатам, что видно, например, на учениках калмыц. пансиона и Астр. духов, училища. Задача вытеснить посредством школы из степи тибетский алфавит и письменность – одна из серьёзных и заслуживающих полного внимания. Желательно, чтобы переводческая Комиссия издала побольше книг для чтения в степи, особенно перевод Евангелия, Историю ветхого завета, начатки христианского учения, учебную книгу для чтения учеников-ламаитов, начальную арифметику. Теперь в степи распространены рукописные сочинения, трактующие о Тибете, Джунгарии, сборники нравственных изречений из ламайских «номов». Все эти сочинения изложены на непонятном для массы языке. Нам, русским, и нужно навстречу им выпустить народно калмыцкие издания, напечатанные русскими буквами и повествующие о Руси, о святых, особенно о Святителе и Чудотворце Николае, столь уважаемом калмыками, которые часто ставят в русских церквах свечи «Микуле-бурхану». Хорошо издать сборник нравственных изречений из Свящ. Писания. Улусные школы могли выбыть складами – библиотеками русских изданий, которые нужно пустить по самой дешёвой цене, чтобы вытеснить из степи хурульную мудрость.

Для осуществления таких планов нельзя не признать крайне недостаточным теперешнее количество русских школ в степи. Инспекция народных школ в своём отчёте выражает желание, чтобы, для упрочения и дальнейшего развития образования среди калмыцкого населения, было увеличено число улусных училищ и прежде всего восстановлена вторая школа в Малодербетовском улусе. Это училище до великой освободительной реформы в степи (в 1892 г.) содержалось на соединённые средства нойона Тундутова и общества калмыков. С освобождением же калмыков от обязательных отношений к высшему сословию, Тундутов отказался от участия в содержании школы, и она закрылась. Затем инспекция ходатайствует об открытии школ в Харахусовском и Александровском улусах, в виду ходатайства калмыц. обществ. Конечно, увеличение количества улусных школ дорого обойдётся Калмыцкому Управлению²⁵⁸, ввиду того, что это школы-пансионы. В таком случае, отчего бы не пойти навстречу стремлению калмыцких обществ открывать свои школы, сознавая пользу учения? Ведь нельзя не признаться, что при всех своих преимуществах улусная школа не может привлечь мальчиков, се́мьи которых кочуют далеко от улуса? В 1888 году на предложение Главного Попечителя об открытии школ самими обществами многие из последних сразу откликнулись и изъявили желание открыть до 18 училищ²⁵⁹, выразив готовность выстроить в своих кочевьях школьные здания, содержать их; содержание учеников возлагалось на их родителей, и только жалованье учителей должно было быть из средств Калмыцкого Управления.

Что калмыцкое население, не довольствуясь хурульными и улусными школами, стремится к усвоению русской образованности, это видно из попыток того или другого рода устраивать у себя частные школы. Так в Малодербетовском улусе в посёлке Червленом общество в конце восьмидесятых годов устроило школу, дав помещение, мебель и назначив содержание учителю; родители детей в свою очередь платили по 50 к. за ученика и покупали учебники. В соседстве с означенной школой была другая Икидокзаманкинова рода, обязанная во многом своему зайсану, – и даже с общежитием. В Икихуруловом роде такая школа в 1886 г. помещалось даже в доме гелюна Чимидова, а в Бухусовом роде была школа, помещавшаяся в доме своего зайсанга. В Абганерской школе, находившейся в д. зайсанга Кутузова, преподавала даже калмычка Дершиева, окончившая курс в бывшем Астраханском женском калмыцком училище. Учение шло на русском и калмыцком языках по книгам, взятым из хурулов. В Хошоутовском улусе, говорит предание, было такое время, когда не было неграмотных, и всё благодаря стараниям нойона Батур-убаши-Тюменя, действительно замечательного человека: литератора, архитектора и библиофила. Конечно, дело преданием сильно преувеличено, но всё-таки свидетельствует об охоте к учению. Манычские калмыки ещё в 1872 году открыли школу в Багачоносовом роде; с закрытием же её иные учили своих детей в русских посёлках и в станицах донских казаков, а в 1887 году построили здание для родовой школы и просили Калмыцкое Управление открыть училище, что и исполнено (2 года тому назад).

Ввиду такой охоты, проявленной отдельными родами, открывать у себя русские школы, кажется, нужно всячески поддерживать в калмыках желание учиться по-русски. Пусть общества будут заботиться о материальной обстановке своих школ, пусть выберут попечителей их, а Калмыцкое Управление может дать содержание учителям и учебные пособия.

Привлечение кочевников к заведованию хозяйством школы сблизит последнюю с народом; учебная же часть будет находиться под надзором инспекции. Только эти школы должны стоять ближе к жизни и лучше приспособляться к её условиям, чем это делается теперь.

Учителей в эти школы, как и в школы при хурулах и улусных ставках, должен готовить теперешний калмыцкий пансион, который таким образом в силу вещей должен превратиться в учительскую школу. В настоящее время он не имеет ясного, определённого назначения и приносит мало пользы. Между тем содержание пансиона на 50 человек в городе, с отдельным надзирателем и штатом преподавателей, не дёшево обходится Управлению. Стоит лишь немного прибавить, чтобы превратить пансион в учительскую школу наподобие татарской, черемисской, киргизской. Тогда лучшие ученики степных училищ, проучившись в учительской школе, снова возвратятся в степь, чтобы послужить её просвещению. Необходимо также подумать и об учреждении училищного совета калмыцких школ под председательством Главного Попечителя. Непосредственное же наблюдение и руководство степными школами может быть поручено инспектору учительской школы, ибо это теснее связало бы последнюю со степными училищами, да и был бы общий надзор за всеми калмыцкими училищами.

При исполнении всего сказанного была бы выработана и приведена в действие целая, законченная система степного образования.

Во главе её училищный совет, далее учительская школа, а за нею улусные, общинные и хурульные школы, находящиеся под непосредственным надзором и руководством инспектора учительской школы и дающие в последнюю кандидатов из своих лучших учеников. Программы и методы обучения в степных училищах, выработанные педагогическим советом учительской школы, применённые и исправленные путём опыта и наблюдения, конечно, улучшили бы преподавание в этих училищах и через это подняли бы их в глазах кочевников. Вместе с тем учительская школа могла бы взять на себя труд приготовления и учебников для школ и книг для чтения калмыков.

* * *

Нам остаётся сказать несколько слов о школах, открытых в миссионерских станах степи, для образования детей крещёных калмыков.

В 1892 г. Астраханский Епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества имел две инородческие школы: Ноин-Ширенскую и Улан-Эргенскую. Кроме того, достраивалась 3-я инородческая школа в урочище Чилгир при устроенной здесь церкви на месте Сатханова калмыцкого хурула²⁶⁰.

Ноин-Ширенское училище, находящееся в крещено-калмыцком посёлке Малодерботовского улуса, представляет церковно-приходскую одноклассную школу; помещается в отдельном здании, имеет помещение для учителя. Школа начала свою деятельность с декабря 1892 года, когда сюда был определён помощником миссионера и учителем свящ. Аврорский, кончивший курс на миссионерских курсах при Казанской Духовной Академии. Дело учения в школе ведётся на русском языке, по программам, утверждённым Св. Синодом, и по учебникам, одобренным местным Епархиальным Училищным Советом. В 1892 г. школа была приспособлена на 40 человек и снабжена учебными пособиями на такое же количество учеников.

Контингент учащихся в этой школе, к сожалению, в большинстве составляют дети русских поселенцев. Правда, Комитет, отстроив новое помещение для миссионера, и приспособив прежний миссионерский дом для общежития на 20 человек из крещено-калмыцких детей, обратился в Калмыцкое Управление с просьбой отпускать ежегодно на содержание этих детей 1.000 руб. (по 50 руб. на человека). Исполнение этой просьбы несколько замедлилось; но есть надежда, что вполне законная просьба Комитета будет уважена. В самом деле, если можно тратить большие деньги на воспитание ламаитов, хотя бы и в русском направлении, то тем более оснований для расхода на воспитание крещёных калмыков, наших братьев во Христе Иисусе.

Вторая школа находится во втором миссионерском стане при Улан-Эргенской церкви. Она имеет деревянное помещение с квартирой для учителя. В школе в 1892 году училось до 44 человек, из коих 34 чел. были дети русских поселенцев, а 10 чел. из детей крещёных калмыков. Как церковно-приходская, эта школа вела обучение по программам, утверждённым Св. Синодом для одноклассных школ, и Епархиальный Училищный Совет снабжал училище достаточным количеством учебных пособий. Заведовал школой и преподавал Закон Божий миссионер свящ. Лопатин; обучение другим предметам вела учительница Попова, кончившая курс в местном епархиальном училище. Она получала за свой труд 240 рублей в год из сумм Епархиального Училищного Совета.

Судя по отчёту местного Епархиального Училищного Совета за 1891–1892 год, Улан-Эргенская школа была в числе наиболее выдающихся в учебно-воспитательном отношении; училище посещалось учительницей и законоучителем аккуратно, учение шло правильно, и программы по всем предметам были выполнены. Ученики вели себя и в церкви и дома похвально. В 1891–1892 учебном году 3 ученика окончили курс со льготой по воинской повинности.

Дети крещёных калмыков (8 мальчиков и 2 девочки) содержались на сумму, ассигнованную Калмыцким Управлением – 400 руб. в год (по 40 руб. на человека). Они, за неимением особого помещения для приюта, жили в доме местного русского крестьянина и пользовались полным содержанием. Наблюдение за жизнью их в этом общежитии имела учительница Попова.

В деревне Золоторубовке до 1892 г. существовал Воскресно-мироносицкий приют для девочек, причисленный к Воскресенско-мироносицкой церкви. Но этот приют, не оправдавший, по словам Отчёта Епархиал. Комитета Православ. Миссионерского Общества, желаний и надежд, в 1892 г. закрыт. Воспитанницы его пристроены у родственников и благотворителей. Вероятно, он опять откроется, как только будет решён Св. Синодом вопрос об открытии здесь женской общины. Но, закрыв приют, Комитет, кажется, оставил в деревне Золоторубовке школу; хотя в отчёте Комитета за 1892 г. нет сведений о ходе учения в этой школе.

Кроме того дети крещёных калмыков по одному, по два учились в некоторых церковно-приходских, министерских и станичных школах, а в Ветлянской церковно-приходской школе в 1892 г. училось 2 крещёных калмыцких мальчика и 2 девочки. Наконец, Епархиальным Училищным Советом было дано разрешение принимать в Заветнинскую церковно-приходскую школу детей ламаитов, с тем однако условием, чтобы они изучали Закон Божий наравне с прочими учениками.

Таково положение учебного дела среди крещёного калмыцкого населения. Видимо это дело ещё в зародыше, только начинает развиваться, и потому ждать от него значительных результатов пока рано. Думается, что миссионерско-учебное дело в степени пошло бы лучше, если бы для служения ему были призваны местные силы – калмыки. Для этого нужно воспользоваться готовым примером Казанской миссии среди татар, чуваш и черемис, т. е. основать крещено-калмыцкую двухклассную школу с преподавателями – миссионерами, сначала из русских, а потом и из калмыков, наподобие Казанской центральной крещено-татарской школы для мальчиков и девочек. Школа должна быть с интернатом, где дети крещёных калмыков, преуспевая в религиозности и учении, будут готовиться на трудное, но высокое поприще учителей в крещено-калмыцких школах.

Сказанное училище будет центральным; от него будут зависеть мелкие школы. По времени задача училища может быть расширена введением в курс преподавания ремёсел, огородничества, садоводства. Молодые местные силы, возделанные здесь, дадут возможность открыть ряд небольших школок как при церквах-часовнях, так и на местах кочёвок крещёных калмыков. Благо, теперь с каждым годом открывается всё больше и больше церквей-часовен среди степи. Взятые из бедности, эти силы не потребуют для себя многого и примирятся с неизбежными неудобствами. Пример Казанской Центральной крещено-татарской школы с целой системой зависимых от неё школ-отраслей ручается за успех дела, если повести его с надлежащей энергией. Преподавание в калмыцком училище и его колониях-школах должно начинаться на инородческом языке, по приёмам, указанным нами выше, и по учебникам на калмыцком языке, но с русским алфавитом. Можно с уверенностью сказать, что здесь повторится то же, что мы видим в инородческих школах Братства Св. Гурия, т. е. калмыцкое население охотно поведёт своих детей в такие школы, как ведут своих детей черемисы, чуваши и т. п.

В средствах для такой школы, вероятно, не откажет Миссионерское Общество вместе с Калмыцким Управлением, которое содержит двухклассное училище в г. Астрахани для калмыков-ламаитов и ещё не так давно содержало такую же школу для девочек. И мы вполне уверены в просветительной ревности настоящего Главного Попечителя калмыцкого народа. По свидетельству Комитетского отчёта, «благодаря сердечному отношению его к святому делу инородческой миссии, гг. попечители улусов, принадлежащие к православному исповеданию, стали с некоторым участием относиться к крещёным калмыкам»²⁶¹.

Если осуществятся приведённые выше соображения, то калмыцкая степь покроется сетью калмыцких школ среди ламаитов и рядом крещенских школ среди христиан-инородцев. Просветительное действие их может распространиться и на Большедербетовский улус (в Ставропольской губернии), и на донских калмыков, где также будут открываться колонии-школы. Тогда дело обрусения степи примет желанный ход, что составит счастье для самих кочевников, и что должно быть близко сердцу каждого русского и желательно как в интересах православной церкви, так и государства.

В далёком Якутском крае сохранилось (не имеющее строго-хронологической даты) предание о том, что царю Алексею Михайловичу, представлялись три Якута: Хангальского улуса родович Хара́быты́к Масары, Мегинского улуса родович Тиря́нг Орсо́хов и Намского улуса родович Нохто́. Они нарочито были вызваны в Москву царём Алексеем Михайловичем и весь их проезд до Москвы был на счёт казны. Был с ними и переводчик, назначенный по Государеву Указу из Якутска, но ни звание, ни имя переводчика не дошли до нас

Самое представление Якутов тишайшему царю изображается преданием в следующем виде. Лишь только Якуты явились в царские палаты, первый вопрос, предложенный им царём был следующий: чем вы питаетесь?

На это ответили Хара́быты́к Масары и Тиря́нг Орсохов, что обыкновенная еда их заключается в жирной кобылятине, в масле и рыбе, а Нохто ответил, что еда его и его сородовичей состоит только из сосновой коры (бясь) и воды.

На второй вопрос Царя, на чём вы ездите? Масары и Орсохов ответили, что в их краях водятся лучшие кони и олени, которых они и употребляют для езды, а Нохто ответил, что в его улусе зимнее время ездят на расколотых брёвнах (лыжах), а летом спускают в воду тоже бревно, только долблёное (ветки).

На третий вопрос Царя, какой будете платить ясак на будущее время? – Масары и Орсохов ответили, что они согласны, как и раньше, платить ясак соболями, лисицами, бобрами, песцами и белкой, а Нохто на сие не согласился и просил Государя брать ясак деньгами и при этом жаловался на бедность народа, и на непосильный ясак: доселе брали ясак с человека как живого так и мёртвого, по числу душ, а равно и с каждой головы рогатого и конного скота, а именно: с рогатого скота брали лисицами, а с конного – соболями. В виду таких поборов сородовичи Нохто доходили да братоубийства, чтобы только избежать жестокого наказания и заплатить ясак в срок.

При этом Нохто стоял позади Масары и Орсохова и всё время выплёвывал слюну. Государь обратил внимание на это и спросил о причине такого странного поступка, на что Нохто ответил, что он с утра ещё ничего не пил. Государь приказал подать ему квасу. Квас принесли в большой посудине, в которой плавал серебряный ковш. Нохто, отпив квасу, серебряный ковш заткнул за ворот. Когда Государь спросил – почему ковш он присваивает себе? Нохто ответил, что неужели он, последний подданный Государя, дозволит после себя пить этим ковшом пресветлой личности Царя?!

Затем Царь обратился ко всем трём якутам с предложением окреститься. Масары и Орсохов отказались, а Нохто изъявил согласие креститься и при крещении наречён Никоном. Из рук царя ново-крещёный Никон Нохто получил в подарок трость, украшенную драгоценными камнями и серебряный сервиз. Кроме сего царь дал ему грамоту, в коей назначил Нохто господином в его улусе, и приказал доносить ежегодно о благосостоянии Якутов.

На обратном пути на родину Никон Нохто, не доходя до Якутска, заболел и умер. Его товарищи по путешествию Масары и Орсохов сожгли труп Нохто, а кости, в удостоверение смерти, представили в торбазах (сапоги) в Намский улус, грамоту же и подарки царские утаили.

Через несколько времени, к Якутскому воеводе приходит из Москвы от царя Феодора Алексеевича указ, в котором спрашивалось, почему до сего времени Никон Нохто не исполняет Государева приказа и не доносит о благосостоянии Якутов? В сем же указе упомянуто было и о царских подарках и грамоте, данной Нохто.

Узнав о содержании царского указа, родственники Нохто немедленно поехали к Масары и Орсохову и потребовали от них вышеупомянутые подарки и грамоту. Дело кончилось тем, что Масары и Орсохов, боясь ответственности за присвоение царских подарков, данных Нохто, предложили его родственникам сто штук рогатого и конного скота и, кроме того, свою дочь-красавицу в жёны²⁶².

Дочери мои: Матрена, Мария и Елена! Вам троим передаю описание жизни моей, как завет мой на память вам и потомству вашему.

Дети мои! Я происхожу из рода Мундусов; – из племени Белых Телеутов; имя отца моего – Андраш; отец Андраша-Клемеш, у этого отец Семеек, у Семеека отец Сёогош, – его отец Сеперек, – отец Сеперека Чёбёлёк. При Сепереке предки наши добровольно перешли в подданство «белого царя» и стали платить «алман» (дань). Я, потомок их, до 17 лет был «чёрной веры» (язычником); отец и мать дали мне имя «Киприан»²⁶⁴. К этому времени я был женат²⁶⁵. Имя матери моей – Каброж, а отца её звали Кульбесь. Этот Кульбесь был правителем в своём обществе (бием); он был из рода (кости) Тюуты, из Кештымского племени. Вот, – дети, я написал о моих предках, чтобы вы не забыли!

Теперь расскажу вам то, что я слышал от старых людей. В старые времена был Тёрбёт, Ойротский хан, который владел четырьмя племенами: это было тогда, когда 60 тысяч Телеутов золотой орды жили между собой в мире. После этого произошёл между этими четырьмя племенами раздор и они стали между собой воевать.

Вследствие этого Ойротский хан удалился во владения Кункерского хана. Оставшиеся после него султаны и мурзы, собрав каждый подвластных себе людей, перекочевали в разные земли, ища для себя спокойного места. Оставшаяся от них небольшая часть народа жила по обеим сторонам Иртыша. Телеуты же жили по обеим сторонам р. Ак-Умара (Оби), но и они не стали жить между собой в мире. От постоянных войн и число их весьма уменьшилось; вследствие этого их постоянно тревожили, с одной стороны, Монголы, предводительствуемые Чадаком, а с другой «Чёрные Киргизы» (Кара-Казак). Тогда Толеуты, предводительствуемые Мамымгом и Балыком, пришли в Кузнецк и просили начальника города (терё-бий), говоря: мы желаем платить дань белому царю, чтобы под его покровительством жить в этой земле. Тогда был мой предок Сеперек, сын Чебелека. От него произошли Чевалковы, живущие теперь в Улале и в Бачате. Отец мой родился в Бачате. Его родители и братья переселились в местечко «Карасу» (теперь село Карасук), недалеко от г. Бийска. Отец мой был тогда 10 лет. Их было 5 братьев: старший Калан, моложе его Егор, моложе Егора мой отец Андраш, моложе этого Устёпко̀, за ним Ярас. Отец их Клемеш, а мать Кселешь. Я родился, когда они жили в Карасуке. Оттуда родители мои, когда мне было 7 лет, переселились в Улалу. Там вместе с нашим было всего 4 двора. Спустя два года, в Улалу переселился некто Афанасий Коншин с женой и тремя сыновьями. Они были мещане. У этого мещанина младший сын был Иаков, мой ровесник. С Иаковом я вместе играл и учился русскому языку. Он, по обыкновению своему, дома перед принятием пищи молился, обратившись в передний угол. Так же молился и после принятия пищи. Удивляясь этому, я спросил Иакова: зачем ты молишься перед принятием пищи и после принятия? Он ответил: перед принятием пищи мы у Бога просим благословения, а, поев, благодарим Бога. Услышав это и видя такой Богоприятный обычай, я осудил свои обычаи и сказал сам себе: ты, когда хочешь есть, не просишь благословения Божия и, когда наешься, не поблагодаришь Бога; наешься и отойдёшь, подобно псу; не чтишь Бога, дающего тебе пищу. Я скорбел в душе, что таковая вера наша нехороша. Тогда мне было 9 лет.

Ещё – однажды мы пошли с Иаковом вдвоём, где находился их пчельник. Поиграв, мы легли на спину вверх лицом и смотрели на небо. Я спросил Иакова: что там есть на небе? Иаков сказал: там есть Бог. Я спросил его: а как имя этого Бога? Иаков ответил: Иисус Христос. Он создал всех людей, какие есть на земле, – разного рода скотов, зверей и птиц. Теперь он находится на небесах. Я спросил: а этот Бог видит ли нас оттуда? Иаков ответил: он видит и нас и всё, что мы делаем днём и ночью. Кто Ему молится, Он тех любит, а кто не молится, тех не любит. Затем я ещё спросил: а что он сделает с теми людьми, которых не любит? Он сказал: я слышал от матери моей, что тех людей, которых Он не любит, Он пошлёт в огонь и тьму.

После этого я стал скорбеть в душе и осуждать сам себя. Когда родители мои камлали (шаманили, – приносили жертву) и если в это время заходил кто-нибудь из русских, мне становилось стыдно перед ними. Когда отец мои посылал меня пасти коров, то я иногда поднимался на Тугаю (Утту-Кая) и, встав на камень, на котором рос бадан (трава, которая употребляется вместо чая), и, обратившись лицом к востоку, кланялся, произнося имя Иисуса Христа. Так я кланялся, какие же молитвы следует произносить, не знал, но только повторял многократно: Боже, Иисусе Христе, не оставь меня, возьми меня к себе!

Дети мои! Теперь и издалека мне это место кажется прекрасным и до сих пор оно не изглаживается из памяти моей.

Припоминаю ещё: в один день я пришёл к товарищу своему Иакову, сижу у них и вот входят к ним два человека в чёрных одеждах, – на головах шапки с накрышкой. Я, увидев их, хотел бежать, но один из них остановил меня, посадил возле себя и дал мне пирожок с красной смородиной. Я сижу и думаю: есть или не есть? Он, погладив меня по голове, спросил: как твоё имя? Киприан, – ответил я. Он сказал: я тебе расскажу одну повесть, а ты сиди да хорошенько слушай. После этого, положив мне на плечо руку, он сказал: в старые времена был большой кам Киприан; он уходил на горы, чтобы изучать там бесовское ученье и чернокнижие. Изучив всё это, он мог делать, что хотел, но только не мог бесовскими чарами одолеть одной, крещёной девицы, по имени Иустины. Удивляясь этому, он спрашивал у своих главнейших бесов, служивших ему: доселе вы могли делать («кубултуп» – превращать, показывать вид чего-нибудь, делать посредством превращения) всё, что хотели; как же теперь вы не можете одолеть этой девицы? Слуги его сказали ему: мы боимся Бога её, так что не только к ней самой, но даже к дому её не можем подойти. Услыхав это, кам пришёл к этой девице и спросил: в какого ты Бога веруешь? Иустина рассказала ему об Иисусе Христе. После этого кам Киприан крестился и после крещения стал великим священником (архиереем), Божией силой совершил многие чудеса, а теперь, после смерти своей, пребывает в вечном блаженстве, во свете Божием.

Я, выслушав этот рассказ, спросил: ты что за человек? как тебя зовут? Он, улыбаясь, сказал: я священник, по имени Макарий, – ты крестись и будешь как Божье чадо; некрещёные никогда не войдут в свет Божий, но с диаволом будут, пойдут в тьму и огонь, откуда не выйдут никогда! После этого он начал рассказывать, что будет верующим в Бога и что неверующим. Я, слушая его рассказы, едва мог удерживаться от слёз. Желал бы и креститься, но боялся родителей. Я был тогда 11 лет. Когда мне миновало 12 и наступил 13-й год, родители мои высватали для меня невесту. Мать в тот же год умерла от горячки. После смерти любимой матери моей, мне доводилось меньше смеяться, но больше плакать. Так я с плачем провёл два года. В течение этих лет я сам и коров доил, и бельё мыл; сам и приготовлял всякую пищу. На третий год отец мой женил меня на высватанной невесте. Мне было тогда 16 лет. Жители Улалы в это время начали принимать крещение. Когда вместе с нами ещё два семейства не желали креститься, то о. Макарий сказал: вы – некрещёные, – если будете камлать, живя среди крещёных, то они будут соблазняться. Поэтому, если не желаете креститься, то возвратитесь в своё место, в Кузнецк. Поэтому отец мой меня с женой передал тестю моему н отправил в Бачат²⁶⁶. Так мы отправились в путь и, когда стали удаляться от родного места, я не мог удержаться от слёз. На третий день, когда горы Алтая скрылись из глаз, мы выехали в степь. И думал я про себя: зачем ты не крестился? зачем, не боясь Отца небесного и убоявшись отца земного, переселяешься в Бачат?

Весной в тот год, когда мы приехали в Бачат, в один день я сидел на горе Елбай и скорбно было у меня на душе. В это время ко мне подошёл Каймак, сын Оргона, .и сказал: от этой Шанды за десять вёрст находится Бачатская волость,– там есть церковь, – завтрашний день туда собирается много народу; завтра праздник «Муколы (Николы) – батюшки», поедешь ли туда? Я сказал: дороги не знаю, а то поехал бы. Каймак сказал: из Шандинских туда многие поедут; разве не поедешь с ними? Я обрадовался, оседлал коня. Туда отправлялось много женщин, и я поехал с ними. Я не мог их догнать, потому что конь подо мной был плохой. Так я один приехал в Бачат. Знакомых, у которых я мог бы остановиться, у меня там не было. Еду один по улице, а у самого на глазах слёзы. Встречается дядя мой Чёнога из большого улуса и говорит: ты, племянник, на праздник приехал? Да, на праздник. И он поехал со мной.

Приехали к дому крестьянина Клемешева и остановились у него, и я и он. Заблаговестили. Я спросил у дяди: что это? В колокол звонят, чтобы народ собирался в церковь, – ответил он. (А я до этого церквей не видывал). Так мы с дядей пошли в церковь. К нам сбоку подошёл какой-то человек и пошёл вместе с нами в церковь. На верхушке шапки его – бумажные кисточки, одет в сюртук, на плечах бумажные цветочки. Я, увидев его, спросил у дяди: это не абыз ли? (священник). Дядя сказал: это – дурачок Евсей. Я спросил: а он никому вреда не сделал? Дядя отвечал: нет, этот человек никому зла не сделает. Так он вместе с нами и вошёл в церковь и с нами же вместе остановился у дверей церковных. Когда мы молились, он часто взглядывал на меня и улыбался. Стоявшие передо мной люди были выше меня, и я из-за них не мог видеть, что было впереди. Стоявшие возле меня, некрещёные телеуты кланялись, не полагая на себе крестного знамения и я так же молился. В это время в передней части церкви слышно было пение многих людей, славивших Бога. Это пение услаждало моё сердце до слёз. Выйдя из церкви, мы с дядей отправились в квартиру, там пообедали. Тогда дядя сказал мне. Ты что, племянник, так повесил голову: о чём ты скорбишь? Я ответил: скучаю на чужой стороне. Он сказал: здесь есть заседатель из наших Телеутов, – добрый человек, пойдём к нему, у него есть орган – он нам поиграет на нём. Отправились. Он привёл нас в горницу и спросил у дяди: чей это сын? Дядя ответил: это мой племянник, – приехал с Алтая. Заседатель сказал: его надо грамоте учить. Дядя сказал: он тоскует по родине; поиграйте для него. Он стал нам играть, на органе. Я слушал; ещё стало мне тоскливее, и я прослезился. После этого, заседатель угощал нас чаем, налил рюмку вина, а дядя выпил две. От него мы возвратились домой. Вспоминая о своей родине, я говорил сам себе: зачем ты, не приняв этой веры, где такое прекрасное пение, переехал сюда в Бачат?

Я скорбел и плакал. Тёща моя, видя мои слёзы, говорила: о чём ты тоскуешь и грустишь, сын мой? не пренебрегает ли тобой жена? ты мне скажи. Я сказал: нет, она мной не пренебрегает; я всё думаю о своей родине. Тёща сказала: осенью поедем в гости в Улалу – скоро отец твой приедет сюда. От тоски я захворал и пролежал около недели. Когда я лежал в болезни, в это время вошёл в дом мой отец, одетый в белую рубаху, в чёрной шляпе на голове. Увидев его, я заплакал. Отец сказал: о чём ты плачешь, сын мой? Я сказал: ты переселяешься сюда жить, а я поеду опять в Улалу креститься. Отец мой, видя меня плачущим, и сам прослезился и сказал: если ты хотел креститься, сын мой, то зачем же не сказал там? Я ответил: я побоялся говорить тебе об этом. А тёща сказала: я свою дочь возьму назад. Я ответил: если хотите взять, сами знаете.

Через неделю после этого, мы отправились назад в Улалу. Многие из наших родственников, пришедших проводить нас, плакали о нас, как о покойниках. «Ты, Андраш, – говорили они, – послушался молодого сына своего – едешь креститься, – теперь ты нам не родня»; Мне неприятно было слышать их причитание. Мы отправились и через пять дней прибыли в Улалу. Осенью того года крестились. Я наречён был Михаилом; отец мой назван Василием; жена моя Александрой; сестра моложе меня – Еленой, следующая за ней – Анной, а самая младшая Марией. У меня был ещё брат Ерок, моложе меня семью годами. Он, после рождения своего, когда было ему два месяца, отцом моим был отдан в сыновья старшему брату его, у которого детей не было. Когда он достиг 10-летнего возраста, его отдали учиться грамоте; – назван он был Адрианом: они крестились прежде нас.

На левом берегу р. Улалы находился дом Михаила Ащаулова. Отец Макарий купил его и жил в нём. Мы жили на правой стороне Улалы. Брат мой, по обычаю, ходил к о. Макарию учиться грамоте. Я, видя, что он учится грамоте, скорбел об этом, говоря в себе: мой младший брат научится грамоте, будет знать Слово Божие и по нему разуметь, что добро и что худо. А теперь я буду всех хуже и глупее. Так я скорбел и молился в сердце своём: Боже мой, Иисусе Христе. да будет воля Твоя! Если это моё желание учиться грамоте угодно Тебе, то Ты Сам вразуми и научи меня!

В одно время я, дав корму скоту, отправился к о. Макарию. Он мне рассказывал о Боге; я слушал это и рассказы его были для меня слаще мёда. Рассказы его неизгладимо запечатлелись в сердце моём. С тех пор я, подобно пчеле, которая нашла готовый мёд, каждый день вечером приходил к о. Макарию. Часто посещая о. Макария, я просил его келейных, чтобы они учили меня грамоте. Они ответили: ты приходи к нам днём, – мы будем тебя учить вместе с братом твоим. Так я два дня кряду ходил учиться. Отец мой спросил меня: куда ты ходишь? Я ответил: хожу все к о. Макарию учиться грамоте. Отец мой сказал с гневом: довольно, если младший брат твой научится, а ты знай своё дело: грамоте учатся ленивцы, – тебе лень работать; люди смеются над тобой и мне самому человека два говорили: «ты сына своего учишь лениться, вот он ходит к абызу, учится грамоте». После этого я тайно от отца и от жены своей пошёл в «чулан» и там наплакался. Потом я сказал брату моему Адриану: когда будешь приходить обедать, приноси с собой букварь. Адриан так и делал. Сходив домой пообедать, он заходил к нам и читал букварь. Когда я, молча, сидел возле него и смотрел вместе в букварь, отец мой сказал: ты что сидишь? работы не работаешь, а только портишь глаза? Поэтому я, исполняя в доме работы, слушал чтение; как изучают песню, так я слухом изучал чтение азбуки. Когда отца дома не было, я просматривал слова и узнавал их, спрашивая объяснение у брата; по всех слов я разбирать не мог.

В одно время пришёл десятник и велел мне отвезти о. Макария в Майму, Я запряг две лошади, подъехал к дому о. Макария; захожу – о. Макарий связывает в кучу около 30-ти букварей. Я стал просить у о. Макария: о. Макарий! благословите мне один букварь! О. Макарий улыбнулся, подошёл ко мне и сказал: ты – женатый и семейный человек: разве имеешь свободное время учиться грамоте? Я ответил: если Бог вразумит, то научусь. О. Макарий взял один букварь, подошёл ко мне и сказал: если ты из этого букваря разберёшь три слова, то я благословлю его тебе; но если не разберёшь, то теперь не дам. Я, хотя и плохо разбирал, но начал читать на память. О. Макарий, выслушав, спросил: кто тебя учил? Я ответил: никто не учил. Я сам научился, когда Адриан читал букварь, я, занимаясь работой, прислушивался и заучил; О. Макарий сказал: ты не говори, что сам научился; если Бог не поможет, то человек сам ничего не может сделать и ничему не может научиться, поэтому, когда ты хочешь что-нибудь делать, – говори: Господи Иисусе Христе, да будет воля Твоя! Если Тебе угодно моё начинание этого дела, то даруй твоё благословение. И тогда, если Богу угодно, что хочешь делать, Он непременно тебе поможет в этом, а благословение Божие проси с верой, а когда попросишь, надейся, что Бог непременно даст и, если прошение твоё Бог исполнит, то не думай в сердце своём; «я сам это сделал». Если ты подумаешь, что это от тебя самого сделалось, то диавол расхитит семена твоего доброго дела, подобно птице, уносящей семена пшеницы. Преподав это наставление, он положил свою руку мне на голову и стоял, молча. После того благословил мне тот букварь. Получив этот букварь, я с великой радостью спрятал его за пазуху. Когда я вынес вещи в таратайку, о. Макарий вышел и сел, сказав: вези меня в Майму. Пока мы доехали до Маймы, он всё учил меня. Возвратившись домой, я спрятал букварь под сарай. После этого, отправляясь на работу, я брал букварь с собой и доро́гой учился разбирать слова. Если замечал, что кто-нибудь едет мне навстречу, то я, ещё издали увидав его, прятал мой букварь за пазуху; а когда он проезжал, то я опять продолжал учить. Иногда я просил брата указывать мне, а иногда вечером, тайно от отца, уходил к о. Макарию и учился у его келейных.

В один день вечером я пришёл к о. Макарию. Когда я зашёл, о. Макарий вышел, подошёл ко мне на встречу испросил меня: ну, что научился ли грамоте? Я ответил: Слава Богу! немного знаю. Он мне вынес книгу – Ветхого Завета и заставил меня из неё прочитать. Я прочитал строк пять. Он обратил взор свой к небу и сказал: да благословит тебя Господь от Сиона, сотворивый небо и землю! Сказав это, благословил эту книгу мне. После этого за руки подвёл меня к стулу и посадил, а сам сел возле меня и начал мне повествовать Слово Божие. Он сказал: кто терпит горькое, тот найдёт сладкое, кто плачет, тот будет радоваться, – ты не обижайся, что люди оскорбляют тебя, не питай ненависти к тем, которые сделали тебе зло и довели тебя до слёз.

Господь за нас грешных сошёл с небес на землю и претерпел за нас крестные страдания, но не мстил своим мучителям. Так, Бог наш, Иисус Христос своими страданиями, своей кровью искупил нас от вечной смерти и огня неугасимого. Кто ради Бога претерпит скорбь, тот сим путём Божиим достигнет Его блаженства, ибо Бог сказал: возьми крест Мой и иди за Мной, и ещё сказал: кто ради Меня душу свою погубит, тот найдёт её, Выслушав эти слова, сладчайшие мёда, я возвратился домой, как бы после обильного обеда. Когда я пришёл домой, отец спросил: где ты был? Я достал из-за пазухи книгу и, показывая её, сказал: я ходил к о. Макарию, – он дал мне эту книгу и велел учиться. Отец сказал: ну-ка, почитай. Я начал ему читать с запинками. Отец мой, послушав, сказал: «уж если ты столько знаешь, то, пожалуй, на свободе учись». От этих слов светло и радостно стало у меня на душе, подобно тому, как в тёмную ночь осветит огонь или в пасмурный день покажется солнце.

(Продолжение следует).

Получив столь отрадное для меня благословение отца моего, по вечерам, дав скоту корму, я стал ходить к келейным о. Макария, чтобы продолжать учение. Когда у них не было свободного времени, я после напрасных ожиданий возвращался домой.

Там был один вдовый священник по имени о. Василий. Он мне много раз говорил: «что у тебя дома дела нет что ли, – что ты шатаешься сюда?» Слушая эти упрёки, я возвращался домой со слезами, говоря сам себе: должно быть я такой уж несчастливец, что встречаю себе в этом такие препятствия.

Ещё, – в один день я пришёл к о. Макарию. Он тогда пил чай. Я подошёл к нему, получил благословение, потом отошёл назад и стал у двери. О. Макарий сказал, «садись там на стул». Я поклонился и сел. Он налил мне чаю. Я стал пить. Он спросил меня: «каков? хорошо ли живёшь?» Я сказал: «слава Богу, – хорошо». Он ещё спросил:

«По утрам молишься ли Богу?». «Молюсь же» – отвечал я. «Так ты молишься же? Значит, ты лениво молишься. Ты так не молись, но молись вот как: войди в сердце своё и молись Богу втайне. Когда ты будешь так молиться, то Отец Небесный даст тебе царствие небесное яве; когда же молишься, стой со страхом как будто видишь пред собой Бога; молясь же, говори так: Боже мой, Иисусе Христе, спаси меня грешного! Много я соделал грехов пред лицом Твоим, спаси меня! Ты незримо для меня видишь меня, знаешь помышления сердца моего!» После этого он встал, взял в руки евангелие и, стоя предо мной, сказал: в этой книге написано житие самого Бога и Его учение, а также дела и учение учеников Его. Ты каждый день читай отсюда по одной главе. Если ты будешь читать отсюда с верой, то ты подобен будешь слышавшему слово из уст Самого Бога. Сказав это, он перекрестил меня, дал поцеловать книгу и благословил ею меня. Приняв это благословение, я с великой радостью и облегчением пришёл домой, как будто нашедши самоцветный дорогой камень. Эту книгу я показал отцу. Отец сказал: если у тебя есть смысл разуметь слово Божие, то по этой книге ты будешь учить других, а если нет, то она будет напрасно валяться в доме. Теперь молись Богу, да поможет Тебе Бог!

Эта книга была напечатана на двух языках: на одной стороне по-русски, а на другой – по-славянски. Да дарует Господь, сотворивший небо и землю, блаженство и свет о. Макарию, через которого я сподобился такого блага и счастья, ибо я, подобно птице, собирающей зерна, по наставлению его, научаясь заповедям Божиим, стал проводить дни в радости. Иногда же в моём сердце начинали забываться благодеяния Божии, тогда я подобно птице, у которой истощились зерна, собранные ею в пищу себе, опять приходил к о. Макарию, и он опять насыщал, услаждал и согревал меня словами Божиими. Так я в продолжение трёх лет ходил к о. Макарию, подобно пчеле, нашедшей для себя готовый мёд. Иногда, когда я делал что-нибудь противное Богу, он заставлял меня плакать, ставя меня на колени, чтобы молиться Богу. Да дарует ему Господь Бог свет и блаженство! Не худому он учил меня, но только доброму и полезному для души моей.

Однажды я пришёл к о. Макарию. У него сидели Осип Наурчаков и Павел Сурочаков. Отец Макарий, увидев меня, подошёл ко мне и, благословив меня, посадил на стул. Они трое переводили житие Иосифа, а я сидел в стороне. Переводя это житие на Алтайский язык, они не могли подобрать для перевода русское слово «ибо». О. Макарий подошёл ко мне и спросил: «как по вашему сказать „ибо“»? Я ответил: «вы мне скажите пример». Он представил пример. Я сказал: «это по нашему значит „тезе“». О. Макарий, призвав послушника Стефана Васильевича, сказал: «наставь-ко „жёлтый“²⁶⁸, – будем на радостях чай пить; много лет необретаемое слово теперь нашлось!» После этого о. Макарий сказал мне: «в свободные дни ты приходи ко мне, – мы вдвоём будем переводить житие Иосифа: тебе это будет полезно и будешь изучать Свящ. Писание». После этого я в свободное время приходил к о. Макарию до тех пор, пока кончили перевод жития Иосифа. По окончании этого перевода, о. Макарий благословил меня образом Святителя Митрофана и сказал при этом: «С этого дня ты будешь моим толмачом для перевода Слова Божия». С этого времени я служил у о. Макария толмачом около пяти лет. Мы вдвоём переводили молитвы, а также перевели несколько и из Евангелия. Однажды, в ночное время, во время занятия переводом Евангелия, о Макарий закрыл глаза и, положив руки на стол, сидел. Я подумал, что он заснул. Он так неподвижно сидел около часа; потом открыл глаза и, показывая на устье речки Улалы, при впадении в р. Майму, сказал: «нет ли там ключика?» (маленькой речки). Я сказал: на той стороне Маймы есть речка, которая никогда не мёрзнет. Он сказал: «там нужно поставить избушку». После этого, по прошествии ещё недели, он таким же образом, посидев и открыв глаза, спросил, указывая рукой туда же: «нет ли там ключика?» Я ответил: «там есть речка, которая никогда не мёрзнет». Он сказал: «там надо поставить избушку». Я подивился этим вопросом его. Это было зимой. По прошествии зимы, весной, после Троицы, я пришёл к о. Макарию. Он, шутя, сказал мне: «богатые люди на пирах вино пьют, а мы бедные на пиру будем чай пить», – потом прибавил, – «если вместо вина будешь чай пить, то будешь здоров»; после этого угостил меня чаем и сам пил. Напившись чаю, он сказал: «пойдём в поле, походим». Мы вышли, прошли по берегу Маймы против острова. Здесь на берегу острова рос черёмуховый куст. О. Макарий, остановившись под этим черемошником, сорвал один листик и долго рассматривал его, перевёртывая на обе стороны. Я подумал в себе: «этот о. Макарий ровно ребёнок, ещё ничего не видавший; рассматривает листок дерева и дивится, как будто в первый раз видит». Когда я так думал, о. Макарий сказал: «в этом листике есть и жилки, и семечки, нужные для самого дерева; кроме того, есть ещё и внутреннее устройство, которого глаз человеческий не может видеть. Всё это полезно для самого дерева и всему так быть повелел создавший Бог». После этого он долго говорил мне в наставление. Потом пришли мы к устью Улалы, при впадении в Майму. Когда мы пришли сюда, он сказал: «на той стороне нет ли ключика?» И поднявшись на пальцах, внимательно рассматривал: нет ли на той стороне ключика? Я ответил: «там есть ключик». В том месте, где мы остановились, был остров Улалы; вода тут была небольшая. Я хотел было положить через неё «переход» (дерево), но о. Макарий остановил меня и сказал: «ничего». Потом о. Макарий сказал: «там, на ключике, нужно поставить домик». И дал мне пятирублёвую синюю бумажку, сказав: «это тебе нужно будет». Оттуда мы возвратились домой. Потом, благословляя меня, он сказал: «ты завтра приди ко мне чай пить». На следующее утро я опять пришёл и, напившись там чаю, опять пошли туда же. О. Макарий, остановившись на том же месте, с которого мы вчера смотрели, и, опять приподнявшись на пальцы ног, рассматривая, сказал: «там нет ли ключика?» Я ответил: «на той стороне Маймы при подошве хоры есть ключик, который не мёрзнет». Он сказал: «там надо сделать маленькую избушку» и с этим дал мне десятирублёвую красненькую бумажку, говоря: «это тебе нужно будет». Затем мы возвратились домой. Когда пришли к дверям, он благословил меня и велел идти домой. Пришедши домой, я удивлялся случившемуся. С того времени доныне это не изглаживается из моей памяти и я не понимаю: для чего он меня опрашивал об одном и том же несколько раз?

Однажды о. Макарий, отслужив обедню, пришёл домой. В это время один человек, приехавший из Маймы, зашёл к нему. О. Макарий с гневом сказал ему: «зачем ты сегодня, не почитая праздника, нечистым приходил в церковь? Разве нет для тебя других дней, кроме этого?» Тот стоял молча, и потом сказал: «виноват я». О. Макарий сказал: «очисти свой грех и вперёд так не делай».

Ещё в один день вечером, напившись чаю, о. Макарий сказал Михаилу Петровичу²⁶⁹: «ты пристрастием своим к деньгам стал уподобляться Иуде, а Степан Васильевич²⁷⁰ будет миссионером». Такой отзыв о. Макария о Михаиле Петровиче Негритском я слышал дважды. Он был сын священника. Возвратившись к отцу, женился, потом был диаконом, после этого, судившись с управителем, лишился дьяконского сана и стал торговать. Вскоре после этого, я слышал, что он умер.

Ещё однажды, – в великий пост во время говения в церкви народу было много; некоторые приехали из деревни Ерихалки. В числе их был старик Андрей Табакаев. Этот старик, после приготовления к причащению Св. Таин, стоя в Церкви, увидел таракана, ползущего по полу, пошёл за ним и задавил его. О. Макарий, увидев это, прогневался и сказал старику: «это Божие создание, оно идёт для своей надобности, а ты, – разумный человек, не заботясь о себе, – зачем сделал злое дело? Поговей же ещё неделю, а лотом приступи к причащению Св. Таин».

И старик это исполнил.

О. Макарий вечерний чай пил всегда вместе со всеми теми, кто только находился в его квартире. Чай он пил, ходя на ногах. Так он, прохаживаясь взад и вперёд, в это время преподавал находившимся свои наставления, а мы все, сидя, слушали внимательно, не оглядываясь по сторонам. Однажды о. Макарий по таковому обычаю своему говорил слово назидания из Св. Писания. Когда Михаил Петрович оглянулся к дверям, о. Макарий, перестав говорить, подошёл в передний угол и остановился. Так, молча, стоял он там долго. Потом, подошедши опять к нам, спросил Михаила Петровича: «ты что увидал там у дверей?» Михаил Петрович ответил: «я смотрел, как бежала там мышь». О. Макарий сказал: «тебе Господь повелел, чтобы ты трудился по заповеди Его, чтобы ты помышлял о нём день и ночь, а ты разве не хочешь учиться Его заповедям? Смотри на эту мышь и учись у ней. Она, исполняя заповедь Божию, ищет себе пищи, а ты не желаешь разве насытить свою душу добрыми делами?» После этого он заставил его молиться Богу, а нас отпустил каждого на свои работы.

Однажды Павел Сурочаков, стоя в церкви сзади всех, над чем-то рассмеялся. О. Макарий был в алтаре. Вышедши оттуда, он вызвал Павла от двери и сказал ему: «люди ходят в церковь для того, чтобы плакать или радостно хвалить и славить Бога, а ты пришёл смеяться. Не уходи же отсюда, не поплакав» – и поставил его на колени, заставив класть поклоны до конца службы.

Ещё однажды, некоторые из Улалинцев отправились в Ерихалку на праздник в Николин день. Там они пили вино и пиво. Возвратились домой некоторые через два дня, а некоторые через три. Когда они возвратились и под воскресенье пришли к вечернему богослужению, – в это время служил о. Анастасий, – о. Макарий, увидев, что сказанные люди пришли в Церковь, и похвалив их за это, сказал: «я радуюсь, что вы были на празднике Св. Николая, ибо вы ездили туда чествовать его; ради этого вы по́тили своих лошадей и сами терпели холод. Св. Николай будет молиться о вас». Потом он спросил их: «а вы там молились ли Святителю Николаю: был ли там священник?». «Нет», – ответили они. О. Макарий спросил их: «может быть там есть молитвенный дом в честь Святителя Николая?». «Нет», – отвечали они. О. Макарий зашёл в алтарь, потом опять вышел и сказал: «я ранее радовался, а теперь от скорби плакал бы, если бы были слёзы. Горе мне! Я ранее радовался, предполагая, что вы ездили чтить Святителя Николая, а вы ездили, чтобы прогневлять его. Вы допьяна пили вино, пили пиво, извергали блевотину, вы сквернословили, доходили до бесчувствия на радость бесам. Вы ездили, чтобы осквернить досточтимый праздник Св. Николая». После этого он всех их заставил класть земные поклоны и они молились до конца службы.

Когда о. Макарий был в Майме, то там учился грамоте один крестьянский мальчик. Этот мальчик привезён был из деревни Кокши; когда настало пахотное время, отец приехал за ним и увёз его. Зимой отец его, Алексей Замятин, опять привёз его. Вместе с мальчиком они приняли благословение от отца Макария. О. Макарий этому Алексею сказал: «ты зачем этого мальчика давал опрыскивать водой?» Замятин ответил: «когда он хворал, одна старушка „попрыскала“ на него водицей». О. Макарий сказал: «что же он выздоровел, когда „попрыскали“ водицей?» Замятин сказал: «когда попрыскали водицей, стало легче и он выздоровел». В это время я был тут. О. Макарий сказал: «ты прогневил Бога и осквернил своё дитя. Зачем ты дал окропить сына своего бесовской водой?» Замятин сказал: «старушка наперёд освятила воду, потом окропила». О. Макарий сказал: «а какой священник освящал её?» Алексей ответил: «та старушка прочитала молитвы над водой и подула на неё». О. Макарий ответил: «Ты веришь этой старухе? Не беса ли она призывала на воду?» Замятин сказал: «если бы это было от беса, то мальчик не выздоровел бы, а когда окропили его этой водой, он выздоровел». О. Макарий сказал: «есть бес, который принимает вид доброго. Этот бес многих ловит на уду свою и делает своими рабами, и когда товарищ его производит в каком-либо человеке болезнь, этот притворно добрый бес говорит товарищу: освободи этого человека от болезни; оставь его: после мы всех их введём в обман, и они всегда будут нас призывать. Они не будут верить Богу, но будут близки нам. Так хвалятся таковые бесы. Обманутые ими люди будут вместе с ними в аду. Зачем ты сына своего осквернил этой бесовской скверной?» После этого о. Макарий поставил его на поклоны.

Когда Улалинцы начали креститься, то один старец некто Борис Кочаев оставался некрещёным. О. Макарий долго его уговаривал. Каждую неделю он ходил в его дом и рассказывал ему о Боге. Борис стал с ненавистью смотреть на о. Макария, когда он приходил к нему. Однажды, когда Борис сидел у дверей своего дома, пришёл к нему о. Макарий и, сев возле него, по обычаю, начал говорить ему о Боге: Борис, ненавидя его, говорил ему напротив. О. Макарий долго сидел и говорил с ним. Не могши его убедить, о. Макарий сказал: «я тебе желаю добра, чтобы на твою главу низошла благодать Господня. Много раз беседовал я с тобой, но ты, кажется, не желаешь сей благодати Божией. Теперь не я, а ты будешь виноват. Мне Бог повелел говорить тебе, и я много говорил тебе о Боге, о Его правде, о Его благости, обо всём говорил тебе. Ты говоришь: слух мой не принимает таких слов; теперь вместо счастья от Бога придёт к тебе несчастие, вместо милости падёт на голову твою гнев Божий». Сказав это, он погладил его по голове и ушёл. С тех пор о. Макарий уже не ходил в его дом. По прошествии месяца у этого Бориса пропали из ящика четыреста рублей денег. Через два месяца вымер у него весь скот, а его было 110 голов. Из всех лошадей остался у него чалый двухлетний жеребёнок. Этот Борис Кочаев, бывший богачом, в один год обеднел. Бегая от крещения, он переселился в Бачат. Потеряв там последнее имущество, приехал назад и поселился в Монгойте. По недостатку в скоте, находясь в таком бедственном положении, опять перекочевал в Улалу. Здесь он крестился. Этот Борис дожил до 137 лет – и умер крещёным, – имя ему было дано – Василий²⁷¹.

В один день вечером о. Макарий у себя в доме, с послушниками своими, напившись чаю, пел из «Лепты». Я тогда ещё грамоте не учился. Я с удовольствием слушал их пение. По окончании пения, о. Макарий подошёл ко мне и спросил: «здоров ли сын твой – Григорий?». «Здоров», – ответил я. О. Макарий сказал: «отчего твой мальчик так красив?» Я молчал. А он прошёл в передний угол, потом воротился назад и, став возле меня, сказал: «если у тебя будут дети, отдашь ли ты их на служение Богу?» Я ответил: «если будут двое, я одного отдам». О. Макарий сказал: «ты говори: если Богу угодно будет, то всех отдам!» Сказав это, он спросил послушника Степана Васильевича: «ты слышал? вот он обещал, что если будет у него двое детей, то одного из них он отдаст на служение Богу». Он благословил меня.

Возвратившись домой, я нашёл сына своего больным, а на следующий день он отошёл к Господу. Когда он помер, я пришёл к о. Макарию и только что я вошёл в двери, он спросил: «здоров ли Григорий Михайлович?» Я сказал: «отошёл к Богу». О. Макарий перекрестился и сказал: «слава Богу!» А мне сказал: «ты не скорби: он за тебя будет Богу молиться; ты же после будешь радоваться. У Бога осталось милостей ещё недарованных больше, чем сколько дано».

Ещё однажды вечером я пришел к о. Макарию. О. Макарий с псаломщиками, с Анастасием и о. Василием в одной комнате пили чай. Подав мне чаю, о. Макарий сказал: «ну-ка, толмач, масляные глаза, – пей чай». Я начал пить. Он мне ещё сказал: «ты не постригай свои волосы». И я с того времени отпустил свои волосы. Отец мой, заметив это, сказал: «почему ты не подстригаешь свои волосы». Я ответил: «мне так велел о. Макарий». Отец мой сказал: «не хорошо смотреть; такие волосы носят Шорцы»²⁷². После этого я опять стал подстригать свои волосы. Когда пришёл я к о. Макарию, он сказал: «ты, кажется, воруешь свои волосы».

И ещё однажды вечером я пришёл к о. Макарию. Он преподавал нам наставление и Слово Божие. Когда я начал уходить с бывшими у него людьми, он сказал мне: «я хочу просить тебя у отца твоего; не желаешь ли ты быть моим?» Я сказал: «буду, если отец благословит». После этого в один вечер он призвал отца моего и долго продержал его у себя. Отец мой, пришедши от него, сказал: «говорит, отдай мне сына своего и потому долго меня продержал. Я сказал, если желаешь, возьми Адриана, а отец Макарий настаивал, чтобы тебя взять. Если я тебя отдам, пойдёшь ли ты?» Я сказал: «он меня хочет везти в Россию». Отец сказал: «пусть Адриан едет: у него нет жены и детей».

(Продолжение следует).

Когда я служил у о. Макария толмачом, отец мой начал гневаться на меня, говоря: «ты постоянно ходишь к о. Макарию и оттого плохо работаешь». После этого, когда усыновивший Адриана отец его, Николай, помер, Адриан возвратился к родному отцу и стал жить с нами. Отец, надеясь на младшего сына, меня отделил от себя. Это случилось так. В один день я собрался ехать рубить дрова; надел на себя два армяка и сижу; а отец говорит мне: «куда это ты собрался ехать?» Я ответил: «в лес рубить дрова». Отец сказал: «если хочешь рубить, так руби себе». Я ответил: «кому же как не себе, – разве людям рубить буду?» Отец сказал: «ведь я приказал тебе для себя рубить; а ты разве думаешь, что я велю рубить для людей? У тебя всё „абыз“ на уме; ты к нему постоянно ходишь, а дела хорошенько не делаешь, теперь отойди от меня и живи особо». Я сказал: «у меня нет ни дома, ни хлеба, куда я пойду?» Отец отвечал: «ты молодой человек; сам найдёшь себе хлеба и выстроишь дом. А если сам не сможешь, то выстроит тебе твой абыз». После этого я не мог ничего проговорить, сидел и плакал. Отец сказал: «о чём ты плачешь? Сегодня же пойди, ищи себе место». Я сказал: «если ты мне ничего не дашь – как же я буду жить?» Отец сказал: «я женил тебя, уплатив калым за жену; чего же ещё я тебе дам? Уходи в этой одежде, в которой сидишь». Я ответил: «дай мне, по крайней мере, чашку да ложку». Отец сказал: «ничего не дам». И отдавая мне мою шубу, сказал: «кроме этого, ничего тебе не достанется». Я, взяв в руки эту шубу и возвращая её отцу, сказал: «эта шуба не будет для меня хлебом и домом; возьми её назад: вместо этого дай мне твоё благословение». Отец заплакал. Посидев, встал и благословил меня образом Иисуса Христа. Получив родительское благословение, я пошёл и, выпросив у свояка своего Александра Пояркина амбар, стал там жить. Четыре дня я плакал, сердце моё сжалось от горя; я скорбел, не зная, за какую бы мне работу приняться. На пятый день призвал меня о. Макарий. Когда я пришёл, о. Макарий сказал: «что твоё лицо так мрачно? что случилось?» Я, не сказывая о том, что отделился от отца, ответил ему: «нет, – ничего не случилось, – не знаю». О. Макарий посмотрел несколько времени, взял евангелие, положил на стол и сказал: «будем теперь переводить из этой книги». Я подошёл и сел. О. Макарий говорил мне из этой книги, а я переводил на алтайский язык. Позанявшись несколько этим переводом, о. Макарий опять меня спросил: «что дурное ты сделал? Не утаивай от меня; тебя видно по лицу; ты что-то, кажется, сделал». У меня захватило дыхание, и я не мог ничего выговорить; потом, заплакав, сказал: «отец меня прогнал, не дав мне ничего». Тогда о. Макарий встал и сказал: «слава Богу! Если родной отец тебе ничего не дал, то даст тебе отец небесный. Не испытав горького, не поешь и сладкого; не испытав холода, не оденешься в тёплое; поплачешь вечером, будешь радоваться утром». Сказав это, он спросил: «ты теперь где живёшь?». «У Александра Пояркина в амбаре». Тогда о. Макарий дал мне 4 пуда муки. На другой день велел мне купить чашек, ложек и дал для этого 10 рублей. Получив это, я купил у Андрея Щетинина сколько нужно чашек, ложек. На третий день, позвав меня, дал мне горшок и топор. После этого купил мне кобылицу серую. Прошло ещё около месяца – и он купил для меня у Ермолая Шабалина дом, амбар и дворы. С той поры в свободное время я стал ходить к о. Макарию и заниматься переводом Слова Божия на алтайский язык, не переставая также и работать.

В один день меня позвали с пашни. Прихожу: сидят много людей. О. Макарий, благословив меня, сказал: «я теперь еду в Россию, – назад не возвращусь; вы за меня грешного молитесь Человеколюбцу Господу Иисусу Христу. Я вас не забуду и буду за вас молиться». Сказав это, он прослезился. Мы, видя его слёзы, не могли удержаться и заплакали. Когда мы плакали, о. Макарий сказал: «не плачьте, братие: у нас у всех отец Иисус Христос; не будем от Него отлучаться. Если мы от Него отлучимся, то это будет и худо, и горько. Тогда будет такое горе, что люди непрестанно будут плакать и никто не утешит; будут непрестанно скрежетать зубами и никто не избавит их от этой скорби. Вы думаете, что я ухожу от вас и уже никогда не увижусь, а я думаю, что увидимся с вами в царствии небесном. Молитесь друг за друга, любите друг друга, ибо Бог есть Любовь. Он всех любит; так и вы всякого человека любите, как себя. Я желал бы, чтобы вместе с вами жить на небесах». Когда он сказал это, из глаз его брызнули слёзы. Видя его слёзы, и мы не могли удержаться и плакали. О. Макарий сказал: «теперь вашим отцом будет о. Степан. Я оставляю его вместо себя и призываю на вас Божие благословение. Пусть он учит вас во имя Божие всякому добру. Как вы меня слушали, так и его слушайтесь». Так о. Макарий до самого отъезда учил нас доброму, подобно тому, как отец, умирая, даёт наставление своим детям. Он уехал. Мы, оставшись после него, плакали, подобно сиротам, лишившимся своего отца.

Когда о. Макарий уехал в Россию, я стал прилежно заниматься пашней. Когда все ровные места выпахались, а в косогорах пахать было трудно, то я скорбел об этом. У кого лошадей было много, тем было легко, ибо те могли много и запрягать для пашни, а я мучился, ибо лошадей у меня было мало.

В это время в одну ночь, я не мог заснуть, думая, какой бы способ изобрести и какую соху бы сделать, чтобы удобно можно было пахать в косогорах. И вдруг мне придумался в мыслях моих этот способ так ясно, как будто я вижу глазами. Я немедленно устроил такую соху, попробовал пахать – легко даже для двух лошадей. Подымаемые такой сохой пласты земли отваливались свободно по склону косогора²⁷⁴. При таком устройстве сохи, она могла двигаться по одной борозде. Я весьма радовался и благодарил Бога.

После этого я поставил мельницу. Эта мельница работала хорошо. Я радовался и благодарил Бога.

Научился я также и железо ковать; потом научился выделывать сыромять; учился и столярному искусству; научился и тёс пилить; научился и оспу прививать. Все эти ремесла могли бы быть мне полезными, но они не сделали меня богатым, потому что мысли мои все двоились.

Однажды позвал меня к себе о. Степан и сказал: «будем переводить Слово Божие; будь моим толмачом. Я тебе в год буду платить по 40 рублей». Я ответил: «я имею жену и детей; сорока рублей для меня мало». О. Степан сказал: «ты так поживи на первый год, а далее я каждый год буду прибавлять тебе». И я служил у него толмачом в течении 4-х лет. Но в течение четырёх лет мне было прибавлено только 10 рублей. Итак, во время этого четырёхлетнего служения моего в должности толмача мы занимались переводом Слова Божия. Когда кто-либо приходил креститься, то я, с благословения о. Степана учил их по-алтайски молитвам и рассказывал им о Святой вере, а иногда отец Степан сам говорил им по-русски, а я переводил. Через два года после этого приехал из Кузнецка один чиновник по имени Николай Иванович Ананьин. Он, остановившись у о. Степана, позвал меня к себе. «Я занимаюсь собиранием сведений о нравах инородцев одного с вами языка, их песнях и камлании. Такие сведения у меня собраны о Кузнецких инородцах, но для перевода их на русский язык способного человека там не нашлось. Услышав, что ты умеешь переводить, я позвал тебя: займись со мной переводами». Я ответил: «я служу у о. Степана толмачом и не могу располагать сам собой; попросите отца Степана». Он сказал: «я тебя у него выпросил и он обещал отпустить тебя». В это время о. Стефан вышел из двери другой комнаты и сказал мне: «я еду в Бийск, а ты позаймись с ним переводом». И так я с этим Ананьиным более недели переводил легенды на русский язык. Когда воротился о. Степан, Ананьин сказал: «ты мне напиши о верованиях здешних инородцев, их песни, повести и предания, какие есть от прежних времён». Сказав это, он дал мне два целковых и уехал. Всё, что я писал об этом, я передавал о. Стефану, а он почтой посылал Николаю Ивановичу. На другой год он опять приехал и взял меня с собой в г. Бийск. Там я прожил 9 дней, занимаясь переводом. Он мне дал за это три целковых и уехал. После этого, по прошествии трёх месяцев, о. Стефан получил бумагу о том, чтобы я ехал на подводах в Кузнецк и я через 5 дней приехал к Ананьину. Там прожил около 2-х месяцев. Кончив переводы, я возвратился домой. Николай Иванович дал мне 10 целковых. С тех пор я его не видал, а он мне говорил: «я тебе буду помогать деньгами», но ничего от него я не получал. Когда я возвратился из Кузнецка, была весна. В эту весну в Улале вода была весьма большая. Был какой-то праздник; в этот день собрались ко мне молодые люди; я их учил петь церковные песни. В это время вдруг дом мой затрещал: некоторые поэтому, засмеявшись, сказали: «много народу собралось сюда, не может держать и трещит»; а другие сказали: «не вода ли подходит»; а вода в р. Улале была ровна с берегами. Тогда Илья Корольков сказал: «я пойду, посмотрю». И лишь только он отворил дверь, изба навалилась на сторону; тогда некоторые выбежали через дверь, а другие выскочили через окошки, а вещи, какие были в избе, вытаскали через окна. Дверями вытащили только один ящик. Так как народу было много, то они не дали разнести водой бревна, но повытаскали их на берег. Тем не менее, так как всё-таки некоторые бревна унесло, а многие были уже гнилы; то снова поставить избу было невозможно. И так мы в этот день пели, а вечером плакали. Я лишился избы. На следующий день пришёл я к о. Степану со слезами. Отец Степан в счёт моего жалованья купил мне у Михаила Наурчакова недоделанную избу. Летом я её перевёз и поставил.

Однажды о. Степан послал меня с миссионером о. Арсением к Кузнецким Телеутам-Шорцам. Мы, ночевав в дороге, на следующий день приехали в с. Енисейское к волости. Когда я там сидел в доме у ямщика, вошёл какой-то человек, поцеловал мою руку и сказал: «здравствуй, ангел Божий!» Он говорил это много раз и всякий раз целовал руку. Я спросил. «Где ты живёшь?» Он сказал: «я приехал издалека». «Как зовут тебя?» Он сказал: «а ты разве не узнаешь меня? Я тебя видел в Бачатском селе в церкви». Когда он сказал это, я узнал его. Это был тот, с которым мы встретились, когда я ехал с дядей моим на праздник Св. Николая и дядя мой Ченот сказал: «это дурачок Евсей». Узнав его, я спросил: «не ты ли Евсей?» Он мне что-то сказал, но я не понял. Он скоро вышел. Я удивился этому и с тех пор он не выходит из моей памяти. С о. Арсением мы оттуда отправились и через три дня прибыли в Кузнецк. Там прожили один день. Оттуда поехали в аилы Шорцев, вверх по реке. Эти Шорцы живут, как русские, их избы и одежды такие же как и у русских; только женщины носят другую одежду. В домах у них есть образа, а у некоторых есть и камские бубны. Увидев это, я спросил: «ведь вы крещёные? Зачем же это у вас стоят камские бубны?». Они ответили: «мы, хотя и крещёные, но как можем жить без камлания?». Я спросил: «а вы молитесь Богу, по русскому обычаю?». «Как же, молимся». Я спросил: «как именуете вы Бога?». «Никола-батюшка, ещё Илья пророк», – ответили они, а иные сказали «Иисус Христос также Бог». Я сказал: «Один Бог И. Христос. Кроме Него нет Бога, а св. Николай и Илья пророк – не боги; они были угодники Божии: теперь они пребывают в светлом, прекрасном и радостном месте». Некоторые из них сказали: «мы слышали, что Иисус Христос истинный Бог, но мы немного Ему молимся». Я побеседовал с ними несколько об истинном Боге. Спросил я также у них: «в этом селении все крещёные?». «Да, все крещёные», – ответили они. «А священники учат вас молиться Богу?». «Иногда учат». «Чему же вас учат священники?». «Учат молиться Богу». Только? Они ответили: «чему же ещё нас учить! Мы русского языка вполне не понимаем, а жёны наши и дети и совсем не знают».

Мы прожили в этом селении один день; на следующий день, когда ехали мы вверх по Мрасе, встретился нам один человек, который вёз на волокуше бересто. Лошадь под о. Арсением испугалась и начала бить. Мы не могли догнать и поймать её. Когда лошадь мчалась, о. Арсений упал, нога завязла в стременах и он несколько времени был влачим по земле; потом освободился. Когда мы подошли к нему, чтобы поднять его, он сказал: «погодите, не троньте; я полежу немного». Я спросил: «каково? благополучно ли?». Он ответил: «благополучно». Мы поймали его лошадь, посадили его и поехали дальше. Приехали в аил, называемый Мыс. Я спросил тамошних Шорцев: «Вы, кажется, крещёные. Знаете ли вы Бога?». «Знаем, ответили они». «Как зовут Бога?» Иисус Христос; а другой сказал: «Микола». После этого я им рассказал о Боге и о Св. Николае.

Потом приехали мы в один аил, находившийся выше по р. Мрасе. Имя этого аила я забыл. В этом месте рос густой чёрный лес по обеим сторонам дороги. Тут живёт ямщик, который возит заводские подводы. Мы остановились у него. В это время пришли два человека. Я спросил у них: «в этом месте у вас, кажется, нет пахотной земли? Чем же вы питаетесь?». Они ответили: «весной мы ловим рыбу и сплавляем её на лодках в Кузнецк, продаём её там, на деньги покупаем хлеб и назад возвращаемся лодкой на шестах. Некоторые из нас продают мёд и покупают хлеб; богатые занимаются торговлей». Поговорив со мной, они ушли домой. О. Арсений сказал: «ты здесь походи по домам. Если встретишь некрещёных, побеседуй с ними, сколько умеешь». И я посетил шесть домов. В некоторых домах я видел образа, в других бубны и спросил: «отчего это у вас в некоторых домах находятся образа, а в других бубны?».

«Ведь мы не русские, у которых нет камов, – отвечали они; – когда придёт горячка, то ка̀к жить без камлания?» Я побеседовал с ними о десяти заповедях, о святой вере. Вышедши оттуда и идя по улице, я встретил двух человек, которые стругали тёс, а двое сидели возле них и я сел с ними. И те, подошедши, сели возле меня и спросили: «ты откуда приехал?» Я сказал, где и на какой реке я живу, куда и для чего мы ездим. Пока мы так разговаривали, из проходящих мимо по дороге собралось к нам около двадцати человек. Я спросил их: «вы все крещены?». Они отвечали: «Здесь все крещены». «Знаете ли, как зовут Бога?». «Знаем». «Кого же вы призываете, когда молитесь?». Они ответили: «молимся Миколе-батюшке, также пророку Илии». Я сказал: «а Иисусу Христу молитесь?». Они ответили: «об Иисусе Христе мы слыхали, но хорошенько о нём не знаем». Я спросил: «разве священник вас не учит?». Они ответили: «священник сюда приезжает, соберёт сбор и немедленно возвращается домой». Я спросил: «и так священник вас не учит?». Они ответили: «как же он будет учить нас, когда мы не знаем по-русски?». Тогда я им рассказал обо всём, начиная от Адама до Рождества Христова, а также рассказал и о воскресении мёртвых, о втором пришествии Христовом, о суде живых и мёртвых. Они сказали: «в старину, при наших предках какой-то священник приезжал сюда с военными людьми, окрестил их и возвратился домой. Мы – потомки этих крещёных ничего не знаем, колеблемся в ту и другую сторону. У нас нет человека, который бы научил нас Слову Божию. У кого-же нам научиться? Поэтому мы и держим камов для камланья». Я сказал: «вы не верьте, что говорят вам камы: камы и сами не знают истинного Бога; обманываемые дьяволом, они камлают вам». Они сказали: «мы исстари чествуем жертвами землю, на которой живём, воду, небо; как же мы теперь осмелимся оставить чествование их?». Тогда я рассказал им о Боге, как Он словом исцелял больных, воскрешал мёртвых. И, встав, отправился на свою квартиру. Когда я шёл по улице, то встретил около 30-ти человек, которые плыли на лодке вниз по Мрасе, занимаясь ловлей рыбы. Увидев их, я остановился и подождал на том месте, где следовало им вытаскивать невод. Когда они вытаскивали невод, я заметил, что они рыбачили в три невода. В том, который был вытащен сперва, оказалось 8 тайменей, в следующем за ним окуни, щуки, а в третьем чебаки. Кроме этой, другой рыбы я не видал.

После этого, когда я возвратился в квартиру, мы отправились с о. Арсением на лодке вниз по Мрасе, и приехали в селение, находившееся выше Кузнецка, ибо там оставался наш экипаж. Отсюда мы приехали в Кузнецк. Ночевав там, через день приехали к Бачатским Телеутам. Там среди этих Телеутов мы встретили некоторых, родившихся уже от крещёных; но родители воспитали их некрещёными и сыновей своих поженили, а дочерей выдали за некрещёных. Мы их не узнали бы, но здесь жил некто Александр, ново-крещёный. Его крестил о. Стефан. Этот Александр пересчитал нам всех, которые родились от крещёных, но оставались до старости некрещёнными. Мы там спросили: «почему они не крестились, когда их родители крещёны?» Александр ответил: «в прежние времена, когда приезжал сюда священник, чтобы крестить детей крещёных, то они почему-то не давали их крестить. Это оттого, что они, как крестились, так никогда и не слышали учения о Св. Вере и, живя среди некрещёных, не зная сами веры, не дозволяли и детей крестить. Теперь родители их померли; у детей их есть дети, и они также остаются некрещёными». Тогда мы собрали и спросили их об этом, они ответили: «почему мы знаем: от крещёных или от некрещёных мы родились; мы и сами-то не знаем», а иные сказали: «правда, мы слыхали об этом от родителей наших». Тогда я побеседовал с ними о Боге, о св. вере Божией. На третий день мы крестили тут 30 человек. Один не стал креститься, ибо он был кам. Мы прожили тут 3 дня, поучили их вере и возвратились домой.

(Продолжение следует).

По возвращении оттуда²⁷⁶, послужив ещё несколько времени толмачом, так как получаемого мной небольшого жалованья недоставало на хлеб и на одежду для четырёх детей моих, я перестал быть толмачом и начал торговать. Благодаря Бога, питался этим, а в свободные дни переводил на Алтайский язык из Святого Писания и читал это не знающим русского языка. Любители Слова Божия приходили и слушали. После этого я нанял двух человек и со своей женой и с зятем отправился на Телецкое озеро ловить рыбу. Выехав из дома, мы прибыли на речку, называемую Иша. Там один чиновник, по фамилии Сосунов, собрав общество трёх зайсанов, занимался разбором судебных дел. Собравшийся народ, человека по два и по три, стояли своими станами под деревьями. Когда я приехал к ним, один Алтаец, по имени Суулук, сказал мне: «слава Богу, что ты приехал, эти Тубинцы²⁷⁷ помогают своим ворам. Они, кажется, подружились с начальником и разбирают моё дело: на моей стороне никого; Бога ради вы мне помогите. Их толмач нашего языка хорошо не знает». Я пересказал об обиде его начальнику, начальник приказал удовлетворить его. Тубинцы хотели меня побить, говоря: к чему ты вступаешься в наши дела? Но когда пришёл казённый толмач Карбышев, они остановились. Тубинцы подобны стаду без пастуха: кто у них богат, того они и почитают как начальника; а кто беден, те, как запуганные рабы, боятся суда. У них бедняки не приносят жалоб на обиды, боясь суда. Когда я спросил: почему вы не объявляете суду о ваших обидах? – они ответили: как просить суда тому, у кого нет больших табунов скота и денег в сумах! Они боязливы, как зайцы и молчаливы, как рыба. «Мы народ с законом не знакомый, что мы можем знать? Начальникам нашим нравятся речи только тех, кто добывает чёрного соболя и убивает жирного зверя».

Я там ночевал; на следующий день мы отправились к крещёным инородцам, живущим в селении «Инырге». Когда я хотел взойти в дома ново-крещёных, то нашёл их пустыми, ибо ново-крещёные не живут в избах, выстроенных им миссионерами, а устроили себе берестяные юрты, где и живут, сидя около огня, разведённого посредине²⁷⁸. Я спросил: отчего это вы не живёте в домах, а сидите в таком дыму и портите себе глаза? Они ответили: мы не умеем жить в русских избах, – и устраивать внутри их по-русски не умеем; для нас лучше эти берестяные юрты, где можно и покурить и толкан (толокно) изготовить. Я сказал: пашете ли вы землю, как русские? Они ответили: мы сеем хлеб, возделывая мягкую землю «былами» (мотыками), а некоторые работают у русских за то, чтобы они им немножко посеяли хлеба. Я сказал: почему вы сами не устраиваете сох и не пашете? Они ответили: не умеем, потому что не научены этому. Я сказал: вы ленитесь учиться; если бы вы пахали землю, как русские, то за хлеб не впали бы в долги. Они ответили: «хорошо было бы, если бы могли устроить русскую соху и пахать землю. Правда и то, что мы ленимся». Я сказал: «вы хлеба много не сеете, русскую работу не работаете, откуда же вы находите подать для царя и хлеб для себя?» Они ответили: «когда наступает лето, мы приготовляем сено для скота; когда бывает урожай ореха, мы собираем орехи; когда приходит осень, мы занимаемся звериным промыслом». Я спросил: а много вы приобретаете от сбора орехов и звериного промысла? Они ответили: в урожайный для орехов год достаточно добываем себе на хлеб, а когда не родятся орехи, то от одного звериного промысла едва остаётся на подати. А те, у которых недостаёт на подать царскую, те нанимаются к русским в работу на год.

Расскажу теперь о том, что водится у них в местах их жительства. Кругом – чёрный лес, покрывший всё пространство до снежных вершин гор. Река Инырга, вытекающая с запада, впадает в Каракопшу; исток этой Инырги берёт своё начало из горы называемой «Ая» (скала). Живущие около этой горы Тубинцы приносят ей жертвы. Тубинцы говорили мне: «в старину, когда приходили войной Монголы, то богом нашим, спасшим тогда от них предков наших, была вот эта гора со скалой, и мы теперь каждое лето приносим ей жертвы. И теперь она со своими, растущими на ней орехами и добычей, даёт нам и хлеб, и подати». Я спросил: «эта гора, называемая „Чёрной Скалой“, как избавила предков ваших от нашествия монголов?» Они ответили: когда Монгольское войско преследовало народ наш, и он, взойдя на эту гору, принёс ей жертву, то она стала непроходимым и как ночь, тёмным лесом (чёрной). Тогда Монголы не могши найти дороги, возвратились домой.

Вершина р. Каракопши выходит из снежных гор с юга и впадает в Бию версты четыре пониже Кебезеня. В Каракопшу впадает р. Уймень; вытекает она с зимнего солновосхода горы, а с зимнего солнозаката выпадает Сарыкопша и впадает в Каракопшу повыше Инырги, а река Пыжа вытекает с зимнего солнозаката и впадает в Бию повыше Кебезеня. Все эти реки вытекают со снеговых гор, находящихся между Бией и Катунью. Все они рыбны и от устья до вершины испещрены серыми камнями (по берегам) и чёрным лесом. На них растёт: кедр, пихта, берёза, осина, тополь, жёлтый, белый, красный и чёрный тал. Около устья рек растут сосна, черёмуха, рябина, калина, малина, чёрная и красная смородина, акация, пищальник (бузина), собачьи ягоды, серый тал, оскорь, алагак (пёстрая курица), ель, тая (трость), таваложник, сёоскос, терновник, боярка, жимолость.

Теперь скажу о животных по шерстям им. Более всех водятся: бурундук, белка, колонок, горностай, сурок, землеройка, водяная крыса, три рода мышей, водяная мышь, хорёк (хомяк), лисица, заяц, дикая коза (антилопа), марал, рысь, медведь, белый олень, лось, соболь, пищуга (сеностав), росомаха. Перечислю и рыб: таймень, щука, кускуч, налим, хайрюз, балбак-баш, урюп, тилмай.

В Инырге мы прожили три дня, потом спустились к устью Ковши и там ночевали. На следующий день, переправившись через Бию, приехали в Кебезень и там ночевали. Там было три двора русских и два дома ново-крещёных. По речкам, вытекающим из гор, с восточной стороны от Кебезеня, кочует Тиргешское (Кергешское) племя. Эти Тиргешские инородцы народ честный – воровства у них нет. Здесь в Кебезени мы прожили до весны. После праздника Пасхи я отправился искать диких пчёл; нашёл 9 колодок; эти 9 колодок дали 11 роёв, а всего в этом году стало 20 колодок. После этого, проживши до Ильина дня, мы отправились на Телецкое озеро для рыбной ловли. Там мы около месяца ловили сельдей: всего поймали около 40 пудов. Обитающие здесь Тиргешцы каждый день по ночам неводят рыбу. Их невода в длину имеют не больше 10 сажен, и такими короткими неводами они добывали рыбы больше нашего, а у нас невод был в 50 сажен. Это потому, что они, когда неводят, то одни из них верёвки, которыми привязан невод, тащат по дну, придавливая их ногами, а другие, стоя в лодках, двигаются на шестах. От этого их невод захватывает рыбы более, чем наш; мы однажды вытащим закинутый невод, они в это время успеют закинуть трижды; вследствие этого и улов у них был удачнее. На дресве, в том месте, где они вытаскивают невод, они разводят огонь и сидят, ожидая невода. Всякий раз, когда вытащат невод, они садятся и закуривают трубки.

Во время пребывания моего здесь я выслушал у них следующую песню:

Как прекрасно золотое озеро

Со своим расстилающимся белым туманом!

Как вкусна рыба его,

Которой кормит оно народ свой!

Как прекрасны горы его,

Покрытые сплошь чёрным лесом.

Как тучны стада зверей его,

Коими он питает народ свой!

Когда у нас истощился весь запас, то мы с женой отправились на лошадях в Кебезень, пробыли там два дня и, изготовив запасов, отправились опять к озеру. По пути заехали в юрту Тадужека, жившего на берегу озера. В юрте сидел один старик с седой трясущейся головой. «Дед! сколько тебе лет?» – спросил я. Старик сказал мне: «90 лет». Я спросил: «сколько же ещё ты, старец, проживёшь?». Старец сказал: «сын мой! долго ли уж мне теперь жить! Может быть, сегодня умру, а если не сегодня, то завтра. Разве ты не видишь меня? Я сижу на самом краю могильной ямы, сижу и каждый день жду смерти». Я сказал: «ты ожидаешь смерти, а после смерти где будешь жить? расскажи мне, почтенный старец». Старик сказал: «откуда мне знать, сын мой? Мы выросли, как полевые звери: вот вам-то лучше это знать; ведь вы читаете Божьи книги и беседуете с Богом». Я ответил ему: «пожалуй, я расскажу тебе из Божьей книги: поверишь ли ты?» Старик сказал: «чему же больше верить, как не Божьему слову?» И я сказал: «един Бог – Иисус Христос, Который создал небо и землю и птиц летающих и зверей бегающих и всё дышащее и всех людей. Кроме Него, никакого Бога нет; кто в Него не верует, тот не может войти в Его блистающий свет, исполненный блаженства, ибо Бог есть величайший свет, величайшее благо. Свет Его никогда не меркнет, блаженство Его никогда не оскудевает, но существует всегда, вечно и превечно. Те люди, которые в Него не веруют, не могут жить в Его блаженном свете». Тогда старик сказал: «и мы тоже веруем в „Азу“»²⁷⁹. Я сказал: «в какого же Бога вы веруете, как имя его – скажи мне». Старик сказал: «мы покланяемся и жертвы приносим Алтай-хану, Небу-хану, а также приносим хлебные жертвы высоким горам и рекам, которые кормят нас, как матери». Я спросил: «кто же из них больше всех?» Старик ответил: «больше всех – отец всех – Богатый Ульгень²⁸⁰, а за ним Эрлик»²⁸¹. Я сказал: «итак, ваша душа которому из них достанется?» Старик ответил: «мы пойдём к общему отцу, прадеду Эрлику». Я сказал: «а прочие-то так ни с чем и останутся?» Старик рассмеялся и сказал: «весь этот народ произошёл от отца Эрлика; конечно к нему и пойдут, ибо от него произошли все люди; мы потомство его, где он будет, там и мы». Я сказал: «Эрлик – не Бог и Ульгень не Бог; Един Бог, создавший всё видимое и невидимое есть Иисус Христос, а все прочие – не боги. Вы поклоняетесь горам и водам, – они не боги, но творение Истинного Бога. Поэтому, вам вместо того, чтобы покланяться твари, следует покланяться Господу Богу Иисусу Христу, создавшему эти горы и воды и за всё Его благословлять». Старик сказал: «как же Ему надобно молиться?» Я ответил: «„Боже мой, Иисусе Христе, Ты создал всякую реку, все высоты гор, Ты создал и небо, и землю, и всё, что в них, будь Ты благословен!“ – Так надобно молиться». Старик замолчал, а я ещё сказал: «если бы кто-нибудь устроил человеку дом, полный всяких сокровищ, то получивший его кого бы за это стал благодарить – стал ли бы он дом благодарить, или того, кто дал этот дом?» Старик ответил: «конечно, не дом же будет благодарить, а того, кто дал этот дом». Я сказал: «почему же вы приносите благодарение небу и земле и всему, что на них есть, а не благодарите Бога, Который создал их?» Старик ответил: «мы подобны зверям, которые живут и растут в поле: что мы знаем? Вот вы это знаете, которые держите в руках Божии книги и с Богом беседуете». Я сказал: «ты крестись и будешь, как чадо Божие: Бог даст тебе блаженный свет». Он сказал: «если хочешь ты крестить меня, то скажи мне, что значит крещение, и, сказав это, прибавил: я думаю, что если и не крещусь, но по твоему наставлению буду молиться Христу Богу, то буду угоден Богу». Я ответил: «Сам Бог сказал: кто не родится снова от воды и Духа, тот и не войдёт в свет Божий, в царство Небесное». Старик ответил: «как же это от воды родиться? скажи мне, сын мой». Я ответил: «Истинный Бог Иисус Христос за грехи всех народов сошёл с небес на землю и во чреве святой Девы принял на Себя тело человеческое, был распят на кресте, умер, в третий день воскрес из мёртвых и потом, пожив на земле 40 дней, взошёл на небеса: поэтому, когда человек во образ тридневной смерти и погребения троекратно погружается в воду во имя Божие, то он снова рождается от воды и от Св. Духа; таким образом возрождённая душа человека сияет Божиим светом, уподобляясь Богу, ибо сей крестившийся человек облекается во Христа; поэтому он делается подобным Сыну Божию». Старик сказал: «за какую же вину некрещёные люди не войдут в свет Божий?» Тогда я рассказал ему всё, начиная от Адама, об их грехопадении, о рождении Иисуса Христа, о том, как Он страдал, как по воскресении в третий день в сороковой день взошёл на небеса, как опять придёт на землю в последний век судить живых и мёртвых. Старик, всё это выслушав со вниманием, сказал: сегодня или завтра я умру, сын мой: здесь без священника кто меня окрестит? Я ответил: с попутным человеком я пошлю к священнику письмо, а ты пока здесь учи молитвы. Старик сказал: «ты мне дай свой крест, который будет для меня Божиим знаменем». Я возложил на него свой крест и несколько поучил его молиться Богу. Отправившись оттуда, я прибыл в свой стан на озеро. Когда я добывал там рыбу, из Кебезеня о. Стефан прислал за мной человека звать к себе. Когда я приехал, он сказал: когда я хотел крестить этого старика, которого ты приготовлял ко крещению, то он мне сказал: «я дотоле не крещусь, пока не приедет тот, кто дал мне крест»; поэтому-то я послал за тобой. Тогда я спросил у старика: почему ты от этого священника не крестишься? Старик ответил: «этого священника я прежде не видывал и удержался креститься, думая, не хочет ли меня крестить какой-нибудь ложный священник». Я сказал: это наш старший Улалинский священник о. Стефан. Он сказал: «ну, крестите». И о. Стефан окрестил его, назвав его Петром. На следующий день о. Стефан вместе со мной приехал в мой стан к озеру. В тот день, когда мы приехали, работники мои, собирая дрова около стана, нашли дерево с пчёлами. Оттуда мы получили около пуда мёду. На следующее утро о. Стефан дал мне несколько крестов, сказав: я даю тебе благословение и эти кресты, чтобы ты давал их тем, кто пожелает креститься. После этого о. Стефан отправился обратно в Улалу.

(Продолжение следует).

В один день, когда я в своём стане сидел и пил чай, пришли два человека.

– Здорово!

– Здорово, – ответил я.

– Что нового?

– Нет ничего.

– Много рыбы добываете?

– Ничего, добываем.

– Куда вы едете, братцы?.

– Только до сюда. Есть хочется: нет ли сухарей? – спросили они.

– Есть; погодите, – я вам испеку рыбы: с сухарями есть её хорошо.

Я испёк им рыбы и дал. Они стали разговаривать со мной помягче.

Я спросил: – «Вы откуда едете?».

– Отсюда мы поедем в Чулышман, – отвечали они.

– Какая у вас нужда в Чулышман, что вы так торопитесь, оставив добычу орехов? – спросил я.

Они ответили: «едем туда по необходимости».

Я спросил: «какая же такая необходимость?».

Один из них ответил: «в прошедшую зиму у меня умер отец, а у этого товарища умерла жена, – для этого мы и плывём в Чулышман: там есть кам Ниас: хотим привезти его, чтобы он очистил нечистоту наших юрт».

Я спросил: «какая же это нечистота в ваших юртах?».

Они ответили: «у нашего народа есть верование, что когда умрёт кто-либо, то в той юрте, где он умер, остаётся его нечистота – его „алдачи“ – „ангел смерти“ и он, говорят, возьмёт ещё душу, если его не изгонят при помощи сильного кама, и он, говорят, унесёт и всех остальных людей».

Я сказал: «разве среди Тергешцев не нашлось кама, который бы мог его выгнать?».

Они ответили: «во всей этой черни нет кама, который был бы так же силен, как Чулышманский кам Ниас».

Тогда я начал им говорить: «Бог Иисус Христос, Который мог создать небо и землю, Он один может очистить человека от скверны и изгнать от него беса; кроме же Его, никакой кам человека очистить не может».

Они сказали: «да ведь наши камы, когда изгоняют бесов, тоже призывают Бога».

Я сказал: «какого же Бога призывают ваши камы?».

Один из них сказал: «отца всех богатого Ульгеня, а также призывают хозяина земли и воды».

Я сказал: «и землю, и воды, всё видимое и невидимое, всё живущее, всё, что на этом свете есть, создал истинный Господь Бог в 6 дней и после всего сотворил отца всех народов Адама. Кроме Него никакого другого Бога нет. Тот, в кого вы веруете, именуя его богом, – не Бог. Бог не земля, не небо, не месяц и солнце, – не гора высокая, не воды морские и что-либо такое подобное этому. Истинный Бог – Иисус Христос: Он всегда был, всегда есть и всегда будет».

При этом один из них молодой сказал: «вы мне расскажите об этом Адаме, которого вы назвали отцом всех людей. Я вам сегодня ночью поневожу рыбы».

Я ответил: «если я поленюсь говорить Слово Божие тому, кто вопрошает о том, то мне будет грех, ибо Бог сказал: грядущего ко Мне не изгоню вон. Поэтому, если я поленюсь говорить Слово Божие желающему слушать его, то будет мне грех, а если кто, выслушав слово, не поверит ему, то ему грех».

Он ответил: «почему не верить тому, что говорит человек, – научившийся из Божией книги?».

После этого я рассказал ему всё, начиная от Адама до Рождества Христова, а затем о последнем веке и о воскресении мёртвых и страшном суде. Стало уже смеркаться. Этот молодой инородец остался ночевать у меня в стане, а другой пошёл ночевать в другую юрту. После этого этот молодой инородец в продолжение ночи неводил вместе с нами; наутро Тибан (так звали инородца) сказал: «через два дня я приведу сюда своих домашних; вы побеседуйте с ними о Боге».

Я ответил: «почему не побеседовать, – приведи». И так Тибан не поехал к Чулышманскому каму, а отправился к своим домашним.

Приехавший вместе с ним товарищ его по имени Чал отправился к Чулышманскому каму Ниасу, а Тибан поехал к своим домашним. Через три дня, на четвёртый он приехал ко мне, взяв с собой мать, сестру и младшего брата. Как только они приехали, я им испёк рыбы, а сам говорил с ними из Божьего Писания и они с удовольствием слушали эту беседу мою. Настал вечер и они ночевали у нас. На утро Тибан сказал: «сегодня помочь у зайсана Орожока; – мы пойдём к нему на помочь: как бы меня после люди не побили за то, что я хочу креститься; вы после придите посмотреть меня». Сказав это, Тибан с домашними отправился к зайсану на помочь. Когда я, надев ружье, отправился на их пашни, где они жнут хлеб, стрелять рябчиков, то встретил около тридцати человек, которые жали ячмень. Некоторые из них жали серпом, а другие, вырывая хлеб с корнями, прижимали его к земле ногами и резали ножом.

Я сказал: «почему вы так мучаетесь, а не жнёте хлеб серпами?».

Они ответили: «среди нас есть такие, которые от рождения не бирали в руки серпа, поэтому, по старому обычаю мы выдёргиваем хлеб и отрезываем корни ножами».

Я сказал: «разве нельзя научиться жать серпом!».

«Если бы Кумандинцы не привезли к нам для продажи серпов, то у нас не было бы и этих. Мы привыкли делать по старым обычаям, поэтому, когда бываем у русских, то забываем купить серпы».

После этого я опять возвратился в стан. Солнце закатилось за гору. От зайсана Орожока на лодке прибыли ко мне два человека и сказали: «вас зовёт к себе зайсан; – поедете ли к нему?».

Я вместе с женой сел в лодку и отправился к зайсану. Когда мы пришли, то нашли там около 40 человек пьяных; посредине разложен огонь, а на нём поставлен треножный очаг с большим котлом, в котором варились цельные кости животных. Зайсан, заметив приход наш, взял нас за руки и посадил на войлоке (шердек), где и сам сидел; потом взяв мех с вином, поставил его пред нами, говоря: «вот моё приобретение».

По обычаю их, я, приняв это в руки, сказал: «принял, выпил, угощайте этим других»²⁸³.

Зайсан, позвав одного «молодца», сказал: «угощай этим».

Молодец начал наливать нам из меха и подавать. Мы с зайсаном пили, а жена моя не пила. В это время вынули мясо в большие деревянные блюда и начали есть. Я посмотрел и увидел, что никто из них не мыл рук и начали глодать кости, держа их своими грязными руками. Когда сало с мяса, смешавшееся с грязью рук, текло по рукам, они ладони облизывали языком, а пальцы клали в рот и обсасывали. Пили и вино. Настала тёмная ночь. Некоторые стали петь, а другие драться. У иных были оторваны косы, иные дрались головнями. Подравшись, они, как малые дети, опять стали вместе пить и курить, забыв всякий гнев. Посидев несколько времени, опять начали шуметь. А потом, смотрю, – они хотят бить того Тибана за то, что он хочет креститься.

Тибан, взглянув на меня, сказал: «ради Бога на небе и царя на земле я хочу креститься, – они меня за это хотят бить; ради Бога вступитесь за меня».

Тогда я сказал: «вы его не троньте; если вы побьёте его, я подам бумагу в суд».

Зайсан сказал: «добром говорите, и не троньте его».

После этого некоторые из них начали Тибана обнимать и целовать, а другие просто сели. В это время Тибан вышел и отправился домой. Я подождал и так как он не возвращался, то и сам также отправился в свой стан. Приезжаю, а Тибан сидит здесь в стане. После того, как мы возвратились в стан, прошло полчаса времени и вслед за нами приехали на лодке 8 человек. В это время Тибан лежал, сняв с себя обувь. В числе восьми один был дюмича Данила.

Он сказал Тибану: «тебя Зайсан зовёт, обувайся скорей, – поедем».

Тибан сказал: «что хочет со мной Зайсан делать ночью? не поеду я».

Они сказали: «Зайсан хочет тебя поставить дюмичей вместо отца твоего».

Тибан ответил: «если Зайсан хочет меня делать дюмичей, то зачем выслал за мной целый полк? Вы хотите возбудить против меня Зайсана за то, что я хочу креститься, – не поеду я!».

Тогда они стали надевать на него обувь. Тибан снял и бросил обувь.

Данила сказал: «мы тебя свяжем и повезём».

В это время мы лежали и смотрели, что будет. Они откуда-то достали верёвку и начали Тибана связывать.

Тибан закричал, говоря: «Бога ради, освободите меня от них».

Тогда я сказал зятю моему и работникам: «выгоните их нагайкой».

Зять мой Иаков с работниками поднялись со своих мест, а те люди, подобно испуганным животным, разбежались. Некоторые сели в лодку, другие побежали берегом. После ухода их, мы спокойно заснули. На следующий день опять от Зайсана приехали люди: 8 женщин и 4 мужчины.

Они сказали Тибану: «ты Тибан – человек полезный для общества; мы тебя хотели поставить вместо отца твоего дюмичей; ты, кажется, удаляешься от нас; – теперь, если ты крестишься, то мы – не родня тебе; конечно, и твоё сердце станет для нас другим».

«Разве я умирать хочу, что удалюсь от вас и изменю расположение сердца моего к вам? Разве я после, крестившись, забуду вас и улечу, как птица и убегу, как зверь; от вас? Что вы плачете обо мне?».

И женщины некоторые плакали, а некоторые бранили его, а некоторые говорили: «с чего ты это, брат, вздумал креститься? разве у тебя хлеба не доставало? разве у тебя одежды не было? или родные тебя обидели? На что ты осердился, оставляешь нас и хочешь креститься? Если ты в чём-нибудь нуждаешься, не скрывай, – скажи нам: во всех нуждах твоих мы поможем тебе, ведь вот здесь все твои родственники; разве тебе не жаль их? оставь, брат, намерение твоё».

Тибан сказал: «я раз уже задумал: вверху – Бог, внизу – царь и вам уж меня к себе не возвратить. Лучше отправляйтесь домой и ко мне не приезжайте».

Тогда все заплакали. Тибан, видя плачущих свою мать, сестру и братьев, не мог удержаться и сам заплакал.

После этого Тибан сказал: «ну, теперь посылай бумагу к священнику; пусть приедет крестить нас».

На другой день я возложил на этих четырёх кресты, которые дал мне о. Стефан. Через три дня приехал ко мне в стан Мирон Кулашев из с. Майминского, которое недалеко от Улалы. Я написал письмо о. Стефану и послал его с Кудашевым. После отправки письма прошло около месяца; приехали из Улалы о. Василий и о. Смарагд и крестили их. Тибан наречён был Иоанном, а мать его Анной, сестра Евдокией, младший брат Симеоном. Кроме них крестили ещё 5 человек, а всего было 9.

(Продолжение следует).

После этого я с женой своей, двумя работниками и зятем отправился в Чулышман, на пути занимаясь торговлей и рыбной ловлей. Проплыв по озеру по направлению к вершине его, от Артуаша около 5 вёрст, мы ночью здесь остановились ловить рыбу. Когда мы хотели вытаскивать невод, то он задел и остановился и нисколько не подвигался. Тогда мы развели на берегу огонь, несколько посидели, потом ещё потянули и также не трогается. В носу лодки нашей была железная коза, на которой раскладывался огонь. Мы развели тут огня, подплыли к неводу и заметили, что в глубине и не видно невода, а виднелись только концы его. Когда мы потянули за конец, который был на виду, то не могли сдвинуть невода. Мы потеряли надежду и сели к огню погреться. В это время я весьма скорбел в душе и стал в сердце своём молиться Святителю Николаю. Через некоторое время в сердце моём внезапно как бы воссиял свет. Мне стало отрадно. Все в скорби сидели молча.

Я, с радостью поднявшись, сказал: «ну, ребята, вставайте: Святитель Николай поможет нам; будемте тащить теперь невод».

Трое мы потянули, и невод свободно пошёл. Рассмотрели невод и в нём не оказалось ни одной дыры.

Тогда работник мой, по имени Степан, закричал: «о Боже, Боже! Тебе да будет благодарение! Никола-батюшка, ты нам помог!».

В эту ночь мы больше не стали неводить, а я, не могши заснуть от волнения, говорил сам себе: «на этом берегу озера ты поставь часовню²⁸⁵ во имя Св. Николая». После этого мы поплыли правой стороной озера по направлению к р. Камыге и достигли устья одной речки, называемой Яйлю-аш, впадающей в Телецкое озеро. Место здесь – плоскогорье, покрытое, большей частью, мелким березняком.

Я спросил Артуашских жителей: «отчего здесь по Яйлю-ашу растёт этот густой и красивый березняк?».

Они сказали: «прежде здесь жили Тергешцы, потом начали многие из них умирать от горячки. Спасаясь от этого, они переехали ниже по Телецкому озеру на Артуаш, где и живём мы по обеим сторонам Бии. Этот густой и красивый лес вырос на прежних пашнях наших отцов».

После этого мы приехали на Камгу и там ночевали. Она впадает в Телецкое озеро с летнего солновосхода. Левая сторона её до самой тайги²⁸⁶ покрыта лесом. Вершины тайги покрыты снегом с серо-каменистыми прогалинами. На правой стороне – голая высокая тайга, испещрённая лишь по местам выросшим на ней лесом. На этих горах, говорят, водится много медведей, оленей, сохатых, маралов, а в Камге, говорят, водится много рыбы и выдры, а также много и соболей. В лесу около речек, говорят, много пчёл. Мы, пробыв там, на устье Камги два дня, поехали далее правым берегом озера и встретили недалеко от конца озера высокий камень, выходящий из воды и проехали на лодке в промежуток, образовавшийся посредине этого камня. Теолёсы (местные жители) называют его раздвоенным камнем. Говорят, что в старые времена Монгольское войско, ехавшее на плоту мимо этого камня, погибло в волнах во время бури на озере. Мы встретили на пути реку, падающую со скалы (водопад). Эта скала, с которой она падает, высока. Когда мы, проезжая здесь мимо, разговаривали, то го́лоса человека нельзя было слышать от шума вод. Шум при падении воды подобен сильному ветру. Едем мы далее: с восточной стороны падает в озеро ещё река; по обеим сторонам её высокие горы и скалы. Через, эту реку невозможно переехать на лошади. Название её Копша; в вершине её снежная тайга. Недалёко от устья этой реки мы остановились ночевать. На следующий день приехали к Теолёсам, живущим при речке Чюлюше. Там мы ночевали, я купил 12 пудов орехов по 15 коп. пуд. При Чюлюше находятся 12 юрт. Пашни жителей находятся между частыми пнями. Я спросил: почему вы не пашете на ровных местах, а среди таких пней? Они ответили: мы стали бы пахать и на чистых местах, но там земля жёсткая; мотыгой возделывать её трудно; в тех местах, где мы предполагаем возделывать землю, года за три наперёд вырубаем густой мелкий лес. Когда этот валежник пролежит года три, то под ветвями его трава сгнивает. Сверх того и собирающиеся тут мыши-землеройки копают землю и она становится мягкой. Я спросил также: в этих местах выпадает ли глубокий снег? Они ответили: в этом месте, начиная от средины гор к низу снег не выпадает, а если какой год и выпадает, то не бывает глубок, а тот снег, который выпадает по берегам речек, снедает ветер, поэтому у нас, здесь стоят на зимовке овцы и козы.

Едем далее. Показались устья Чулышмана, впадающего в озеро. Намереваясь доехать туда, чтобы ночевать, мы стали грести поскорее, но, прежде чем мы успели доехать, настала ночь и стало темно. В устьях Чулышмана в двух местах показался огонь; нам хотелось доехать туда и мы поплыли ночью. Когда мы стали приближаться к тому месту, где виден был огонь, то лодка наша остановилась на мели, не доплыв до берега. Мы поворотили назад на глубину озера и стали искать русло Чулышмана, где он впадает в озеро; между тем озеро сильно стало волноваться от поднявшегося ветра и мы, плывя около мели, едва нашли русло Чулышмана. Весьма обрадовались мы и благодарили Бога. Поднявшись немного вверх по самому Чулышману, мы вышли на ту сторону берега, где виден был огонь. У огня никого не было, но дров собрано много. Люди, услышав наши голоса, убежали. В этом месте я острогой заколол двух тайменей. Одного из них сварили и съели. На следующий день, когда мы поднимались на шестах вверх по Чулышману, то встретили на острове две решетчатые (кирэгэ) юрты. Намереваясь побывать в этих 2 юртах для торговли, мы расположились на дресве, недалеко от них, и сварили чай. Из юрты подошли к нам два человека – старик и старуха. Поздоровавшись с нами, спросили: какой у нас товар? Я ответил: даба, полотно, а также есть и соль. Они сказали: берите товар и заходите к нам в юрту; и мы принесли товар в юрту, а старик принёс войлока на две одежды и положил это возле нас. Положив это возле нас, он из моего товара взял две лощанки²⁸⁷ и положил в передней стороне юрты. Я, не зная их обычаев, спросил у него: сколько вы даёте за эти два куска полотна? Они сказали: ты, вероятно, ещё не торговал в этих местах и не знаешь торговых обычаев здешних жителей. За эти два куска лощанки я отдал тот войлок, который положил возле тебя. У наших жителей таков обычай, что, когда начинают торговать, то делают это молча и не спрашивают о цене, но про себя оценивают товар и обмениваются. И я про себя сделал оценку и рассчитал, что полученное мной от него не будет невыгодно, но даже копейки на две будет пользы.

Возвратившись в свой стан, сели в лодки и опять стали подниматься на шестах вверх по Чулышману. Когда отъехали мы от устьев Чулышмана вёрст семь, встретили там пять юрт и вышли на песчаный берег вблизи этих юрт, заходили в эти юрты и торговали там, по их обычаю. За одну овчину мы отдали около фунта соли; за маралью кожу две руки (мера) лощанки. Производя, таким образом, торговлю мы зашли в юрту одного Теолёса. Здесь находились два (камских) бубна и сидели две женщины и один мужчина. Поздоровавшись и поговорив кое о чём, я спросил: здесь в юрте, кажется, две женщины: отчего же детей нет? Один здесь мужчина, для чего же здесь два бубна? Мужчина ответил: я взял две жены, но детей не имею; не знаю, то ли Бог не даёт, то ли сам я бесплоден. Мы со старшей женой оба камы и сделали для себя два бубна; хотя и камлаем усиленно, но пользы нам нет. Тогда я спросил: какого бога вы призываете во время камланья? Они ответили: когда камлаем, призываем и семь гор, землю и воды, и отца всех, богатого Ульгеня, а также Ерлика. Тогда я рассказал им всё, начиная от создания неба и земли до последнего века. Они внимательно слушали рассказ о святой вере.

В этом стане мы прожили шесть дней. Когда мы делали лодку, то женщина-кам каждый день приходила к нашему стану, спрашивала и со вниманием слушала о Боге и о вере христианской. Я рассказывал ей всякий раз, как она приходила. Если бы тогда был здесь священник, то они, кажется, готовы были бы креститься. Женщина эта говорила мне: вы крестите кого-нибудь? Я ответил: крестят только священники. Имя этой женщины было Той-чин, а мужа её звали Кучинек. Эта Тойчин после крестилась и её имя было Наталия. Сделав лодку, опять стали на шестах подниматься по Чулышману; приехали к устью речки, называемой Каэрылык и там ночевали. На следующий день производили торговлю с тамошними Теолёсами; ещё ночевали и на следующий день у одного Теолёса, по имени Пырын, выпросили две лошади, отправились вместе с женой на устье Башкоуса, впадающего в Чулышман, чтобы там поторговать. Приезжаем туда, стоят около тридцати решетчатых юрт. Здесь мы продали весь остальной товар.

Теперь расскажу, где Теолесы сохраняют своё имущество. Имущество их находится в пещерах скал вдали, где никто не бывает. Если они хотят с тобой производить торговлю, то говорят: если вы хотите торговать, как следует, то приезжайте через два дня, а я приготовлю вам, что есть получше из моего имущества. Когда же спрашивают у них, откуда же придут ваши товары, то они отвечают: наш народ имущество своё дома не хранит, но кладёт в горных пещерах, закрывая камнями; что похуже, оставляют дома. Когда я спросил: зачем же вы прячете имущество далеко в пещерах, они отвечали: таков обычай наших предков, ибо в старые времена, когда бывали войны, все жители прятали своё имущество в пещеры и закрывали камнями. Теперь и мы также скрываем наше имущество.

У Чулышманских Теолесов богатые люди имеют по две жены; старшая жена сидит дома и распоряжается слугами, а младшая на дворе управляет скотом, а также заботится об изготовлении дров, варит пищу. Старшая жена сидит впереди, а младшая здесь не сидит.

По обеим сторонам Чолышмана и Башкоуса тянутся высокие скалистые горы; путь по берегу этих рек – каменистый и имеет много бомо̀в (горные карнизы с узкой дорожкой). В этих горах водятся следующие звери: дикая коза, марал, лось, козёл (антилопа), медведь, кабарга, рысь, волк, олень, росомаха, барсук, сурок, бурундук, заяц, сеностав, землеройка, мыши, белка, солонок, суслик, горностай, хорёк, соболь, летяга, выдра, водяная мышь, лисица. В р. Чулышмане водятся рыбы: таймень, щука, хайрюз, кускуч, налим, а в озёрах, в вершине Чулышмана, рыбы: асман и хайрюз. В Башкоусе водится хайрюз, а в озёрах у вершины реки: асман и хайрюз. Кроме этих, другой рыбы там нет. В Телецком озере водятся: таймень, щука, кускуч, налим, сельдь, крупная (сероватая) сельдь, окунь, чебак, стерлядь, одор (мелкая рыбка). Кроме этой другой рыбы здесь нет.

Разложив купленные нами вещи на три лодки, мы спустились к низовьям Чулышмана и остановились на ночлег на берегу озера. Отправившись оттуда, ночевали у устья реки Аю-кечпесь (Медведь не переплывёт). Там пробыли один день и прибыли к тому месту, где неводили. На следующий день отправились вниз по Бие. По пути останавливались в одном месте и неводили рыбу.

Невод у нас задел за лесину, бывшую на дне реки, и я, не могши его отдеть, весьма скорбел. Поэтому, привязав верёвки невода к дереву, стоявшему На берегу реки, сами стали варить и пить чай. В это время я вспомнил о том, как у нас задевал невод на озере и как помог нам Святитель Николай. Поэтому, я в надежде, что Св. Николай поможет и теперь, стал про себя молиться. На душе у меня стало светло; я возрадовался, встал и говорю зятю своему-Иакову: зачем же мы скорбим? Тот, кто помог нам на озере освободить задевший невод, он же поможет нам и теперь. Иаков сказал: правда, почто же мы забыли Св. Николая? Сказав это, он вместе со Степаном сел в лодку, поплыл, подплыл к неводу, и когда потянули, то невод тотчас всплыл кверху; тут мы увидели, что дерево, за которое задел невод – была пихта с тремя сучьями. Все эти три сука переломились так, как будто они перерезаны были пилой. Самый большой из них имел толщины около 3,5 вершков. Мы смотрим, не гнилые ли они, нет, – крепки.

Тогда работник Степан сказал: «здесь одного сука не переломят пять человек; это Бог перерезал пилой».

Сказав это, стал благодарить Бога. С того времени и доселе я помню это и дал обещание поставить на берегу озера в честь Св. Николая молитвенный дом.

Поплыли дальше вниз и, доехав до того места, где прежде нашли диких пчёл, – здесь ночевали. На следующий день прибыли в Кебезень.

Дети мои! Расскажу Вам про жизнь Черневых людей, как я видел их в молодости моей, а Вы посмотрите, каковы они стали в ваши времена и тогда скажете, что прежняя жизнь их была не такова, как теперь. Прежде они были дики, ничего не знали. Есть пословица старых людей: «озо чыккан кулчктан сон чыккан мюусь узаир», то есть: Рога, которые растут позднее, длиннее ушей, которые вырастают раньше. Это изречение истинно и оно непременно так сбудется. Черневой народ составляет четыре волости (зайсанства): Тиргешскую, Кузенскую, Юсскую. Комдошскую. Все они живут в черни. Пищу их составляет: ячмень, пшеница и ярица; пшеницы и ярицы сеют мало. Ячмень высушивают и толкут в ступе, чтобы освободить от мякины, которую провеивают веялкой, мелют на ручном каменном жернове и делают толокно, разводят его в воде, в молоке и пьют. Пьют толокно также и с чаем. Пшеницу и ярицу также высушивают, трут на басмаке (ручной каменный жёрнов), делают муку, которую разводят в воде, месят в лепёшки и варят в горшке, который ставят в горячую золу, и потом едят. Летом доят коров, молоко кипятят, потом ставят в котле, пока остынет. На следующий день снимают сливки, – сливают это в мех, сшитый из коровьей кожи. Когда устоится и начнёт киснуть, то взбалтывают его мешалкой. После этого наверх поднимаются маслянистые части. Их снимают рукой и делают из них лепёшки, а скисшее молоко сливают в котёл, закрывают деревянной крышкой, скважины замазывают глиной. У крышки наверху находится отверстие; в это отверстие вкладывается один конец трубы²⁸⁸, щели замазываются глиной, а другой конец трубы вставляется в устье кувшина. После этого под котёл кладутся дрова. Вскисшее молоко начинает бурлить и кипеть и через трубу стекать в кувшин. И так выходит вино. Его постоянно пробуют таткугуром²⁸⁹. Если натечёт много вина, то оно бывает слабо. После этого снимается с котла крышка, творог сливается; слив творог в холщовый мешок, привязывают его на палку и весят. Сыворотка к утру вся стекает, мешок потом снимают, творог из него высыпают на кожу, разбивают волосяной щёткой, сушат и делают сырчики (аарчи), а сделанные из маслянистых частей лепёшки называются «курут». Этот курут нанизывают на нитки и подвешивают. Когда отправляются на промысл, то приготовляют из этого для себя «азык» (запас). Аарчи – (дорожные лепёшки) кладут в высушенный скотский пузырь, вливают туда масла, потом замораживают и сберегают это также на запас. Когда на зимний запас колют скотину, то, очистив скотский пузырь, кладут в него мелко искрошенное мясо, взятое от всех частей зарезанной скотины, и замораживают. Зимой, когда захотят есть мяса, от этого пузыря отрубают часть топором, кладут это в суп с крупой и варят. Когда варят мясо, то его не доваривают и едят сыроватое, а суп, когда сварится, снимают с огня и, не закрывая, остужают его. Когда он остынет и из котла начинают лакать собаки, их бьют и отгоняют; потом из этого же котла наливают и сами едят. Когда спрашивают у них: зачем вы едите то, что уже ели собаки? то они отвечают: собачья морда чистая, только шерсть поганая. При принятии пищи, они рук не моют; кровь животных едят сваренной. Иногда наливают кровь в скотскую кишку и, связав оба конца, пекут и едят. Когда хотят пить вино, то обмакивают в него пальцы и брызгают в переднюю сторону и к дверям юрты и потом пьют. Когда спрашивают у них: для чего вы кропите вином, то они отвечают: мы наперёд приносим богам нашим кропление, а потом сами пьём. Когда бывают в поле, то перед принятием пищи также делают кропление горам и водам. Когда спрашивают у них: для чего вы это делаете? – они отвечают: мы делаем кропление хозяину земли и воды.

(Продолжение следует).

Одежды Черневых, большей частью, войлочные. Войлок приобретают они из Алтая, Чулышмана и Кемчика. Обувь их изготовляется: головки из самоделанной кожи, а голенища из холста. Они, хотя и имеют обувь из булгайры (юфти), но надевают её только тогда, когда отправляются в гости. Когда же отправляются на промыслы, то надевают обувь с холщовыми голенищами, обвивая ноги потничной травой (ойонгот). Когда она отсыреет, то высушивают её перед огнём. Бо́льшую часть домашних работ у них исполняют женщины. Даже когда женщины бывают и беременны, и тогда они носят дрова на себе. Некоторые же подвозят их лошадью. Для этого они привязывают дерево на верёвку; один конец её обматывают за переднюю луку седла и волоком подтаскивают лесину. Саней и телег делать они не умеют. Зимой собирают дрова на лыжах. На промыслы ходят также на лыжах. Чашек никогда они не моют. Когда спрашивают их, почему вы не моете чашек, они отвечают: у нас нет обычая отмывать счастье, какое даёт Бог. Наши люди говорят, что кто моет чашки, у того скот бывает неблагополучен. Если вымыть в речной воде посуду, в которой было молоко, то, говорят они, у скота не будет счастья (т. е. не будет удой в молоке). На ущербе месяца чужим людям молока не дают, а некоторые не дают и в новомесячие. Но кто хочет пить у них в юрте, тому дают. «Так не уйдёт из юрты чистота» – говорят они. Некоторые не дают огня в чужие юрты. Если в 5-й день новолуния кипятят или варят молоко на огне, от которого нужно дать другим, то они не дают молоку кипеть через край, потому что, говорят они, если молоко прольётся на огонь, то скотина потеряет своё молоко. Некоторые не продают скота на ущербе месяца, а во время полного ущерба луны ничего чужим не дают. Если в это время отдать скотину, думают они, то вместе с нею уйдёт и счастье в скоте (плодовитость скота). Когда хотят кому-либо дать что-нибудь и в это время кто-нибудь позовёт с левой стороны, то не станут давать. «Счастья-де не будет». Когда кто-нибудь умрёт, то в этот день никому ничего не дают.

Когда я ехал обратно от Телецкого озера в Улалу и мы переезжали через высокий перевал, то с нами были и черневые люди. На вершине этого перевала были складены в кучу (обого) древесные ветви. Сказанные инородцы сошли с лошадей, привязали на кучи ленточки, а другие – волосы, выдернутые от лошадей; некоторые же бросили на верх кучи древесные сучья. После этого они поклонились куче.

Увидев, что они делали, я спросил: «для чего вы, сделав привязки к древесным ветвям, сложенным в эту кучу, поклонились ей?».

Они ответили: «кто ничего не положит на кучу или не поклонится ей, тому худо будет или самому или его лошади; мы кланяемся хозяину этой горы».

Я спросил: «как же зовут хозяина её?».

Они ответили: «должно быть, хозяин её есть хозяин земли и воды»; а некоторые сказали: «про это знают побольше – камы».

После этого я, во время пути, рассказал им об истинном Боге, сотворившем всё – и небо и землю. Они ехали вокруг меня до самой Салаганды (селение). Оставив их, я приехал оттуда в Карасук. Там, недалеко от дороги, на чистом месте собралось много народу. Я, увидев их, подъехал к ним и увидел, что среди них стоит молодая кобылица. Один человек держит её за повод, а другие привязывают к четырём ногам четыре верёвки. Я сошёл с лошади и стал смотреть. В это время четверо стали растягивать в разные стороны четырьмя верёвками ноги кобылицы. Кобылица упала вниз на брюхо; тогда люди положили на хребет её большую жердь, на концы жерди село много людей. Нос и рот кобылицы обмотали верёвкой и стали завёртывать клячем. Кобылица стала задыхаться, перестала дышать, живот вздулся.

Я смотрел, пока она издохла, потом сказал: «зачем вы убиваете животное такой мучительной смертью?».

Они сказали: «так приносят жертву отцу всех, Ульгеню; иначе жертва не будет приятна».

Я сказал: «истинный Бог такого закона не давал. Бог создал для человека лошадь, чтобы он ездил на ней и через неё исполнял свои работы, для того, чтобы люди за это благодарили Его. Вам бы следовало благодарить Творца-Бога за таковые благодеяния Его, а вы как бы злословите Бога, оскорбляете Его, мучительно убивая животное, которое Он дал вам. Птице Бог дал крылья и птица, летая, бережёт свои крылья, не выдёргивает из них перья; когда загрязнятся, моет их в воде; а лошади, которых даёт Бог, не крылья ли человека? Ужели у вас недостало разума настолько, насколько имеет его птица?».

Они ответили: «нам дано такое повеление от Бога».

«Если так определил Бог, то покажите мне ваши книги, я посмотрю»

Они молчали. Ночевал я на берегу речки, недалеко от них. На следующее утро – смотрю, – кожу кобылицы с копытами и с головой они сняли целиком, и целиком же повесили на длинный шест по направлению к востоку; в рот засунули сена; ноги с копытами висели, опустившись вниз.

Увидев это, я пошёл на то место, где происходило камланье, и сказал: «сегодня вы ещё более насмеялись над Богом, чем вчера».

«Как так?» – сказали они.

Я ответил: «вы как бы так говорите Богу: вот лошадь, которую ты нам дал; мы распяли её, задушили её, убили, содрали кожу с неё; теперь, чтобы выразить всю нашу злобу, мы повесили кожу её на дерево, заткнули рот её сеном; теперь смотри, – не так ли вы поступаете с Богом. Бог придёт в последний век с небес от востока солнца на землю судить живых и мёртвых. Какой же вы тогда дадите ответ Богу?».

Они ответили: «таков у нас обычай» – и разошлись по юртам, а я отправился и в полдень приехал в Улалу.

После этого я в продолжение трёх лет ездил торговать в те места (в Чулышман и в чернь). Возвращаясь оттуда, дома исправлял свои дела. Прежде, когда я служил толмачом у отца Степана, я отдал всех моих дочерей учиться грамоте монахине Евдокии. Получив благословение от о. Степана и наше, с Божиим благословением они стали учиться.

Улалинцы же осмеивали нас, говоря: «Чевалков отдал дочерей своих учиться, чтобы сделать их писарями; теперь они будут писарями и в Быстрянской волости, и в Копшинской» – говорили они, насмехаясь; а особенно богатые сильно осмеивали нас.

Некоторые говорили: «какая польза для женщины учиться грамоте?».

А другие: «нет и такого обычая, чтобы женщины учились грамоте».

Иные же говорили: «ты детей своих не учишь рукоделиям, – кто их возьмёт?».

Когда жена моя говорила мне об этом, смущаемая разными толками, то я возражал ей: «и женщины, и мужчины – всё Божие создание; всем нужно знать закон Божий; если мы оставим своё намерение, боясь людских насмешек, то над нами диавол будет смеяться. Они не дурному чему учатся; зачем ты обижаешься? Те, которые смеются, будут плакать».

Когда я ей рассказал о том, что Бог не оставляет тех, кто учится доброму, то жена моя сказала мне: «монахиня говорила мне, что наши дети учатся успешно; я этому радуюсь».

В это время, когда о. Степан и матушка Евдокия стали в народе хвалить наших дочерей, то и прочие стали отдавать своих девочек учиться. Вследствие этого и те, кто смеялся, также стали отдавать своих детей учиться. Из Улалинских прежде всех грамоте стали учиться наши дочери. Когда они кончили ученье, я стал их учить петь из «Лепты». Каждый день вечером я учил их петь, выходя с ними на улицу и садясь на крыльце. Сёстры мои, слыша это, приходили и пели вместе с детьми моими.

Тогда я сказал им: «если в какой вечер я буду учить петь детей из Лепты и буду подпевать на кларнете, тогда вы, слыша звук кларнета, приходите к нам петь».

Они так и делали, как я сказал. Поэтому, они, как только услышат звук кларнета, стали приходить ко мне учиться.

В один день, когда я учил петь из Лепты сестёр и детей моих, проходивший мимо нас Павел Тюдюнеков сказал: «отец что ли умер у вас или мать умерла, что вы каждый день по вечерам воете? И слушать-то не хорошо».

Я сказал ему: «если тебе слушать не нравится, то ты здесь в нашем месте и не живи, а живи в своём Алтае. Мы в своём месте пением хвалим Бога».

Он ушёл с ропотом. Впоследствии этого Павла Тюдюнекова Алтайцы убили, ибо он был богатый человек.

Когда я, таким образом, учил по вечерам петь, то и народ, по окончании работ своих, стал приходить ко мне. Я им рассказывал жития святых; не знавшим русского языка говорил по-Алтайски. В это время в нашу миссию приехал студент. Я в субботу вечером пошёл в церковь молиться. Там увидел я его, читающего в церкви, и спросил у бывших тут, как зовут этого чтеца? Михаилом Андреевичем – ответили они. Я подумал про себя: я с ним познакомлюсь; может быть, он мне поможет. После этого я долго не мог с ним увидеться. Однажды, когда, возвратившись с работ, вечером и, собрав поющих, я пел с ними, Михаил Андреевич проходил мимо нас, прислушиваясь к пению. Так он прошёл взад и вперёд несколько раз. Я, видя его каждый день, подумал: этот чтец, должно быть, любит петь. Ещё однажды вечером, когда мы собрались петь, сказанный, чтец потихоньку проходил мимо нас.

Я его пригласил: «Михаил Андреевич! идите сюда!».

Он как будто обрадовался, подошёл и поздоровался.

Я сказал: «вы с нами попойте».

И он стал петь с нами. Пели около часа. После этого, напившись чаю, все разошлись по домам.

Я сказал: «Михаил Андреевич! приходите к нам, когда услышите пение».

Он дал обещание, простился и ушёл. После этого, когда мы собирались на крыльце нашего дома петь, Михаил Андреевич приходил и пел. По окончании пения, читал нам из Св. Писания.

Через некоторое время он сказал: «поющих из Лепты, нам надобно научить петь церковные песни».

Я про себя порадовался этому и сказал: «мне и самому хотелось бы учить, детей моих, но я хорошенько не умел петь, вы, Мих. Андр., – поучите их».

Он сказал: «хорошо, в свободное время я буду учить».

После этого, он в свободные дни стал приходить к нам и учить церковному пению. Дети мои научились скоро, а с ними научились и сёстры мои. Я радовался этому. С этого времени Мих. Андр. стал любезным для меня, знакомым и товарищем. До прибытия его в миссию я весьма скорбел и думал: вот, если бы в нашу миссию приехал какой-нибудь псаломщик. Здесь, хотя псаломщики и есть, но они ленятся учить людей пению. Поэтому народ в Церкви не поёт, Ново-крещёные русского языка вполне не знают, в Церкви все молитвы совершаются по-русски; поэтому, ново-крещёные, стоя в церкви, дремлют и ленятся ходить в церковь. Вот, если бы были священные книги на Алтайском языке. Эта моя скорбь была как бы моей молитвой пред Богом. Я слышал много раз, как учившиеся петь дети и сёстры мои говорили: этого Михаила Андреевича как будто Бог нам прислал.

Я, слыша эти речи, весьма радовался и, думая про себя, говорил: «Дети мои, как видно, весьма желают учиться».

Михаил Андреевич усердно продолжал обучать пению. Дети мои, таким образом, научились хорошо петь церковное пение.

Тогда Михаил Андреевич сказал: «теперь они могут петь в церкви. Я попрошу на это благословение о. Степана, чтобы он благословил их петь».

Я сказал: «прилично ли женщинам петь в церкви?».

Михаил Андреевич сказал: «Бога должны прославлять пением все – и мужчины, и женщины».

После этого о. Степан, призвав детей и сестёр моих к себе, дал им благословение петь в церкви. И они с тех пор стали петь. Отцы и матери, смеявшиеся прежде над нами, теперь как бы стали стыдиться, что их дети ничего не знают и с тех пор стали отдавать их учиться. К тем, которые сами не отдавали детей, я приходил и рассказывал им, что нужно, и, таким образом, убеждал их отдавать детей учиться грамоте.

Некоторые дети, встречаясь со мной, говорили: «нам хочется учиться, да родители не отпускают. Ты попроси у них за нас»; и я ходил и выпрашивал их у родителей, чтобы отпустили учиться грамоте. В это время увеличилось и число учащихся, и изучаемое. Учивший пению Михаил Андреевич в то время жил в училище. Когда я приходил к нему, он угощал меня чаем. Я посмотрел, что он ест: одни картошки, – больше ничего. Жаль мне его стало, я стал его приглашать к себе и угощать. Таким образом, мы в это время стали переводить из Священных книг на Алтайский язык и с этого времени он стал изучать Алтайский язык. Около двух лет он не мог научиться, но потом вдруг стал понимать язык.

Я удивился этому и сказал: «вы не могли научиться Алтайскому языку, а теперь, кажется, вдруг научились ему!».

Михаил Андреевич ответил: «мне Матерь Божия помогла».

С того времени мы стали учить других пению (по-Алтайски). Михаил Андреевич начинал пением, а потом читал жития святых, потом опять пел. Таким образом, люди во множестве стали собираться каждый день, особенно же в праздничные дни собиралось полное училище. До этого ново-крещёные не знали ни ученья о Боге, ни жития святых. Михаил Андреевич учил усердно и ново-крещёные, дотоле спавшие, как бы пробудились. После такого усердного учения, Михаил Андреевич вскоре стал монахом-священником. Имя его «Макарий». Он стал усерднее прежнего учить. Мы с ним двое перевели многое из священных книг. Через некоторое время перевели литургию. Я, в течение более двух лет, занимался с ним переводами без всякой платы.

Бо́льшую часть года я занимался торговлей и работой. В один день, когда я возвратился оттуда, где я торговал, приехал в Улалу архиерей и остановился в доме о. Степана; меня позвали туда, показали архиерею; я, приняв от него благословение, пошёл было назад, но архиерей сказал: ты, Чевалков, почему не служишь в миссии толмачом? Я сказал: платы, которую я получал за служение, не доставало на хлеб и одежду нам двоим с тремя детьми. Он спросил: сколько ты получал платы? Я сказал: 50 рублей. Тогда он сказал о. Степану: конечно, пятьдесят рублей мало, – надо прибавить ему; и спросил меня: если прибавить ещё семьдесят рублей, довольно ли будет? Я ответил: один год послужу толмачом. Архиерей благословил меня. С того времени я стал служить толмачом. С упомянутым выше иеромонахом Макарием я, по званию толмача, переводил священные книги. После этого мои дети стали мне говорить: мы замуж не пойдём, до смерти будем служить Богу. Если бы где был монастырь, мы стали бы там жить. О таковом желании заявляли вместе с ними и другие; всего было 11 девиц. Все они были грамотные. Я говорил им: вы, не видев монастыря, вероятно, думаете, что там жить легко; наперёд испытайте себя; можете ли перенести или нет? Они говорили: Матерь Божия поможет нам. За среднюю мою дочь стал свататься у меня сын одного богатого человека из Бачата, по имени Александр.

Я сказал дочери: «за тебя сватается сын богатого человека; выдать ли тебя?».

Она ответила: «не пойду, какой бы богатый человек ни сватал. Я когда-нибудь пойду в монастырь и там буду жить до смерти».

Я не решился отдавать её силой и после этого я стал говорить о. Макарию об этом желании девиц, много раз высказываемом ими.

О. Макарий сказал: «пусть они наперёд испытают себя и молятся Богу».

После этого о. Макарий научил их читать каждый день утреннее и вечернее правило и указывал им, как нужно жить, чтобы Богу угодить. После этого они собирались для молитвы у меня в доме и, совершив правило, расходились по домам. С каждым днём у них усиливалось желание молиться Богу. Так как у меня была одна комната, то это меня стесняло. Вследствие этого я купил для них особую избу и перевёз её на устье Улалы, при впадении её в Майму, для того, чтобы там удобно было завести им и огород. За год до постановки этой избы к нам в Улалу привезли икону Божией Матери Мальков и Суслонов.

Они поставили эту икону в церкви и, зашедши к о. Степану, пили чай и говорили: «мы эту икону Божией Матери везли в Макарьевское село и приехали сюда повидаться с вами».

О. Степан сказал: «разве вы её туда везёте?».

Мальков сказал: «мы и сами не знаем, в Томске Домна Карповна²⁹¹ сказала нам: „эту икону Божией Матери увези в Мию на Алтае. Она будет там для них Матерью-Владычицей“, Мия не значит ли миссия?» – говорили они.

Вот для этого мы и приехали сюда; а также думаем: «не значит ли это Макарьевское село, которое находится недалеко от Бии?».

О. Степан сказал: «пойдёмте в церковь и помолимся Божией Матери; положим два жребия на два места, а после молитвы посмотрим жребий и узнаем, в каком месте оставить, икону Божией Матери».

И так они написали жребии на два места и положили их к иконе Божией Матери. После этого вынули жребий и вышло на Улалинскую миссию. Они не поверили; ещё раз положили жребий и помолились, посмотрели и опять вышло на Улалу.

Мальков и Суслонов тогда заплакали и сказали: «да будет воля Божией Матери».

Когда Мальцов из Улалы собрался ехать домой, о. Макарий сказал ему: «здесь, в Улале, есть девицы; они другой год служат Богу молитвой».

Мальков обрадовался и сказал: «пусть эти девицы напишут бумагу и, подписавшись, дадут мне её; я похлопочу за них пред большими людьми». Тогда подписались одиннадцать девиц и одна вдова. Мальков послал бумагу к высшим властям. Оттуда получено было благословение и бумага, что им дана будет земля. Улалинцы сильно гневались на меня за это.

«Какие законы ты это выдумываешь? разве хочешь монастырь здесь устроить и сдвинуть (выжить) нас с этого места? хочешь отнять у нас нашу землю? сделать нас монастырскими служителями? Зачем ты перевёз и поставил там избу? Мы не дадим тебе там ставить её».

Я сказал: «хоть бы и в самом деле здесь был монастырь, вашей земли у вас не отнимут; возьмут ту землю, которая находится за вашей землёй. Там казённая земля». После этого я поставил на мох до полов перевезённую избу. Выше один поднять не мог. В таком положении она находилась полтора месяца. Я хотел – было нанять, но мне отвечали: говорят, что общество постановило, что того накажет розгами, кто наймётся поставить твой дом на мох. Я хотел было нанять людей из другой деревни. В это время пришла бумага от Майминского старшины, в которой говорилось, чтобы прибыло туда Улалинское общество; что туда приехал межевщик осмотреть границы земли между Улалой и Маймой. Улалинское общество собралось и отправилось в Майму.

Межевщик сказал им: «вы выберите из среды вашей человека, знающего грамоту, неопороченного и верного, пусть он будет доверенным вашим, чтобы указывать грани вашего села».

Улалинцы, не находя такого человека, пришли ко мне и сказали: «ты не будешь ли доверенным нашего общества, чтобы указывать нашу грань? Мы из среды своей не находим знающего человека».

Тогда я сказал: «я много раз служил обществу. Довольно для меня этой истомы. Никто из вас столько не служил для общества».

Они сказали: «мы знаем, что ты много служил по делам общества; если у тебя есть какая-нибудь работа, мы заработаем тебе обществом; а если не веришь, то дадим от себя подписку».

Я сказал: «мне нужно поставить на мох избу, которую я вывозил».

Они ответили: «мы обществом в один день поставим и землю наверх набросаем».

Вследствие этого, я в тот же день отправился к межевщику в Майму и в один день кончил указание границ и возвратился домой. На третий день собралось общество; поставили мою избу и набросали на потолок земли. Я сказал им: «спасибо».

Когда возвратились они домой, я сел у избы и поплакал, думая: «верно, этот дом угоден Божией Матери, ибо общество прежде запретило даже наниматься строить его, а теперь, по милости Матери Божией, сердце людей смягчилось и вот они сами поставили этот дом. Да будет воля Божия».

С такими чувствами я возвратился домой. По прошествии недели, из деревни Одус-Тёбё (Устюба) приехал крестьянин Пихтовников и я его подрядил покрыть дом тёсом; он покрыл его в течение недели.

По окончании работ, когда я сидел у этого дома, из-под яра (берега реки) вышел священник и подошёл ко мне. Я посмотрел – незнакомый мне священник. Он поздоровался и сказал: я – священник Иоанн Смольянников. Я принял от него благословение.

Он спросил: «ты зачем на этом месте построил дом?».

Я сказал: «здесь место хорошо – огород завести».

Он сказал: «кто тебе позволил поставить здесь дом?».

Когда он это сказал, то мне тотчас припомнились давно сказанные слова о. Макария (см. выше). Поэтому я сказал: «приказал строить прежний о. Макарий. Он, стоя под этим яром, дал мне тогда денег».

«Хорошо», – ответил он.

После этого я устроил печку.

Тогда девицы, посвящавшие себя на служение Богу, сказали: «мы боимся жить там одни сами по себе; среди нас нет никого старшего, вы поставьте возле этого дома для себя особую избу и сами там живите: и мы не будем опасаться».

Вследствие этого, я построил себе там избу. Там прожил я два года. Богомолицы-дети каждый день утром и вечером исполняли молитвенные правила. Одна из моих дочерей заведовала молитвенным правилом; некоторые, по окончании молитвы, отправлялись ночевать домой и на следующий день опять приходили.

На второй год из России; приехала монашка по имени Анастасия. Она стала управлять ими и руководить молитвенным правилом. До прибытия этой монахини приехал межевщик отводить землю.

Улалинцы смутились и на сходке стали меня бранить: «Ты, назло обществу, хочешь отрезать монахиням землю. Теперь мы здесь не будем жить, – переселимся».

Я ответил: «не вашу землю будут брать; в бумаге написано, чтобы нарезать свободную землю, начиная от Уахты», но они моих слов не слушали, кричали, – готовы были побить меня и бранили.

Я, отошедши от них, возвратился домой и сказал жене: «мне хочется чаю пить, поставь самовар».

Сказав это со скорбью на душе, постлав на полу, лёг. И вижу, комнату мою наполнили Алтайцы (некрещённые язычники) – все в чёрных одеждах; – окружили меня и стали кидаться на меня. Я не мог пошевелиться с места и смотрел на них, а жена моя, вижу, ходит вокруг самовара.

В это время явился возле меня прежний о. Макарий: «Зачем ты боишься их? у них силы нет; они легче хмеля; ты вот так дунь на них».

Сказав это, он дунул на этих чёрных людей и все вылетели в окно, подобно листьям хмеля; Смотрю дальше. Жена моя ставит на стол самовар.

Я спросил у неё: «сюда Алтайцы заходили ли?».

«Нет, не заходили», – ответила она.

Тогда я встал, напился чаю и рассказал виденное мной о. Макарию.

Иеромонах о. Макарий сказал: «иди скорей домой, я приду к вам», – и в скором времени, вслед за мной, пришёл и совершил моление Божией Матери. Вскоре после этого пришёл десятник сказать, что меня зовёт межевщик.

Когда я хотел войти к нему, то общественники меня остановили и сказали: «ты будь доверенным от общества; завтра для монастыря будут отрезать землю».

Я удивился и сказал: «я этого надлежащим образом не знаю. Меня звал межевщик».

Сказав это, я зашёл, поздоровался и сказал: наши общественники хотят меня сделать своим доверенным.

Межевщик засмеялся и сказал: «ты с ними не ссорься; Бог сам знает: а они и сами не знают, что делают; ссорятся с тобой из-за того, чтобы не давать монастырю земли, а тебя же просят быть своим доверенным. Это Бог им вложил такую мысль. Ты – доверенный от монастыря, чтобы принимать землю. Как же они хотят сделать тебя своим доверенным? Пусть общественники найдут доверенного из своей среды, а ты не скорби: Бог поможет».

Этот межевщик, пока кончил нарезку земли, питался только сухим хлебом с водой. Так он прожил три дня. Когда я давал ему приготовленную пищу, то он не ел, говоря: «это – Божие дело; мне следует поститься: жить на земле мне осталось не много. Я путешествовал на поклонение мощам святых». На ночлеге он мне рассказал много назидательных повестей. Начертив план земли, он отправил его к начальству. На второй год приехал другой межевщик – и поставил столбы.

(Продолжение следует).

Однажды, когда общественники на сходке составляли приговор, чтобы меня сделать старшиной, приехал к ним один чиновник. Вышедши из экипажа, он спросил у собравшихся людей: есть ли здесь миссионерский толмач Михаил Чевалков? Тогда староста Селифон, указывая на меня, сказал: вот он. Чиновник, подошедши ко мне, сказал: прошедшую зиму я послал тебе из Петербурга письмо, чтобы ты поехал вместе со мной на китайскую границу и был моим толмачом. Получил ли ты это письмо? Я ответил: такого письма я не видал. Он сказал: я писал начальнику миссии, чтобы ты никуда не отлучался и находился дома. Сказав это, он взял меня и пошёл к о. Степану; здесь он спросил у него; я посылал письмо, чтобы Чевалков находился дома, дошло ли оно до вас? О. Степан ответил: я хотел сказать Чевалкову, но забыл, потому что у меня дела много. Чиновник сказал: отпустите его со мной. О. Степан ответил: он теперь не служит у меня толмачом. Общество хочет его сегодня поставить старшиной. Чиновник спросил меня: правда ли, что тебя хотят поставить старшиной? Я ответил: вы видели, что народ собрался и пишут приговор; они пишут о том, чтобы меня поставить старшиной. Чиновник, напившись чаю, потребовал к себе старосту и сказал: Чевалков должен по казённой надобности быть при мне толмачом и сопутствовать мне на китайскую границу. Имя его известно и в Петербурге; он мне нужен; вы напишите приговор, что он освобождается от должности старшины. Тогда они поставили старшиной Константина Чевалкова. Я, пробыв дома два дня, отправился с «Принцем» (фамилия чиновника). Наперёд мы обозревали и собирали сведения о Кумандинских и черневых инородцах; на ночлегах я рассказывал им из Св. Писания. Оттуда, по берегу р. Бии, мы прибыли в Кебезень; там продневав, отправились на Телецкое озеро; на Телецком озере, при Артуаше, ночевали. Собиравшемуся там народу я рассказывал о Боге. Чиновник сказал: о чём ты рассказываешь этому народу? О Боге, – ответил я. Чиновник сказал: если не лень, говори: это не худо. Оттуда мы отправились далее на лодке; сделав два ночлега, прибыли на устье Чулышмана, при впадении в озеро. Там на Кырс-ае семь человек Собинов занимались торговлей. Они сказали: мы здесь живём седьмой день; здешний народ не позволяет нам ехать дальше. В этом Кырс-ае китайский чиновник анбын поставил здесь обою̀ (насыпь из камней) и сказал: я у вас здесь возобновил прежнее китайское обою̀. Из русской земли без ярлыка через это место (нашу землю) пусть никто не проезжает. Теперь мы и хотим возвратиться домой, говорили Соёнцы. Чиновник мой сказал: если эти люди и нас не пропустят, то как мы поедем? они, кажется, лам и подвод не дадут. Я ответил: я найду способ проехать: завтра же утром мы поедем отсюда вверх; чиновник мой сказал: ты их не раздражай: это по виду дурные люди. Я ответил: нет, они боязливый и смирный народ; я прежде бывал у них. В это время собралось сюда до тридцати человек Теолёсов. Я сказал им: дайте нам подводы. Они ответили: вы куда едете? Едем в верховья Чуи, – ответил я.

Сюда приезжал из китайской земли большой чиновник анбын, отрезал эту землю и сказал: чтобы от устья Чулышмана вверх русский народ не проезжал; поставленное им обою̀ находится вот здесь на Кырс-ае. Я сказал: из русских чиновников кто-нибудь был с ним? Они ответили: нет; были одни китайские чиновники и юрганы. Я сказал: если так, то это значит, что они украдкой отрезали землю белого царя; ведь землю два государя обыкновенно делят между собой. Поэтому, должны быть чиновники и от белого царя; как же китайский анбын своей властью отрезал землю, принадлежащую белому царю? Они ответили: от анбына есть и бумаги о нарезке земли: одна бумага у Чулышманского бошки (младший волостной чин) Тоарги, а другая у дюмючи Сомокака, живущего в Коо. Я сказал: пошлите людей, чтобы привезли эти бумаги. Они послали человека; мы напились чаю и легли спать. Наутро, смотрим, возле огня сидит народу больше вчерашнего. Я подошёл к ним. Они сказали: бумаги привезли ночью; будете ли теперь смотреть? Я взял бумаги в руки, немного посмотрел и пошёл в стан. Пришедши сюда, сел и стал смотреть, потом положил бумагу в карман. Спустя немного времени они пришли вслед за мной и спросили: прочитали ли вы эти бумаги? Я сказал: читал.

– Что же написано? – спросили они.

Я наугад сказал: в этих бумагах о нарезке, земли не говорится; а написано здесь, чтобы готовы были подводы, запасы, чтобы народ собрался и ожидал. Тогда они сказали: мы неграмотные, почём мы знаем? Когда они стали после этого просить бумаги назад, я ответил им: я вам не дам; это фальшивые бумаги; теперь поедем в верховья Чуи и там покажем их Зайсанскому писарю, а от вас пусть едут с нами два «бошки».

Во время этого разговора Андрей Густавович Принц вышел из палатки и спросил: о чём вы разговариваете? Я рассказал всё, о чём мы говорили. Он сказал: бумаги не отдавай им назад. Когда я не стал отдавать, то они отправились в свой стан, а мы сели и стали чай пить. Чиновник мой сказал: что теперь делать? Я ответил: просить подводы. Он сказал: если не дадут, драться нельзя, возвратимся озером назад. Я ответил: вы смотрите; они не будут меня бить; они народ смирный. Сказав это, я закричал им, чтобы они пришли к нам, и они все к нам подошли. Чиновник мой был человек молодой. Он ушёл в палатку. Я сказал Теолёсам: вы дадите нам подводу? Мы давать вам подводы боимся государя нашего. Я сказал: да ведь вы живете на земле белого царя; на его земле пашете. Если вы не дадите подводы чиновнику, который назначен от белого царя, то мы, не уезжая отсюда, пошлём человека с бумагой в Бийск. Если оттуда придут с силой, то что̀ вы будете делать? Они ответили: мы боимся, чтобы начальник наш анбын осматривавший «обою̀» не обвинил нас в том, что мы пропустили русского чиновника. Тогда я сказал им: вы не будете виноваты, а виноват будет начальник ваш анбын, ибо, почему он поставил пограничный знак, не имея на то приказаний от двух государей? После этого я призвал упомянутых Антонова, Лучшева и двух братьев Тузиковых с работниками, ехавших к Соенцам для торговли, и раскидали вместе с ними «обою̀». Теолёсы молчали, а я сказал: приготовьте скорей подводы. Они немедленно приготовили подводы и закололи нам на запас чёрную овцу. Мы поели и отправились. Через три дня прибыли на Кош-агаш (Кожегач); провожавшие нас ямщики были бедные люди. На ночлегах я давал им сухарей и они были ко мне ласковы. Когда я спросил у них: ваш анбын много получил подарков от народа? Они ответили: взял около семидесяти лошадей и много лисиц и соболей. Я спросил, как он говорил: за что брал это? Они ответили: говорил за то, что я вам земли отрезал. Мы ночевали на Кожегаче. К нам собрались все Чуйские старшины и почётные люди и остановились станом недалеко от нашего стана. Начальник мой сказал мне: побываем в юртах у зайсанов. Тогда я от общества попросил лошадей. С чиновником мы отправились в юрту зайсана Чичкана. Чичкан зайсан угощал нас чаем. Посидев, я начал говорить о пограничных знаках, которые поставил анбын в Кырсае. Зайсан сказал: этот анбын, пока был здесь, объел здешний народ до разорения. Он говорил, что теперь издан какой-то новый закон. Я сказал: вы лучше перейдите в подданство к белому царю, чем быть всегда объедаемыми китайцами. Зайсан ответил: если бы белый царь принял нас, то мы перешли бы к нему. Я ответил: эта земля, на которой вы живете принадлежит белому царю; ведь вы для этого платите ему и колан. Поэтому вам легче будет давать подать в одну сторону, чем на двое. Анбын, коль скоро уже раз нашёл на вас, так каждый год будет поедать вас. Зайсан ответил: завтра я соберу всех лучших и почётных людей и приду с ними в ваш стан, а вы с ними поговорите. После этого разговора мы возвратились на ночлег в свой стан. На следующее утро к нам собралось много людей. С ними прибыл и зайсан Чичкан. Чиновник мой из палатки не выходил, он писал там бумаги. Собравшемуся народу я разъяснил обман анбына и в заключение сказал: анбыны и юр-ганы обманом каждый день собирают с жителей Чулышмана на запас себе по сороку голов скота. Из них съедая на день только по три, остальное продают тамошним жителям (китайцам). Такое поведение их ужели не разорительно для вас? С Чулышманского общества они взяли около 70 лошадей, обещая им нарезать земли и сверх того взяли много лисиц и соболей. Это ли благорасположение к вам анбына? Ведь они хотят, обглодав вас до чиста, передать вас ни с чем (одни только души) белому царю. Вы теперь напишите всё, что делал у вас анбын и подайте бумагу старшим его начальникам. Тогда вы узнаете всю его правду и ложь. Тогда они сказали: мы посоветуемся; и потом, разведши огонь под тальником, долго там сидели и совещались. В это время чиновник мой позвал меня пить чай. Я зашёл в палатку и пил вместе с ним чай. Он сказал мне: о чём вы с ними разговаривали? Я рассказал всё, что я им говорил. Чиновник спросил: а согласны ли они? Я ответил: они там собрались посоветоваться между собой. Напившись чаю, я пошёл туда, где они сидели. Они сказали: если белый царь нас не примет, то нам не остаться бы виноватыми пред обоими государями. Я сказал: ведь земля, на которой вы живете, принадлежит белому царю; поэтому, чего же вам бояться? Вы дайте слово перейти к белому царю, а этот чиновник пошлёт к государю бумагу; тогда два государя посоветуются между собой. Они сказали: «что будет, то и будь; – перейдём к белому царю» и все дали мне руки. Тогда я пришёл и сказал моему начальнику, они дали мне руки, что перейдут к белому царю. Чиновник, услышав это, засмеялся и сказал: неужели, в самом деле, они хотят перейти? и больше ничего не сказал. Мы, ночевав здесь, приехали в одни сутки к пограничному знаку «Соок». Там мы встретились с одним чиновником и ночевали. На следующий день на обратном пути ночевали в дороге. На четвёртые сутки прибыли в Яйляуш. Оттуда через двое суток приехали в Кайрылык. Когда я из Кайрылыка собрался ехать домой, начальник мой дал мне 67 рублей.

На другой год я у себя дома занимался кузнечной работой. В это время от губернатора пришла ко мне бумага. Когда я бумагу взял в руки, зашёл ко мне о. Акакий. О. Акакий сказал: эту бумагу губернатор писал в Бийске при мне. Он велит тебе ехать в с. Алтайское и там дожидаться его. Он тебя хочет иметь у себя толмачом и взять тебя с собой на Кожегач. Ты завтра утром скорей поезжай туда, в этой бумаге писано, чтобы тебе дали подводы. Поэтому я в следующий день приехал туда и ожидал у квартиры, где должен остановиться губернатор. Через час прибыл губернатор. Вышедши из экипажа, он зашёл в дом и потом вскоре опять вышел из дому и спросил у общественников: нет ли здесь Чевалкова? Я сказал: вот я здесь. Он сказал: иди сюда. Когда я подошёл к нему, он поздоровался со мной, взял меня за руку и повёл, в комнату. Здесь он сказал мне: минувший год ты ездил на Кожегач? Я ответил: ездил с Принцем. Он улыбнулся и сказал: ты там взял в плен две волости, а теперь поедем туда, чтобы, удостоверившись, написать об этом. Тебе самому нужно и быть толмачом. Есть ли у тебя лишняя одежда? Я сказал: я взял.

– Хорошо, – ответил он.

После этого мы отправились и через двое суток прибыли в Ангудай. На улице собралось много алтайцев и зайсанов их. Губернатор сказал мне: здесь два человека судятся между собой; пойди, разбери между ними дело; там есть зайсаны, пусть они слушают; когда кончишь разбирательство, приди и скажи мне. Лишь только я вышел ка улицу, казённый толмач Карбышев, вышедши к народу, сказал зайсанам: губернатор приказал, чтобы этот толмач Чевалков, разобрал тяжебные дела.

Где здесь Таак и Курман Чернов? Пусть Чевалков разбирает их дело. Я, выслушав их спорное дело, Курмана Чернова обвинил, а Тааку передал шесть лошадей... После этого пришёл и рассказал об этом губернатору. Губернатор Лерхе вышел и спросил у зайсанов: нравится ли вам такое решение дела?

– Нравится, – отвечали зайсаны. Губернатор сказал: напишите же мне бумагу, что вы согласны с. таким решением. Они написали и приложили свои печати.

Отправились из Ангудая, мы прибыли в Кош-Агач в четверо суток. Доро́гой я скорбел в душе своей: «что если Чуйские зайсаны откажутся и скажут, что мы не давали слова перейти в подданство белому царю? ведь мне будет худо! со страхом думаю я!» По прибытии в Кожегач, мы остановились в доме Гилева. Там в это время собирались Чуйские зайсаны, почётные люди и общественники. Губернатор, сошедши с лошади и поставив меня возле себя, сказал им: узнаёте ли вы этого человека? Они ответили: мы его видали много раз. Губернатор спросил: в прошедший год он что вам, говорил? Они ответили: говорил нам, чтобы мы перешли к белому царю. Губернатор спросил: и вы обещались перейти? Они ответили: если белый царь примет нас, то перейдём; в этом мы дали и руки этому толмачу. Губернатор сказал: теперь желаете ли перейти? Желаем, ответили они. Тогда на душе у меня стало светло и я весьма обрадовался. Губернатор, же сказал заседателю Судовскому: ты перепиши весь этот народ и вели зайсанам приложить свои печати. На следующий день прибыли для свидания с губернатором китайские военные чиновники. У них было два толмача и у нас два толмача: всего нас переводчиков было четверо. На другой день один юрган, прибывший после военных чиновников, сказал: тот юрган, который обманывал Чуйский народ, обещав им нарезать земли, не доезжая досюда, на дороге удавился. На следующий день утром рано я увидал, что китайские солдаты, сделав из камней большую насыпь и став около неё, совершали молитву. Молились около полчаса. После этого губернатор, увидав меня, сказал: ты, Чевалков, что сегодня видел во сне?

– Во сне ничего не видал, а так видел, как китайский отряд делал насыпь из камней и совершал моления.

После этого губернатор, собрав купцов (русских), пригласил их пить чай и сказал им: «сколько вы здесь лет торгуете, а у вас здесь нет молитвенного дома, куда бы можно было прийти Богу помолиться. Здесь нужно устроить церковь. Посоветуйтесь между собой и устройте. Вот и монголы-язычники по своей вере, устроив обою̀, совершают молитвы, а вам, исповедующим святую веру, не стыдно ли пред этими людьми, держащимися чёрной веры? Я сделаю приклад денег на основание церкви, а вы остальное между собой соберите и выстройте церковь!» После этого по подписке пожертвовали, кто сколько мог. Гилев обещался заведовать постройкой и чего не достанет, дать от себя. Таким образом, там устроилась церковь. Мы там прожили трое суток, а на четвёртый день стали подиматься вверх по речке Ял-Агаш. Когда подъезжали к вершине речки, то увидели, что вся долина от горы до горы (от берега до берега) была покрыта сплошным льдом. По этому льду лежала дорожка, усыпанная землёй. В это время была средина лета и стояли жаркие дни, но несмотря на такую жару, лёд нисколько не таял. Когда мы ехали по этому льду, в одном месте увидели большой провал. Отдав свою лошадь провожатым, я подошёл посмотреть и оказалось, что толщина льда в этом провале была около 5 аршин, а пустота над этим льдом около 20 сажен. Внизу этой пустоты видны были деревья без коры: лиственница и пихта. Я спросил у тамошних обитателей: когда растёт этот лёд? Они ответили: и наши-то предки не видывали, чтобы этот лёд таял. Это, должно быть, так стоит спокон века. Губернатор сказал: в прежние времена в этом месте было тепло; вследствие этого и росли деревья; теперь с каждым годом поверхность земли охладевает; впоследствии через тысячу лет река Чуя превратится в лёд, который и летом не будет таять.

Едем далее. В одном месте земляной провал. Под землёй пустота; толщина слоя земли около аршина, под ней лёд толщиной около аршина; на поверхности земли зелёная трава; под льдом же земли вовсе нет – одни камни. Губернатор сказал: пространство между землёй и камнями зимой было наполнено водой. Эта вода поднимала землю вверх; когда настал мороз, вода обратилась в лёд; когда же стало тепло и нижняя часть льда, бывшего под землёй, стала таять и, обратившись в воду, стекла, то вследствие этого и образовалась пустота. Теперь оставшийся лёд никогда не растает. После этого мы поехали к Ажу (перевалу). Я увидел здесь льдины, отколовшиеся от ледяных гор. Самые большие из этих льдин величиной были с холм. Переехав через перевал, мы спустились в Язадырь. Оттуда спускаясь вниз, достигли речки, называемой Адаган. Переехали через неё на плоту. Далее реку Коксу переехали на лошадях. Там ночевали. После этого сделали ночлег среди кустарника, находившегося вниз по течению речки Аржана. Отправившись оттуда, прибыли на ночлег в деревню Фыкулку. На следующий день губернатор дал мне 76 рублей и я возвратился домой.

(Продолжение следует).

Когда я служил толмачом у о. Степана, в это время по речкам, впадающим в Майму с обеих сторон, жило много некрещёных. Когда я просился у него, чтобы бывать у них для проповеди об истинном Боге, то он говорил: ты мне нужен будешь; когда-нибудь на свободе оба поедем. Так мы в течение многих лет и не могли собраться к ним. От этого я в мыслях своих не мог успокоиться. В это время прибыл ко мне один человек с вершины Маймы, где жили некрещёные и сказал: вас зовёт к себе дюмюча Мотко и Табышту, чтобы вы привили детям их оспу. Я сказал о. Степану о том, что они меня зовут. О. Степан благословил меня ехать и я с большой радостью отправился, куда меня звали. Прибыв туда, я обошёл все юрты и прививал оспу и в каждой юрте рассказывал об Иисусе Христе, истинном Боге. Когда обходил осматривать оспу, то опять рассказывал о том же. Вскоре после этого дети Табышты крестились, а затем крестилась жена Тарбагана с двумя сыновьями. Мотко дюмюча остался некрещёным до самой смерти, а жившие ниже его (по речке), все крестились. На следующий год приехал ко мне человек из Карасука и также звал к себе прививать оспу. Моя лошадь в это время была в поле. Я поленился её искать и отправился в Карасук пешком. Там обошёл все юрты и привил оспу и по пути стал проповедовать учение об истинном Боге. Тамошние жители дали мне лошадь. На этой лошади я ездил прививать оспу жителям селения Инырги. И там также попутно проповедовал слово Божие. И в другой раз, когда ездил туда, то говорил то же.

По прошествии этого, в следующее лето крестилось много народу, ибо я всякий раз, когда бывал там по своим надобностям, то заходил к ним в юрты и рассказывал о св. вере. Богу угодно было не оставить эти мои путешествия напрасными. Теперь из тамошних жителей некрещёных осталось немного. Ещё однажды я, отправившись в Карасук для рыбной ловли, заходил в юрту одного некрещёного, по имени Кадик. Там сидело много некрещёных. Кадик, увидев меня, сказал: у вас голова стала уже седеть. Я сказал ему: если б человек не старел, а лошадь не тощала, то и небо не поколебалось бы и земля не разрушилась бы. Кадик сказал: как же небо поколеблется и как земля разрушится? Я сказал: в последний век вся тварь изменится. Истинный Бог Иисус Христос придёт на землю судить живых и мёртвых и пошлёт своих святых ангелов. Тогда они, стоя на воздухе, вострубят в трубы; земля разрушится, небо поколеблется и вся тварь изменится. Кадик сказал: нет ничего крепче камня; ужели и он изменится? Я сказал: кто создал огонь? Бог создал, – ответил Кадик. «Ужели же Бог, создавший этот огонь, который растапливает камни и превращает в пепел, не совладеет с камнем? Если Бог мог создать это, то он может и делать с этим, что хочет. Он всё может. Всякое творение он создал. Созидая всё из ничего Он, сказал: „да будет это“ и стало то по слову Его. И в последний век, как скажет, так и будет. Чему не велит быть, то и не будет». Кадик замолчал, а я после этого стал рассказывать ему о создании неба и земли и всего, что в них есть, – до последнего века; рассказал также, какие мучения будут некрещёным и грешникам; какое блаженство будет верующим во Христа и живущим по заповедям Его; – и как это блаженство на том свете будет постоянно увеличиваться. Рассказ этот сидевшие там люди слушали со вниманием. Дети Кадика впоследствии стали крещёными.

Ещё однажды, я приехал к некрещёным, жившим в Сюулте; – там было 13 юрт. Я обошёл эти юрты с проповедью об истинном Боге. Настал вечер, и я там ночевал. На следующий день, опять ходил и рассказывал. Жители сказали: мы, живя здесь, ничего не можем принять в ум свой, а когда посмотрим, да послушаем, то начинаем и подумывать. После этого я возвратился домой, но мысль моя не давала мне покоя, и я опять поехал к ним и опять им рассказывал. Тогда они сказали: мы теперь не свободны, а когда окончим летние работы, то сами поедем в Улалу и там будем креститься. После того они не приезжали около двух лет. Поэтому, я ещё в одно время был у них. Там прожил два дня; рассказывал им, начиная от создания мира до последнего века. На другой день, помолившись Богу, всех их собрал в одно место и сказал им: я вам много раз рассказывал учение об истинном Боге. Все вы это слышали.

Кто слышал и не поверил и в Бога не уверовал, тот будет сугубо виновен. Таковые люди чем оправдаются на том свете? Таковым Бог скажет: я к вам посылал Моего человека, знающего Меня и Мои заповеди; вы слышали от него о Моём имени и о Моих заповедях, слышали также и о благости Моей. Почему же вы пренебрегли Мной? Не Я ли вас создал? Зачем вы возненавидели Меня? – Что тогда вы ответите? – «Я сошёл с небес, чтобы вас на небеса возвести; Я предал себя на мучения, чтобы вас искупить от мучений, которым нет конца; Я три дня пробыл мёртвым, чтобы вас освободить на том свете от вечной смерти и мучений по власти диавола: Я страдал на земле, чтобы вы на небе были живы, добры; чтобы вы на том свете радовались и блаженствовали; Я подвергался на земле злословию, чтобы вас соделать славными на небесах; Я жил на земле, не имея места, где славу преклонить, дабы вас соделать обитателями небес. Я пролил кровь свою, чтобы очистить и омыть все грехи ваши. – Зачем вы презрели столько милостей Моих? Я возлюбил вас более, чем мать любит детой своих, а вы и не думали обо Мне, когда были в теле. Теперь идите от Меня, проклятые, в геенну огненную на ужасные мучения».

Что вы скажете тогда? Тогда некоторые сказали: мы когда-нибудь уверуем в Бога и крестимся. Вы приезжайте сюда со священником; кто захочет из нас, тот и крестится. Тогда я послал в Улалу письмо. На следующий день приехал о. Иоанн; крестил около 20 человек, а остальные впоследствии также крестились.

После этого я ездил к некрещёным, живущим в местности, называемой Эмери, и там рассказывал об истинном Боге. В течение 3-х лет тамошние все крестились. Ещё однажды я убедил креститься Кочкорана с двумя сыновьями и с детьми их. У сыновей его я был крёстным отцом. Старший сын его Василий сказал мне: у меня нет лошади; ружье моё находится у одного человека, по имени Каака, который живёт в Паркынае. Не могу я туда доехать, дай мне, крестный отец, лошади съездить туда. Я спросил: много там народу? Василий сказал: более 10 юрт. Тогда я с радостью сказал: вместо тебя я съезжу. Он весьма обрадовался и сказал: если вы поедете, то он побоится, не будет держать и отдаст ружьё. На следующий день я отправился к Кааке в Паркынай. Там много юрт. В течение дня я обошёл эти юрты и говорил жителям, начиная от создания неба и земли до последнего века. Они следовали за мной в каждую юрту. К вечеру зашёл я в юрту Коордёк Поя, где жил Каака, и там ночевал. На следующий день, взяв с собой Кааку, я приехал в Улалу. Каака, будучи востребован для расплаты за Васильево ружьё и не имея, чем заплатить, стал жить у меня за плату. Я каждый день помаленьку разговаривал с ним. Он, слушая меня, сказал: я хочу уверовать в Бога, но что я буду делать, если не станет креститься невеста, которая у меня высватана? За калым я работал тестю моему 12 лет. Я сказал ему: если она не крестится, то за твои работы взыщем плату. Каака крестился и назван был Арсением. Вскоре после этого я отправился к невесте, которую высватал Каака и сказал ей: Каака крестился для Бога: я приехал теперь за тобой. Она сказала: я не говорила ему, чтобы он крестился: я не буду креститься. Поэтому я стал требовать от отца её уплаты за то, что Каака работал ему 12 лет. Отец невесты Алтайчи сказал: я человек бедный, чем заплачу́ я? Но если я крещусь, то и дочь моя крестится, и тогда пойдёт за того, за кого просватана. Я сказал: скажи всем братьям своим, чтобы и они крестились ради Бога. Алтайчи собрал к себе всех братьев. Я в продолжение ночи рассказал им о благости Божией, о том блаженном свете, в каком пребывать будут крещёные и о страшных мучениях, какие назначены для некрещёных. Они слушали это с удовольствием. На следующее утро отправились со мной в Улалу 12 мужчин. После обучения их молитвам в течение двух суток, о. Акакий крестил их. Оставшихся дома женщин и детей отправился крестить о. Степан. Остальные крестились на второй год, так что из них некрещёных не осталось ни одного человека. Всех крестившихся было около 50 человек.

Однажды, я отправился искать пчёл по долине, что около юрт, находящихся в верховьях р. Улалы. Нашедши там одну лесину с пчёлами, я остался ночевать в юрте одного некрещёного Кайбаш. Там находилось 5 юрт. Я обошёл эти юрты, рассказывая о Боге. Один сирота по имени Тадужек изъявил желание креститься и я его привёз в Улалу для крещения. За ним крестилось около 20 человек. Остальные крестились через 2 года.

Когда о. Макарий Невский был в чемале, я ездил к нему переводить евангелие и некоторые псалмы. В один вечер, лёжа на полу и разговаривая с о. Макарием, я увидел, что в дверь вошли 3 человека и, поднося к устам моим какую-то книгу, сказали: это сладко, – съешь. Я съел, начиная с одного угла до средины, а они сказали мне: довольно с тебя и того, что ты съел и после этого они вышли. Я смотрел, но ничего проговорить не мог, а о. Макарий что-то говорил про себя, находясь на постели. Пока эти три человека давали мне есть книгу, в это время видны были мне и окна, и о. Макарий, но не знаю, спал ли я в это время или нет и до сего времени я дивлюсь этому. После этого я жил там ещё около месяца. О. Макарий каждый день учил детей грамоте и около часа времени обучал церковному пению. Когда он служил в церкви, то дети, не имея с собой, кто бы руководил ими в пении, не могли петь стройно. О. Макарий сказал мне: привези сюда своих детей и поживи с ними около месяца; здешние попоют с ними и научатся. После этого я привёз свою жену и детей и жил здесь около месяца. Когда настало время сенокоса, – все мы возвратились в Улалу. После этого учащиеся в чемале стали петь одни. Кончив мои работы, я после этого приезжал сюда уже один.

Когда о. архим. Владимир стал начальником миссии и жил в Улале, то я служил у него толмачом. С ним я много раз ездил на Алтай, в Чую и в Чулышман, Беседы о. архимандрита об истинном Боге я переводил язычникам. С каждым годом крещающиеся умножались. Он много помогал бедным. В свободное время я, с позволения его, занимался рыбной ловлей. Однажды я рыбачил вверх по Майме. Там встретился мне человек с седеющими волосами; поздоровавшись, я спросил его имя. Имя моё Тискенек – ответил он. Где живёшь?

– Счастливо жили мы в Чапоше, а теперь плачем в Караголе.

Я спросил: зачем же вы оставили место счастливого вашего пребывания и зачем переселились на место плача? Он ответил: нужда заставила перекочевать. Было у нас родное место, где жили спокон века отцы наши, а теперь русские «чашечники» (раскольники) приехали к нам, стали драться и выгнали нас; отняли у нас наши пашни и сенокосные места. Я сказал: кто невинно плачет от обиды, тот будет после радоваться; впрочем, тогда будет радоваться, когда будет просить Бога и получит помощь. Тискенек сказал: они выстроили себе дома; теперь что с ними делать! Я сказал: они обманули начальство, которое заведует этой землёй; что будто бы Чапош пустое место и жилья там нет – не так ли? Тискенек ответил: откуда мне знать? Вот если бы нашёлся способ выгнать их оттуда! Я сказал: если Бог поможет, способ для этого найдётся. Тискенек ответил: что лучше того, если бы Бог помог, – но где есть такой Бог? Я сказал: истинный Бог Многомилостивый, Человеколюбивый, внемлющий молитве праведных и утешающий обиженных есть Иисус Христос. Тискенек ответил: как мы будем молиться, когда мы не знаем имени истинного Бога и как просить Его? Я сказал: если бы вы были крещёные, то знали бы. Есть священники, Богом поставленные; они заботятся о душах всех людей. Они желают людям делать добро, обиженным помогать; оказывать милость душам их; плачущих утешать, заботиться, чтобы и души их по смерти были угодны Богу. Тискенек, взглянув вверх на небо, сказал: Господи Боже? Если бы Ты соделал нам милость, то мы стали бы Твоими. Я сказал: передай братьям своим то, что я тебе сказал. Тискенек ответил: они не послушают слов моих; вы сами приезжайте и повторите им. Я возразил: «вы скажите старшему у вас священнику (начальнику миссии) и он пошлёт меня в ваши юрты». После рыбной ловли возвратившись домой, я рассказал о. архимандриту, что слышал. О. архимандрит дал мне благословение и я, взяв двух поющих детей моих, отправился в Карагол. Там было 12 дворов. Поставив возле них свою палатку, я стал там жить; но из местных жителей никто не подходил к нам близко. Каждый день, когда я заходил к ним в юрты, старших у них всё не было дома. В это время они жали хлеб; домой хотя и возвращались, но возвращались поздно. На следующий день они вставали рано и отправлялись на пашни. И я не мог с ними увидаться и поговорить. Так прошло много дней. Запасы у нас истощились; поэтому мы собирали грибы, варили их и ели. Дети мои готовы были плакать, думая о возвращении домой. В один день вечером, когда мы пели по-алтайски: «Достойно есть, яко воистину», подошёл один мальчик, сел возле огня и слушал. Мы дали ему немного сухарей. На второй вечер пришли три мальчика; мы дали им чаю с сухарями. На третий вечер, когда мы пели, с этими тремя мальчиками пришла одна женщина. Я поговорил этой женщине об истинном Боге и Его милосердии. На следующее утро пришёл Тискенек и спросил: вы, кажется, уже давно здесь живёте; виделись ли с вами мои братья? Я сказал: я давно сюда приехал; они приезжают с пашни ночью, а утром опять уезжают на пашню. Итак, я не могу с ними увидаться и побеседовать. Тискенек сказал: у нас есть брат по имени Каланак; мы его слушаем, что он ни скажет. Он дома лежит больной, сходите к нему и хорошенько расскажите ему о Боге и об истинной вере. Если он уверует в Бога и крестится, то все здешние двенадцать дворов уверуют в Бога, – и Тискенек отправился на пашню. Запасу у нас осталось только на один день. По слову Тискенека, я зашёл в юрту Каланака. Он лежал больной. Увидев меня, Каланак встал с постели своей. Я поздоровался с ним; а он, поздоровавшись, сказал: вы здесь прожили, кажется, более десяти дней; по какой надобности вы здесь так долго живете? Я сказал: я не по своей надобности живу здесь, но терплю здесь холод и голод, чтобы помочь здешним жителям.

Теперь у меня запасу достанет только на один день. Я приехал сюда, чтобы здешним жителям сделать приятное для них добро, но они с пашен возвращаются ночью, а утром рано опять уезжают на пашни. Каланак сказал: ужели вы сюда приехали с намерением сделать нам добро? вас, старшие послали? Я сказал: меня послал старший священник-архимандрит; он мне сказал: в Караголе слышно блеяние Божиих овец, лишившихся своего местожительства; как бы их не похитил здешний волк диавол и после смерти они не попали бы в адскую огненную бездну. И он послал меня для того, чтобы я рассказал вам это на родном алтайском языке. Каланак сказал: я слышал об истинной вере от о. Макария Чемальского, который умеет говорить по-телеутски. Вы мне расскажите обстоятельнее об истинном Боге. Сказав это, он лёг на постель и стал слушать. Я рассказал ему, сколько умел, об истинном Боге, об истинной вере. Каланак, призвав всех своих братьев, сказал: этот человек с грамотными детьми своими приехал сюда для нас. Они терпят здесь голод и не для того приехали, чтобы сделать нам зло, но чтобы сделать добро и душам нашим, и нам самим. Мы приносим диаволу скот наш, данный нам от Бога. Когда приезжает от начальства городовой, то и на один день закалываем для него двухлетнего телёнка; Городовые некоторых из нас бьют нагайками, а если, что увидят хорошее, отнимают; а эти люди, которые приехали к нам сделать добро, голодают здесь. Заколите для них из нашего скота телёнка лет трёх, кроме того дайте руки ваши в том, что уверуете в Бога, – не противьтесь, говоря: не будем в Бога веровать; худо после будет вам. После этого был приведён и заколот трёхлетний бык и они дали руки в том, что желают креститься. Я написал всё, что было, и всё, что слышал, и послал к о. архимандриту. На другой день к нам привезли с собой много запасу Иван Васильевич (Со-лодчин) и Яков Степанович (Копинин) и врач Алексей Димитриевич (фельдшер Воинов) и мы, начавшие было унывать, теперь ободрились. Терпевшие голод теперь стали досыта питаться хорошей пищей. Каждый день мы пением славили Бога, каждый день тамошние жители, возвратившись с работы, приходили к нам и учились молитвам. Обучая молитвам, мы рассказывали им и об истинной вере. О. архимандрит приехал через 6 дней. Прибыло также много людей из Чемалы и Улалы. В течение 3-х дней крестили 63 человека, а жившие в другом месте крестились после. Впоследствии Чепошские крестьяне возвратились на свои места, а ново-крещёные купили у них избы и стали в них жить. Вскоре после того там построена была церковь. О. Макарий стал жить там. Он учил их истинной вере, а детей обучал грамоте. Покрещёных, живших вблизи Чепоша, привёл в истинную веру. Я приезжал к нему и помогал.

Однажды я приехал: в Чанош. Обучая тамошних жителей, одному старцу за вину его я сделал выговор. Когда старец возвратился домой, я лёг на пол, чтобы немножко отдохнуть. Немного вздремнув, вижу, – какой-то человек, встав возле меня, сказал: ты – человек молодой, зачем бранишь и укоряешь старшего себя? Теперь с этих пор ты старшим себя так не говори. Сказав это, стал невидим. Я тотчас поднялся с того места, где лежал, осмотрел избу во все стороны, и никого не нашедши, тотчас вышел на улицу, – и там никого не было видно. Я удивился и когда вошёл в дом, пришёл о. Макарий, и когда ему рассказал то, что слышал, он принёс ко мне и показал одну книгу; я почитал и узнал, что это – послания ап. Павла. Там было написано: старшего себя не укоряй и не злословь. С тех пор это не выходит, из памяти моей. Ещё, – однажды я приехал в Чапош, жил там три дня, занимался с о. Макарием переводом из Св. Писания. В один день, когда я отдыхал на полу, то увидел стоящего у ног моих Ивана Васильевича Солодчина. Он сказал мне: скорее возвратись в Улалу: мы там будем вдвоём рассказывать ученикам из Св. Писания. И сам-то ты поучишься, чтобы знать это. (В это время я не мог ни пошевелиться на том месте, где лежал, ни слова сказать в ответ). Сказав это, он вышел на улицу. Я вскочил и тотчас вслед за ним также вышел на улицу; посмотрел, – никого не видно, – а Иван Васильевич был в это время в Улале. Через два дня после этого, я возвратился в Улалу. На другой день по возвращении моём, о. архимандрит сказал мне: хорошо, что ты скоро возвратился; завтра Иван Васильевич Солодчин будет ясно рассказывать ученикам из Св. Писания, и ты там слушай, – научишься и будешь знать. Я до сих пор дивлюсь виденному в Чапоше.

Весной этого года о. архим. Владимир, отправляясь в Россию, сказал мне: что ты доселе делал, того и после не оставляй; – Бог тебя не оставит, – пропитает тебя, работы Господу Богу ещё не будут скудны. Сказав это, он благословил меня и отправился. Некоторые из ново-крещёных остались от него со слезами. После этого, когда о. Макарий отправился в Россию, – ново-крещёные спрашивали у меня: куда отправился о. Макарий? Я сказал: он поехал в Россию. Некоторые сказали со слезами: теперь, когда он оставил нас, кто будет учить, руководить нами? Я, видя их слёзы и сам не утерпел, заплакал. Когда о. Макарий уехал с о. архимандритом, я занимался переводом житий святых. В это время мне не стали давать денег и я скорбел о том, что у меня ничего не было: ни есть, ни пить. Сверх того, жена моя каждый день роптала на меня, говоря: ты неотлучно жил со священниками, не имея себе покой, а теперь умрёшь с голоду, – не грех ли тебе будет, что ты заставишь детей своих голодать и плакать. Такой ежедневный ропот её был для меня прискорбнее самого голода. Когда я так скорбел, приближался праздник Пасхи. Жена моя сказала: вот три дня осталось до Пасхи; скажи мне: радоваться ты будешь в Пасху или плакать? Люди в Пасху радуются и веселятся, а мы с детьми будем скорбеть и нуждаться. Я сказал: кто плачет, тот будет после радоваться и веселиться. За два дня до Пасхи с печалью на душе я смотрел в окно; в это время один седобородый старец подъехал к нашим воротам и стал выходить из саней. Я вышел к нему и поздоровался, а он сказал: я тебе привёз пшеничной муки, – куда высыпать? Я спросил: кто мне послал муку? Он ответил: я привёз вам свою муку. Я спросил: ты продаёшь муку? почём? Он ответил: по 70 копеек. Я сказал: ты, должно быть, озяб, – зайдём в избу. Он зашёл в дом и сел около дверей. Я сказал: пей с нами чай. Он ответил: я чай не пью. Пока мы пили чай, – все молчали. Посидев так, он сказал: куда муку высыпать? Пойдём, высыплем. Я сказал: у меня денег нет, – что я тебе дам? Он ответил: я денег и не прошу; после, как приеду, возьму. Свесили муку и ссыпали; оказалось 17 пудов. Я сказал: зайди в избу, погрейся; там вдвоём и поговорим с тобой. Я зашёл в избу, сел у окна и смотрю: он сел в сани и отправляется домой. Я побежал за ним, догнал и спросил: как тебя зовут? Он сказал: «Ярасим» (Герасим); – больше ничего не сказал и поспешил уехать. Я остался, удивляясь этому. После этого он за деньгами не приезжал. С тех пор прошло много лет и я не забываю случившегося и дивлюсь этому.

После этого накануне Пасхи Александр Степанович (Конинин местный житель) принёс нам говядины больше пуда и мы, благословляя Бога, провели Пасху в радости и веселии. Когда стала истощаться мука, данная Герасимом, некто Борисов – заседатель просил меня принять его к себе на квартиру. Я сказал: если хотите занимать оба этажа и будете платить по восьми целковых, то живите. И он перешёл к нам с семейством жить; а я не стал нуждаться в пропитании. Вскоре после этого я получил сорок целковых, присланных из России о. Макарием, затем вскоре получил ещё сорок целковых, присланных о. архим. Владимиром. Жена моя радовалась. Я, видя радость её, сказал: не говорил ли я тебе, что кто работает Богу, с голоду Не умрёт? Узнала ли теперь ты это? После этого рассказал ей о Боге и из житий святых.

25 лет я служил в миссии толмачом и переводил Священное Писание на Алтайский язык. За это в 1863 году я получил в награду от благоверного императора Александра Николаевича золотую медаль. После этого до 6 лет ещё служил толмачом; а на 7-й преосвященный Платон, епископ Томский и Семипалатинский, приехав в Улалу, сказал мне: завтра на обедне я тебя рукоположу во диакона; приготовься к завтрашнему дню. Услышав это слово, я вышел, как бы обвинённый в чём и возвращался домой со слезами. В таком положении лежавшие на дороге щепы в глазах моих казались большими. Когда я пришёл домой, жена моя сказала: о чём ты плакал? Я ответил: завтра архиерей меня хочет поставить во диаконы. Сказав это, я стал к окну и плакал, опершись руками о косяки. Жена сказала: глупый ты! Что ты смотришь туда? не хочешь ли бежать в пихтач? Молись и проси у Бога: Он тебе поможет. Тогда я подумал про себя: у меня нет ни рясы, ни подрясника; в один день когда успеешь это сшить? Архиерей дожидаться не будет, – скоро уедет домой. Я уже двоился мыслями: не остаться ли мне тем, чем я был. В это время в мою ограду заехал торговец и стал отпрягать лошадей. Вскоре пришёл и о. Макарий. Он купил у купца люстрину и, отдавая мне, сказал: пусть дети сошьют тебе из этого подрясник; – завтра тебе это нужно будет. Я ничего не мог сказать в ответ на это. После этого в тот же час пришёл ко мне один ученик и сказал: тебя зовёт о. архимандрит. Когда я зашёл к о. архимандриту Владимиру, он благословил мне рясу. Я, подобно человеку, у которого связаны руки и ноги, – возвратился домой. Через час Иван Васильевич Солодчин дал мне шляпу, говоря: диакону следует носить шляпу; это тебе завтра нужно будет. Тогда я подумал про себя: верно от Божьего определения не убежать? Вечером я прочитал правило, – утром встал рано и также прочитал правило. После этого поехал в общину; там меня сделали диаконом. После этого мне стало легко. Благодать Духа Божия вразумила меня. Через 7 лет сделали меня священником-миссионером. Через два года дали набедренник; в тот же год наградили скуфьёй. Того же года 1 сентября меня отправили в Чулышман, чтобы я там был миссионером. В Чулышман я ехал 6 дней. Там я, посещая каждую юрту, ознакамливался с некрещёными, рассказывал о Боге и о святой истинной вере. Моё пребывание там не было напрасным. При Божией помощи, многие уверовали в Бога. В течение 10 лет более 1.000 язычников стали чадами Божиими. Некоторые из них одержимы были недугом беснования. С принятием крещения они получали полное выздоровление. Некоторые из них были связываемы по рукам и ногам. Сила Божия разрешала узы диавола и они доселе пребывают здоровыми. Некрещёные, видя милость и силу Божию, обращались к Богу с твёрдой верой и крестились. Во время болезни они служили молебны св. Пантелеймону и Божией Матери. Иногда затрудняясь дальностью пути к священнику, ново-крещёные собирали к себе побольше людей и все вместе молились за больного и Бог милостиво внимал их твёрдой вере я молитве. Больные иногда в тот же день выздоравливали. Если больной после молитвы в один или два дня не выздоравливал, то они узнавали по сему, что наступил день его кончины и посылали за священником. Видя их столь твёрдую веру, я весьма радовался.

(Продолжение следует).

Приехав в Чулышман, я до двух лет обучал ново-крещёных всему тому, что нужно было для них: и сани делать, и телегу устраивать и соху направлять, и избу строить и тёс пилить; обучал и другим делам домохозяйства. Каждую неделю по ночам, доколе не приходила пора спать, – я собирал их в училище и беседовал с ними. После этого учил их молитвам и отпускал домой. Молодым людям, приходившим из Алагана, Башкоуса и Чедры, я дарил буквари. Поучив их немного, хвалил за успех и отпускал домой. Прежде всех учился Николай Майзам. Получив от меня букварь, он ходил с ним в каждую юрту и понемногу обучал. Посылал я к ним также учителя Андрея Паяркина и он ходил по юртам, обучал помаленьку букварю и, когда они выучивали азы, возвращался домой. Изучившие букварь обучали этому и других. Научившихся таким образом было более 100 человек. С тех пор они стали учить друг друга.

Однажды я отправился к некрещёным, жившим в местности, называемой Копуш. Там было три юрты. Зашёл я в одну из них и увидел в передней стороне юрты, где стоят сумы с имуществом, лежит букварь. Я спросил: кто учится по этому букварю? Одна молодая женщина сказала: я училась. Я заставил её прочитать; прочитала она хорошо. Кто тебя учил? спросил я её. «Николай Майзам немного учил, а иногда прошу знающих людей, чтобы они показали мне». Я похвалил её, говоря: отсюда ты, узнав истинного Бога, будешь чадом Его. Она сказала: для того я и учусь, чтобы быть чадом Божиим. Я сказал: если будешь твёрдо верить в Бога и крестишься, то будешь счастлива, дочь моя. После этого я рассказал ей о Боге и о благости Божией. На другой год она, крестилась, а с ней крестились 17 человек.

Однажды я отправился в вершину Башкоуса; там крестил 9 человек; заходил в юрту некрещёного язычника Семеена, побеседовал с ним о Боге. Посидев, я взглянул в переднюю сторону юрты и увидел там на сумах, в которых хранится имущество, разослан плат, а на нём лежит букварь. Я спросил: кто это из вас учится грамоте? Семеен сказал: Николай Майзам, который с вами ездит, он дал это нашим ребятам. Теперь учатся у меня два сына; один из них хорошо разбирает. Теперь они уехали к Соенцам; вот если бы они были дома, то вы послушали бы их.

Живя в Чулышмане, я каждый год в январе месяце ездил в Улалу на общее собрание миссионеров. В Улалу ездил я через Телецкое озеро на лодке. Это озеро зимами бывает весьма бурно и днём, и ночью. Берега этого озера окаймлены горными утёсами, так что нельзя ни на лошади проехать, ни пешком пройти, а на озере была страшная буря. Переезжая через это бурное озеро, я два раза милостью Божией был сохранён от смерти. Однажды, на обратном пути из Улалы в Чулышман, переезжая озеро, мы доплыли до Пугана. Далее этого ехать было нельзя; мы вошли в пещеру и там прожили 16 суток. Озеро страшно волновалось. Запас наш стал истощаться; мы стали употреблять его помаленьку. Двое спутников моих плакали. Я, видя их слёзы, укреплял и утешал их, а в тоже время тайно от них ночью молился, прося у Бога помощи. Милосердый Господь услышал нашу грешную молитву; не дал нам умереть. На семнадцатый день волнение озера стало утихать. Мы помолились Богу и отправились на лодке. В дороге ночевав одну ночь, прибыли в Чулышман. После этого, два дня питались только чаем. На другой год опять на обратном пути из Улалы в Чулышман проезжая озеро, в той же пещере провели 20 суток Запасу у нас осталось дня на два, а может и того менее. Работники мои и псаломщик готовы были плакать, а я опять тайно от них молился. В один день, поднявшись рано, я посмотрел и вижу, что озеро ночью замёрзло. Я попробовал лёд около берега и нашёл, что поднять человека не может. Ещё ночевали; смотрю озеро крепко замёрзло; а ветер дул попутно по направлению к Чулышману. Мы взошли на гору и оттуда увидели, что озеро замёрзло вёрст на 20, а далее на таком же пространстве не замёрзло. Мы, не имея возможности провести лодку до того места, где озеро не замёрзло, из палатки нашей сделали к лодке парус и столкнули лодку на лёд и когда стали двигать её по льду, то она легко пошла. По мере того, как усиливался ветер, лодка двигалась быстрее и быстрее. Мы уже стали её сдерживать, а для этого привязали к ней верёвки и с обеих сторон лодки, сдерживая за верёвки, мы бежали вслед за ней. Когда прибыли к тому месту, где вода не замёрзла, – мы сварили и напились чаю. После этого, когда ми спустили лодку на озеро и поплыли, вдруг поднялся ветер с туманом и снегом. На озере поднялась большая буря. К тому же и берега были не видны. Мы сбились с пути. В таком беспомощном положении мы отдались на волю Божию; не стали грести и дали лодке свободу. Когда ветром забило нашу лодку в сплошной лёд, спутники мои стали кричать и плакать. Некоторые говорили: дно золотого озера будет гробом, где лягут наши кости. Повторяя это, они легли на дно лодки; а волны со льдом били лодку с обеих сторон. Я весьма опасался, что лодку скоро разобьёт. Сверх того, плач спутников моих трогал моё сердце и я весьма скорбел. В это время в мыслях моих мне представился как бы воочию Св. Николай и припомнилась мне его помощь в прежнее время, ибо он, когда я неводил прежде, дважды мне помог. Тогда я дал обещание поставить в честь его на берегу озера молитвенный дом. С того прошло уже много времени, а я обещания своего всё ещё не исполнил. Вспомнив теперь об этом, я стал молиться Святит. Николаю, говоря: если теперь спасён буду от смерти, то здесь, на берегу озера, в честь твоего имени поставлю молитвенный дом. Между тем лодка наша вошла в лёд почти на тридцать сажен. С каждым напором ветра она двигалась всё дальше. Помолившись Святителю Николаю, я увидел, что лёд от носа нашей лодки начал раздвигаться надвое. Впереди лодки озеро очистилось ото льда (узкой полосой) до самого того места, где уже не было льду, – и впереди открылся путь, подобно просеке среди густого леса. Лёд шёл против ветра. При виде такого чуда, жар проник тело моё; – я был в трепете; гортань онемела и я долго ничего не мог проговорить. Потом сказал спутникам: вставайте, – не плачьте, – Бог нам помог. Они поднялись и, молча, перекрестились. Я направил нос лодки в очистившееся ото льда место и лодка сама туда стала двигаться. Работники мои взяли весла и хотели – было грести, но я запретил им это, – запретил для того, чтобы они видели милость Божию, мы нисколько не греблись, а лодка сама, будто двигаясь на вёслах, плыла и вышла изо льда. Мы оглянулись назад: открывшаяся дорожка, которую мы проехали, опять сошлась в массу сплошного льда. Пока мы стояли в раздумье, по какому направлению нам теперь плыть, – пространство очистилось от тумана и снега и показались берега Белѝ; туда мы и направились плыть водой. Так, по милосердию Божию, с помощью Св. Николая, мы вышли на берег Белѝ. Пока там варили и пили чай, никто из нас ни одного слова не проговорил. Через некоторое время я сказал: ребята! видели ли вы это чудо? Жена моего работника ответила: если кто из нас скажет, что в этот день я не видал чудесной помощи Божие, да накажет того Бог. Другие сказали: конечно, это чудо мы не забудем во всю жизнь нашу. В тот день ночевав, при Божией помощи переправились через озеро и вышли в Кырсае, что на устье Чулышмана. Пока доехали до дому, мы чувствовали на душе скорбь, как будто обвинённые в чём. На второй год, исполняя моё обещание, я выстроил во имя Святителя Николая молитвенный дом, в котором есть и престол. Пока строился этот дом, все язычники, там жившие, уверовали в Бога и крестились. Некоторых из них крестил преосвященный Макарий. Всех крещёных там более сотни.

В Ак-корыме жили некрещёные более 10 юрт. Они жили от моего местожительства в расстоянии около 20 вёрст. В течение пяти лет я много раз бывал у них, беседовал с ними о Боге, о Его благости, о Его чудесах; рассказывал, начиная от Адама до последнего века. Они говорили: такие беседы мы слышали здесь от миссионера Макария, говорившего по-Алтайски. Хотя он и правду говорил, но мы не смеем оставить веру нашу, которую мы унаследовали от предков. Ещё говорили: мы боимся, что если мы крестимся и примем другую веру, то земля и вода, богатый Ульгень и духи, которым мы приносим жертву, прогневаются на нас и будут делать нам зло. И что за нужда нам креститься? Ново-крещёные, хотя ходят в церковь и молятся Богу, но они живут не лучше, не богаче нас. Слыша от них такие слова, я говорил им: из ново-крещёных самый беспомощный, бедный имеет чудесное, никогда не оскудеваемое имущество, – поэтому он богаче самого богатого из вас. Затем беседовал с ними о неоскудеваемом небесном сокровище. Некоторые из них стали колебаться в мыслях и говорили: может быть, когда-нибудь мы и крестимся, но теперь пока нет у нас такого желания. Видя их колебания, я стал посылать к ним по праздникам псаломщика Якова и он ездил к ним, беседовал с ними. Однажды, на третий день праздника Пасхи я послал к ним Якова для беседы. Через сутки он прислал ко мне письмо: здешние жители почему-то. стали в разговорах своих со мной грубы; некоторые вовсе не слушают моих бесед; я хочу воротиться домой. Прочитав это письмо, я пришёл в волнение, разгорелось моё сердце. Я зазвонил в колокола, сбежались ново-крещёные, большие и малые и тревожно спрашивали; что случилось? Я сказал: подымите иконы Спасителя, Божией Матери и Святых и отправляйтесь вверх по Чулышману к крещёным, живущим в Коо. Там переночуйте; утром рано я приеду туда. Там я обойду жилища ново-крещёных, а потом будем кропить святой водой те юрты, которые объяты огнём бесовским, чтобы угасить этот огонь. Ново-крещёные в недоумении спрашивали: чьи же юрты горят? Я сказал: увидите, когда будете там. Собралось много людей, подняли святые иконы и отправились к ново-крещёным в Коо. Прибыли туда уже ночью. Я помолился Богу, на следующий день встал рано, приехал туда и обошёл с молитвой все юрты ново-крещёных. Потом местного старшину послал к некрещёным жителям Ак-корыма, заказав ему: ты поезжай к жителям Ак-корыма и передай им слова вернее; передай, меня послал к вам священник сказать вам, что с ним невидимо идёт к вам Царь царей и Его Сын и Его слуги, идут они к вам, имея о вас великое попечение. Пусть соберутся все, – и старые и молодые и выйдут на берег Чулышмана и встретят их с почётом. Пусть не затворяют дверей юрт своих, чтобы не прогневался на них Сын Царя. Скажи, что так велел сказать священник. Сказав это, я велел старшине повторить эти слова несколько раз, чтобы он не забыл; и благословив его, сказал; ты не говори, что сюда принесены иконы. Старшина Яков отправился. Мы, напившись чаю, подняли св. иконы и отправились к ним с пением «Христос воскресе». Приближаясь, увидели, что Ак-Корымские язычники – старые и малые, одевшись в лучшие одежды, стоят на берегу Чулышмана, ожидая нас. Когда мы приблизились, некоторые стали на колени. Я, видя, что они так встречают и кланяются, прослезился и стоял несколько времени, не могши проговорить слова. Потом через некоторое время сказал: если хотите быть счастливы, то указывайте дорогу в ваши юрты. Сперва повёл нас к себе Чадан; день уже склонялся к вечеру; до юрты Чадана было около версты. Когда мы шли туда с пением, все некрещёные шли по обеим сторонам св. икон. Прибыв в юрту Чадана, я сказал: где поставить эти св. иконы на ночь? Чадан сказал: поставить их в нашей юрте неприлично, ибо в юрте стоят поганые идолы; пусть ночуют в новой деревянной юрте, внутренность которой чиста; я соберу войлоки и покрою ими верх юрты. Сказав это, он принёс войлоки и закрыл. Мы занесли туда в эту юрту св. иконы и поставили там. Некрещёные, вышедшие навстречу, все заходили в эту юрту и с удовольствием рассматривали св. иконы. Я, показывая им образ Спасителя, сказал: «вот образ Иисуса Христа, Сына Царя Царствующих. Я вам прежде говорил о нём и об Его благости; вы тогда пренебрегали Им. Он невидимо здесь пребывает и весьма жалеет вас, желает, чтобы вы не были слугами диавола, а стали детьми Его, имеющими право получить от Него наследство. Он желает, чтобы вы не попали в ад на мучение вместе с диаволом, но получили нескончаемое блаженство на небесах. Я ваш Господь Бог – говорит Он, пусть не будут у вас иные боги, кроме Меня. Он желает, чтобы вы не поклонялись ничему, что под небесами или на земле и что под землёй, ибо всё, что есть на небе; всё, что на земле – Моё создание. Я Господь Бог, сотворивший всё, – придите ко мне все и Я упокою вас. Некогда Господь Бог, возносясь от земли на небо, ученикам Своим дал заповедь: идите во весь мир и проповедуйте евангелие всей твари. Кто уверует и крестится, тот спасён будет, а кто не уверует, тот осуждён будет. По заповеди Божией, я много раз приходил и беседовал с вами об Истинном Боге и об истинной вере, но вы не веровали в Истинного Бога; теперь Бог как бы Сам пришёл к вам в своей иконе. Он Сам здесь невидимо стоит между нами». Затем я рассказал им об Иисусе Христе всё, начиная от рождения Его до кончины века. Они, вышедши из юрты, собрались вдали от нас на чистом месте, сели в кружок, курили и около получаса разговаривали между собой. Затем, пришедши к нам, сказали: мы все веруем в Бога, и хотим креститься. Когда вы будете нас крестить? Я сказал: Бог ждёт вас каждый час; сейчас записывайте ваших крестных отцов, крестных матерей и ваши имена. И они стали записывать свои имена, своих крестных отцов и матерей. Диакон и псаломщик, сидя каждый отдельно, записывали до самой полуночи. Всех записавшихся было 38 человек. Наутро мы учили их молитвам; между прочим, я сказал: в прежние времена уверовали в Бога в один день 40 человек. Один из них отрёкся от Бога и тотчас помер, а тридцать девять человек не отреклись от Бога и на главы их сошли с небес светлые венцы. Один язычник, видя это, сказал: из сорока человек, уверовавших в Бога, один отрёкся и я видел, что венец, который послан был ому от Бога, опять поднялся на небо. И так, чтобы осталось полное число сорока человек, вместо отрёкшегося от Бога, я верую в Него. И он, действительно уверовал в Бога. Теперь у нас до сорока недостаёт двух. Если бы сегодня крестилось сорок человек, то они уподобились бы тем сорока. Они сказали: кажется, у нас два человека найдётся. Сказав это, они сходили в одну юрту и привели одну девицу: а потом пришёл ещё один больной. Тогда они сказали: теперь, по милости Божией, стало 40 человек; ещё к Соенцам уехали 14 человек и они, когда возвратятся, крестятся. Мы здесь ночевали, а на утро окрестили их во имя Отца и Сына и Св. Духа. Они проводили нас, неся святые иконы до самой переправы через Чулышман, и мы с пением «Христос воскресе из мертвых», возвратились домой. Вскоре после этого я послал им псаломщика поучить их молитвам. В непродолжительном после этого времени и остальные жители уверовали в Бога и крестились.

Когда я приезжал в Улалу на собрание миссионеров, то, пожив здесь около недели, ездил к своим Бачатским Телеутам; жил там более месяца, потом возвратился в Чулышман. Так был около четырёх раз. Всякий раз, когда я приезжал туда, крестил тамошних язычников и учил их истинной вере. Прежде чем я начал к ним ездить, ново-крещёные жили вместе с некрещёными, уподобляясь тем людям, которые платят две дани. Таких людей для меня учить было труднее, чем ново-крещёных. В следующие годы учить их мне стало полегче, ибо всякий раз, приезжая к ним в великий пост, я заставлял их говеть и в это время, обучал их истинной вере и заповедям Божиим и, жить сообразно этому учению. Они много раз говорили мне: если бы здесь выстроили церковь и поставили к нам священника, который мог бы учить нас на родном нашем языке, то мы не стали бы колебаться и уклоняться на злое; а я им говорил: если вы истинно так думаете, то Господь даст вам то, в чём вы нуждаетесь; ибо Господь не отказывает тем, кто просит угодное Ему. Таковые желания дошли до Бога: теперь они имеют у себя каменный храм²⁹⁵ и священника, знающего Телеутский язык. Богу да будет слава во веки веков!

* * *

Дети мои! Это описание моей жизни я передаю вам, как завещание для того, чтобы вы работали Господу более чем сколько я работал Ему. Даю вам моё благословение, которое да будет на детях детей ваших из рода в род, из века в век.

Детям моим – наследникам

Пусть будут уроком для них эти слова;

Пусть будут наставлением от рода, до рода.

Не выходи на брань, держа в руках петлю,

Чтобы не попасть тебе в беду, которой не забыть.

Не выходи на ссору, держа в руках нож

И не будешь плакать, попав под дело.

Щекотливый язык держи за оградой

И не будешь горевать, попав в беду.

Держи язык свой под гортанью

И не будет тебе стыдно и на вешнем льду.

Не давай свободы – воли языку на тихом плёсе

И не будешь моргать глазами и плакать.

Не многословь громко и не придёт после страх на тебя.

Не клевещи на человека и не будешь после печалиться.

Да не исходит из уст твоих нечистое слово

И не будешь предан великому мучению.

Сквернословца не любит Бог

И предаст его мученью, из которого не выйти.

Долгая рука

Не бери у людей лишнего

И не попадёшь в горькую беду.

Не протягивай своих рук

И избегнешь будущих мук.

Не поднимай руки на того, кто укорил тебя,

И не придёт к тебе беда из рукава.

Пусть не жадничает рука твоя

И не будут проклинать тебя люди.

Держи руки на работе,

Принуждай их гнуться.

Гибкая рука созидает (устрояет)

А не гибкая портит.

Твори руками милостыню

И будешь после радоваться.

Хвастливый герой не разбогатеет

Не будь хвастлив геройством,

И будь воздержен при довольстве.

Горделивый герой смирится,

Он потеряет голову, – и не будет его.

Сокращается жизнь того, кто хвалится силой

И он не увидит света солнечного.

Не хвались чином пред старшим тебя.

Не тщеславься своим преимуществом.

Старшим будь послушен,

Что услышишь, помни.

Пред сановником будь смирен.

Не будь дерзок и увёртлив.

Пред начальником твоим будь кроток,

Послушливо склоняй пред ним голову,

Наставления его слушай,

Не будь напыщен и дерзок.

Удовлетвори желание его и почитай его.

Не будь честолюбив и непокорен,

Пред начальником не возносись;

Знанием твоим не хвались.

Пред людьми не красуйся,

Поминай последняя твоя и смирись.

Пред народом не показывай своего господства

И не будешь осмеян и посрамлён.

Не притворяйся и не извивайся, как змея,

И не будешь злословим невинно.

Не обольщай людей своей ложной добротой

И не испытаешь печали от злословия.

Не гордись ни властью, ни богатством,

Живи, как Бог определил.

Не будь высокоумен

И не подвергнешься великим мукам.

Не замышляй зла на человека

И не постигнет тебя зло.

Злоумышленник будет проклят

И пойдёт во ад, в огненную тьму.

Дети мои!

Плоть моя и кости мои ослабели,

Я жду пришествия Вестника.

Жизнь моя сократилась

Долго ли ещё проживу, не знаю,

Силы мои ослабели.

Долго ли продлится день мой, не знаю.

Путь жизни моей сократился.

Слова речи моей истощились,

Огонь очей моих стал гаснуть...

Помышления задерживаются в груди моей

Много я пережил печалей.

Истощились мои рассказы.

Бодрость моя стала оставлять меня

Я стал подобен пленнику.

Не быть мне вечно бессмертным.

Жду я дня моей смерти.

Да будет воля Бога, Творца моего,

Его власть – принять меня.

Не отступая от Него, я молюсь:

Боже, Создатель Мой, не оставь меня!

Помышляя о последнем моем, прошу:

Очисти согрешения мои, Боже!

Часть населения Бугурусланского уезда, Самарской губернии, составляют чуваши. Чуваши здешние, хотя давно приняли христианскую веру, но до настоящего времени ещё не отстали от своих прежних языческих верований и религиозных обрядов. От времён языческих у них остались многие обряды и обычаи, за которые они держатся весьма упорно. Это особенно заметно при поминовении усопших, которое совершается у чуваш-поселян с резко выраженным характером привязанности к язычеству. Приняв крещение, чуваши переняли у русских обрядовую сторону поминок, но, вместе с церковными поминовенными обрядами, они в то же время исполняют и свои древние языческие пиршества в честь усопших. В Бугурусланском уезде во многих местах у чуваш обряд поминовения усопших исполняется следующим образом.

Опустив тело покойника в могилу, едут обратно в деревню шибко, и не оглядываясь, как бы стараясь убежать от тени усопшего. По приезде в дом, где жил покойник, все, сопровождавшие тело, и другие родственники делают три земных поклона усопшему, обращаясь лицом к тому месту, где лежал умерший, и поминают его различными яствами, а после обеда все опять кладут три земных поклона со вздохами, слезами и причитаниями. Хозяйка собирает в чашку куски, оставшиеся от поминовенного обеда и бросает их за окно собакам, при этом наблюдает, что если собак сбежится много и они погрызутся, то по усопшем – много плачущих, что полезно для него в новой его жизни; если же собак сбежится и много (что очень естественно, потому что в чувашских селениях в собаках нет недостатка), но они не погрызутся из-за куска и костей, то из этого обстоятельства заключают, что усопший мало заготовил себе доброго в загробную жизнь.

Через шесть недель после похорон делают большие поминки – по-чувашски юба̀ и это совершается так: в день поминок режут телёнка или овцу, а в старину и жеребёнка, смотря по средствам родственников усопшего, и вечером с приготовленными блинами, лепёшками и хлебом отправляются в лес, где варят приготовленное мясо в котле. Вблизи от разведённого огня выбирают дерево, исключительно дуб или берёзу, срубают его и от срубленного дерева отсекают чурбан, аршина в два длиной, и на одном конце чурбана делают топором и долотом род человеческой головы, с грубо нацарапанными глазами, носом и ртом, куда вбивают грош или копейку. Из вершины срубленного дерева делают скамью для сиденья души покойного, чурбан ставят, врывая его в землю. Около подножия чурбана расстилается белая скатерть, на которой раскладывают принесённые караваи хлеба, блины и сваренное мясо, а на вершине чурбана ставят зажжённую восковую свечку. Затем, все присутствующие на поминках, делают по три поклона и садятся около скатерти, вблизи пылающего ещё костра. Старший в роду усопшего берёт нож и отрезывает по ломтю хлеба и раздаёт каждому по блину и по куску сваренного здесь мяса, оставляя равную часть и тени усопшего, которую изображает чурбан-идол. Эту часть кладут в вырытую около чурбана ямку. Вслед за этим тот же распорядитель наливает в чашку принесённого с собой пива или вина и отливает немного в ту же ямку, а остатки выпивает сам; подлив вновь питья, он передаёт чашку всем присутствующим по старшинству. Когда чашка с вином или пивом обойдёт всех, то начинают есть, сопровождая каждое кушанье опять чашкой вина или пива. Если покойник любил водку или пиво, то употребляют большую чашку и выпивают всю, говоря: покойник любил водку или пиво, надо больше пить. Если покойник при жизни курил трубку, то начинают курить. Подвыпив порядком, начинают плясать под скрипку. Пиршество это продолжается, смотря по средствам усопшего и его родственников, иногда за полночь. По окончании пиршества, вновь кланяются по три раза в землю уже чурбану, представляющему усопшего, и собирают всё, разложенное на скатерти, наблюдая при этом, чтобы остатки каждого сорта яств можно было принести домой. Чурбан оставляют на месте, вместе со стоящей около него скамьёй, ломают чашки, из которых ели, и ложки и бросают в вырытую около чурбана ямку, а сами уезжают домой с музыкой и песнями. По приезде в дом усопшего, накрывают опять стол, прикрепляют к двери дома восковую свечку, отделяют часть каждого привезённого яства и ставят на окне для усопшего и продолжают поминки тем же порядком, почти всю ночь с песнями и пляской. Поутру, всё, слитое и сложенное в чашку для покойника, выносят на задний двор, выливают и вываливают из чашки под пятку воротного столба, и затем провожают покойного из дому плясками-гурьбой. При этом наблюдают: если у привешенного к очагу котла, в котором варили кушанья к поминкам, трясутся крючки или ушки, при выходе из избы людей, то говорят, что покойник упирается, не охотно выходит из дому, и просит не забывать его поминками; ближайший родственник, в утешение покойнику, обещает справлять о нём поминки ежегодно. Юба справляются чаще в свободное от полевых работ время, особенно осенью, когда есть чем поминать умершего.

Кроме юбы у чуваш справляются ещё поминки петухом – «авдан сыри».

«Авдан сыри» у чуваш заменяют нашу Дмитриевскую субботу. «Авдан сыри» начинается после полнолуния второго осеннего месяца и продолжается суток трое и больше. К этим поминкам варится «сыра» – пиво и накануне поминок закалывается петух и варится в воде с полбенной крупой. Пы̆ты̆ (каша) с петухом из котла выкладывается в большую чашку и ставится на стол, кругом чашки кладутся ложки, соль, ножик и каравай хлеба, который разрезывается на ломти, по числу лиц, участвующих в поминках. Тут же подаётся большая чашка пива и маленькие чашечки или стаканы, а на конце стола ставится порожняя чашка, к краям которой старший в доме прикрепляет столько зажжённых восковых свеч, сколько считается умерших из близких родных. После этого, помолившись Богу в передний угол, в котором стоят святые иконы, садятся за стол и старший в роду берёт ломоть хлеба и, посолив его, отламывает по кусочку в честь каждого умершего родственника, приговаривая: «тия ватырь, пяший тритыр» (вот, батюшка, поминаю тебя, чтобы ты был сыт). Помянув хлебом всех родственников, распорядитель наливает в чашку пива, отливает из неё в честь покойника, а остатки, с таким же приговором, выпивает сам. Потом режет петуха на части и съедает часть его по предыдущему; за распорядителем поступают так же и все остальные члены семьи. Во время поминок каждый должен выпить столько чашек пива, сколько поминается родственников. Изрезанный петух съедается, а кости складываются в чашку; с кашей поступают точно так же, как с ломтями хлеба. Остатки кушанья, поставленного на стол, т. е. каши, петуха и хлеба со стола убираются, а пришедшие гости садятся за этот же стол, пьют пиво, а иногда и вино и поют песни. Обглоданные поминальщиками кости и хлебные куски бросают собакам, а слитое в кувшин пиво в следующее утро отвозят и выливают на могилу усопшего родственника. По возвращении с могилы, и хозяева, и гости ложатся спать, как и где попало. Проснувшись, продолжают поминки с повторением вышесказанного, в течение двух-трёх дней. Bо всё это время поют песни и пляшут.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»).

22 февраля с. г. в 6 часов вечера свящ. о. Т. в Семипалатинском Знаменском Соборе был крещён один киргиз. По паспорту, выданному ему из Кендерлыкской волости, Зайсайнского уезда, он значится Калием Дандыбаевым, 38 л. До нынешнего года Калий жил в Кокпектах у одного местного торговца татарина, по найму.

В начале сентября он так сильно заболел, что почти совсем потерял надежду на выздоровление. А умирать не хоте лось. В мучительно-долгие дни (болезнь его продолжалась целых три месяца) он дал обещание: непременно, если выздоровеет, идти в Семипалатинск и там принять русскую веру. Слыхал он, что есть у урусов²⁹⁶ милостивый бог Никола, вот и начал просить его о здоровье, причём давал обещание креститься. С этого времени Калий почувствовал облегчение. Наконец, болезнь совсем уступила его сравнительно здоровому организму, так что к концу декабря он вполне оправился. Обета своего Калий не забывал, хотя никому о нём не обмолвился.

В начале января нынешнего года его хозяин по торговым делам поехал в Семипалатинск и взял Калия с собой. Приехав в город, Калий стал было просить хозяина рассчитать его. Но хозяин, дорожа быть может им, уговорил его по окончании дел ехать обратно. В Кокпектах, однако, недолго пришлось жить у хозяина; выпросив расчёт, он пешком отправился в Семипалатинск. Бог знает, что руководило Калием в этом решении. Но из слов его, не чисто выливающихся в русском произношении, можно догадываться, что некогда данное им во время болезни обещание чувствительно давало себя знать в голосе совести. Сильные январские и февральские морозы не препятствовали ему добраться до города, куда он пришёл 18 февраля. Об обете своём опять-таки никому ни слова, из боязни потерпеть побои от своих сородичей-киргизов, которые как только прослышат, что такой-то киргиз хочет «сделаться урусом», то или изобьют несчастного, или же украдут и запрячут в степи²⁹⁷.

Поселился Калий на квартире у одного бедного, но богобоязненного обывателя. Две ночи, предшествовавшие его крещению, проведены были им в тревожном состоянии. «Ко мне, – рассказывал Калий, – явился не то во сне, не то наяву какой – то седой старик и говорил: „а, ты, некрещённый, всё-то спишь? Разве ты не помнишь, что мне обещался?“» На другую ночь этот же старец уже с угрозой повторяет Калию об его обещании. Поднявшись чем свет, Калий вне себя от страха пришёл в Собор. Дождавшись на паперти прихода о. Т., который служил за это время, он обратился к нему с просьбой о крещении. Видя искренность просьбы Калия, о. Т. решился окрестить его, прежде подготовив оглашением в истинах Христовой веры дома²⁹⁸. Для этой цели о. Т. пригласил Калия в мою квартиру. На благо нашёлся у меня и сносный катехизатор, крещённый из киргизов в сентябре прошлого года В. Д – зов, готовящийся к поступлению в нынешнем году в Казанскую крещено-татарскую школу. Последний оказал немалую услугу знанием киргизского языка. Он читал Калию молитвы и Символ Веры на киргизском языке по «Первоначальным сведениям о православной христианской вере, сообщаемым киргизу, готовящемуся ко Св. Крещению». (Казань, 1886 г. Изд. Православного Миссионерского Общества). Оказалось, что оглашаемый умел уже истово осенять себя крестным знамением и знал две-три начальных молитвы. Пока шли занятия с Калием, о. Т. позаботился относительно восприемников. Супруга здешнего губернатора, душевно сочувствующего миссии и покровительствующего сему святому делу, даже с благодарностью приняла приглашение быть крестной матерью. Восприемником же не отказался стать г. Председатель Окружного Суда Е.И. Ц-кий. Дело Калия таким образом устроилось так скоро и так прекрасно, что нам оставалось благодарить Бога за такой исход.

В назначенный час Калий торжественно и сознательно в храме отрёкся от лжеучений Магомета и всех тлеемых по похотем прелестей его и в воде св. крещения возродился новым человеком по образу Создавшего. Евстафий, таково христианское его имя, глубоко-благодарный, трижды поклонился в ноги о. Т. На другой день он был уже желанным гостем в радушной семье г. губернатора.

В конце марта прибыло в Архангельск из Тиманской и Большеземельской тундр пять семейств Самоедов, состоящих, за исключением одного одинокого самоедина, из 36 душ, в том числе 11 человек детей. Самоеды эти доставлены в Архангельск чиновником по крестьянским делам Печорского уезда, по поручению архангельского губернатора, признавшего необходимым переселить их на Новую Землю для увеличения тамошней колонии, в интересах с одной стороны – колонизации Новоземельского острова для развития на нём звериных промыслов, а с другой – и в интересах самих же Самоедов, положение которых в тундрах, за недостатком корма для оленей, в последнее время стало незавидным в материальном отношении. Да и в религиозно-нравственном отношении не лучше состояние Самоедов, вследствие их кочевого образа жизни в пустынных и громадных тундрах, препятствующего священнослужителям тех мест, где обитают самоеды, употреблять все духовные средства влияния на них, в чём натура самоеда, при её духовной неразвитости, нуждается непрестанно. Этими-то причинами можно объяснить и то, что среди прибывших в Архангельск Самоедов оказалось трое детей – девочек некрещёных, не смотря на то, что они достигли уже 5–7 летнего возраста и родители их православные христиане.

Таким образом, одна сторона положения Самоедов – материальная – должна была обратить на себя внимание по преимуществу – гражданского начальства, а другая – духовная – епархиального начальства. И, действительно, в первом отношении всё возможное сделано и предположено сделать начальником губернии: упомянутым инородцам до отправки их на Новую землю предоставлено благоустроенное помещение с готовым содержанием; им даны общенародные костюмы; вместо вонючих малиц и пимов, их одели: мужчин – в ситцевые рубашки, рабочие шерстяные куртки, шаровары и кожаные сапоги; а женщин – в ситцевые сарафаны с платками на головах и кожаной же обувью. В такой одежде вымытые и причёсанные Самоеды вовсе стали не похожи на тех грязно-отталкивающих своей внешностью полудикарей, которых мы привыкли видеть и представлять себе. В другом отношении – духовном помянутые семейства Самоедов, немедленно по прибытии их в Архангельск, стали предметом не меньшой заботливости со стороны архангельского архипастыря, Преосвященнейшего Никанора. Он принял на себя труд сделать всё возможное для духовного просвещения Самоедов во время их пребывания в Архангельске до переселения их в навигацию сего лета на Новую Землю. С этой целью им сделано распоряжение, чтобы Самоеды ходили в церковь, установлены наставительные беседы с ними; дети обучаются в помещении псаломщической школы при архиерейском доме и нередко при личном участии Преосвященного. Наконец, Владыка лично пожелал и окрестить оказавшихся некрещёными трёх девочек. Крещение было совершено в Великую Субботу, 16 апреля, в Крестовой церкви, после литургии. Акт сего крещения, как незаурядное событие, был обставлен особой торжественностью. Таинство крещения Преосвященный изволил совершить соборно, в сослужении иеромонаха Крестовой церкви о. Кирилла и священника Благовещенской градской церкви о. М. Усудова с диаконом и иподиаконами, при пении хора Архиерейских певчих, певших между прочим «Господи помилуй», (Нум сингариптэ) и «подай Господи» (Нума да) на самоедском языке, что конечно тоже производило своё впечатление на всех присутствующих на литургии и при крещении детей Самоедов. Восприемниками новопросвещаемых от купели были, по приглашению Владыки: г. Губернатор А.И. Энгельгардт с супругоц покойного вице-губернатора А.В. Заботкиной у одной девочки, названной при крещении Агафьей; добавочный мировой судья при Архангельской палате угол. и граж. суда А.Н. Каменский с супругой городского головы А.И. Жильцовой – у другой, получившей имя Ирины, и чиновник особых поручений при губернаторе Н. Сосновский с сестрой правителя канцелярии губернатора И. Сидоренко – у третьей девочки, названной Василисой. По совершении Таинства Крещения и Миропомазания, ново-просвещённые были сподоблены Св. Причащения.

После этого Владыка, обратившись с кратким словом к восприемникам, выразил им благодарность свою за принятие участия в деле просвещения темных инородцев и радость свою о приобретении Св. Церковью новых чад и просил продолжать оказывать им возможную духовную помощь, в которой они видимо столь много нуждаются.

Суеверно боязливое и трусливое вначале отношение к нам Киргизов теперь заметно ослабевает. Они привыкают к нам. Достаточно им видеть миссионера и убедиться, что он обыкновенный человек, прост, доступен, словоохотлив и благожелателен, не без участия вникает в их положение и нужды, – достаточно им узнать это, чтобы страшливость их прошла. Многие из Киргизов, которые прежде при встречах с нами отворачивались, которые боялись вступать в разговор, избегали встреч, которые, отпуская к русским на заработки детей и родственников, брали с них клятву не говорить «с попом» и речей его о вере не слушать, – многие из таковых теперь не считают предосудительным быть в числе коротких знакомых наших: бывают у нас, пьют и едят и вступают в разговор даже о вере. Иные Киргизы не прочь и «потамыриться» (т. е. подружиться) с нами. Так, некоторые из почётных и должностных лиц киргизских, после знакомства с нами, просили позволения бывать у нас и сами учтиво приглашали к себе. Разумеется, что в уплате визита мы в долгу не оставались, стараясь при всяком удобном случае поговорить с ними о чём-либо нравственно-назидательном и поучительном.

В июне месяце мы предприняли поездку на Чую, где проживают Киргизы, выходцы из Китайских пределов, о которых слышали, что они склонны будто бы вместе со вступлением в русское подданство принять и русскую веру, и что с тамошними Калмыками, несмотря на бытовой антагонизм, сохранивший следы в народных былинах и преданиях тех а других, живут в отношениях близких, скрепляемых даже связями родственными. Ничего подобного не оказалось на деле. Чуйские Киргизы, правда, живут тихо и смирно, воровством и барантой не занимаются; но это потому, что они живут на чужой земле, где они не хозяева, а пришельцы, терпимые лишь из милости. Если бы они стали заниматься воровством, то их немедленно же выдворили бы, что они вполне сознают и потому ведут себя прилично. Их всех около 80 кибиток. Пришли они из Китайских пределов лет двенадцать тому назад, пришли бедные, почти без скота, изнурённые. Заняв привольные места, богатые пастбищами, по левому бассейну р. Чуи и на вершине Аркыта, они в течение двенадцати лет расплодились сами, развели скот, разбогатели и теперь – не узнаваемы. Это – с виду народ крупный, здоровый, живой и бойкий. Мы заехали к их вожаку Абдульде, который отнёсся к нам весьма гостеприимно, с большим почётом и уважением, встречая и провожая нас далеко за аул. При нашем появлении ребятишки разбежались. Оказалось, что ежегодно наезжают сюда из Чингистасвской волости Усть-Каменогорского уезда «хаджи», т. е., грамотные, путешествовавшие в Мекку Киргизы, совершающие у этих Киргизов обряд обрезания над детьми, остающимися у них не обрезанными кряду по два и по три года. За этих-то обрезывателей и приняли нас разбежавшиеся дети, услышав, что приехал «молда». Но потом дети узнали, что приезжий «молда» Русский, и, приняв от нас сахар и мелкие монеты, уверились, что русский «молда» добрее, нежели жестокие «хаджи».

Эти Киргизы в течение последних шести лет бесплодно добиваются принятии их в русское подданство. Последний раз подано ими прошение весной сего года в Бийске, куда нарочито ездил названный Абдульда, человек весьма хитрый и пронырливый. В сущности же, как нам кажется, о принятии их в подданства не должно быть и речи, ибо они те самые Киргизы, которые лет двадцать тому назад отделились из Чингистаевской волости Усть-Каменогорского уезда и бежали в Китайские пределы. Они и родом Каратаевцы, что и последние. Их следовало бы без обиняков выдворить обратно в Чингистаевскую волость, чем бы и закончилось их подданство. Но если они будут оставлены в Бийском округе на занимаемых ими теперь местах и здесь окончательно водворены, то последствия от этого могут быть для населения края весьма не желательные. Тогда Киргизы, почувствовав под собой твёрдую почву, постараются с избытком возвратить потерянное в невольном скромничанье время: займутся воровством и барантой и, при весьма благоприятных для этого условиях местности, разорят край. Сбывать им уворованное будет куда: в Китай и к Киргизам Усть-Каменогорского уезда, которые, в свою очередь, явятся им усердными помощниками и сообщниками. Мало того: Чуйские Киргизы положат только начало наплыва туда Киргизов. А с размножением здесь Киргизов, все удобные для скотоводства места будут заняты ими. Куда же денутся тогда бедные Калмыки, что с ними будет? Они, вследствие миролюбия и уступчивости, не будут в состоянии защитить себя от притеснений со стороны Киргизов. Калмыки уже и теперь не стали появляться по левому берегу р. Аркыта, боясь воровства Киргизов же, но уже других, выделившихся в количестве около 200 кибиток из Чингистаевской волости Усть-Каменогорского уезда под водительством Токтамыса и самовольно здесь поселившихся. Последние здесь просто бы заворовались, если бы не затрудняла их со стороны Калмыков р. Артык, которую нужно переезжать на плотах.

Местность по р. Кёк-су, (по названию Киргизов Ары-аккан), берущей начало недалеко от Катунских Белков и впадающей в Аркыт с левой стороны, в прежнее время изобиловала соболями, маралами и др. зверьём, составлявшим главный источник промысла прикатунских и чуйских инородцев. Теперь пушной зверь почти истреблён, а маралов не видать. Истребителями являются уйманские и бухтарминские крестьяне. Они, забравшись сюда, целыми зимами не выезжают, ловят на лыжах маралов для маральников, и не столько ловят, сколько загоняют до смерти: из десятка загнанных маралов останется в живых разве один, остальные пропадают ранее, чем их догонят, или довезут до места. Поэтому маралов здесь не стало: Они, как говорят, ушли в вершины Чёрного Иртыша, в Южный Алтай, в Пределы Китайской империи. По долине Кёк-су мы видели зимовые избы крестьян-промышленников, а близ устья той же реки – обширные временные изгороди для ловимых маралов и заготовленные для них стога сена. Нам кажется, что мараловодство, обогащая какие-нибудь единицы, ведёт лишь к хищническому истреблению диких маралов и поголовному переселению их в чужие края (Китай), между прочим добыча их, при целесообразных способах (охота), продолжала бы служить значительной поддержкой целому населению. Инородцы, встречавшиеся нам, сильно жаловались на такой хищнический промысел со стороны крестьян, но оградить свои интересы, свои промыслы, своё пропитание они не смеют и не умеют...

Беседы мы вели большей частью с Киргизами соседней Нарымской волости, которые попривыкли к нам, не пугаются и охотно вступают в разговор. С ними мы беседовали при всяком удобном случае и у них в аулах, и у себя дома, и в частных домах, и в пути. Одни, у них отговорки: «нельзя изменять вере, каждый знай свою веру». Или: «ваша вера хороша, да и наша не худая; в ней отцы и деды наши жили и умерли, а нам и Бог велел». Или ещё: «окрестите наших начальников и мулл, тогда и мы последуем за ними». Слышали мы и такого рода замечания: «пусть бы царь велел всем нам креститься, а то ведь нет такого указа». Бывают случаи, когда отказываются слушать и сердятся, но – редко, так как обыкновенно приходится говорить о том, что так или иначе их интересует; напр., бедным – в утешение бедности; богатым – о милостях и дарах Божиих; скорбящим по случаю смерти родственников – о загробной жизни; сетующим по случаю неурожая – о грехах нераскаянных, привлекающих гнев Божий; по случаю воровства – об этом пороке, о любви к ближним, и т. д. Часто мы брали за тему бесед киргизский текст молитвы Господней, которая весьма нравится Киргизам. Для примера приведу следующий случай. Весной сего года большенарымцы, по случаю продолжительной засухи, подняли на поля свои св. иконы для молебствий. Пашни их отдалены за 15 и более вёрст. Пришлось там переночевать. На заимке, где был ночлег, проживало две семьи Киргизов. Вечером зашли в юрту. За нами вошли из любопытства обитатели другой юрты. Калдыбай, старец почтенных лет, хозяин юрты, заговорил первый: «прежде не слыхать было, чтобы большенарымцы на полях своих молились». Замечание старика дало нам повод говорить о необходимости испрашивать милости у Бога непрестанной молитвой, о преимуществах общественной молитвы перед частной и т. д. Слушатели Киргизы и Киргизки, которых набралось человек семь, затаив дыхание, старались не проронить ни одного слова. В это время зашли в юрту большенарымские школяры-певчие, девочки и мальчики. Мы запели молитву: Эй аспандагы̀ Атамы̀з! (Отче наш), которую дети знают наизусть. Киргизы как бы остолбенели от удивления. По желанию их мы повторили пение ещё два раза, предварительно ясно и отчётливо прочитав слова. Удивлению и похвалам не было конца. Далее мы объяснили значение каждого прошения, причём заметили, как женщина шёпотом повторяла за нами каждое прошение молитвы. «Вера у вас хорошая, молитвы у вас хорошие, пение хорошее, – как не услышит вас Бог», говорил Калдыбай. Далее мы между прочим, сказали: О Боже! пусть все народы узнают Тебя, Единого истинного Бога, (первое прошение молитвы Господней), так мы молимся. Молиться, чтобы все народы обратились к Единому Отцу всех, заботиться о славе и святости имени Его, чтобы оно было для нас священнее, драгоценнее и любезнее всего на свете, чтобы о том же стараться внушать и другим людям, – вот первейший долг каждого человека. Поэтому мы и вам, Киргизам, проповедуем Единого истинного Бога и Его св. веру, в которой только одной, возможно спасение всех людей.

Молитесь и вы, чтобы Господь Сам просветил ваше сердце, и указал вам единую истинную веру свою, которая и есть единственный путь ко спасению, сказали мы и, ещё раз прочитав молитву Господню, оставили юрту после полуночи. Наутро старик говорил нам: «я всю ночь не мог заснуть от вашего пения: как только стану засыпать, – вдруг – пение; взгляну – никого нет»... «Ах, если бы были у нас, – подумали мы, – свои школяры, – ново-крещёные киргизята!»...

Как бы то ни было, Киргизы уже тем радуют, что слушают и, в общем, внимательно. Но следует сказать, что христианское учение слишком ново для них, слишком непривычно для их слуха. Киргиза, вследствие природной его трусливости, всякое сильное впечатление пугает; так и мысль о возможности перемены веры пугает и страшит его. Поэтому остаётся только желать, чтобы они чаще слышали это учение, чаще сталкивались с ним, привыкали бы к нему.

У Киргизов, живущих вдали от городов, нравы, гостеприимство проще, искреннее. Таковы, например, Киргизы ближайших к нам волостей: Нарымской, Чингистаевской, Алтайской и Курчумской. Это – волости, наиболее отдалённые от их уездного города Усть-Каменогорска. У этих Киргизов долг гостеприимства и простота нравов и обычаев сохраняются пока в целости. Заедет к ним путник, они рады угостить тем, что у них есть. «Русский молда», т. е. миссионер, относится ими к разряду почётных гостей. Иной раз жалко станет кочевника, который из последнего тратится, закалывая барана; уговариваешь его оставить, не тратиться, не трогать барана, а он в ответ тебе обижается, говоря: «нельзя, у нас обычай; такой: кто для гостя жалеет, тому и Бог не даст».

Но то мы заметили у пригородных Киргизов, например Себипской, Таргипской волостей, которых в сем году также посетили. Мы ехали на переменных киргизских лошадях. Киргизы здесь боятся, как бы кто к ним не заехал и не остался ночевать, дабы избегнуть им конагасы, т. е. расходов по угощению гостей. Часто даже не спросив, поедут ли проезжие дальше, начинают хлопотать о лошадях, так что желание их поскорее спровадить гостя невольно бросается в глаза. При наряжении подводы поднимаются спор, крик, шум, ругань, которые продолжаются иногда час и два. Вооружишься терпением и ждёшь. А проводник всегда норовит ссадить в ближайшем ауле, нередко в двух-трёх вёрстах от места выезда. Подобным образом нам приходилось проезжать в иные сутки вёрст десять-двадцать не более. Киргизы проезжими не интересуются, в разговор вступают неохотно. Завезли нас однажды к богатому киргизу Байгунде, который из-за нас выругал и выгнал нашего проводника. Не желая служить причиной неудовольствия и ссоры, мы пожелали уехать в следующий аул, о чём и высказали хозяину, сумрачному и скряжливому старику. Последний в рваном халате лежал у входа в юрту в виду бесчисленных его стад. Наше заявление за живое задело старика; он упросил нас остаться у него ночевать и распорядился заколоть барана. Затем мы с ним разговорились, и он стал извиняться, чтобы мы его неудовольствия на нашего проводника, – которого он, будто бы, лично недолюбливал, – не отнесли к себе. Байгунды, который в молодости и при большем, чем теперь, богатстве имел одновременно четыре жены, весьма тщеславился этим, и полагал, что в этом-то и состоит счастье человека, – цель его стремлений и желаний. От нас он ещё впервые слышал о цели жизни человеческой на земле, о суетности и тленности всего земного ц нетленных благах, на небесах. На другой день Байгунды, несмотря на старческие свои годы, сам пожелал проводить нас до следующего аула. Путь пройдён был незаметно, в задушевной беседе. И, кажется, что он вернулся домой совсем с другим взглядом на жизнь.

Иногда приходят, прося крещения Киргизы и Киргизки – истые степняки. Таковым лицам, не входя в разбор вопроса об их благонадёжности, мы считаем нужным обязательно преподать истины Евангельские. За таковыми непременно явятся их родственники, для свиданий и объяснений с ними. Случается, что пришедший или вследствие различных обещаний его родственников, или из чувства жалости к оставленным родным, или просто остыв в чувствах, побудивших его к уходу, возвращается обратно. Отпуская таковых, мы утешаемся тем, что они уносят с собой в степь христианские сведения и понятия и добрые воспоминания о сообщавших эти сведения. Киргизы, приходящие вслед за ушедшими от них родственниками, иногда дают и нам возможность поговорить с ними о той вере, от которой отговаривают родственников. А увещевателями являются непременно люди влиятельные, уважаемые, рассудительные, известные краснобаи, – словом, лица, с которыми особенно и желательны беседы. Лица, эти, как милости испрашивают у нас позволения повидаться с родственниками и, раз допущенные, не могут отказаться послушать и нас. Беседы с ними имеют характер как бы оправдания в глазах их той веры, которую принимают их ближние. Беседы и чтения с ними – если были грамотные – заканчиваются нередко такого рода заявлениями с их стороны: «извините, мы приходили не от веры отговаривать наших родственников, а лишь повидаться с ними». Уходят же невольные собеседники весьма довольные и благодарные за полученное позволение видеться с родными и за беседу, – хотя за последнюю, быть может, и не так искренно.

Великим постом отправился я в Нарымский хребет, чтобы познакомиться с Татарином, занимавшимся у одного Киргиза обучением детей. Нарымские Киргизы в ноябре или декабре, с углублением в долине снегов, уходят в хребет, дабы дать скоту возможность пастись на подножном корму. К зимовке киргиза, к которому мы ехали, вела крутая и извилистая дорожка меж камней. Самая зимовка расположена на небольшой поляне в ущелье гор. С приближением нашим к зимовке мы услышали гул, происходивший от совместного чтения нескольких детей. Мы вошли на этот гул. В просторной, тёплой, полуосвещаемой низенькими окнами комнате сидело шесть человек мальчиков и одна девочка, которые, при нашем появлении оставив чтение, со свойственным их возрасту любопытством, принялись оглядывать нас и перешёптываться. Пауза в чтении подействовала на их учителя, который в полулежачем положении дремал в переднем углу. Татарин проснулся и, не замечая нас, громко и сердито крикнул на неисправных учеников. Заметив нас, Татарин замешался и пустился в извинения. Дети, однако же, пытались вновь заняться оглядыванием нас, но сердитый взгляд их учителя заставлял малышей обращаться к книге. Понимают ли они что читают? обратились мы к мулле.

– Все и отлично понимают, – отвечал тот.

Указывая пальцем строку в книге, мы велели ближайшему мальчику прочитать.

– О чём ты прочитал? – спросили мы мальчугана.

– Коран, – был ответ.

– Знаю что Коран, но что сейчас прочитал, о чём? продолжали мы спрашивать.

Мальчик молчал и конфузился.

Мулла закричал на детей: «что это вы забываете, глупые, ведь я вам объяснял!» Жаль стало детей и я поспешил похвалить их за бойкое чтение. Дети были отпущены, Я попросил муллу, перевести мне первую главу Корана, что привело его в большое замешательство и поставило в тупик.

По довольной беседе с Татарином и хозяином дома о грамотности татарской и русской и полезности оной лишь при условии сознательности, я спросил муллу: «отчего не переведёте Коран на киргизский язык?».

«Тогда все забыли бы Бога», – отвечал тот.

«Напротив, – сказали мы, – лучше уразумели бы, что̀ читают и чему веруют. Жаль, мне вас, – заметили мы хозяину на прощание, – что вы напрасно тратитесь, а дети ваши напрасно мучаются, время тратят, ибо если не понимают, то и пользы не будут иметь».

Хозяин выслушал молча, учитель не возражал.

Мулла Шарип Ахмеров был приглашён нами к себе. И он не заставил себя долго ждать. Быв у нас, Ахмеров взял для чтения Новый Завет на татарском языке, напечатанное арабским шрифтом издание Британского Библейского общества, и брошюру: «разговор о пророке Мухаммеде». Эти книги Шарип возвратил с похвалой. Из знакомства с этим Татарином мы вынесли представление о нём, как о человеке недальновидном по уму. Кроме того, о его прошлом ходит у Киргизов немало тёмных рассказов. И такой-то человек пользуется уважением со стороны Киргизов, которых он только ссорит, расстраивает и, чтобы в мутной воде ловить рыбу,-– строчит для них прошения и доносы.

(Окончание следует).

В «Новом Времени» от 2 февраля 1894 года помещена статья известного путешественника г. Носилова под заглавием: «Таинственное в жизни самоедов». В этой статье г. Носилов сообщает полные глубокого интереса факты, характеризующие религиозную жизнь самоедов и между прочим, пишет:

«Я не раз слыхал от самих самоедов и на северном Урале, и в Архангельской тундре, и на Оби, что Святитель Николай является им на помощь в минуты опасности. Эти рассказы давно хранятся в моих дневниках и, помню, всегда производили на меня глубокое впечатление даже в простой безыскусной речи самоеда. Ещё прошлым летом в августе 1893 года я записал на полуострове Ялмале (Карское море) со слов одного самоеда следующий рассказ. Мне передал его самоедин Яптик.

Заблудился он однажды поздней осенью на берегу Карского моря в дурную погоду. Ветер был настолько сильный, что его не раз сбрасывало с санок, олени выбились из сил, он потерял берег и, не помня себя, как-то очутился на льдах, прижатых к берегу. Бросаясь из стороны в сторону, он никак не мог попасть на берег. Вокруг него, казалось, шумит одно море, и он уже не раз чуть-чуть не свалился в бушующие волны вместе со своими санками. Догадавшись, что его оторвало от берега и несёт в море, он, потеряв присутствие духа и отдавшись судьбе, стал плакать и молиться. Вдруг он видит перед собой недалеко высокого седого старика в белой, как снег, одежде. Он догадался, кто пред ним, и пал на колена. „Мне так страшно тогда сделалось, что я не смел на него поднять глаз“, – говорил мне Яптик. – „Как во сне помню, что он повёл меня. Я шёл за ним следом, боясь его потерять из виду с оленями. Затем он вывел меня на берег и скрылся. Я поклонился ему вслед в землю и когда целовал снег, то увидал свежий след санок и по ним выбрался после в чум. Как вот теперь вижу его: высокий, седой, борода длинная, одет в чём-то белом, как снег. Той же порой я поехал в Обдорск, поставил ему рублёвую свечу и трёх оленей привязал к его церкви“, так заключил своё бесхитростное повествование Яптик».

Что же, спрашиваю я, ты узнал его на иконе? походит? Как же, говорит он, как только взглянул на неё, так его и узнал, даже руки задрожали, едва поставил свечу. У меня с той поры и икона его есть. И он потянулся к переднему углу, где стоял его красный сундучок, снял с него деревянного идола с губами, обмазанными салом, отворил ключом ящичек, бережно вынул из него маленькую икону, обтёр её рукавом, приложился и потом подал благоговейно мне, проговорив: «это мне в ту пору поп дал её, с тех пор не расстаюсь и свечки ставлю». И он и свечи показал мне, как бы желая уверить, что он совсем православный.

И не один Яптик видел подобное в своей родной тундре. Она полна подобными рассказами; в ней все веруют в этого Святителя, будучи ещё не крещёными, и явление его там повторяется чуть ли не из года в год.

С трудом поддаваясь учениям наших миссионеров на этом севере, упорно придерживаясь шаманства, своих идолов, эти дети суровой природы, однако, не забывают, будучи в Обдорске, зайти в храм, купить свечу и поставить её перед образом своего покровителя. И надо видеть, как они ходят по храму, отыскивая образ того, кого они знают в лицо, и надо видеть, каким восторгом, каким благоговением они бывают проникнуты, когда они найдут этот образ среди других! Они по-своему благодарят, по-своему покланяются, по-своему просят о своих нуждах и, не смея поднять на него своих глаз, с верой выходят из храма... Некоторые привозят ему меха, другие приводят оленей...

По поводу статьи г. Носилова в «Архангельских Епархиальных Ведомостях» сделана следующая заметка: Сообщаемые г. Косиловым факты невольно наводят на размышление о желательности и необходимости возможно полного просвещения этих детей природы светом христианского учения. Почва для подобного рода деятельности подготовлена, что видно из той глубокой веры, которой проникнуты все без исключения самоеды в христианского святителя; но во всяком случае требуется ещё много энергичных трудов, чтобы достигнуть каких-либо положительных результатов в этом деле, так как не смотря на все усилия христианских пастырей, самоеды остаются почти полными язычниками, совершая по-прежнему жертвы идолам и не расставаясь со своими деревянными истуканами. Явление, по-видимому, странное, но, если вникнуть глубже в склад жизни самоедов, вполне объяснимое. Самоед, по условиям своего кочевого образа жизни, остаётся в своей духовной жизни без всякого руководства и предоставлен самому себе. Во всю свою жизнь он самое ограниченное число раз столкнётся со священником, да и то ненадолго. Понятно, что никакое вразумление со стороны пастыря церкви к отрешению самоедов от язычества и к укреплению в истинах веры не может иметь надлежащего и желательного результата...

(Архангельск. Еп. Вед. 1894 г. № 7).

В редакцию «Правосл. Благовестника» доставлена статья, заключающая в себе изложение содержания «Рукописи иеромонаха Гедеона» с буквальными из неё извлечениями. Эта рукопись хранится в библиотеке Валаамского монастыря. Автор её, иеромонах Гедеон, действовал в 1804–1807 годах в качестве миссионера на о. Кадьяке, в бывших российско-американских владениях. Всё то, что о. Гедеон видел и испытал в бытность свою на острове, и то, в чём состояла его там деятельность, он подробно описывал в своих донесениях Петербургскому Митрополиту Амвросию, а копии с донесений оставлял у себя. Из этих-то, главным образом, копий и составилась рукопись, хранящаяся на Валааме и послужившая предметом доставленной нам статьи. Пользуясь этой статьёй, как материалом, мы берём из неё то, что имеет ближайшее отношение к кадьякской миссии.

Сведения о кадьякской миссии, относящиеся к началу истекающего столетия, теперь особенно благовременны, в виду празднования столетия православной церкви в Америке, каковое празднование, как мы уже знаем (см. «Пр. Бл.» 1894 г., книжка 15-я, стр. 343–344), имеет быть совершено 25 сентября сего 1894 года во всех северо-американских православных общинах. – Начало православной церкви в Америке было положено в 1794 г. именно на о. Кадьяке иеромонахом (впоследствии епископом) Иоасафом Болотовым и другими иноками из Валаамского монастыря. Иеромонах Гедеон, из записок которого ниже приводятся сообщения, был непосредственным преемником преосвящ. Иоасафа в деле миссионерского служения и в своих бесхитростных записках подробно рассказывает о том, в каких обстоятельствах находились сотрудники о. Иоасафа после его отбытия с Кадьяка и при каких условиях пришлось действовать ему самому, иеромонаху Гедеону, в качестве миссионера на названном острове. Таким образом, сообщения о. Годеона переносят нас почти за сто лет назад, к тому времени, когда православная церковь в Америке только что возникала, благодаря трудам православных русских иноков. Вспомнить об этом теперь для православных русских людей и поучительно, и отрадно. Ред.

– Краткое описание рукописи.

– Внешний вид рукописи; её разделение и содержание.

Рукопись иеромонаха Гедеона обнимает время от 14 июля 1803 до 11 июня 1807 года. Написана на довольно толстой синего цвета писчей бумаге, убористым почерком, одинаковым с начала до конца рукописи. Занимает 81 лист, или 162 страницы. Листы не пронумерованы. Заглавия рукопись не имеет никакого, а на кожаном, тёмно-красного цвета, переплёте с золотым обрезом, в которой она переплетена, – тиснение золотыми буквами: «Путешествие крух света». Так как кое-где встречаются исправления и добавления (впрочем – незначительные) тем же, по-видимому, почерком, но другими, более свежими, чернилами, то надо предполагать, что автор пересматривал рукопись. Вместе с рукописью переплетено упоминаемое в ней подлинное письмо А.А. Баранова, на 2-х листах. Рукопись начинается словами: «Ваше Святейшество!» – обращением к Митрополиту Амвросию, и вся, от начала до конца, представляет как бы отчёт автора названному Владыке в исполнении данного поручения или возложенного труда. Часть рукописи – и не малая – прямо состоит из копий донесений Митрополиту, а при них – переписки автора с Η.П. Резоновым, А.А. Барановым и другими.

По содержанию рукопись может быть разделена на две главные части. Первая, меньшая, часть заключает в себе описание путешествия о. Гедеона на корабле «Нева» в российско-американские владения, на остров Кадьяк, для распространения и укрепления православной веры, нравственности, духовного просвещения и начал гражданственности среди туземцев, и равно и для благоустройства уже ранее существовавшей там православной миссии. Эта часть есть как бы дневник путешествия, с подробным описанием всего, что встречалось на пути. Вторая часть рукописи, бо́льшая по объёму и важнейшая по значению, содержит всесторонние сведения: о жителях острова Кадьяка – туземцах и пришлых русских; о лицах, составлявших православную миссию, о трудах их, а также и о миссионерской деятельности автора рукописи; о притеснениях со стороны главного местного правителя Российско-Американской Компании А.А. Баранова и его подчинённых как туземным жителям, так и миссионерам, – в противность благим предначертаниях Правительственной власти.

Рукопись есть подлинник, писанный собственноручно, иеромонахом Гедеоном. Нет оснований предполагать, чтобы рукопись эта была уже напечатана в полном составе.

Прямое отношение к истории русского православного миссионерства имеет лишь вторая часть рукописи; особенно характерные факты из этой части мы и приведём здесь, руководствуясь вышеназванной статьёй.

– Отъезд иеромонаха Гедеона на о. Кадьяк и прибытие туда.

– Постройки в Павловской гавани; поселения на о. Кадьяке русских промышленников и туземцев-Алеутов.

– Жилища Алеутов.

– Их нравы и обычаи в военное и мирное время; добрые черты алеутских нравов.

– Торговые сношения Алеутов в прежнее время.

– Первоначальная родина Алеутов.

14 июля 1803 года иеромонах Гедеон удостоился принять напутственное благословение от Высокопреосвященнейшего Митрополита Амвросия и отправился из Александро-Невской Лавры в Кронштадт, а 26 числа означенного месяца корабли «Надежда» и «Нева», на последнем из коих поместился о. Гедеон, снялись с якорей и, при благоприятном ветре, пустились в путь.

28 июня 1804 года в половине 3 часа пополуночи глазам мореплавателей открылся остров Кадьяк с его высокими, круглый год покрытыми снегом, горами. В 5-м часу подняли Российский купеческий флаг и три раза выстрелили из пушки. В 2 часа пополудни приехал из Трёхсвятятельской гавани старый байдарщик Острогин. Он остался на «Неве» для указания входа в Павловскую гавань, в которой и положили якорь 1 июля 1804 года.

В Павловской гавани все строения из елового леса. Против нового правительского дома – церковь и колокольня с ветхими крышами; пред самым входом в церковь направо – поварня, а налево – сарай. В старом правительском доме: училище, ветхое помещение для миссии, общая баня.

Кроме главного поселения в Павловской гавани – на острове Кадьяке находилось пять промышленных артелей, в которых помещались как русские промышленные, так и туземцы-рабочие (каюры).

При каждой артели, кроме промыслов и скотоводства, были разведены огороды с картофелем и репой.

Помимо артелей на о. Кадьяке находятся отдельные поселения туземных жителей Кадьяка – Алеутов.

Некоторые из Кадьякских таионов (начальников), по приезде на остров Николая Петровича Резонова²⁹⁹, построили себе по одной русской горнице, но и то без печей. Обыкновенные же их постройки состоят из сеней (по-алеутски чиклюак) в 12 арш. длины, 8 ширины, 2 вышины и затем из не больших, с одним окошком, квадратных помещений, где они спят, едят, работают и парятся, наносив туда накалённых в сенях каменьев; в этих спальнях на стенах висят, в виде украшений, стрелы, нерпячьи грудные позвонки или пузыри и бобровые головки; а на низу лежат разных величин блюдца, чашечки, ложки и калужки (продолговатая посуда для воды). В сенях съестные припасы, как-то: юкола (сушёная рыба), красная рыба, икра, ягоды с жиром и т. д. Жилища с помещениями для гостей называются кажимами.

Таионы учреждены по приезде на Кадьяк Шелехова. Раньше над туземцами начальствовали анаюгаки (хозяева). Власть анаюгака переходила наследственно к его детям и ближним родственникам: сын, брат, дядя, племянник, зять постепенно заступали его место. Пределы власти анаюгака были самые ограниченные; наказывать кого-либо он не имел права, – разве за собственную обиду; управлял только своим семейством, воспитанниками и калгами (пленниками); на войну склонял советами и подарками; но в общественных собраниях он занимал первое место и давал разные наставления, в присутствии его наблюдалось глубокое молчание.

Перед отправлением на войну происходило собрание у главного анаюгака, – начальника и предводителя, – по его приглашению. Анаюгак угощал собравшихся толкушей, т. е. икрой из красной рыбы с жиром, ягодами с жиром, сивучьим или нерпячьим мясом, а в заключение – сырой палтусиной, чтобы не было отрыжки жиром. Перед едой и после еды всем гостям преподносилась, вместо всяких крепких напитков, вода. После угощения хозяин (анаюгак) брал побрякушки и начинал плясать. Родные его ударяли в бубны и вспоминали подвиги предков. Затем хозяин дарил всех гостей по старшинству, извинялся, что мало одарил, и обнадёживал предстоящей добычей у неприятеля. На другой день – отъезд. Имели обычай нападать на сонных неприятелей; стариков и взрослых убивали, молодых женщин, девиц и подростков брали в плен, малолетних оставляли со старухами, а все годные вещи забирали в добычу. Мир заключался легко, а положение аманатов было самое завидное: с ними обращались прекрасно, содержали и одевали отлично. – Довольно подробные описания нравов и обычаев Алеутов, содержащиеся в рукописи, дают понять, что в этом народе не было, напр., ненужной, бесполезной жестокости; что, напротив, при хороших природных свойствах ума и неиспорченной нравственности, народ этот, сам по себе, представляет удобную почву для насаждения веры Христовой.

Жители Кадьяка, во время нападения на них неприятелей, убегали, вместе с семействами, на высокие, почти неприступные, приморские камни, или в горы, где, запасшись всем необходимым, удачно выдерживали нападение и отбивали врага.

Осень и часть зимы, пока у Алеутов съестные припасы не истощились, идут по кажимам пирушки с угощениями, подарками, плясками и песнями. Песни больше грустного содержания. В своей любимой песне Кадьякцы, – с чувством тоски обращаясь к лучшему прошлому, – вспоминают, что прежде у них байдары были, – а теперь редкий таион имеет трёхлючную байдарку; что прежде у них бывали бобровые парки (одежда), – а теперь с трудом добывают и топорковые, какие раньше носили их калги (пленники); что, в былое время, только крикнет анаюгак – из жилищ выбежит великое множество народа, а теперь и жилища опустели, хотя, впрочем, повальных болезней не было³⁰⁰.

В нравах Алеутов резко заметно отвращение к физическому насилию.

Матери и отцы весьма нежно любят детей; строго наблюдается, чтобы не доводить до слёз не только существо, едва начинающее жить, но даже и семилетнего ребёнка. Телесных наказаний при воспитании детей не употребляют вовсе; не подвергают наказанию не только маленьких, но и подростков. Стараются действовать и влиять только советами и увещаниями. Заметив неисправление, выговаривают и стыдят виновного при собрании стариков.

Теперь отцы и матери приучают уже маленьких кланяться другим и молиться Богу.

Девочки постепенно привыкают к труду, начиная с 6 лет; а мальчики, также с весьма разумной последовательностью, переходя от лёгкого к более трудному, проходят разные работы с семилетнего возраста.

Женятся не ранее того, как собственными трудами заготовят для себя и будущей жены своей нужное одеяние и свадебные подарки. Предпочтение отдаётся рукодельной невесте, хотя бы она и была постарше. Решающий голос в выборе невесты принадлежит отцу жениха.

«Мужья с жёнами, обходятся очень ласково; в присутствии других не смеют даже друг другу выговаривать и показать суровый вид».

С соседями Кадьякцы живут мирно и дружелюбно, в нуждах помогают друг другу и во время недостатка ссужают один другого съестными припасами. Они гостеприимны, и, между прочим, если все уходят из дому, но для приезжающих или приходящих оставляют рыбу.

В обхождении весьма вежливы и осуждают того, кто не встретит или не проводит гостя; оборотиться к другому спиной – знак неучтивости; если же кто занят работой – просит извинения. Нет у Кадьякцев и особых ругательных слов. В пылу гнева житель Кадьяка скажет только другому важно, серьёзно, с упрёком: «Твой отец не имел байдарки, был не промышленник, а я не носил нерпячьей парки». Даже за воровство свои своих, т. е. равные равных, не наказывали телесно, а только, по отнятии украденной вещи, стыдили при всех, называя «вором». Кто не отдавал украденной вещи добровольно, у того её отнимали силой, а для большего стыда и в пример другим снимали с него парку. Калгов же (пленников) за воровство били палками, а за более важные проступки даже ломали руки и ноги.

Прежде Кадьякцы производили меновую торговлю с жителями Аляски и с Чугачами. А теперь за всё, что бы ни добыли промыслом, получают из русских товаров только то, что дадут. Но русские товары больше и уходят на русских же промышленников, а Кадьякцы, ещё ранее отправления в партию, забирают в долг то лавтаками для байдарок, то топорковыми парками. Компания ведёт свои дела так, что редкий промышленник-туземец остаётся не должным ей по окончании в партии промысла.

Народ Кадьякский, по преданию стариков, перешёл на Кадьяк с Аляски. Сходство наречий аляскинского и кадьякского подтверждает предание.

Шаманство было на Кадьяке, но больше в виде детской забавы.

Образ жизни Кадьякцев определяется следующими гигиеническими правилами: Кто хочет здорово и долго жить, тот должен:

1) есть не досыта;

2) зари не просыпать;

3) воздерживаться от женщин и, наконец,

4) преимущественно быть в движении.

«Кадьякцы по большей части молчаливы, а в ответах скоры и замысловаты».

Вот духовный облик народа, который Православная миссия должна была просветить светом Божественной Истины. И просвещала. Но в том крае самовластно господствовала Компания, которая преследовала свои цели – действовала в интересах наживы, и она-то теснила и просвещаемых, и просветителей.

– Отношение Российско-Американской Компании к Алеутам.

– Обязательные работы Алеутов на Компанию; обременительность этих работ; их гибельные следствия по отношению к Алеутам.

По распоряжению местного главного управителя делами Компании составляются из жителей Кадьяка промышленные артели. Лучшая часть кадьякских жителей употребляется Компанией для бобрового промысла, разделяясь на 4 партии и отправляясь в определённое время в известные места под начальством русских промышленных людей. Компания всех добытых на промысле бобров забирает себе.

Около 30 человек, тоже из лучших Кадьякцев, оставляются ежегодно промышлять на Компанию китов близ островов Кадьяка и Афогнака. И тут из полученной добычи промышленнику выдаётся Компанией такая часть, которая «едва годится на употребление». Давая Кадьякцам – и то больше для вида – некоторое время промышлять в их собственную пользу, Компания всё лучшее, добытое и на этих промыслах, опять-таки выменивает себе, давая взамен менее ценное. Наконец, налагает произвольные запрещения: так, с 1792 года запретила шить парки из бобров и лисиц; в 1789 году запретила ездить на остров Укамок промышлять бобров, и т. д. – Менее проворные, менее сильные и менее ловкие туземцы, старики и подростки употребляются на другие промыслы, напр., птичий – тоже в пользу Компании, от работ на которую не изъяты и женщины. «По причине вышеописанных отяготительных компанейских работ, Алеуты по всем жилам в зимнее время претерпевают великий голод; съедают нерпичьи пузыри, в коих хранят жир и кислую икру красной рыбы, лавтаки, мауты и прочие из жил сделанные вещи, за неимением ракушки и морской капусты, когда лайда покроется льдом. Сострадательный человек едва может удержаться от слёз, увидев в таковом положении сих несчастных, кои более походят на мертвецов, нежели на живых людей.

По отъезде мужей в партию, жёны с малолетними детьми, дряхлыми стариками и старухами, как за неимением байдарок, так и за наложенными от Компании на лето оброками, относительно чистки рыбы, копания сараны (кореньев) и собирания ягод, не могут и не имеют времени запасти для себя нужного на зиму корма, и потому часто случается, что многие умирают от голода.

Всё сие не есть ли отяготительнее и разорительнее ясака, который с 1794 года не собирается? и есть ли знак ласковости и дружеского обращение?» Слова: ласковое и дружеское обращение всегда занимают первое место на губах и на бумагах компании, а не на самом деле.

– Состав православной миссии на Кадьяке до прибытия туда иеромонаха Гедеона.

– Хозяйство на Кадьяке оо. миссионеров.

– Миссионерское путешествие о. Гедеона по Кадьяку и другим островам, результаты этого путешествия.

– Проповеднические труды о. Гедеона.

– Его труды по устройству Кадьякского училища.

– Обучение в училище.

Нареченным епископом Кадьякским Иоасафом на Кадьяке оставлены из числа духовных четыре человека: при священнослужении иеромонах Афанасий, ризничим иеродиакон Нектарий, по хозяйственной части монахи Герман и Иоасаф³⁰¹. Все они, по мере сил, старались и стараются о просвещении туземцев. Что касается хозяйства, – собственными трудами развели они огороды, с которых в иной год получали до 80 четвериков картофеля, достаточное количество репы и редьки. Из картофеля делали муку; репу, изрубив на мелкие куски, квасили, пополняя недостаток соли морской водой, и круглый год употребляли вместо капусты. Избытками от трудов своих братски делились с бедными жителями и, как проповедники любви христианской, имея ласковое обращение с туземцами, в короткое, сравнительно, время, успели напечатлеть в сердцах и уме американцев доброе о себе мнение.

Производя хозяйственные опыты, отцы-миссионеры в 1804 году посеяли на унавоженной земле 4 фунта ячменя, а сняли полтора пуда. Однако, земля способна к плодородию лишь там, где прежде были алеутские жилища, – каковых мест и на Кадьяке, и на прилежащих к нему островах очень довольно.

6 июля (1804 г.) о. Гедеон перешёл с корабля в помещение духовной миссии. По осмотре всей церковной утвари, ризницы, книг и домашней экономии, 26 числа отправился с компанейским переводчиком в двух трёхлючных байдарках, для проповеди Слова Божия, вокруг всего Кадьяка и на прилежащие к нему острова.

«Быв на всех алеутских жильях, старался внушать новопросвещаемым то, что необходимо нужно для веры, добродетелей гражданских и жизни хозяйственной. Всеми мерами старался вникать в прежние их предрассудки, кои неприметно раскрывая дружелюбными советами, показывал им очевидную гнусность и вред, от вкоренения их происходящие, – и таким образом доводил их к правилам истинного Богопочитания. Судя наружно, кажется, слушали охотно. Случалось нередко, что более 8-ми часов просиживали, не вставая и не отходя прочь. Везде принимали ласково. Во всё время объезда, т. е. в два месяца и 5 дней, крестил обоего пола 503 души от 1 до 10 лет; в, том же числе 22 души сорокалетних; 38 пар обвенчал».

В свободное время составлял и говорил проповеди; переводил Бурдалу и Блера; приготовлял учителем для Кадьякского училища иерод. Нектария, который имеет великую охоту и способность к наукам; так он без руководства других выучил русскую грамматику. О. Гедеон показал ему первоначальные основания прочих наук: арифметики, истории, географии.

«А 1805 года открыл возобновлённое Кадьякское училище, разделив на два класса. В первом 30 обучаются словесному чтению, письму, правилам для учащихся и краткому катехизису. Во втором – двадцать – грамматике российской, арифметике, священной и светской историям и географии. Кроме наук, не забыты предметы, относящиеся до хозяйственной части; занимаются, вместо отдыха, как приуготовлять огороды, садить и сеять овощи, полоть, собирать нужные травы, коренья, удить рыбу. Есть отделение для сапожного и башмачного искусств».

Все вышеприведённые сведения о кадьякских миссионерах и кадьякском училище изложены в копии донесения митрополиту, помеченной 1 июня 1805 года. О. Гедеон заканчивает донесение так: «Аз же, уповая на неизреченное милосердие Твоё, дерзаю и сие изрещи: аще воззову в день скорби моея, услыши мя, – и изми мя, не забуди мя до конца».

– Отношение компанейских служилых людей к оо. миссионерам по получении известия о смерти преосвященного Иоасафа.

– Прискорбные факты, характеризующие эти отношения; действия Баранова и его клевретов.

– Прекращение правильных сношений духовной миссии с туземцами.

– Жилище, пища и одежда оо. миссионеров в то время; желание некоторых из них возвратиться в Россию.

Из следующего второго, донесения³⁰² видно, что после достоверного известия о гибели судна «Феникс», на котором отправился из Охотска и утонул преосвященный епископ Кадьякский Иоасаф, оставшееся на Кадьяке духовенство подверглось горьким, тяжёлым испытаниям. Не говоря уже о распространении компанейскими служащими разных нелепостей (каких именно – о. Гедеон не указывает), клонившихся к посрамлению чести духовных, из зависти к ним, а также и по причине великой любви младенчествующего народа к своим просветителям, – правитель Баранов, предвидя умаление своей власти над туземцами, которые были изнурены работами и налогами в пользу компании, письмом, присланным 14 июля 1800 года к эконому духовной миссии, монаху Герману, запрещал миссионерам иметь обращение с американцами и предписывал гнать их от себя.

«За дальними от компании посылками и за другими её недосугами» – народ кадьякский не был своевременно приведён к присяге в верности Российскому престолу, как бы следовало в точное исполнение Высочайшего Манифеста 1796. Когда же иеромон. Афанасий, уже в 1801 году, просил позволения на то у Баранова, последний обругал его и выгнал вон, да и впредь не велел ходить.

Некоторые жители, собравшись с своими таионами, просили Баранова освободить их от дальних и трудных разъездов Ситхинской партии, но были прогнаны им с жестокими угрозами. Тогда с отчаянием осмелились объявить они духовной миссии, что в партию ехать не хотят, так как многие родственники их там померли; если же Баранов будет за то убивать их (значит – и этого ждали), то пусть духовные похоронят их в привезённых новых парках и будут свидетелями «невинного убийства». Духовные, с ужасом выслушав несчастных, уговаривали всё переносить великодушно и терпеливо, обнадёживая и монаршими милостями; а потом предложили принять присягу в верности Государю. Согласие, с обещанием во всём слушаться, последовало немедленно, и жители были приведены к присяге в церкви иеромонахом Афанасием.

За сношения с духовными начались преследования туземцев. Одного таиона помощник Баранова, Кусков, заковал в железо и посадил в тёмный чулан, в котором не только окна, но и все щели были забиты наглухо. После того Баранов хотел посадить и другого таиона, который по дружбе приехал к миссионерам. Иеромон. Афанасий хотел проводить его ночью незаметным образом, но был схвачен людьми Баранова; а сам Баранов, в запальчивости, начал ругать его, называя беглым господским человеком, а всех духовных – бунтовщиками. Монах Герман просил Баранова объявить без ругательств причину своего неудовольствия, но тот кричал: «вот! вы нашли какую-то присягу, развратили всех американцев». Кроткий и смиренный старец отвечал, что Высочайший Манифест опубликован для всех, и если что духовной миссией сделано незаконно, то лучше бы представить об этом правительству, для рассмотрения в законном порядке. Но Баранов продолжал кричать; «какой вам манифест? какой вам суд?» – и, в пылу гнева, грозил: то, сковав, сослать на Уналашку, то дом, где жили миссионеры, загородить и забить, чтобы к ним никто не ходил, да и они никуда не могли бы выходить. Поэтому, лица духовной миссии находились тогда в великом страхе, только того и ожидая, что промышленные, по приказанию Баранова, или потащат их куда, или бить начнут, и едва решились идти с берега в свой дом, около которого долго потом расхаживали промышленные с ружьями; миссионеры не смели свободно выходить даже в церковь и более года отправляли церковные службы дома.

1802 года на Святую Пасху присланный Барановым, пьяный промышленник Чернов с грубостью приказывает, именем Баранова, иеродиакону Нектарию отпереть колокольню, грозя, в случае неисполнения его требования, выломать окна у колокольни. Иеродиак. Нектарий не хотел дать ключ пьяному, так как одним и тем же замком и ключом была заперта и церковь. Прибежал сам Баранов, начал кричать, ругаться; иеромонаха Афанасия грозил, посадив силой в байдару, отправить в неизвестное место, а иеродиакона Нектария, схватив за грудь, хотел повесить на колокольне.

Возможность не только правильных и открытых, но и каких бы то ни было сношений Духовной Миссии с туземцами была затруднена до последней степени.

Русские промышленные, состоявшие на компанейской службе под начальством Баранова, были, в большинстве, народ наглый, развратный, без религии и совести.

С целью замаскировать и как бы загладить вышеописанные безобразия дикого произвола и насилия, Баранов иногда оказывал притворное, благоволение к лицам Духовной Миссии присылкой разных припасов и денег.

Духовные, – как и выше сказано, – жили в одном доме, данном Компанией, в тесном месте – между домом правителя и баней. Питались преимущественно от трудов своих: обрабатывали огород, собирали ягоды, грибы, ловили рыбу; но отчасти получали средства и от Компании.

Платье и обувь – из имущества, оставшегося после Преосвященного Епископа Иосафа. Муки с собой привезли от Шелехова: ржаной для хлеба 250 пуд., пшеничной для просфор 20 пуд., да круп разных 20 пуд., до выезда Преосвященного, – на счёт суммы, положенной на Кадьякский Архиерейский дом, – прислано ещё 150 пуд. ржаной муки.

Из миссионеров иеромонах Афанасий, 50 лет, н монах Герман, 48 лет, любители пустыни, имеют намерение остаться в Америке; иеродиакон же Нектарий, 36 лет, и монах Иоасаф 32 лет, крайнее имеют желание выехать в Россию.

Вот трогательный конец излагаемого донесения: «Святейший Архипастырь! Услыши и мой вопль. Не отврати лица Твоего, Высокомилостивый Отец, от отрока малого – единого от Святительского Твоего Дому, яко скорблю; скоро, скоро услыши мя, – изведи из темницы душу мою исповедатися имени Твоему!».

И так много было давящего мрака; но был и свет, была и отрада.

– Предначертание Правительства относительно новоприобретённых (американских) владений.

– Η.П. Резанов.

– О. Гедеон – ближайший сотрудник Резанова.

– Инструкция, данная г. Резановым о. Гедеону.

– Посещение о. Кадьяка г. Резановым, экзамен при нём в кадьякском училище.

– Дальнейшие сношения г. Резанова с о. Гедеоном.

– Второй экзамен в кадьякском училище.

– Приготовления о. Гедеона к отъезду.

– Заключительные слова рукописи.

Намерение и предначертание Правительства, т. е. Государя, относительно новоприобретённых владений были самые лучшие, самые благородные, – как и всегда. Устроение нового края вверено было Государем Николаю Петровичу Резанову, человеку, одушевлённому самыми гуманными стремлениями. К нему-то и был назначен в ближайшие сотрудники иеромонах Гедеон. В бумаге, данной последнему, писанной на о. Св. Екатерины 25 дек. 1803 года, г. Резанов, изъясняя цели и намерения Правительства, просит автора рукописи:

1) просвещая американцев светом веры Христовой, насаждать в сердцах их правила истинного Богопочитания; искоренять предрассудки и суеверия, действуя при этом мерами кротости; приготовить их к общежитию, показав им обязанности их в отношении к Государю и ближнему, и сделать из них добрых и верных сынов России.

2) Всеми мерами содействовать утверждению доброго согласия между туземцами и русскими, внушая обоим племенам, что они составляют один народ – российский, что оба они – сыны одного Государя.

3) Принять в особое своё попечение кадьякскую школу и сделать из неё правильное училище.

4) Не оставить тамошнее начальство и советами по хозяйственной части.

О поручениях и полномочиях, данных о. Гедеону, г. Резановым было своевременно извещено и местное компанейское начальство. Но последнее, в лице Баранова, всё-таки продолжало тормозить дело, или притворяться не понимающим.

28 июля 1805 года Кадьяк обрадован был приездом г. Резанова, который, видимо, старался вникнуть во все нужды нового края, – как религиозно-нравственные, как и хозяйственные, материальные, адресуясь во всём к о. Гедеону, главному и ближайшему своему сотруднику.

15 августа (1805 г.) Российско-Американское Училище, в числе 50 учеников, имело удовольствие и честь показать свои успехи на первом публичном экзамене в присутствии г. Резанова, морских офицеров и некоторых почётных посетителей. За успехи в науках, прилежание и примерное поведение ученики были «лично награждены от щедрой Его Превосходительства десницы».

Письмом из порта Ново-Архангельска, с острова Баранова, полученным 29 сентября, г. Резанов уведомил о. Гедеона, что тамошний народ находится в состоянии крайнего варварства; что проповедь Слова Божия там ещё не возможна, а потому и просит объявить отцам миссионерам, чтобы они продолжали подвизаться во славу Триипостасного Бога в пределах кадьякских, где уже начали внимать Святому имени Его.

После того г. Резанов секретным письмом приглашал о. Гедеона прибыть в Ново-Архангельск, для участия, затем, в предпринимаемой им, Резановым, экспедиции. 26 октября (1805 г.) иером. Гедеон поехал к острову Баранова на судне «Елисавета». Но попасть туда не пришлось. Жестокие бури долго носили несчастное судно по морским волнам, пока, наконец, уже в декабре месяце, оно было выброшено на кадьякский берег.

«С дрожащими членами от мокроты и холода и с тёплыми слезами благодарности ко Всевышнему все сошли с судна благополучно». Обо всём этом о. Гедеон пишет Резанову уже 14 апреля 1806 года. В письме своём сообщает он и о том, что компанейское начальство не перестаёт действовать в прежнем духе, враждебном миссии, а потому он нетерпеливо желал бы увидеть облегчение своей участи.

21 апреля 1807 года в Российско-Американском Училище производился второй публичный экзамен в присутствии Баранова и посторонних посетителей.

Вскоре за тем о. Гедеон начал деятельно готовиться к отъезду с Кадьяка. При этом он старался не упустить из вида и не оставить без должного внимания ни одной стороны порученного ему дела.

17 мая уведомил он Баранова о препоручении начальства над остающейся Духовной Миссией и главного заведывания всеми делами оной преподобному отцу Герману, с указанием на великие нравственные достоинства этого «кротости, тихости и смиренномудрия преисполненного и миролюбивого старца». В письме³⁰³ к тому же Баранову, от 26 мая, повторяя, развивая и выясняя мысли о взаимных отношениях туземцев и пришлых русских людей, о целях и задачах деятельности, как светского начальства, так и Духовной Миссии, прежде всего он снова останавливается на том прискорбном факте, что русские промышленные, в большинстве, люди глубоко испорченные, развращённые, чуждые прочных семейных основ и привязанностей, движимые единой жаждой лёгкой наживы, – словам, народ вредный и у себя дома, и на чужбине, в Америке. (Из предыдущего ясно, почему на этот факт следовало обратить особое внимание Баранова). Его Превосходительство Н.П. Резанов просил, в отсутствие его, направлять умы всех к положенным им в основание трём началам: 1) Земледелию, 2) Просвещению и 3) Размножению народа, – посредством коих надеется он скорее облагодетельствовать новоустрояемый край. Светское начальство (т. е. компанейское) и Духовная Миссия должны действовать совместно, помогать друг другу. Указанные основы поставлены на вид и будущему начальнику Духовной Миссии – отцу Герману.

Но Духовная Миссия и ранее прилагала старания и делала опыты в направлении первых двух начал.

1-е, касательно земледелия – миссионерами во многие годы были делаемы на различных почвах опыты посевов разных семян.

2-е, касательно просвещения народа путём практическим, наглядным, путём примера – г. Резанов признал необходимым водворение хотя бы нескольких семейств, которые добрым примером благонравия и хозяйственной жизни смягчали бы дикость туземцев; – между тем примером и ласковым обращением о. Германа некоторые из американцев уже приучены к трудолюбию, дружественной связи и хозяйственной жизни.

Прямо и непосредственно ко второму началу, т. е. к просвещению народа, относится Российско-Американское Училище. Образованное в 1805 году из жалких остатков находившейся при последнем издыхании кадьякской школы, новое училище к 15 августа того же года имело 50 учеников; потом, считая класс практического земледелия, возросло до 80 человек; а с октября 1806 года – до 100 человек. Отдавая должное всем, о. Гедеон указывает, что расширению училища способствовало и благотворное со стороны Баранова попечение о бедных сиротах. Успех дела не подлежит сомнению, результаты очевидны: бывшие ученики Российско-Американского Училища занимают уже учительские места; положено начало составлению словаря алеутского языка и алеутской грамматики.

3-е. И относительно третьего начала, – по вопросу о размножении народа, – духовные, т. е. члены миссии должны «советами своими о сбережении народа чинить вспоможение Кадьякскому правлению компании». «При окончании сего всепокорнейше прошу вас, как особенного здешнего края любителя, духовному начальнику отцу Герману по двум вышеписанным началам для большей общей пользы делать всевозможную помощь, а по третьему благоволите в отсутствие ваше предписать, кому от вас поручено быть имеет светское начальство, дабы в случаях необходимых советы принимать не отрицаться».

В приложенном при рукописи (в конце оной) подлинном письме, от 28 мая 1807 г. за № 32, Баранов отвечает на запрос о. Гедеона о гибели корабля «Феникс», а по вопросу о содержании отцов-миссионеров уведомляет, что почтёт за удовольствие поддерживать духовных во всех их нуждах, впредь до решительного о кадьякской духовной миссии положения.

11 июня 1807 года начальнику духовной миссии отцу Герману дано иеромонахом Гедеоном обширное письменное наставление, или – правильнее сказать – подробная памятная записка, так как автор рукописи везде относится к о. Герману с самым искренним и глубоким уважением и почти всё предоставляет его благоусмотрению, лишь напоминая о том, на что следует обратить внимание. На первом плане поставлены дела духовно-нравственные, затем церковные, хозяйственные; снова с особенной любовью останавливается просвещённый автор рукописи на созданном им Российско-Американском Училище, прося наполнять юные сердца питомцев его «правилами веры, страха Божие и всей нравственности». – Последний, по счёту – восьмой, пункт памятной записки касается собственно самих отцов-миссионеров и начинается так: «Паче всего старайтесь сохранить между братствующими мир, тишину и согласие». В о. Германе он вполне уверен. Надеется и на о. Иоасафа. Относительно же строптивого и неспокойного иеромонаха Афанасия предоставляет в выборе средств и мер к его исправлению и обузданию руководствоваться о. Герману собственным соображением.

Оканчивается же рукопись так: «Яж с моей стороны прошу и молю всевышнего Даров-Дателя, да ниспошлёт вам силу и крепость, во еже творити и деяти о благоволении Его».

Александро-Невской лавры

соборный иеромонах Гедеон.

Июня 11 дня 1807 года.

На Кадьяке,

Павловская гавань.

В «Вестнике Европы» 1894 г. в июньской и июльской книжках напечатана статья под заглавием: «За уральским бобром». Автор её. г. Инфантьев, совершил путешествие на Урал с целью на месте ознакомиться с постройками, сооружаемыми бобром, который доселе ещё изредка встречается по реке Конде и её притокам. Во время этого путешествия г. Инфантьеву пришлось прожить несколько недель на одном месте среди Вогулов и присмотреться к их жизни. Оказывается, что Вогулы, давно уже принявшие христианство и, в большинстве случаев, усвоившие русский язык и быт русских крестьян, в некоторых глухих, малодоступных местах плохо владеют русским языком, – сохранили многое из своих древних своеобразных обычаев и, называясь христианами, в такой ещё степени придерживаются языческих верований и обрядов, что усиленная миссионерская деятельность в их среде представляется и теперь не излишней, тем более что такие язычествующие Вогулы почти недоступны влиянию своего приходского духовенства. По великой отдалённости некоторых вогульских посёлков от приходской церкви и по отсутствию там путей сообщений, приходские священники имеют возможность проникать в некоторые из этих посёлков не более раза в год.

Труды путешествия разделял с г. Инфантьевым и делал вместе с ним наблюдения над Вогулами г. Носилов, хорошо знакомый с инородцами северной России и западной Сибири. Свои наблюдения над Вогулами г. Инфантьев изложил в вышеназванной статье. Ниже мы помещаем некоторые извлечения из этой статьи, имеющие непосредственное отношение к верованиям и быту кондских Вогулов. Ред.

– Местность, занимаемая Вогулами, их происхождение, обращение в христианство и языческие суеверия.

Река Конда, один из самых больших притоков р. Иртыша, впадающая в последний недалеко от его устья у р. Оби, занимает своим бассейном громадную площадь, ограничиваемую на юге р. Тавдой, на севере – Северной Соевой, и на востоке р. Обью. Вытекая из болот под 62° с. ш. с водораздела р. Северн. Сосвы, она течёт сначала к югу, затем медленно поворачивает к востоку, отклоняясь к Иртышу, и, описав полукруг более, чем в 800 вёрст, устремляется снова на северо-восток и вливается в р. Иртыш. Всё это пространство представляет из себя сплошную тайгу³⁰⁴ с её непроходимыми лесами, неизмеримыми тундровыми болотами, с громадными туманами³⁰⁵, с массой речек и озёр. Этот край, почти не тронутый влиянием русских, а равно не описанный ни кем из путешественников, представляется одним из интереснейших, как по своей девственной природе, так, в особенности, по жизни его обитателей Вогулов, для которых, кроме их священных рощ и урманов³⁰⁶, с их вечным таинственным полумраком, ничего не существует на свете. Вогулы, племя родственное по языку и первоначальной религии Остякам, с незапамятных времён вышли из глубины Азии с Алтайской горной возвышенности и расселились по рекам Конде, Северной Сосве, Тавде и их притокам. Обращённые в 1715 году в христианство Тобольским Митрополитом Филофеем, кондинские Вогулы, благодаря своему изолированному положению от русского населения, до сих пор не забыли своих прежних богов и считаются христианами только по имени. По самой природе местности, не позволяющей Вогулам заниматься чем-нибудь иным, кроме охоты на зверей и рыбной ловли, все они ведут охотничью жизнь.

В эту-то местность проникли гг. Инфантьев и Носилов, и обитатели этой именно местности описаны в вышеупомянутой статье г. Инфантьева: «За уральским бобром».

– Село Шаим и его население.

– Шаимская церковь и её прихожане.

– Летопись шаимской церкви и её отзыв о Вогулах.

В селе Шаиме, составляющем центр вогульского прихода, гг. Инфантьев и Носилов впервые узнали о том, насколько Вогулы, входящие в состав шаимского прихода, плохие христиане – Село Шаим расположено на берегу тумана, через который протекает р. Копда. Здесь есть русская церковь; живут священник и псаломщик. Домов или юрт в Шаиме всего 7, ясачных душ 4, а всего населения, вместе с женщинами и детьми, не более 20. Здесь инородческая волость, и местный псаломщик исправляет должность помощника писаря, который сам живёт в Пелыми.

Мы, – рассказывает г. Инфантьев, – остановились на земской квартире и, напившись чаю, напросили хозяйку отыскать церковного сторожа, так как нам хотелось посмотреть местную церковь. Хозяйка исчезла, и мы через несколько времени увидали, как мимо нашего окна пробежал по направлению к церкви какой-то человек с лопатой в одной и метлой в другой руке, а вслед за ним вскоре проследовал и сам батюшка. Мы оделись и также пошли в церковь, добраться к которой, а тем более проникнуть в неё оказалось не так-то легко. Церковь находилась в некотором отдалении от села, и узенькая тропинка, ведшая к ней, была совершенно занесена снегом, а при малейшем отклонении от дорожки в сторону путник рисковал погрузиться по самую грудь в глубокий снег. Когда мы вошли в ограду, церковный сторож усиленно разгребал сугроб снега, заваливший вход в церковь. Мы извинились перед батюшкой за причинённое ему беспокойство. Церковь была небольшая, деревянная и очень бедная. Службы в ней совершаются редко, в особенности зимой, так как церковь очень холодная, да кроме того и служить в ней почти не для кого. Шаимский приход – огромный по пространству и очень незначительный по числу прихожан. Немногие паули, с населением в две-три семьи, рассеяны по Конде и её притокам на протяжении более 100 вёрст от Шаима, и местный священник всего только раз в год имеет возможность посещать свой приход. Этот объезд совершается на лодке (летом здесь нет других путей сообщения, а зимнее сообщение почти невозможно) после Пасхи, вскоре по разливу рек, при чём во время этого объезда священник крестит родившихся за год детей, отпевает умерших и совершает другие требы. Сами же Вогулы, частью за дальностью расстояния и трудностью пути, частью вследствие индифферентизма. к христианской религии, церковь посещают редко.

В шаимской церковной летописи о шаимском приходе значится, между прочим, следующее:

«... В 1855 году была построена в Шаиме церковь. Прихожане по гражданскому ведомству принадлежат к верхне-пелымскому инородческому управлению, – народ тёмный, мало просвещённый, говорящий своим языком и ничего или с большим трудом понимающий по-русски. В религиозном отношении прихожане представляют мало отрады. В случае болезни Вогул не прибегает к молитве, а к какому-то шайтану, принося ему в жертву какое-либо животное: барана, овцу, лошадь и т. д., кровью их мажет себе лоб, а остальное льёт в реку. Следы сего языческого обычая всячески стараются скрыть от священника даже на исповеди. Словом Вогульцы носят только одно название христиан, не зная ни русского языка, ни догматов православной веры, ни даже самых главных молитв».

– Вогульский посёлок Оронтур и его обитатели; особенности их быта.

В посёлке Оронтур нашим путешественниками пришлось, проживать довольно долгое время, и здесь-то они познакомились с особенностями быта и языческими верованиями Вогулов.

Оронтур расположен при Оронтурском озере, имеющем до 7 вёрст в длину и около 4 вёрст в ширину в восточной части, – западная гораздо у́же. Оронтур состоит собственно из двух поселков или паулей³⁰⁷, находящихся на двух противоположных берегах озера: северном и южном. В южном Оронтур-пауле в нескольких постройках или юртах живёт семейство Вогула Тимофея. У Тимофея имеется скот: две коровы, одна лошадь и несколько штук беленьких барашков. Эти барашки держатся им для жертвоприношений шайтанам, которые, будто бы, любят больше всего белых животных: белых баранов, белых оленей, белых лошадей. Поэтому белые или сивые лошади здесь ценятся очень дорого.

Несколько в стороне от юрт Тимофея стоит ещё одна одинокая юрта, а с ней небольшой свайный амбарчик. Это хозяйство Степана, двоюродного брата Тимофея. Степан, Вогул лет 40, худой, испитой, болезненный. По своей болезненности Степан не может промышлять, и потому Оронтурцы принуждены взносить за него подати (ясак)³⁰⁸; он же за это лишён паёв в общественных рыбных ловлях. Нужда иногда заставляет Степана воровать рыбу из чужих ловушек, за что он нередко подвергается побоям со стороны Оронтурцсв. Воровство считается у Вогулов самым великим преступлением, а человек, уличённый в нём, заслуживает вечного презрения. Во время пребывания в Оронтуре гг. Носилова и Инфантьева произошёл такой случай. Однажды у Тимофея пропало из ловушек несколько щук. Подозрение, разумеется, тотчас же пало на Степана. Но Степан запирался. Тогда Тимофей заставил его произнести страшную (для Вогулов) клятву, состоявшую в следующем: Тимофей положил на стол щуку, а Степан должен был топором отрубить ей нос, произнося: «пусть я не съем никогда ни одной щуки, если это я воровал». После такой клятвы, клятвопреступник уже должен был оставить надежду поймать когда-либо щуку. Но вследствие ли того, что Степану ужо не первый раз приходилось произносить такую клятву, вследствие ли нужды и озлобления на своих, он сделался крайним скептиком. За кусок хлеба он рассказал туристам, вопреки застращиваньям Тимофея, где и как Оронтурцы приносят жертвы шайтанам; за рубль – украл и притащил даже одного деревянного шайтана.

Население северного Оронтур-пауля не многочисленнее южного. Там также несколько юрт, в которых живёт старик Пётр со своей семьёй. Кроме юрт Петра, в северном Оронтур-пауле, также как и в южном, есть ещё одна одинокая юрта, принадлежащая слепому Вогулу Ивану. Этот слепой Иван поочерёдно живёт то в семействе Петра, то у Тимофея, кормясь на общественный счёт. Иван ослеп уже много лет тому назад и теперь исправляет у Оронтурцев роль шамана и музыканта. Он священнодействует на их языческих празднествах и играет на лебеде и дамбре во время их пирушек, а в обыкновенное время помогает пилить дрова, плетёт сети и вообще старается быть чем-либо полезным.

– Праздник Пасхи в Оронтуре.

– Праздничные пляски Вогулов.

Путешественники провели с Вогулами в пауле Оронтур праздник Пасхи. Праздник Пасхи у Вогулов почти ничем не отличается от остальных дней. Приготовлений к празднику решительно никаких не было. В прежние годы, когда дёшев был хлеб, к Пасхе варилась самосадка (водка); но ныне ржаная мука доходит здесь до 7 руб. за пуд; поэтому о самосадке и думать было нечего. В день праздника, рано поутру, Вогулы сделали несколько выстрелов из ружей да оделись в чистую одежду – вот и всё. У Вогулов нет собственно праздничных одежд; в исключительные дни, как напр., при встрече священника, который ездит к ним всего раз в год, они надевают ту же одежду, что и в будни, только более тщательно вымытую. Украшений у Вогулов, кроме свинцовых колец собственного изделия, решительно никаких нет. Прежний их костюм был оленьи и звериные шкуры, но, познакомившись с русскими, они сразу переменили свой костюм дикаря на русскую одежду, как более практичную, причём женщины переняли не сарафан, а платье. Кстати заметить: юрты современных Вогулов, даже в самых глухих местах, живо напоминают русские избы.

После обеда все обитатели Оронтура с жёнами и детьми пришли к нашим путешественникам христосоваться. Христосуясь, Вогулы крестятся друг пред другом, как пред иконой. Путешественники угостили Вогулов сначала чаем, потом водкой, и скоро они сделались настолько развязны, что изъявили желание показать радушным хозяевам свою пляску. Пляска Вогулов не отличается грациозностью, но зато очень оригинальна: она заменяет для них в то же время и драматические представления. Плясали мужчины. Один из них вооружился луком, стрелами, заткнул за опояску охотничий нож и стал изображать из себя охотника, преследующего оленью самку с детёнышем; последних изображали два младшие брата охотника, прыгавшие на четвереньках. Слепой Вогул Иван заиграл на лебеде³⁰⁹, и под его меланхолические звуки Вогул, изображавший охотника, притопывая в такт, начал лицедействовать, т. е. изображать все моменты охоты: как охотник натыкается на след, как ощупью распознаёт, свежий он, или старый, как при виде оленя бежит за ним, стреляет из лука, убивает и т. д.

Праздник закончился состязанием мужчин в стрельбе в цель из ружей и луков.

– Языческие верования Вогулов; их жертвоприношение шайтанам; их представления о верховном божестве и второстепенных богах.

– Вогульские шайтаны.

Кондинские Вогулы на вопросы о сохранившихся у них языческих верованиях и обрядах обыкновенно отвечают, что они давно забыли своих шайтанов и теперь смеются над ними. Но подобные ответы оказываются не всегда искренними.

Однажды, в начале весны, гг. Инфантьев и Носилов отправились через озеро на обрывистый мыс. Достигнув берега, они углубились в густую чащу и там на одном холме, возвышающемся над другими, заваленном диким буреломом и поросшем густым краснолесьем, увидели две, уже полуистлевшие шкуры, подвешенные на высокой перекладине. Одна из этих шкур была оленья, другая – белого барашка. Обе шкуры оказались снятыми с животных, вместе с головами и копытами, что обыкновенно делается только при жертвоприношениях. На правом ухе у барашка оказалось привязанной красная ленточка, в которой был завернут серебряный гривенник. Головами эти шкуры были обращены на север. Путешественники тщательно начали исследовать окружающую местность, в надежде найти где-либо по близости изображение вогульского шайтана. Однако шайтана нигде не оказалось. Но под стволом одного огромного свалившегося дерева они нашли жестянку из-под пороха, в которой лежало несколько серебряных монет, – очевидно жертва охотника, – затем, около корня одной берёзы, – свёрток медных и серебряных монет (всего 48 к.), завёрнутых в тряпку, бумагу, бересту и сверху прикрытых камнем.

После этой экскурсии гг. Инфантьев и Носилов увидали, что полагаться на искренность Вогулов нельзя и что они ничего не расскажут о своих языческих верованиях добровольно. Нужно было действовать как-нибудь иначе. Поэтому решили попробовать, нельзя ли чего-либо добиться через слепого Ивана, который был, по-видимому, более других расположен к откровенности. Однажды путешественники пригласили старика Ивана к себе в юрту под предлогом послушать его игру на лебеде. Запершить с ним, чтобы никто из посторонних им не мог помешать, они угостили его водкой и рассказали о том, что нашли на мысе. Иван, действительно, оказался откровеннее других Вогулов. Прежде всего он сознался, что у оронтурцев он исполняет роль шамана, хотя и не чувствует к этому большой склонности. По его словам, языческие верования Вогулов подверглись большим изменениям под влиянием христианской религии. В общем, языческая религия Вогулов (поскольку сохранилась она в их памяти и обычаях) сходна с религией их соседей Остяков и заключается в многобожии, как и все языческие религии. Высшее существо, творец всего мира – Торм или Туром. Это – бог, не досягаемый для простых смертных, и Вогулы не только не смеют к нему ни за чем обращаться, но даже считают себя недостойными приносить ему жертвы. У Торма есть мать Торм-чук и сын. За Тормом следуют три важнейшие божества Чёхоль-вонзи, Вод и Осётр или Виш-Отр. Первые два живут на облаках и заведуют громами, они имеют жён, из жертвенных животных любят больше всего оленей и коров. Третий бог Осётр живёт на Оби вместе с рыбами; он заведует всем водным царством и также имеет жену. Жертвы ему опускаются в воду; он любит всё белое: серебро, белых барашков, белых лошадей и т. д. Эти три бога – добрые, они помогают человеку в его предприятиях. Но есть ещё одно высшее божество – Кул. Это существо злое, враждебное человеку и другим богам.

Кроме этих главнейших божеств у Вогулов есть немало второстепенных, мелких. Каждый пауль, каждая речка, каждый урман имеет своих покровителей, называемых шайтанами. Кроме того у каждого Вогула в юрте есть свои домашние шайтанчики. Все эти шайтаны бывают или добрыми, или злыми.

Жертвы, виденные путешественниками на мысе, были приносимы оронтурцами шайтанам, покровителям Оронтура. Эти шайтаны назывались Илимз-чим-ной-отрз и представляли из себя 14 медных лебедей, смотревших на озеро. На том месте, где висели виденные нами шкуры, прежде стоял небольшой деревянный амбарчик, в котором и помешались эти шайтаны. Семь из них представляли самцов и стояли по правую руку; другие семь – самок, по левую. Величиной каждый лебедь был до трёх вершков. Года четыре тому назад на мысе был лесной пожар, амбар сгорел, а вместе с тем исчезли медные шайтаны. Но несмотря на то, что шайтаны исчезли, место, где стояли они, до сих пор считается священным, и оронтурцы, всякий раз, возвращаясь с удачной охоты, приносят там в жертву или оленя, или белого барашка.

Шайтан, принесённый путешественникам Степаном (о чём упомянуто выше), назывался утичьим богом – Сянга-пупи.

Он был вырезан из толстой доски и представлял грубое изображение человека. Сянга-пупи было также числом семь, и все они стояли на берегу озера, но со временем их почти всех унесло водой.

Шайтан, в сущности, – дух, а истуканы, делаемые Вогулами, являются только видимым изображением этих существ. Вогул делает изображение шайтана только по особенным знамениям или по желанию самого шайтана, а это желание последний высказывает ему, являясь во сне. При этом определяется и форма истукана, именно дастся знать, что истукан должен быть приготовлен в виде старика, женщины, птицы и т. п. Истуканы выделываются из дерева, меди и, иногда серебра.

– Бедность Вогулов.

– Их пристрастие к водке, как причина их бедности.

– Домашний скот у Вогулов.

– Вогульские собаки.

Вогулы, как и другие инородцы Северной Сибири, несмотря на богатые промыслы, живут очень бедно. Главная причина их бедности та, что они слишком неравнодушны к водке – слабость, общая Вогулам с прочими северно-сибирскими инородческими племенами. Этой-то слабостью и пользуются русские торговцы, приезжающие скупать плоды вогульских промыслов. Людей неопытных сначала удивляет то обстоятельство, что цена на меха в вогульских селениях стоит почти та же самая, что и в Ирбите. Какая же, спрашивается, нужда ездить купцам за мехами такую даль. Но дело оказывается очень простым. Покупать меха за деньги на месте, действительно, нет никакого расчёта. Но стоит только Вогула угостить водкой и, подвыпив, за водку он готов отдать не только весь свой промысл, но и жену и детей. Промышленники обыкновенно делают так. Приехав в какой-нибудь пауль с водкой, они первую бутылку чистой водки продают по её номинальной стоимости, а то и даром даже угостят. Но раз у Вогула в голове зашумело, он не успокоится до тех пор, пока не напьётся. Этим-то моментом и пользуется купец. Видя, что охотник опьянел и требует ещё водки, торговец назначает уже за бутылку такую цену, какая ему вздумается, разбавив водку предварительно наполовину, а то и более водой. А так как охотники расплачиваются вместо денег пушниной, то вскоре весь их промысел переходит в руки торговца за очень низкую, в действительности, цену. Таким образом, торговцам не только не выгодно уменьшать денежную цену промысловых товаров, но высокая цена прямо в его интересах; иначе, будь денежная цена на товар низка, может быть нашёлся бы какой-нибудь добросовестный из тех же торговцев и вместо водки стал бы скупать продукты вогульских промыслов за деньги.

Кроме коров, лошадей и овец Оронтурцы держат ещё охотничьих собак. Собака – неотъемлемая принадлежность Вогула. Без собаки охотник Вогул немыслим. Она ходит с ним за зверем, на ней возит Вогул зимой из урмана сено, дрова, убитых зверей и проч. ночью она стережёт его скот от хищных зверей и т. и. У Вогулов существует такая легенда о происхождении собаки: Торм, задумав сотворить собаку, дал ей лук и стрелы и назначил ей быть помощницей человеку. Но Торме-чук, мать Торма, заметила ему, что если у собаки будут лук и стрелы, тогда человек сделается очень богатым и зазнается. Тогда Торм взял обратно у собаки лук и стрелы и заставил её так служить человеку.

(Из быта духовенства Якутской епархии в сороковых годах текущего столетия).

В «Якутских Епархиальных Ведомостях» за 1890 (№№ 15, 17, 18, 20, 22 и 23) и 1891 (№№ 1 и 2) годы помечен «Очерк прихода Николаевской церкви, Олекминского округа, на острове Кыллахе», составленный настоятелем этого прихода о. протоиереем Стефаном Поповым. Заканчивая свой очерк, почтенный автор пишет: «Для характеристики здешнего старого духовенства возьмём одно лицо, которое более других популярно, это Олекминской Спасской церкви священник Кузьма Никифорович Попов, проходивший своё служение между 1820–1850 годами и заведовавший приходом Кыллахского острова, до отделения прихода от Олекминской Спасской церкви, в состав которого входили инородцы, живущие по реке Чаре. Сведения о служебной деятельности о. Кузьмы переданы нам стариками, лично знавшими его в своей молодости, и служившим с ним пономарём Василием Поповым, умершим в январе 1873 года, 84 лет от роду. Благодаря этой живой летописи, а равно и прочим очевидцам, мы можем представить читателям одно из путешествий о. Кузьмы по р. Чаре для исправления христианских треб, и тем закончить настоящий беглый очерк прихода Кыллахской церкви».

Рассказ о. протоиерея Попова о путешествии о. Кузьмы живо и рельефно характеризует быт православного духовенства в инородческих приходах Якутской епархии, а также и отношения, существующие между инородцами-христианами и их православными русскими пастырями. Поэтому мы считаем не излишним поместить на страницах «Правосл. Благовестн.» этот рассказ, предварительно сократив его. Ред.

В один из сороковых годов текущего столетия, в первых числах ноября, ещё задолго до появления утренней зари, по реке Чаре ехали на верховых лошадях три всадника, это – причт Олекминской Спасской церкви отправлялся по приходу для исправления христианских треб. Всадники были: о. Кузьма, пономарь Василий Попов и проводник их. Но они не долго сидели на лошадях. Трескучий мороз, бездорожье и сильный пронзительный ветер не давал им наслаждаться спокойным сидением на едва переступающих с ноги на ногу лошадях. Они сошли с седел и побрели пешком. Толстый слой снега покрывал и одежду путников, и их тёплые, мохнатые шапки, из-под которых виднелись одни глаза. Правда, вне шапок были ещё усы и бороды, но они так обмёрзли и покрылись инеем, что совсем отнимали у своих владетелей человеческий образ.

Но путники наши, как люди опытные, бывалые, не унывали и потихоньку всё подвигались вперёд. Шли и ехали они весь день, пока, осилив примерно 30-ти вёрстное пространство, при вечерних сумерках доехали до жилища добрых людей, о котором дали знать собаки и приятный дымок с искрами, поднимавшийся из едва заметной трубы комелька.

Едва только лошадь о. Кузьмы подошла к столбу, который непременно имеется на дворе каждого Якута для привязи лошадей, тотчас на помощь спешившемуся батюшке подошёл хозяин дома, а за ним вышли и другие члены его семейства и начали рукавицей же о. Кузьмы очищать с него снег – с головы до ног, обутых в оленьи камысы. Хотели было снять с головы о. Кузьмы и лисью шапку, но это оказалось невозможным, так как лисица примёрзла к бороде и усам. Затем направились в юрту; но так как двери у Якутов бывают узкие и невысокие, то войти в них высокому и толстому человеку, каким был о. Кузьма, довольно трудно. Но эту задачу о. Кузьма решил скоро и безошибочно. Он повернулся спиной к дверям юрты и просунул туда сперва свои камысы, ухватившись за которые, а потом и за кушак, бывшие в юрте Якуты благополучно втащили о. Кузьму, а за ним последовал и пономарь Василий. Затем началось разоблачение батюшки, причём понесли урон усы и борода о. Кузьмы, примёрзшие к лисьей шапке. Говорили, что борода о. Кузьмы была когда-то густая, но так как он во всё почти продолжение своего священства путешествовал по рекам Чаре и Олекме, то немалая часть её растительности была растеряна по зимам при снимании примерзавшей к бороде лисьей шапки. После шапки сняли шарф, доху, тёплую беличью шубу, потом куртик из беличьих черевок. Всё это было просушено у топившегося камина и потом развешено подле лавки, которую убрали для отдыха о. Кузьмы. Лавка была устлана сеном, которое накрыли медвежиной, а поверх оленьей шкурой и положили что-то вроде подушки. Пономарь Василий, сопутствовавший во всех миссионерских путешествиях о. Кузьме, живой и развязный старичок, распоряжался размещением дорожной клади и разных перемётных сум. Развязав одну суму, пономарь достал из неё дорожный чайник, который подхватили несколько услужливых рук, налили водой и поставили кипятить в камин. Старушка – хозяйка юрты, одетая в кожаную телячью шубу, поверх синей дабинной рубахи, поставила варить к чаю молоко. Когда вода вскипела, о. Кузьма собственноручно всыпал в чайник байхового чаю, а старушка приготовила к чаю из пшеничной муки отца Кузьмы и своего масла горячие лепёшки.

После ужина и вечерней молитвы, все обитатели юрты, по заведённому порядку, подходили под благословение к о. Кузьме и уходили спать по своим чуланчикам. Вскоре в юрте воцарилась тишина...

С вечера дано было знать окрестным жителям о приезде батюшки, чтобы назавтра собирались все со своими нуждами, и потому утренняя заря застала причт в приготовлении к исправлению треб. Пономарь Василий, приняв важный и серьёзный вид, восседал на небольшой скамейке, поставленной перед столиком, и, перелистывая исповедные росписи, отыскивал название местожительства собравшихся Якутов, которых в данном пункте было всего пять дворов. От ежеминутного входа и выхода Якутов в юрте сделалось очень холодно снизу, а вверху была жара и духота от спёртого воздуха. Если прибавить к этому плач младенцев, мычание и запах коров и телят, живущих совместно, то надобно удивляться самоотвержению причта, терпеливо сносившего это испытание при каждом путешествии. Запись бывших у исповеди и вообще запись всех требоисправлений оплачивалась натурой – шкурками белок.

Только что причт окончил запись исправленных треб, как топот копыт и звук колокольчиков заняли внимание всех присутствующих в юрте. «Тунгусы!» закричал, приотворив дверь, какой-то мальчик. Оказалось из разговоров Якутов, что Тунгусов давно ожидали, а в особенности хозяин юрты, снабжавший их съестными припасами; теперь они и должны были уплатить ему белками и соболями. Спустя минут 10 Тунгусы начали входить и, помолившись св. иконам, подходили к о. Кузьме для благословения. Пономарь Василий сыскал и этих Тунгусов в росписи и записал их бывшими у исповеди. Но тут произошла небольшая особенность в отметке бывших у исповеди. Пономарь Василий, отыскав семейство Тунгуса Тырынка, начал перечислять членов этого семейства. Савва Тырынка? Я, отвечал Тунгус. Жена твоя Марья – есть? Есть. Сын Данила 12 лет – есть? Есть. Другой Данила 14 лет – есть? Есть. Мать твоя Варвара 80 лет – есть? Не знаю, отвечал Савва; она ещё живая оставлена нами в сентябре месяце в лесу, так как она от старости и слабости уже не в силах была путешествовать с нами на оленях. Услышав такое объяснение, пономарь Василий в исповедной росписи против Варвары написал: «умре в сентябре».

Оставлять старых стариков на произвол судьбы и обрекать их на голодную смерть между Тунгусами в то время было обыкновенным явлением. Известно, что Тунгусы постоянно кочуют с места на место, ища пропитания в ловле диких оленей, медведей и прочих лесных обитателей, иначе бы им пришлось умирать голодной смертью. И вот они, истощив все припасы на одном месте, не обращая внимания на болезнь стариков и других больных членов семьи, не могущих следовать за ними верхом на оленях, – чтобы не умереть всем с голоду, покидают их, посадив на дерево между двумя толстыми ветвями и оставив им воды, а сами едут в другое место. Если не далеко от этого пункта придётся им промыслить зверя, то они возвращаются к оставленным, в особенности к больным молодым, а к старым и не возвращаются.

Совершив все требы и пообедав, причт опять поплёлся к следующим своим прихожанам, кочующим по реке Чаре и впадающим в неё речкам, езда по реке часто сменялась ездой то по хребтам и утёсам, то по усеянным густым лесом или же совершенно оголённым плоскогорьям.

Пустынная и однообразная унылая тайга, в особенности в зимнее время, наводит на путешественника тоску и уныние. Густой еловый лес по обеим сторонам дороги стоял темной стеной; снег лежал толстым слоем на его плотных и широких ветвях, гнувшихся под этой тяжестью... Но вот поднялся ветер, обратившийся в бурю, и загудел этот дремучий лес, раскланиваясь на все стороны. Слой снега, едва державшийся на ветвях, мгновенно обратился в густое снежное облако и начал пылить по тайге, с головы до ног обдавая наших путешественников... Наши путники были привычные люди, но и они, от страха затаив дыхание, как будто крались на своих усталых лошадках...

Путники доехали до ночлега и густо тут проживающих своих прихожан – часу во втором ночи, как можно было предполагать по звёздам. Вошедший в юрту о. Кузьма был обрадован ярко горящим камельком, перед которым грел свою спину больной старик. Болезнь не давала ему спать, и вот он раздул огонь и, подкладывая дрова, так неожиданно встретил и обрадовал своего «бачку» Пономарь начал будить спящих на парах сыновей, дочерей и зятьёв старика, а старуху-хозяйку отыскал в неосвящённой половине юрты; она сперва приняла его за привидение, а потом, очнувшись, промолвила: «здорово, малый бачка!» В десять минут все оделись, умылись и начали подходить под благословение к о. Кузьме.

На этом пункте причт провёл несколько дней, то исправляя требы, то отдыхая. Сюда же собирались прихожане из других ближайших местностей. Причт ездил отсюда на могилу вёрст за 80 для отпетия умершего 9 месяцев назад состоятельного инородца. Возвратившись после отпетия старца, причт ещё в продолжение десяти дней исправлял требы, приобщал постников, учил прихожан молитвам, но только не по-якутски, что в то время считалось как бы невозможным и святотатственным, а пославянски. Кроме молитвы: «Господи помилуй»,опи с трудом выучивали и машинально произносили, коверкая слова, молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Так, быть может, продолжалось бы и доселе, если бы в 1859 году не был составлен якутский перевод богослужебных книг, который и был постепенно введён в употребление...

На тридцать пятый день своего выезда из г. Олекмы, причт был на последнем пункте местожительства своих прихожан, откуда и должен был возвратиться тем же путём и употребить на проезд тоже не малое количество дней. С молодости привыкший к таким продолжительным, однообразным миссионерским путешествиям, причт не особенно тяготился ездой на верховых лошадях, идущих всё шагом. Но при всём том, при повороте домой, наши путники всячески старались спешить: не досыпали ночей, не доедали пищи, дольше шли пешком, чтобы не изнурить лошадей. И вот в начале января 1842 года о. Кузьма Никифорович Попов и стихарный пономарь Василий, совершив тридцать пятую миссионерскую поездку по реке Чаре, здраво и благополучно, тихим шагом вошли в Олекму (Якутские Епарх. Ведомости 1891 г. №№ 1 и 2).

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Дни 15 и 16 минувшего июня в летописях чувашского села Ишак, Космодемьянского уезда, Казанской епархии, должны быть признаны особо достопамятными, как дни великой, посланной Богом радости. Совершилось в эти дни в Ишаках великое духовное торжество освящения новопостроенного величественного храма, привлёкшее массы народа и вызвавшее большое, небывалое религиозное воодушевление среди инородцев-чуваш.

Надобно заметить, что село Ишаки пользуется большой известностью среди чуваш как Казанской, так и других, соседних с нею губерний. Эта известность началась с тех пор, как здесь явилась чудотворная икона с изображением на маленьком чёрном камне, на одной стороне его Архистратига Михаила и Святителя Христова Василия Великого, а на другой – Св. Николая, Архиепископа Мирликийского, Чудотворца – и слух о чудесах от новоявленной иконы распространился далеко за пределами местного прихода, привлекая в Ишаки даже из весьма отдалённых мест для поклонения святыне множество не только крещёных чуваш, но и язычников.

Время явления чудотворной иконы в Ишаках точно неизвестно. Что касается обстоятельств, при которых совершилось сие событие, то они, на основании местного предания, представляются в таком виде. Один чувашин пахал близь Ишак землю. Вдруг соха его наткнулась на что-то жёсткое; когда он раскопал на том месте землю, то нашёл какой-то твёрдый предмет и, желая лучше рассмотреть, очистил его и поцарапал железом. Тут он увидел, что находка его очень красивая, взял её домой, где отдал своей дочери играть. Девочка, получив от отца красивый подарок, спрятала его в липовую кадку, называемую по-чувашски сюпсѐ. После сего, она стала часто видеть во сне подаренную отцом красивую вещицу и слышать голос, говорящий: «возьми и отнеси эту вещь в церковь». Об этом она передала своему отцу, который, испугавшись, обратился к йомзям и, по совету их, выбросил икону в поле. Но его скоро постигло несчастье: дочь его сильно захворала и почти совсем ослепла. Тогда чувашин начал думать: по всей вероятности, дочь моя заболела от того, что я свою находку выбросил в поле; надобно её отнести в церковь и отдать священнику. Он так и сделал, вручив найденный камень с св. изображениями тогдашнему священнику с. Ишак о. Феодору; но дочь чувашина однако же продолжала хворать, – она не могла шевелиться ни руками, ни ногами и совершенно ослепла. По совету йомзей, отец несчастной девочки совершил много языческих жертвоприношений разным кереметям, но дочь его оставалась в том же положении. Чувашин отнёс к священнику и ту кадку, в которой была спрятана икона (эта кадка до сих пор стоит в часовне при селе Ишаках), но состояние здоровья больной нисколько не улучшалось. Однажды больная услыхала во сне голос, который говорил ей: «оставь чувашскую языческую веру и живи по вере Христовой; если вы отслужите молебен пред найденным вами образом Св. Николая, то, по милости Божией, получишь ты исцеление». Когда она сообщила этот сон своему отцу, последний долго размышлял и, наконец, сказал: «действительно, велик Бог, которому покланяются русские». Потом он отвёз спою дочь в Ишакинскую церковь, где исполнил то, что было сказано в сновидении, и дочь его действительно исцелилась. Место явления чудотворной иконы указывают близь источника, находящегося на северо-западе от Пшакинской церкви, под горой, где устроена деревянная часовня; вода из-под часовни вытекает по трубе и течёт далее в р. Унгу. Богомольцы, посещающие с. Ишаки, считают непременным долгом, после молебствия в церкви, сходить к часовне, помолиться там и напиться воды из ключа; больные глазами, кроме того, умываются этой водой.

Когда число паломников-богомольцев в Ишаках значительно увеличилось, прежняя церковь оказалась малопоместительной – и возникла настоятельная нужда устроить новый, более обширный храм. Эта постройка началась ещё в шестидесятых годах с колокольни и закончилась устройством холодного трёхпрестольного храма в мае сего 1894 года. Тёплый двухпрестольный храм был устроен ранее и освящён в сентябре 1871 года блаженной памяти Высокопреосвященным Антонием, Архиепископом Казанским и Свияжским.

Новый Ишакинский храм, по своей величине, по изяществу отделки и по богатству утвари, составляет выдающееся произведение строительного искусства и скорее походит на столичную церковь, чем на приходский храм в чувашском селе.

Высокопреосвященный Архиепископ Владимир, по вступлении на Казанскую кафедру, обратил на Ишаки особенное внимание и нашёл, что это село, как главный религиозный центр чуваш, представляет собой весьма важный пункт для миссионерской деятельности среди этих инородцев.

В сентябре прошлого года Владыка посетил Ишаки и осматривал новоустроенный величественный храм, ещё не законченный отделкой, и тогда же выразил желание освятить его в своё время лично. Кстати: это посещение Владыкой Ишак дало толчок к скорейшему открытию в сем селе образцовой, чувашской миссионерской школы, потребность в которой давно уже ощущалась³¹⁰.

Днями освящения Ишакипского храма были назначены 15 и 16 июня.

Высокопреосвященнейший Владимир выехал из Казани, 13 июня и, переночевав в Чебоксарском Троицком мужском монастыре, на другой день прибыл в Ишаки. Осмотрев во всех подробностях новоустроенный храм, Владыка посетил заштатного, престарелого священника о. Александра Кречетникова, который весьма много потрудился в деле построения храма в Ишаках.

Ровно в 6 часов начался благовест ко всенощной; народ массами двинулся в храм, но лишь десятая часть всех собравшихся едва могла поместиться в храме. Для того, чтобы всем богомольцам дать возможность видеть торжественное богослужение и доставить религиозное утешение, Владыка распорядился совершить литию в церковной ограде. На литию, во главе с Архипастырем, вышли: архимандрит о. Амвросий – настоятель Черемисского монастыря, 1 игумен, 2 протоиерея, о. ключарь Кафедрального Собора, 3 благочинных и 22 священника (из коих 4 чуваша), протодиакон, 5 диаконов (в том числе 1 чувашин) и 2 иподиакона. Погода стояла ясная и тихая. Пели два хора: Архиерейский под управлением г. Чернышова и Чувашский, состоящий из воспитанников-чуваш Казанской Учительской Семинарии и нескольких избранных учеников Пшакинской церковно-приходской и Мусирминской Земской школ, под управлением г. Александрова. Всенощная окончилась в 11 часу вечера

На другой день, 15 июня, за ранней литургией был освящён игуменом Чебоксарского монастыря о. Ермолаем престол во втором ярусе колокольни, освящение же главного престола в новоустроенном храме было совершено за поздней литургией самим Высокопреосвященнейшим Архиепископом Владимиром. Вместо причастного стиха священник села Ишак о. Даниил Филимонов сказал приличное торжеству слово на чувашском языке. По окончании литургии, был совершён молебен на церковной площади, против западных дверей храма. В конце молебна Владыка, в продолжение двух часов, раздавал народу образки. Этот подарок Святителя инородцы принимали с неописанным восторгом.

Церковное торжество 15 июня заключилось трапезой, предложенной Владыке и всем почётным гостям в доме о. Благочинного, священника А.И. Добромыслова. Глубокой задушевностью и оживлением отличалась беседа Архипастыря с присутствовавшими за этой трапезой, беседа, имевшая отношение к только что совершившемуся торжеству и определявшая с разных сторон его значение. «Как глубоко порадовались бы сегодня Г. Обер-Прокурор Св. Синода К.П. Победоносцев и Г. Товарищ его В.К. Саблер, если бы они присутствовали с нами и видели наше нынешнее торжество, – говорил, между прочим, Владыка, – порадовались бы они, которые так много и неустанно трудятся для распространения православной веры в народе и столь ревностно заботятся о развитии и преуспеянии христианского образования в нашем отечестве. Сегодняшнее торжество доставило бы им великое утешение и истинную радость. Да дарует им Господь многолетнее здравие и силы трудиться на пользу церкви и народного образования». При этих словах было пропето: многая лета Константину Петровичу и Владимиру Карловичу. Затем Владыка продолжал: «В Казанской епархии значительную часть народонаселения составляют инородцы, в числе коих есть и магометанствующие, и язычествующие. До сих пор много сделано для обращения их в христианство, но впереди ещё больше предстоит забот и трудов для окончательного утверждения между ними веры православной; – так чтобы они слились с коренным русским народом не только внешне, но и внутренне, т. е в вере христианской. Я весьма рад и глубоко тронут сегодня, видя столь много инородцев-чуваш, собравшихся сюда к торжеству освящения храма. Это показывает, что в них пробуждается христианское сознание. Я имею слабость любить этих младенчествующих инородцев. Простите меня, отцы, за эту слабость мою. Эта любовь к тёмным, невежественным инородцам возникла и воспиталась во мне, вероятно, под влиянием тех лиц, с коими я в прошлую жизнь мою находился в близких сношениях и духовной связи. Объясняю я эту любовь тем, что отцы обыкновенно любят более младших детей, в которых только что начинают пробуждаться смысл и понимание, чем старших, пришедших в разум.

Для христианского просвещения и воспитания инородцев делаются переводы Св. Писания и Богослужебных книг, и в некоторых инородческих приходах Богослужение совершается уже на их родном, понятном языке, что производит на них весьма сильное впечатление и ведёт к вернейшему достижению намеченной цели – наилучшему утверждению инородцев в преподанном им Св. учении. Но тем не менее есть люди, которые не хотят признать родной язык инородцев орудием их первоначального христианского образования и воспитания и усматривают в настоящем случае стремление к образованию как бы особой самостоятельной инородческой письменности и к сохранению национальных отличий у инородцев. Считаю долгом заявить, что при указанной сейчас постановке миссионерского дела, хотя инородческий язык и выдвигается на первый план, но язык сей однако же служит только средством, а не целью, которая и для нас состоит в слиянии инородцев с русскими. Что родной язык служит вернейшим средством для осуществления сказанной цели, тому имеется наглядный исторический пример в деятельности Св. Стефана Великопермского, который обратил Зырян в христианство и утвердил их в новой вере посредством родного их языка. Теперь Зыряне совершенно обрусели и стыдятся, когда их называют зырянами. Для достижения подобного, в высшей степени желательного результата ближайшим, непосредственным труженикам между инородцами нужно не только знать язык инородцев, но и внутренний их быт, их языческие обычаи и нравы, умственный и нравственный склад, наипаче же нужно питать к этим слабым полухристианам искреннюю благожелательность и отеческую любовь. В виду таковых требований, которые представляются существенно-необходимыми для благоуспешности просветительной деятельности между инородцами, в инородческие приходы приходится назначать священнослужителями кандидатов из их же среды, – кандидатов, которые по образованию хотя и уступают нашим воспитанникам, но по своей скромной жизни и неотчуждённости от народа оказываются полезными деятелями, что многие из них показали уже и самым делом. Желательно, чтобы воспитанники наших духовно-учебных заведений подготовлялись к пастырской деятельности между инородцами в том же духе и направлении и с теми же душевными качествами и симпатиями, о коих я только что упомянул, и какие непременно требуются от пастыря в инородческом приходе. Затем инородческая школа должна стремиться к той же цели и действовать солидарно с церковью. Дай Бог силы и умения духовенству и педагогам трудиться на поприще христианского просвещения наших инородцев», – так закончил Владыка свою поучительную, основанную на продолжительном, личном миссионерском опыте речь.

С Ишакинским торжеством совпало и другое радостное для чуваш событие – перенесение из Ишак Св. иконы Тихвинской Божией Матери в село Мусирму, Цивильского уезда. Сия св. икона была привезена в Ишаки Владыкой для отправления в Мусирминскую церковь в память посещения им с. Мусирмы 19 сентября 1893 г. Мусирминские прихожане несказанно обрадовались этому священному дару своего благостнейшего Архипастыря и явились в село Ишаки для принятия святыни в числе 300 человек мужчин и женщин; вместе с ними приехала священник их о. Гавриил Спиридонов, диакон И. Филиппов и учители приходских школ со своими учениками-певчими. 15 июня, в 5 час. пополудни в Ишакинской церкви начался молебен Небесной Заступнице, по окончании которого о. Спиридонов сказал Его Высокопреосвяществу благодарственное слово от имени своих прихожан. Владыка, в ответ о. Спиридонову, преподал наставление, чтобы его прихожане жили по-христиански и велел передать это наставление, по возвращении домой, всему приходу. Св. икону до средины села Ишак Владыка проводил сам и затем благословил священника Д. Филимонова начать всенощную.

Мусирминские чуваши несли св. икону на руках вплоть до своей церкви. Им пришлось проходить через г. Цивильск и разные чувашские селения. Это шествие со св. иконой по всему не краткому пути (75 вёрст) производило в народе глубокое религиозное воодушевление. Священник Г. Спиридонов, сопровождавший св. икону, писал в Ишаки об этом следующее: «Считаю долгом уведомить, что св. икона благополучно принесена в местный приходский храм; путешествие наше от Ишак до Мусирмы представляло трогательную, умилительную картину; во всех попутных деревнях встречали Царицу Небесную с неописанной радостью; некоторые от избытка чувств плакали, заказывали общественные молебны, выходили встречать с хлебом-солью... Особенной торжественностью отличалась встреча св. иконы в г. Цивильске. В четверг в 8 часов утра, начался благовест во всех градских церквах, и через ¼ часа с крестным ходом всё градское духовенство, с протоиереем во главе, направилось к часовне, находящейся неподалёку от Ярмарочной площади, куда была поставлена на ночь св. икона. В Монастырской церкви св. икона пробыла всю обедню, а после обедни, которую пели монастырские и мусирминские певчие, попеременно, св. икона с крестным ходом была провожена до градских врат. Из числа городских жителей явились и жертвователи: Антон Платонович Филиппов (купец из чуваш) изъявил желание сделать пожертвование на устройство в церкви села Мусирмы пьедестала для этой иконы; но у меня, говорит о. Спиридонов, явилась другая мысль – приобрести для нашей церкви другую икону, размером подобную же этой – икону Св. Равноапостольного Князя Владимира; думаю, что последняя мысль лучше понравится жертвователю».

Всенощное бдение в Ишакинском храме, начавшееся как сказано выше, непосредственно после проводов св. иконы в Мусирму, было совершено с подобающей торжественностью и продолжалось до 9 часов. На литию и полиелей выходил Владыка со всеми священнослужащими, приехавшими на торжество. На другой день, 16 числа, было освящено два престола: за ранней литургией престол во имя Св. Благоверного Князя Александра Невского о. Архимандритом Амвросием, а за поздней престол во имя Св. Равноапостольного Князя Владимира Высокопреосвященнейшим Владимиром. Весь путь, по которому шествовал Владыка в храм, чувашки устлали холстом в знак своей великой радости и глубокого уважения к Архипастырю. Во время чтения часов местный псаломщик Иоанн Кудрявцев был посвящён в стихарь. В конце молебствия, отправленного после литургии, о. Благочинный А.И. Добросмыслов поднёс Владыке икону нерукотворного образа Спасителя с копией с Ишакинской Чудотворной Иконы в дар от прихожан и сказал благодарственное слово. Принимая св. иконы, Владыка ответил: «О. Афанасий! благодарю вас за сие приношение. Но не мне бы получить от вас сей священный дар, а я должен бы поднести вам таковой. Но я постараюсь, по милости Божией, не остаться в долгу».

В этот день, по окончании богослужения, Владыка посетил дом второго местного священника (из чуваш, бывший воспитанник Казанской Учительской Семинарии) о. Даниила Филимонова. Хозяин и его домашние встретили Владыку с хлебом-солью, а чувашские певчие пропели: «Спаси Господи» на чувашском языке. За трапезой, предложенной Владыке в доме священника Филимонова, Архипастырь беседовал о значении села Ишак приблизительно в следующих выражениях: «Село Ишаки составляет главный религиозный центр для чуваш, ибо сюда с давних пор приходят чуваши для поклонения чудотворной иконе в большем числе и из разных далёких местностей; недаром называют здешнее село Чувашским Киевом. Конечно, быть может, некоторые чуваши посещают здешнюю святыню, ещё не отрешившись от языческих побуждений, но всё-таки они являются сюда с глубокой верой и упованием получить милость Божию. Желательно, чтобы число богомольцев в Ишаках не уменьшалось, а ещё более увеличивалось. Ишаки, как религиозный центр, представляют собой весьма важный пункт для миссионерской просветительной деятельности, в которой нуждаются чуваши. Поэтому здесь положено открыть с будущей осени миссионерское училище. Как видно, здание для училища уже строится двухэтажное, деревянное, но дай Бог со временем завести и каменное здание. Дом училищный, по-видимому, будет большой; видно, и науки будут в нём преподаваться большие. Но училища бывают разные; есть такие училища, что лучше бы было, если бы их вовсе не было. Помоги Бог Ишакинскому училищу процветать и развиваться в желательном, добром направлении и спаси его, Христе Боже». На это все присутствующие пропели троекратно: Спаси, Христе Боже. Затем Владыка сказал слово благодарности всем трудившимся по построению Ишакинского храма. «Храм здешний, – говорил Владыка, – устроен прекрасно. Созидание таких храмов и устройство торжественного освящения их требуют весьма больших трудов и забот. Приносим нашу благодарность о. Александру и всем трудившимся и трудящимся здесь, и от всей души желаем им и впредь неустанно трудиться во славу Божию и на пользу церкви православной. Помоги им и спаси их, Христе Боже». На это опять последовало троекратное пение: Спаси, Христе Боже. По окончании трапезы, Высокопреосвященнейший Владыка, преподав благословение хозяину, о. Филимонову и его семейству, отбыл в свою квартиру и затем, через не большой промежуток времени, оставил Ишаки, при колокольном звоне, напутствуемый благожеланиями многотысячной толпы народа.

Оканчивая описание радостных дней, пережитых Ишакинцами по случаю освящения у них храма, нельзя не упомянуть о том, что Переводческая Комиссия Православного Миссионерского Общества приняла также живое участие в Ишакинском торжестве. Это участие выразились в том, что Комиссия специально ко дню означенного торжества напечатала 2.000 экземпляров поучения о значении храма на чувашском языке, которые и были бесплатно розданы чувашам в Ишаках в столь знаменательные для них дни 15 и 16 июня сего 1894 года...

23 июля, 1894 г.

В состав Никито-Ивдельского прихода входят четырнадцать вогульских юрт. Они расположены по берегам рек – Вижая, Тошимки и Лозьвы. Ближайшая из них отстоит от прихода в 75 вёрстах, а самая дальняя юрта в 215 вёрстах. Расстояние юрты от юрты 30–40 вёрст. При такой разбросанности их, можно судить, с какими трудностями должно соединяться оглашение их всех Евангельской проповедью. Трудности эти увеличиваются крайне неудобными путями сообщения: в «тайге» можно пробираться от одной юрты к другой только едва заметными тропинками верхом на лошади, а иногда и пешком. Сосны, лиственницы, пихты, ёлки, кедры и осины, покрывая собой горные хребты, их склоны и долы, сквозь густую свою листву едва пропускают солнечные лучи и от этого у подножия их стоят почти постоянные грязи, топи и болота. Подлесок, состоящий из таволги, боярки, черёмухи, рябины, крушины, бузины, переходит часто в столь запутанную заросль, что при проезде приходится раздвигать её руками, а иногда и объезжать. Более опасный путь представляет плавание на лодке по рекам: Ивделю, Лозьве, Вижаю и Тошимке. Реки эти имеют быстрое течение и частые перекаты, при проходе через которые малейшая неосторожность гребца влечёт за собой опасность быть опрокинутым из лодки.

В летнее время инородцы перекочёвывают по, рекам и в половине июня ежегодно приплывают в Ивдельск для исполнения таинств: покаяния, св. причащения и крещения. Мной замечено, что они исполняют таинства покаяния и св. причащения, не сознавая важности этих таинств. Подтверждением этому может служить следующий факт. После вечернего, прочитанного правила мною было внушено, что есть и пить не дозволяется до принятия св. таин, равно не дозволяется и после принятия пить вино. На другой день, желая лично проверить результаты своих увещаний, я пригласил с собой церковного старосту и урядника и пошёл с ними на место, где вогулы сделали привал. Оказалось, что все они были в нетрезвом виде.

В истекшем году мной было совершено четыре поездки в юрты кочевников: две в летнее: время, верхом на лошади, для напутствования двух больных старушек и две поездки в зимнее время на оленях. В две последние поездки меня сопровождали псаломщик В. Ивановский и переводчик.

Расскажу обо всём по порядку.

20 ноября, с Божией помощью, мы выехали; из Никито-Ивдельска и первая наша остановка была в лесу на болоте (для кормления оленей), в расстоянии 60 вёрст. В первый раз в жизни пришлось провести ночь под открытым небом. Несмотря на то, что на каждом из нас был надет совик и юнты (заменяющие наши пимы) и был разведён костёр, холод пронизывал нас до костей. На другой день вечером мы прибыли в юрту. По приезде был отслужен молебен, перед началом которого главе семейства мной была подарена икона, а на остальных членов надеты были крестики, при чём я каждого заставлял делать перстосложение, чтоб убедиться в правильности креста. После молебна было внушаемо о посещении храма Божьего, об исполнении таинств: исповеди, св. причащения и брака, И о важности сих таинств. Это было повторяемо и при посещении других юрт. За эту поездку было окрещено два мальчика. 4 числа декабря вечером мы должны были возвратиться обратно ко дню Св. Николая Чудотворца, чтимого особенно зырянами и вогулами. 9 декабря вторично выехали из Никито-Ивдельска в юрту Ташимскую. Остановка была в 40 вёрстах; переночевали в избе рыболова, а на другой день вечером прибыли в означенную юрту. На следующий день утром был отслужен молебен, как и в предыдущих юртах, разъяснено было о необходимости посещения храма Божьего, об исполнении таинств: исповеди, св. причащения и брака, и о важности сих таинств. Вечером выехали в юрту Коврижинскую, отстоящую от Тошимской в 35 вёрстах. При этом не лишним считаю заметить, что почти в каждой юрте приводилось просиживать, пока поймают путевых оленей, по целому дню, а вечером выезжать. Для большего ознакомления с вогулами вступал с ними в разговоры относительно их быта и какие мог давал советы. Особенно они были рады и с охотой отвечали, когда я спрашивал у них названия общеупотребительных слов и предметов. Из юрты Коврижинской путь лежал через прииск Петро-Павловский, принадлежащий Г; Палашковскому, в расстоянии 200 вер. от прихода. Здесь должны были сделать остановку, по просьбе зырянина Ивана Фаддеева Онуфриева, временно проживающего с семьёй и со стадами оленей, отслужить водосвятный молебен и окрестить у другого зырянина младенца. После этого отправились в следующие юрты, отстоящие от прииска в 15–30 вёрстах и принадлежащие к приходу Сартаньинскому. В одной юрте окрещён был младенец. Отсюда отправились в обратный путь. На обратном пути нас застигла пурга, вследствие чего пришлось испытать голод и холод. Не доезжая до прииска Ульяновки 20 вёрст, – олени легли, что заставило нас пойти пешком при 38° холода. Добравшись до прииска с великим трудом, переночевали, а утром 18 числа выехали с прииска на лошади и прибыли вечером восвояси. Из четырнадцати обозрённых юрт, в пяти оказались невенчанные – один из них десять лет живёт сводным браком. После моих увещаний дали все согласие повенчаться в предстоящий мясоед.

В заключение считаю долгом присовокупить, что вогулы весьма мало знакомы с христианской верой и не оставляют своих языческих обрядов и жертвоприношений. В прошедшем году ими куплено в Никито-Ивдельском селении до семи лошадей для жертвоприношения шайтану, несколько платков и других цветных материй. Шайтана они считают злым, не милостивым, а потому и стараются умилостивить его жертвоприношениями, а Бога истинного они знают как Милостивого и Всеблагого, а потому не требующего с их стороны приношений и жертв. Шайтаны их бывают разных видов и величины, смотря по возрасту человека: для взрослых у них есть большие, для малолеток – маленькие шайтаны. Отправляясь в путь, они берут шайтана с собой. Если сделан он наподобие человека, то его одевают в совик и юнты, навешивают на него разные металлические украшения и тряпье яркого цвета, приносят ему поклонение в своих юртах, а если случится в лесу покланяться, вешают его на сук дерева и, кланяясь, просят, чтобы он, послал им больше зверя. Кроме того, есть у них, как я слышал, в вершине реки Лозьвы, в лесу окаменелый сохатый зверь, которому они в известное время покланяются, но не как Богу, а как ангелу, принявшему на себя вид зверя.

Для возвышения религиозно-нравственной жизни вогул и расширения их христианских познаний необходимо:

а) всю службу производить по книгам на их наречии, для чего нужна небольшая походная церковь и

б) устроить в известных местах небольшие часовни для совершения в них по временам Богослужения.

Из прибухторминских селений наиболее плодотворную почву представляет рудник Зыряновский. Здесь как в казённых работах, так и у частных жителей проживает на заработках множество Киргизов, из которых многие здесь родились, выросли и живут оседло, в собственных избах. Ново-крещёных здесь на заработках находится более 30 человек. Из них 8 человек, поженившихся на русских, живут собственными избами, служа примером трудолюбия, трезвости и доброй христианской жизни для прочих их собратий. Случаи крещения Киргизов бывали здесь ежегодно. В сем (1893) году здесь крещено нами девять человек. В октябре месяце мы пробыли здесь с миссионерской целью подряд около трёх недель. Скажем о крещении трёх киргизов, бывшем 17 октября, перед литургией, при весьма торжественной обстановке. Среди церкви, на убранной коврами кафедре, возвышалась купель, обитая белой материей. Народу собралось множество. Крещение совершалось нами на киргизском языке. Восприемниками ново-крещёных с готовностью соглашались быть: г. управляющий рудником Д.И. Богданов и г. помощник управляющего поземельной частью Кабинета Его Величества Д.М. Мошков, прибывший в Зыряновск по делам службы, местный купец, ныне церковный староста, Н.И. Ложников и восприемницами: супруга г. управляющего Е.В. Богданова, П.А. Правдина и Е.И. Соколова.

Настоятель местной церкви и благочинный, священник о. Акиндин Правдин, бывший ранее наставником Миссионерского Катехизаторского училища, на литургии (за причастным) сказал приличествующее случаю слово. В нём почтенный пастырь, указав на совпадение с радостным для каждого истинно-русского днём чудесного спасения жизни Государя Императора с Августейшим Семейством и другой радости, также дорогой для каждого православного, именно: обращения ко Христу трёх заблуждших собратий-киргизов, выяснил слушателям обязанность каждого православного христианина споспешествовать, по мере дарований и сил, делу обращения ко Христу неведущих Его и в заключение призвал Божие благословение на всех, кто в сем деле оказал и вперёд имеет оказать христианское сочувствие, усердие и помощь. За литургией ново-крещёные были причащены св. Таин. Многие песнопения и ектеньи за всенощной и литургией были исполнены на киргизском языке. Торжественность обстановки крещения, необычное для зыряновцев киргизское пение, слово о. настоятеля, ясно и убедительно указавшее зыряновцам их христианские обязанности относительно заблуждших и в среде их живущих собратий-киргизов, – всё это произвело на предстоящих в церкви сильное и глубокое впечатление, которое, полагаем, надолго сохранится в сердцах добрых зыряновцев.

Ново-крещёным, людям трудовым и нуждающимся, их восприемники оказали щедрую помощь.

Один из крещёных того дня Андрей, старик 50 слишком лет, до крещения был истым мусульманином, весьма усердно и строго исполнявшим все мусульманские обрядности. В ранней молодости одним из первых Киргизов явился он в рудник на заработки. Здесь обжился и, будучи человеком трудолюбивым и воздержным, мог скопить про чёрный день несколько сот рублей. Единственный сын его, женившийся потом на русской и теперь живущий своим домом, был крещён нами два года тому назад. Поступок сына вызвал в Таласпае (киргизское имя Андрея) бешеное проявление фанатизма: он бросился на сына, с ножом и, если бы не удержали люди, то заколол бы его. За этот поступок Таласпай был отправлен под конвоем в Уездное Управление.

Покорился Таласпай христианскому учению не сразу; он сначала сторонился от нас; но потом пробудилось в нём чувство раскаяния, что выражалось, в открытом сознании им греховности своей и необходимости очищения совести, после стольких лет жизни, прожитой в беспечности. Таласпай постепенно оставил совершение пятикратного намаза, прекратил общение с Киргизами и переселился к сыну. Здесь, при последней нашей с ним беседе, Таласпай окончательно изъявил желание креститься и уже с необычной старческим его летам живостью и усердием слушал христианское учение.

После крещения, придя из церкви, Андрей с чувством и умилением рассказывал окружающим: «пока не окрестили меня, я всё чего-то боялся и страшился, но как только вышел из воды, так радостно и светло стало на душе». Теперь Андрей – усердный христианин и постоянный посетитель служб церковных. Другой новокрещенец, девятнадцатилетний Пётр, призван во св. Церковь с улицы. Шли мы однажды по отдалённому и грязному переулку рудника, где, вследствие близости заводской слободки, заселённой Киргизами, последних много попадалось нам навстречу. Но один из них обратил на себя чем-то особенное внимание наше, хотя ничем он не выделялся от прочих киргизов. Остановленный и спрошенный нами, он назвался киргизом Нарымской волости, только что прибывшим и сейчас идущим искать заработка. Киргиз, был приглашён к нам на квартиру для переговоров о заработке. Чаямбай Отчагаров оказался окончившим курс начального учения в Усть-Каменогорской Правительственной киргизской школе. На увещания наши быть последователем учения христианского, с которым Отчагаров был уже отчасти знаком, он согласился под условием доставления ему с нашей стороны возможности продолжать образование. Во время совершения, св. крещения Пётр, бывший Чаямбай, читал на своём наречии символ веры, а остальные повторяли за ним.

Того же октября 22 числа, в день празднования Казанской иконы Божией Матери и 6 ноября, в день Архистратига Михаила, были крещены в Зыряновске ещё по три человека киргизов. Имена их: Павел, Иаков, Авраам, Михаил (двое) и Гавриил.

Долг признательности обязывает нас сказать, что во всех случаях, в которых приходилось нам обращаться к жителям Зыряновска с теми или другими просьбами, с теми или другими нуждами, ни разу отказа от них не получали. Так ещё в 1888 году, состоя на должности учителя Большенарымского училища, весьма бедного, нуждавшегося во многих предметах первой необходимости, мы обращались за помощью к зыряновцам. От двух-трёх лиц, которым изложена была нами просьба о пособии, мы получили на нужды школы до тридцати рублей. Большенарымская церковь построена и снабжена необходимой утварью главным образом благодаря зыряновцам. И теперь во многих нуждах, относящихся к вверенному нам делу, ни от кого, к кому только обращались, отказа не получали; напротив встречали во всех лишь тёплое участие, сочувствие и душевную готовность помочь. Г. Управляющий рудником Д.И. Богданов, с живым сочувствием относящийся к делу миссии, готов предоставить около полусотни казённых изб с тем, чтобы селить в них предпочтительно ново-крещёных, имеющих поступить на казённые работы. Это предложение г. Богданова, при ожидаемом увеличении числа ново-крещёных, не имеющих часто где главу преклонить, должно послужить сущим благодеянием для последних, а потому достопочтенному Димитрию Петровичу приносим нашу глубокую признательность.

Но не в одном только материальном отношении выражалось сочувствие зыряновцев. Пример истинно-христианского, нравственно-деятельного и в то же время совершенно бескорыстного отношения и участия в миссионерском деле можем указать в среде тех же зыряновцев.

Ощутит ли нужду кто из ново-крещёных в добром совете, во временном пристанище – не исключая и больных, – в заработке, в защите от обид, в устроении наконец брака с русской – с неизбежными расходами и хлопотами, – во всех подобных случаях ново-крещёный, во всякое время дня и ночи, найдёт самое тёплое участие и помощь в доброй, примерно-христианской семье обывателя Петра Ивановича Полосухина. В большинстве наших посещений Зыряновска мы имели в доме его бескорыстный, истинно радушный приём; мало того: для приходивших слушать нас киргизов и готовившихся ко крещению дом его превращаем был в настоящую аудиторию. Оглашаемые христианским учением, на время их приготовления, находили приют и пропитание, – иногда по несколько человек сразу – также у Петра Ивановича. Из последних неимущие, для посещений храма Божия, Петром Ивановичем были снабжаемы одеждой и обувью. Человеку, дорожащему собственным покоем, ново-крещёные своими частыми посещениями и просьбами скоро бы надоели, в семье же Петра Ивановича, к коему все идут, как к родному, и тени неудовольствия нет. П-р И-ч в должности волостного старшины своей добротой, справедливостью и честностью заслужил доверие и уважение даже киргизов. Последние знают хорошо, что кто поступит в работники к П-ру И-чу, тот непременно окрестится. И действительно, Пётр Иванович всегда готов поговорить киргизу в простых и сердечных словах о вере Христовой. И слушают его, потому что имеют к нему доверие. Так, двоих, бывших своих работников, он обратил в христианство, воспринял от св. купели, женил на русских и помог им обзавестись собственными избами. Как испытывает и, по испытании, утешает Господь верных рабов своих, мы видели на Петре Ивановиче весной сего года. Ново-крещёный Александр, вследствие запальчивости и раздражительности попавший под суд, Петром Ивановичем, из сострадания, был взят на поруки. Но он, послушав непрошенного советника-киргиза, бежал. Поручителя ожидала неизбежная в подобных случаях серьёзная ответственность. Семья его в большом беспокойстве. Но сам поручитель не падает духом, веруя, что Господь всё устрояет к лучшему для нас. И вот проходит лишь неделя, как беглеца изловили и привели к нему. Остаётся только желать и молить Господа, чтобы Полосухиных побольше было между православными христианами.

Итак, начало миссионерского дела в Зыряновске отрадное.

Но есть и затруднения. Всякого рода соблазнов – этого неизбежного явления на всяком фабрично-заводском месте – довольно и здесь. От них не ограждены, как люди – и ново-крещёные. Посему-то нужно бы быть здесь постоянному и бдительному надзору над ними. В настоящее время, приезжая сюда временно, иной раз не можешь даже найти ново-крещёного, которого нужно бывает видеть, поддержать, научить, вразумить. Если нельзя здесь поселиться самому миссионеру, то необходимо поселить, по крайней мере, причётника. Последний мог бы помогать миссионеру, наблюдать за ново-крещёными, поддерживать в них христианские сведения и правила жизни и обычаи, – предостерегать и охранять их от соблазнов и входить в устроение их быта и материальных нужд.

(Но для водворения хотя бы псаломщика не малое требуется, именно:

а) прибавить ему содержание, так как жизнь здесь не дешева и

б) дать квартиру, которая тоже не дешева, – и квартиру, приспособленную к условиям и потребностям дела, т. е. удобную настолько, чтобы можно было собирать в ней ново-крещёных, или давать временный приют оглашаемым.

Необходимость такой меры видят и сознают вместе с нами и добрые зыряновцы. Двое из местных, жителей Π.И. Турулов и Н.И. Ложников изъявили готовность пожертвовать на приобретение миссионерского помещения по 100 р. и вместе с тем обещали приглашать к соучастью и знакомых своих. Господь, приемлющий, как приятную Ему жертву, и чашу холодной воды, поданной во имя Его, да воздаст им сторицей в сем и будущем веке!

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

В последние два года, у нас, среди небольшой семьи киргизских миссионеров, чаще и чаще высказывается желание иметь в каждом отделении нашей миссии помощников-катехизаторов для наставления ново-крещёных в истинах веры и вообще для содействия распространению Евангелия среди киргизского населения.

Посещая степь и знакомясь с киргизами, мы нередко останавливались на мысли воспользоваться для целей миссии услугами письмоводителей киргизских волостей³¹³. Лица эти избираются непременно из русских и, по нашему мнению, если при замещении ими должностей в волостных киргизских управлениях, будет обращено особенное внимание на их нравственные качества, названные лица очень много могли бы сделать для успехов православия среди киргизов. В самом деле, хороший письмоводитель у киргизов, в большинстве, бывает в почёте и уважении. Его слушают и верят ему почти как своему единокровному и единоверцу. С ним же нередко киргизы делятся горем и радостями и всеми своими новостями без всякого стеснения, так как он и по самому положению, и в их глазах, не есть начальство, а только тильман, – так они его называют, т. е., переводчик на их родную речь того, чего требует высшая власть, исполнитель же всего у киргизов есть волостной управитель, особое должностное лицо. Вообще роль письмоводителя киргизской волости довольно скромная и резко отличается от роли волостного писаря крестьянской волости в Великорусских, напр., губерниях.

Свободного времени в распоряжении письмоводителей, особенно летом, очень много и бояться нечего, что они будут обременены лишним, посторонним, непосильным трудом. Бо́льшую часть лета они обыкновенно, с небольшими промежутками, разъезжают по аулам для сбора податей и исполнения приказаний начальства. Живут в каждом ауле подолгу и у них может найтись время и для разговоров о вере. Все знакомые мне письмоводители подтверждали это, а равно и то, что киргизы даже сами часто заводят с ними разговор о вере. Но, имея теперь, в большинстве, самые элементарные понятия о христианстве, письмоводители, конечно, не могут удовлетворить их своими ответами и, часто, будучи даже совершенно не в состоянии совладеть с их казуистикой, они молчат, слушая насмешки их по адресу христианства, а то и сами иногда присоединяются к ним... Иное совсем было бы дело, если бы письмоводители были основательно ознакомлены с христианством.

В прошлом году, познакомившись с письмоводителем одной волости К. уезда, Ф.И. Ч. лет 40 от роду, я узнал, что он уже более пяти лет живёт среди киргизов и положительно тоскует от безделья, хоть пользуется полным их доверием и даже любовью. Ему-то я и предложил принять труд на себя знакомить киргизов с христианством, на что он согласился с радостью, как истинный христианин. Я оставил ему несколько книжек на киргизском языке, потом в ноябре прошлого года послал ещё таких же книжек и вот что он писал мне от 21 ноября: «Премногоуважаемый батюшка! Благодарю вас за книги, я получил их 18 ноября. Пока прочитал ещё только одну, а именно: „Из премудрости Иисуса, сына Сирахова“, которую киргизы расхвалили и даже просят меня написать её татарским шрифтом для того, чтобы было удобно читать им и без меня. Поэтому я, желая оправдать ваше ко мне доверие, принялся уже за переписку. Многие хотят иметь у себя книгу: акыл беретугун китаб. Да ещё из „Училища благочестия“ прочитал статью: „Иконы почитать Бог показал“ и разъяснил киргизам, что такое икона и какое она имеет значение, а также разъяснил, что такое идол. Многие начали просить меня вечерами читать присланные вами книги».

Получив такой ответ, я снова послал ему несколько книжечек на киргизском и татарском языках и просил его предложить эти книжки некоторым из его товарищей и знакомых с такой же точно целью. И вот его новое письмо от 26 января настоящего года: «Последнее ваше письмо и две книги я получил, 18 декабря прошлого года, за которые чувствительно Вас благодарю. Согласно письма, я предлагал некоторым письмоводителям иметь книги и читать киргизам, на что они изъявили полное согласие, Но вести переписку и получать книги таким путём, как я, они боятся. Что я от Вас получил, всё им роздал, исключая Евангелия от Матфея; последнее оставил у себя только потому, что его читают у меня все мои знакомые в К. киргизы».

Характерно это выражение письма: «они боятся». Боятся делать прекрасное, истинно-христианское дело... Мы думаем, что указанные выше и подобные им миссионерские занятия письмоводителей, при условии ведения сих занятий с должным уменьем, благоразумием и тактом, не только не должны не встречать себе помехи со стороны ближайших начальников и вообще административных властей, ведающих киргизов и их дела, но и рассчитывать на некоторое сочувственное и покровительственное отношение. Дело ведь идёт о мерах, посредством которых имеется в виду приобщить, хотя отчасти, поклонников Магомета – киргизов православию и русской гражданственности, к чему все истинные сыны России и церкви православной не могут и не должны относиться индифферентно... И на нас крайне тяжёлое впечатление произвёл рассказ³¹⁴ одного из наших собратий, киргизского же миссионера о. Ефрема Елисеева о письмоводителе Калджирской волости, который будучи по происхождению русский и по вероисповеданию православный, отрекомендовавшись коллежским: асессором, встретил миссионера в магометанском костюме, как настоящий магометанин. К величайшему сожалению, это – не одиночное, исключительное явление, наводящее на весьма грустные размышления. Сами киргизы не очень давно рассказывали нам, как один подобный же субъект, чином несколько повыше письмоводителя, во время киргизских съездов и выборов, всегда имеет обыкновение заставлять киргизов для того, чтобы Бог помог им правильно произвести выборы, совершать в своём присутствии омовения и молитвы, которых они и дома-то почти не исполняют, так как не вполне ещё омусульманились. Итак – русский православный человек, со спокойной совестью, решается учить киргизов правильному исполнению религиозных магометанских предписаний!.. Роль – жалкая, нелепая, но, зато, киргизы очень любят сего своего учителя, который, при том, бывая в степи, также дозволяет себе облачаться и в киргизский костюм...

18 Июля, 1894 г.

Носятся слухи, что в скором времени окончательно будет разрешено переселенцам из Европейской России заселять местности Алтая и что в нынешнем же году будет производиться на Алтае генеральное размежевание земель. Справедливы или нет эти слухи – мы не знаем, но тем не менее они вызывают нас сказать несколько слов об Алтае, как о местности, в которой уже более полувека ведётся проповедь христианства среди туземного языческого населения. Нам кажется, что дело обращения в христианство язычников Сибири не должно ни для кого казаться маловажным, интересы миссионерской проповеди, напротив, должны быть до́роги для всякого истинно русского православного человека, а потому в настоящем случае никто не должен упрекнуть нас в том, что мы, по силе своего разумения, решились высказать свой скромный взгляд на дело размежевания земель и заселения Алтая переселенцами из внутренних губерний России, поскольку названные мероприятия касаются миссионерского дела.

До 1830 года, когда впервые на Алтай приехал с проповедью об Иисусе Христе архимандрит Макарий Глухарев, Алтай Бийского и Кузнецкого округов представлял совершенно дикую страну, в дебрях которой влачило жалкое существование более 30 тысяч язычников-шаманистов. Много было писано об этих жалких племенах и нам нет нужды повторять сказанное неоднократно. Ограничимся лишь напоминанием, что исследователи этих племён Алтая были все согласны в одном, что инородцы, населявшие бо́льшую часть Бийского и Кузнецкого округов, в своём бытовом и умственном отношениях немногим выше стояли тех диких племён Нового Света, о которых имеется так много описаний, часто поэтических, но всегда ужасных, по сведениям о дикости и звероподобии этих дикарей. Прошло более столетия, как земли Алтая вошли в состав русского государства, но в культурном развитии туземцы Алтая ни на шаг не подвинулись вперёд, пока на Алтае не раздавалось христианской проповеди. Не наше дело решать, почему до появления миссионеров с Евангельской проповедью инородцы Алтая оставались в том же положении, в каком они были до принятия подданства России. Может быть, на них мало обращали внимания, может быть, находили несвоевременным заняться обрусением края. Но как бы то ни было, – факт налицо, что до основания Алтайской миссии инородцы Алтая оставались в первобытной дикости зверолова-кочевника.

Прошло 63 года со времени основания Алтайской миссии. Благодарение Господу! При всех неблагоприятных обстоятельствах, она немало сделала добра для края. Более половины язычников из дикарей-кочевников, сделались, с принятием христианства, оседлыми жителями, образовав 188 селений, из которых некоторые (Улала, Мыюта, Черный Ануй) не уступят во всех отношениях коренным русским селениям, число школ сравнительно с населением не меньше, чем в других округах Томской губернии, процентное отношение грамотных к неграмотным едва ли не превысит таковое же отношение в некоторых других местностях названной губернии. И эти результаты достигнуты в 60 лет десятком миссионеров, достигнуты среди совершенно дикого населения, которое не имело почти никакого понятия о Боге, о нравственности, большинство которого не видывало даже простой курной избы и не знало вкуса печёного хлеба.

В настоящее время во всей России замечается подъём народного духа, проявляются стремления к поднятию национального, народного самосознания, самосознания православного русского человека. Обращено внимание на окраины нашего отечества, особенно на те из них, где русское имя, русский язык, русская православная вера не пользуются должным преобладанием. Следует и нам, сибирякам, обратить внимание на свои окраины, на своих инородцев, которые во множестве обитают среди нас. Вопрос об обрусении инородцев – вопрос настоящего времени, вопрос животрепещущий. Но как правильно взяться за это дело? Многие, быть может, полагают, что достаточно поселить среди инородцев русских людей – и дело обрусения само собой совершится. Может быть, оно так и бывает с теми инородцами, которые сами представляют сильное племя, могущее удержать свои характерные черты и при совместном жительстве с русскими, – при обрусении этих племён может оказаться, что и русский человек позаимствует от них хорошие, жизненные черты их характера и таким образом для государства получится новое, так сказать, улучшенное поколение обитателей известного края. Но и при совместном жительстве инородцев с русскими полное их слияние с последними возможно только, как это и доказано многовековой историей нашего отечества, в том лишь случае, когда инородцы примут православие. Единство веры – вот главная точка соприкосновения разных племён, главное средство, которое может привести их к полному слиянию. Без единства веры никакие административные комбинации не заставят слиться различные племена в один народ. Они будут жить вместе, будут иметь равные права, но сделаться одним народом никогда не могут. Крымские, казанские татары и другие инородцы-нехристиане достаточно доказывают эту мысль, оставаясь такими же, какими они, столетия тому назад, вошли в состав нашего государства. Итак, прежде всего нужно инородцев обратить в православие, и тогда-то дело обрусения их пойдёт быстрыми шагами, что, полагаем, показала уже на деле Алтайская миссия.

Правда, если среди наших инородцев (инородцев Томской губернии) поселить русских крестьян, то совершится, быть может, желаемое явление – край сделается русским, но русским, а не обрусевшим, потому что, при совместном жительстве с русскими, инородцы не обрусеют, а исчезнут, как слабейшее племя. Известно, что русский человек вообще пренебрежительно относится к инородцам, а тем более к язычникам, и никогда не поставит себя наравне с ними. Понятно, что, при совместном существовании, русский человек не поступится своими интересами в пользу инородцев и будет теснить последних до тех пор, пока те не уступят силе. Тут не помогут никакие правительственные распоряжения, потому что эта борьба идёт невидимо, не проявляется в резких формах, но непременно приводит к роковому концу для слабейшего. Даже при условии обращения в христианство кочевых инородцев истинное обрусение последних только тогда может совершиться, когда русское население известной местности не будет преобладающим над инородческим. Нужны долгие годы на то, чтобы обратившиеся в христианство инородцы сделались вполне способными к земледельческому труду, так как и способ питания, и лень, и апатия к своему положению, – всё это делает кочевника неспособным к постоянному, тяжёлому труду. Только дети крестившихся могут ещё конкурировать с русским человеком при одинаковых условиях быта. Эту истину отлично понимали алтайские миссионеры и всегда старались о том, чтобы в смешанных селениях русский элемент не был преобладающим. Да не подумает кто-либо, чтобы алтайские миссионеры сторонились русского крестьянина, напротив, они вполне сознавали всю пользу от поселения русских людей, как носителей русской культуры, во вновь образовывавшихся инородческих селениях, но в то же время они ясно видели, что инородцы неминуемо будут подавлены и должны бросить свои места, если русское население окажется многочисленнее инородческого, каковые примеры и наблюдались уже на Алтае.

Если совершится размежевание земель на Алтае и заселение его русскими переселенцами, то что̀ будет с инородцами Алтая? В частности, лишатся ли ново-крещёные инородцы тех земель, которыми они владеют в настоящее время, или их уравняют в правах и обязанностях с русским населением, т. е. припишут к крестьянским волостям и, если припишут, то всех ли вообще инородцев края, или только живущих оседло, ново-крещёных?

Что размежевание земель Алтая необходимо, есть настоятельная потребность настоящей минуты, – это сознаётся всеми жителями Алтая и нетерпеливо ожидается. Слишком много происходит недоразумений из за пользования землёй как с ближайшими властями, так и между жителями отдельных селений и посёлков. Чем скорее совершится это дело, тем лучше. Но получат ли земельный надел ново-крещёные инородцы?

Было бы жестоко лишить земли ново-крещёных инородцев. Мы уже говорили, что всех селений на Алтае 188 (в пределах Алтайской миссии). Большинство этих селений заселены исключительно ново-крещёными инородцами, которые, с принятием христианства, начали жить оседлой жизнью. Лишившись земли, которую, разумеется, займут русские крестьяне, ново-крещёные инородцы должны будут опять обратиться к первобытному кочевому образу жизни. Не говоря уже о том, что переход от оседлого образа жизни к кочевому будет признаком обратного движения в культурном отношении целых тысяч семей, что этот переход для большинства ново-крещёных инородцев будет равносилен смерти, – не пострадает ли от него и самое дело христианской проповеди? Не появятся ли тогда уклонения в язычество, уклонения массовые, как это наблюдалось у христиан из магометан Казанской губернии? Да и возможно ли будет миссионерам следить за ново-крещёными, которые рассеются по всем щелям Алтая среди языческого населения? Если и сейчас, когда ново-крещёные изолированно живут от язычников, влияние последних на ново-крещёных ещё сказывается в не малой степени, то это влияние язычества не усилится ли тогда, когда ново-крещёные будут кочевать совместно с язычниками? Не усвоит ли молодое поколение всех привычек и воззрений язычества, не одичают ли дети крещёных инородцев, потому что невозможно будет и думать о каком-либо воздействии миссионеров на детей кочевников, не говоря уже о школах, церквах и пр.? Не сведутся ли тогда почти к нулю все шестидесятилетние труды деятелей Алтайской миссии? Нет, мы даже боимся думать о том, чтобы наши ново-крещёные лишились тех земель, которые они теперь занимают.

Возможно предполагать, что ново-крещёные инородцы, живущие оседло, будут приписаны к крестьянским волостям и получат земельный надел наравне с русскими крестьянами. Против этого принципиально возразить ничего нельзя. Чем скорее совершится уравнение инородцев в правах и обязанностях с русскими крестьянами, тем, разумеется, лучше. Но и при этом естественно рождается вопрос: достаточно ли все ново-крещёные инородцы подготовлены к переходу в крестьяне, не будет ли для многих из них положение крестьянина земледельца непосильным бременем? Не надобно забывать, что если есть много селений ново-крещёных, жители которых могут быть наравне с русскими крестьянами признаны способными вести сельское хозяйство, то ещё более есть таких селений, которые недавно образовались из язычников-кочевников, принявших лишь вчера христианство и ещё не усвоивших необходимых познаний и приёмов для ведения доходного сельского хозяйства. Многие из этих жителей не имеют даже изб, а живут в юртах и главным источником их благосостояния ещё и теперь служат скотоводство и звериные промыслы. Разве можно назвать крестьянами этих детей природы, когда они не умеют запрячь лошади, не имеют сохи и бороны, а разрыхляют землю для посевов ручными обылами и заборанивают семена хворостом, отчего и самые посевы их исчисляются саженями, а не десятинами? Не сделаются ли, при переходе в крестьянство, все эти недавние обращенцы бездомными, безземельными бобылями и не будут ли они влачить самое жалкое существование, попав в безвыходную кабалу к своим обрусевшим родичам или русским крестьянам, сожалея о привольном житье в язычестве? А таковых ново-крещёных насчитается, может быть, не одна тысяча.

Язычники Бийского и Кузнецкого округов считаются кочевниками и, как таковые, кроме незначительного ясака, содержания волостных правлений и поправки немногих колёсных путей, не несут никаких обязательных повинностей по отношению к государству. Между тем большинство из язычников Кузнецкого округа живут оседло, деревнями, занимаются хлебопашеством наравне с русским населением края. Занимаются хлебопашеством, хотя и в незначительной степени, язычники и Бийского округа, не утратив, впрочем, склонности к перекочёвкам с одного места на другое. Но эти перекочёвки не имеют характера кочёвок жителей степей средней Азии, где человек, действительно, следует за скотом иногда за целые сотни вёрст. Наши язычники кочуют всегда в определённой местности, по одной какой-либо речке и на расстоянии немногих вёрст. Это делается ввиду того, чтобы не огораживать скотского выпуска, как это делается в деревнях и селениях нашего края. Окончив посевы около своих зимних жилищ, наши язычники удаляются со своим скотом в вершины речек на высокие плоскогорья, где и корм для скота лучше, и прохлада летних дней не заставляет скот томиться от зноя. Около зимних же жилищ бывает и сенокос. Как хлебные поля, так и сенокосные луга ничем не огораживаются, так как скот с весны до осени удалён на летние пастбища. С наступлением осени, хозяева, по уборке хлеба и сена, возвращаются на зимнюю стоянку, где у них под руками и хлеб, и сено. Итак, кочёвка наших язычников вызывается нежеланием иметь огороженный скотский выпуск и перевозить хлеб и сено, а не другими какими-либо потребностями. При этом, разумеется, каждое семейство язычников занимает вдвое более земельных угодий, чем ново-крещёные, которые живут вполне оседло. Большинство из ново-крещёных – люди бедные, тогда как многие язычники считают количество своего скота сотнями, даже тысячами. Понятно, что такое количество скота требует немало места и для пастбищ, а поэтому нередко случается, что одна языческая семья занимает целые десятки квадратных вёрст земельных угодий. А между прочим количество ясака и прочих повинностей эти богачи платят наравне с самыми бедными бобылями.

Вообще же все кочевые инородцы имеют то преимущество пред русским населением Алтая, что они беспошлинно пользуются для своих потребностей лесными богатствами края, землями и разными промыслами, тогда как русские крестьяне платят пошлину не только за земли и лес, а и за право собирать орехи (2 руб. с человека), ловить рыбу, гнать дёготь и пр. Таким образом, инородцы Алтая, особенно язычники-кочевники, живут вполне привольной, не знающей никаких ограничений жизнью.

Если наших ново-крещёных причислят к крестьянским волостям и дадут им определённый земельный надел, то, замкнутые в своём наделе, они должны будут, наравне с русскими крестьянами, брать в аренду лесные и земельные угодья, лежащие вне их надела и, однако, крайне для них необходимые, должны будут, как крестьяне, вносить арендную плату и за право пользоваться промыслами, что неминуемо подорвёт их благосостояние, потому что промыслы служат важным подспорьем в их хозяйстве. Если же душевой надел земли для ново-крещёных будет в размере 15 десятин, то по необходимости сократится и скотоводство в ново-крещенских селениях, так как количество земли при означенном наделе окажется гораздо менее, чем каким ново-крещёные пользуются в настоящее время, а за пастбища скота вне надела потребуется вносить особую арендную плату. С сокращением скотоводства и ограничением промыслов, для ново-крещёных единственным средством к жизни останется земледелие, к которому, как было сказано выше, не все из них способны.

После сказанного, полагаем, очевидно, что, если, при причислении ново-крещёных в крестьяне, язычники останутся в настоящем их положении, то обращение в христианство остальных язычников Алтая надолго задержится. И нужны какие-либо особые чрезвычайные обстоятельства для того, чтобы язычник-кочевник решился теперь принять христианство, ради которого он должен переменить своё беззаботное, привольное состояние на тяжёлую трудовую жизнь земледельца. Если и теперь обращения в христианство язычников Алтая немногочисленны и язычники нелегко мирятся с положением оседлого жителя, то, при перечислении в крестьяне ново-крещёных, эти обращения будут считаться единицами. Справедливость требует уравнения в правах и обязанностях как тех, так и других, как язычников, так и христиан. Или и язычников приписать в крестьяне, или же ограничить, по крайней мере, права их на пользование землями, лесами и промыслами, чтобы положение язычников не было преимущественным пред ново-крещёными инородцами.

Но главным препятствием к обращению в христианство язычников Алтая будет воинская повинность, отбывать которую должны будут ново-крещёные, как крестьяне, и которая вызывает понятный страх у язычника-кочевника. И если уже необходимо привлечь к отбыванию воинской повинности инородцев Алтая, то необходимо привлечь всех без исключения, не освобождая и язычников от этой повинности, чтобы не подорвать вконец успеха христианской проповеди в этом крае.

При размежевании земель Алтая желательно, чтобы наши ново-крещёные удержали за собой те земли, которыми они пользуются в настоящее время и чтобы на этих землях не были поселяемы русские крестьяне. Выше мы уже говорили, что, при совместном проживании с русскими крестьянами, инородцы, несомненно, проиграют и немногие из них сделаются самостоятельными домохозяевами, а большинство из них будут служить батраками для русских крестьян, так как инородцы уступают русскому человеку в настойчивости и выносливости в труде. Пусть бы русские крестьяне поселились отдельными селениями на свободных землях Алтая, а ново-крещёные инородцы сохранили бы неприкосновенными занимаемые ими в настоящее время участки. Тогда ново-крещёные, живя рядом, но несовместно с русскими, имея отдельные от русских земельные участки, не были бы подавляемы русскими, а охотно перенимали бы у них те приёмы и способы обработки земли и ведения сельского хозяйства, какие они видели бы у русских. При этом необходимо при наделе ново-крещёных землёй, иметь в виду прирост населения этих селений не от одного размножения, но и от обращений из язычества. С течением времени, при указанных условиях, инородцы не исчезли бы, а переродились в русских людей, и это перерождение совершилось бы для них без всяких тягостных испытаний, как бы само собой.

В заключение, не можем не пожелать, чтобы среди ново-крещёных не были поселены раскольники – эти ожесточённые враги и ненавистники православия. Сильные своим единодушием и в смысле материального достатка имея решительное преимущество пред бедными ново-крещёными, раскольники будут систематически всеми способами теснить ново-крещёных, пока последние, вконец измученные раскольниками, или совсем не удалятся с родных земель, или, что ещё хуже, не будут переходить в раскол. Недолгая история Алтайской миссии богата печальными фактами притеснений раскольниками ново-крещённых, даже совращения последних в раскол. Невольно при этом припоминаются Уймонские раскольники, которые из бывших русских крестьян преобразовались в инородцев и, как таковые, пользуются теперь многими преимуществами пред русскими крестьянами. Как могло это случиться – для нас непонятно. Надеемся, что теперь, когда поднят вопрос о причислении инородцев в крестьяне, обратят внимание и на этих оригинальных русских инородцев...

(Из путевого дневника)

...По мере приближения моего к юрте, в которой лежал покойник, всё яснее и громче раздавались плач и причитания женщин, издали походившие на дикий вой. Подъехав к юрте, я попросил позволить войти в неё. Картина, представившаяся моим глазам, была до того оригинальна, что я искренне пожалел, что не имел с собой моментального фотографического аппарата. Ситцевой занавеской юрта была разделена на две неравные части. В левой от входа, меньшей, части, лежал на земле покойник; над нём насыпан был большой песчаный холм, беспрерывно поливаемый водой, чтобы тем хоть немного предотвратить разложение трупа. В правой, большей, половине юрты на разостланных кошмах и одеялах, все в одной позе, сидели, по крайней мере, двадцать женщин, большей частью старух. Слегка задрав голову назад, они причитали, или вернее завывали какую-то бесконечно монотонную погребальную песню, по временам испуская пронзительный дикий вопль. Женщины эти – все вдовы и называются у каракиргиз «иелаукер-хатын» (плакальщицы). Узнав о чьей-либо смерти, они, по приглашению или сами, являются в аул, где находится покойник, и предлагают свои услуги в качестве плакальщиц, за что получают какой-нибудь незначительный подарок и угощение. Большей же частью это бескорыстные любительницы своего дела.

В противоположной от входа стороне юрты на разостланном коврике сидели на коленях три молодых женщины: две жены покойника и сестра его. Все они имели страшный вид: распущенные чёрные, как смоль, волосы клочьями торчали в разные стороны, на макушке головы они прикрыты были у жён – небольшим чёрным платком, у сестры – белым. Надетые на них шёлковые халаты и белые рубашки были спереди разодраны до половины живота; их лица и груди были исцарапаны ногтями. Запёкшаяся чёрными струйками кровь придавала им ещё более ужасный вид. Дико и бессмысленно уставив глаза в пространство, покачиваются эти три женщины корпусом в разные стороны; по временам они неистово царапают ногтями кожу на лице и руках и издают дикие, нечеловеческие вопли. И чем больше изуродует себя жена покойника, тем больше доказательства её любви к нему. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы спокойно наблюдать эту картину. К тому же зловоние от лежащего и тут же разлагающегося трупа было до того сильно, что я не мог пробыть в юрте и пяти минут. Надо сказать, что, при моём входе в юрту, все женщины сразу смолкли, причём некоторые из них с явной враждебностью посмотрели на меня. Но успокоенные волостным, не входившим, однако, в юрту, они продолжали свои причитания.

Выйдя из юрты и усевшись против входа в неё шагах в пятнадцати на большой связке маты³¹⁶, предназначенной в виде вознаграждения мулле за совершение обряда похорон, я попросил волостного приступить к ним. Началось обмывание трупа. Труп обмывается обыкновенно подогретой водой; затем его вытирают кусками маты, которая поступает в пользу обмывавших труп. Обмывание производят бедняки. От богатства покойного или его родственников зависит число человек, совершающих обряд обмывания, но ни в каком случае оно не бывает меньше трёх и более девяти человек. В данном случае пять человек самых бедных киргиз, обвязав предварительно нос и рот кусками маты, чтобы тем хоть немного предохранить себя от зловония разлагающегося трупа, вошли в левую половину юрты и, раскопав бугор, прикрывавший труп, вынули последний оттуда и из нескольких кунганов³¹⁷, вылили на него тёплую воду; затем, наскоро вытерев его, начали обвёртывать матой. Обвёртывание начинается с головы, причём руки покойника вытягиваются вдоль тела. Количество маты, идущей на обвёртывание, одинаково как для богатого, так и для бедного человека, а именно: употребляется пять кусков маты, каждый кусок по восьми аршин длиной, – всего значит идёт 40 аршин. Мата тщательно обёртывается вокруг тела, и покойник выглядит, как запелёнатый ребёнок. Сверх маты тело покойника обернули в новую, расшитую красными узорами, чёрную кошму и в таком виде положили на внесённые в юрту носилки. Последние делаются из карагачевого или арчевого леса и состоят из двух длинных палок, связанных тремя перемычками; к нижней стороне, в углах связок, приделываются шесть коротких ножек.

Во время обмывания и пеленания трупа, женщины находились в юрте. Против же входа в неё полукругом уселись на колени человек десять, знающих грамоту бедняков-киргиз. Настоящего муллы, за неимением его в ближайших окрестностях, на похоронах не было. Исправлял его должность один из более грамотных пожилых киргиз. Привязав к поводу первой попавшейся лошади длинный новый аркан, он с другим концом его в руках подходил по очереди, слева направо, к каждому из сидевших против юрты грамотных бедняков и, сунув в руку ему конец аркана и держась сам за него одной рукой, а другой, указывая на юрту, спрашивал: «принимаешь-ли ты грех покойника в несоблюдении им пяти молитв?». Все отвечали утвердительно, тем более, что такое согласие, как я узнал впоследствии, ни к чему не обязывает; за исполнение же этого обряда, называемого «даур», получается какой-нибудь незначительный подарок. Обойдя таким образом всех сидевших против юрты бедняков, мулла, подняв руки к небу, воскликнул: «Алла акбар, рахмет килсын! (Бог велик, да помилует он)» и бросил аркан в сторону. По окончании этой церемонии, все, участвовавшие в ней, встали со своих мест и, уступив их вышедшим из юрты женщинам, расположились за ними. Как только жены и родственницы покойника и плакальщицы сели, – вынесли из юрты, вперёд ногами, покойника. При этом поднялся такой невыносимый гвалт, такая суета, что человеку непривычному стало бы даже жутко. Женщины пришли в сильный экстаз и, в порыве его, не только жёны и родственницы, но и посторонние начинали издавать дикие крики и в исступлении рвать ногтями лица и груди. Старухи киргизки – одни насильно сдерживают руки исступлённым женщинам, другие с чайными чашечками в руках обрызгивают их водой. Плакальщицы повышают голос до самых высоких визгливых нот; мулла выкрикивает молитву; грамотные киргизы, на разные голоса, повторяют её за ним. Киргизы толпой теснятся к носилкам: каждый из них хочет нести покойника. Остальные разбирают своих лошадей; испуганные суетой и шумом, лошади горячатся и вырываются из рук. Раздаются крики и ругательства, – ругательства, по своему смыслу, далеко превосходящие наши простонародные, чисто русские и ни в каком случае не подходившие к месту действия. Но никто из присутствующих не возмутился ими, очевидно, это никого из них не оскорбляло.

Наконец, всё успокаивается. Похоронная процессия направляется к ближайшему открытому месту (пригорку). Впереди идёт мулла с грамотными киргизами, за ним несут скорым шагом покойника, за последним пешком и верхом движутся родственники и посторонние. Все женщины остаются у юрт и как в процессии, так и при зарывании трупа в могилу не участвуют. Взойдя на пригорок, ставят на него носилки с покойником и мулла снова читает молитву, которая называется «даур-уй-лантырады». После неё процессия двигается уже прямо к могиле.

Воспользовавшись тем, что покойника несут пешие, я даю нагайку своему коню и мчусь к могиле, чтобы успеть тщательно осмотреть её устройство. Устраивается она таким образом: сначала вырывается круглая яма глубиной аршина в полтора, а в диаметре немного более; с западной стороны её, через круглое отверстие не более аршина ширины, вырывается вглубь другая яма, имеющая высоту и ширину около двух аршин и длину, по направлению с севера на юг, с небольшим сажень. Делается эта яма с таким расчётом, чтобы слой земли над нею не был тоньше аршина. Вырывают могилу обыкновенно недалеко от воды и большой проезжей дороги. Любимыми местами для погребения служат древние курганы. У некоторых зажиточных киргиз есть свои излюбленные места для погребения, нередко отстоящие от места их жительства на целые сотни вёрст. В таком случае покойника, сверх маты, завёртывают в несколько кошем и, туго перевязав арканами, навьючивают на верблюда и уже в таком виде, совершив молитву даур-уй-лантырады, везут на отдалённое кладбище. Земля над второй ямой нередко обваливается. Киргизы приписывают это отнюдь не дурному устройству могилы, а тому, что покойник был великий грешник.

«Наверное, – говорят они, – покойник при жизни воровал, лгал, обижал бедных, не подавал милостыни нищим, развратничал с чужой женой и т. п.».

Пока я лазал в могилу и осматривал её, подошла похоронная процессия. Покойника сняли с носилок и, опять-таки вперёд ногами, сунули через отверстие в первой яме во вторую. Кошму, в которой он был завернут, сняли, так что покойник остался в одном матовом свивальнике. Два киргиза, бывшие во второй яме, приняли труп и, уложив его около западной стенки на правый бок, лицом к западу, а головой к северу, вылезли из ямы и тщательно заделали отверстие второй ямы кусками дёрна и земли (камень никогда для этого не употребляется) и затем уже кетменями³¹⁸ засыпали первую яму. Каждый, желавший почтить память покойника, бросал в могилу комок земли, причём к более почётным киргизам подходили бедняки и, подставив полу халата, собирали от них комочки земли, которые потом и бросали в могилу. В стороне от могилы, в позе плакальщиц, сидели родственники покойника. Когда над могилой образовался небольшой бугор, мулла поднялся на него и громким голосом спросил окружающих: «Хороший ли человек был покойник?» Все в один голос отвечали утвердительно.

Тем и закончился обряд погребения, называемый «яназа»³¹⁹.

20 августа 1894 года.

Ташкент.

С помощью добрых, людей мне удалось сравнительно очень скоро окончить хлопоты по добыванию прогонов, проездного билета и т. д., так что в средних числах ноября я готов был уже тронуться в дальний путь, но не решился сделать это без спутников. Спутники ожидались надёжные, жаль было расстаться с ними, вот и стал я их дожидаться в Белокаменной, тем более, что и мне самому хотелось подольше побыть здесь, чтобы, быть может, надолго проститься с великими московскими угодниками и святынями. Но оказалось, что предполагаемые мною мои спутники не могут ехать вместе со мной по различным причинам. Нечего делать: скрепя сердце, пришлось отправляться одному, и вот вечером 8 декабря я отправился на вокзал железной дороги, в надежде, что милосердый Господь не оставит меня, сирого, Своей помощью и Сам будет моим руководителем по неведомому пути. Но какова была моя радость, когда тут же, на вокзале, даже в том самом вагоне, в котором я поместился со своим несложным багажом, Господь послал мне хорошего спутника, который здесь уже как бы дожидался меня! Мой спутник ехал теперь обратно «из России», как говорят обычно все сибиряки, в Томск, где он уже восемь лет занимал видное место, следовательно, мог отчасти уже называть себя «сибиряком». Он оказался весьма общительным и любезным и охотно согласился сопутствовать мне до самого Томска. Беседовать с ним было для меня не только приятно, но и полезно, потому что он знакомил меня со многими малоизвестными мне явлениями сибирской жизни. Благодаря такому хорошему соседству, все неизбежные неприятности железнодорожного пути претерпевались сравнительно легко. А неприятностей было немало, так как мы ехали скромно, в третьем классе, где бывало и тесно, и холодно, и душно. Быстро, в течение каких-нибудь четырёх суток, мы пробежали громадное пространство от Москвы до Челябинска. Природа спала зимним сном, поэтому наслаждаться её красотами приходилось очень немного. Приходилось спать или дремать или читать. Частенько, конечно, надоедало и то, и другое, и третье. Но как ни мало приятна была для нас эта дорога, – все неприятности были не здесь ещё, а предстояли впереди. Право, тот не умеет надлежащим образом оценить всех выгод железнодорожного способа передвижения, кому не приходилось ехать целые тысячи вёрст на лошадях, да ещё в зимнюю пору, да ещё по громадным пространствам Сибири, в трескучие сибирские морозы и беспросветные бураны. Всё ещё хорошо, если приходится ехать тому, кто уже раньше много езжал и потому приобрёл в этом деле опытность, которая здесь крайне необходима. Особенно важно умение снаряжаться в путь. К великому сожалению, мой спутник в этом отношении оказался ещё малоопытнее меня, и наша обоюдная неопытность чуть было не наделала нам общей большой беды. В Челябинске мы должны были пересесть на лошадей, чтобы затем ехать на них уже всё время, до самых мест нашего назначения: мой спутник до Томска, а я ещё дальше – до г. Бийска. Следовательно, ему предстояло сделать до двух тысяч вёрст, а мне до двух с половиной. Кажется, ясно, что, намереваясь сделать такую дальнюю прогулку, нужно было хорошенько обдумать своё положение и запастись в дорогу всем необходимым. Правда, погода в это время стояла отличная, и это обстоятельство нас чуть не погубило. Мне приходилось впоследствии часто стыдить своего спутника, что он, почти сибиряк, не знает чрезвычайно коварной изменчивости сибирских ветров и морозов. Но делать было нечего: спутник торопил меня в каких-нибудь 5–6 часов собраться в путь. Мы действительно и собрались, но как? купили некрытую кошеву, за которую заплатили притом почтосодержателю втридорога, – даже без кошмы или рогожи и облачились в ватные одежды; у моего спутника даже тёплых пимов не оказалось. Два – три дня мы ехали, правда, довольно хорошо. Но затем... начались сильнейшие морозы, поднялся буран, – свету не видать. А между тем, нельзя было медлить; приходилось ехать и по ночам, так как нам не хотелось проводить Рождество Христово в какой-нибудь Барабинской степи. Я ехал в суконной камилавке, даже не ватной; шапки меховой у меня не было. Спасибо доброй бабушке, снабдившей внука тёплым одеялом: оно было для меня и пледом, и башлыком; без него мне пришлось бы оставить свои уши в степи. Бланка проездного у нас, конечно, не было. Содержатели земских лошадей брали с нас, сколько им было угодно. Вследствие буранов появились громадные снежные заносы: приходилось иногда брать даже пять лошадей; и те, однако, не могли вытащить из сугроба саней. Однажды ночью мы таким образом на порядочном холоде простояли более трёх часов.

На квартирах, где мы останавливались, нас принимали почти везде весьма радушно. Народ в Сибири вообще живёт гораздо лучше, чем в Европейской России. Здесь кусок хлеба достаётся если не в десять, то наверно в пять раз легче, чем в России. Встречаются из крестьян весьма зажиточные. Впрочем, попадаются и бедняки – вследствие пьянства или лености, к которой многих весьма располагает дешевизна жизни. Но трудолюбивым людям живётся очень хорошо. Мне приходилось, особенно в Канинском округе, встречаться с земляками-хохлами, которые и не думают возвращаться на родину: «здесь нам лучше живётся, чем дома», – отвечали они на мои расспросы. В Тобольской губернии народ ещё не успел оправиться от предыдущих неурожаев, вследствие появившейся во множестве и истребившей хлебные посевы «кобылки».

В течение нескольких суток непрерывная езда до того надоела, что хотелось возможно скорее добраться до цели путешествия. Спасибо ещё, что неизмеримые пространства беспредельной Сибири выработали традиционно такую скорую езду, о какой в Европейской России многие и понятия не имеют. Напр., здесь в гору лошади без всякого понуждения мчатся во весь опор, что у нас, по крайней мере, на моей родине, можно считать делом совсем невиданным. Наконец, мы приближаемся к Томску; это было, кажется, на десятые сутки езды на лошадях. Я с нетерпением стараюсь ещё издали разглядеть первый большой Сибирский город. Вот, среди многих зданий на высоком берегу реки, виднеются и ярко играют в лучах заходящего солнца купола и кресты на храмах женского монастыря. А вот ближе виднеется длинный ряд обширного, красивого каменного здания: это университет, центр высшей светской учёности в Сибири. Здесь мы расстаёмся с моим спутником, и я направляюсь дальше, к архиерейскому дому. Последний с внешней стороны не отличается чем-либо особенным от других архиерейских домов, разве тем впрочем, что при нём домовая архиерейская церковь – весьма обширная, так что теперь, до окончания строящегося собора, она удобно заменяет городу соборную церковь; но зато хозяин дома, не по моему только наблюдению, но и по общему отзыву отличается замечательной простотой в обращении, ласковостью, любовью и благоговением. Эти высшие качества Томского владыки производят просто обаяние на многих, с самой первой с ним встречи. Меня он принял, как родного, с великой любовью. Я с радостью провёл несколько дней праздников в Томске, под кровом владыки, чувствуя себя как в родном доме. Знакомился понемногу также и с городом и его представителями. Город всё строится. Это заметно на каждом шагу. Поэтому везде видна жизнь, движение. Томск в скором времени обещает занять видное место среди других губернских городов.

Посетил я и духовную семинарию. Здание её имеют весьма мизерный, убогий вид. Внутри помещения тесные и тёмные. Не только епархиальное женское, но и духовное училище находятся в этом отношении в несравненно лучших условиях. Нельзя поэтому не порадоваться, что, как кажется, уже решён, наконец, в благоприятном смысле вопрос о постройке нового каменного здания для духовной семинарии в Томске.

Спустя 4–5 дней, нужно было собираться в дальнейший путь. Преосвященный Макарий напутствовал меня молитвами, отеческими наставлениями и задушевными пожеланиями. По всему видно было, что Алтайская миссия и в частности Миссионерское Катехизаторское училище, – это – любимые детища Владыки, в заботе о которых он положил и до сих пор полагает немало трудов.

Путь мой из Томска в Бийск был почти так же труден, как и до Томска, – слава Богу, что непродолжителен. Эти 500 вёрст пришлось ехать более трёх суток. Снежные заносы были столь велики, что бо́льшую половину дороги пришлось ехать «гуськом». Ирбитские обозы в сто и в двести саней то и дело загораживали дорогу: приходилось частенько дожидаться проезда почти по часу времени. Но вот, наконец, – приближаемся к Бийску. Вот уже, говорит ямщик, осталось всего каких-либо две-три версты, вот уже не более версты, даже полуверсты... «Да где же, наконец, этот Бийск? – невольно в сотый раз спрашиваю я с досадой: – под землёй, что ли?» А он действительно расположился, можно сказать, под землёй, – под горой; длинной лентой растянулся по какому-то болоту. Я не знал, конечно, что чем ближе к высокому Алтаю, тем людям так приедаются горы и возвышенности, что они предпочитают строить свои города и селения в грязных лужах, возле реки или источника, чтобы, как выразился один остряк, можно было напиться воды прямо из своего дома, не сходя с порога. Вот прямо возвышается над городом довольно большой собор, а что же это за дворец, окружённый садами, белеется вон там, в поле, в стороне? А это, оказывается, архиерейский дом с Катехизаторским училищем – место временного покоища и цель странствования моего...

Из записок путешественника к самоедам

Самоеды – любопытный народ. Уже одно то, что они живут на самом северном, самом пустынном, бесприютном побережье Ледовитого Океана, словно на краю света, невольно привлекает к ним интерес. В самом деле, какую нужно иметь энергию, какой надо обладать настойчивостью, чтобы существовать там, где сама природа сокращает свою деятельность, – где заканчивает свой роскошный пир богатое царство растительности, где едва существует несколько видов из царства животных, где совсем почти невидно насекомых, где, наконец, казалось, совсем нельзя, немыслимо существовать человеку.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы составить себе хотя смутное понятие о той пустыне, которую избрал себе для жизни этот первобытный народ. Полная изолированность, беспрестанная стужа зимой, ненастья, туман летом, полное одиночество, целая жизнь только с одним оленем, с одной о нём заботой, вечные путешествия и жизнь в шалаше. А между тем, он любит эту пустыню, он находит там не только средства для своего существования, но даже некоторое довольство. Он был бы глубоко несчастлив, если бы его переселили южнее, он умер бы с тоски по этой пустыне, он исчах бы в наших жилищах, как это и было не раз с теми самоедами, из которых мы хотели сделать миссионеров их дикой пустынной родины.

Чем там существует этот любопытный народ, как проводит жизнь, в чём выражаются его идеалы, кому он там покланяется, всё это в высшей степени интересно, но мы не будем теперь касаться его жизни, а скажем о том, как он умирает, и как представляет себе загробную жизнь.

* * *

В прошлом году мне привелось быть в тундре самоедов, севернее городка Обдорска, где находится уже давно наша духовная миссия для просвещения самоедов. Это любопытный ещё неисследованный край во всех отношениях и мне было приятно заглянуть в него и узнать, как там живёт самоед. Мы втроём идём по его пустынной тундре. Перед нами лежит необозримая полярная степь; тёмно-зелёная от бесконечного мха, слегка волнистая с чуть заметными вдали островками-оазисами жалкого полярного леса, с массой озёр, ручейков, речек, рек, сплошной сетью покрывших её на всём видимом пространстве, с необыкновенно прозрачным пугающим путника воздухом, с мёртвой тишиной, она производит удручающее, тяжёлое впечатление. Всюду мох, по которому трудно идти, всюду однообразная печальная картина, всюду мёртвая тишина и ни одного признака человека.

Мы идём уже второй день в надежде встретить бродящего с оленями самоеда. Мы с подробностью рассматриваем всякий холмик, всякую точку, которая бросается в глаза и, в напрасных поисках за человеком, находим только порой одни его могилы. Они одиноко рисуются на редких холмиках и ещё печальнее делают эту пустыню, которая и так не радует глаз. Это «халмеры».

Ещё издали, благодаря замечательной прозрачности воздуха, вы видите на горизонте маленький холмик с каким-то возвышением похожим на домик и тонким шестом в воздухе вроде мачты. Холмик, постройка, шест, всё кажется издали в большем размере. Холмик очень похож на наши степные курганы и это сходство наводит на мысль, что и этот полярный житель думает о бессмертии, памяти; но мы подходим ближе и видим, что холм не создан человеком, а избран только им для могилы, быть может, по тому же побуждению, как избирали и прежде первобытные народы для могил возвышенные места и насыпали курганы, чтобы не затеряться и мёртвому среди своих пустынь.

Но чем ближе мы подходим к этому странному холмику, тем меньше и меньше он становится, обман зрения пропадает и перед нами, наконец, оказывается просто небольшой нарост тундры, в виде кургана, весь покрытый тем же мхом, как и всё окружающее на десятки вёрст, вплоть до горизонта. Мы уже близко, мы уже различаем каждое бревно могильного голбчика, видим валяющиеся рога оленя, как вдруг на нём появляется фигура песца и он, усевшись на голбчике, разражается протяжным негромким воем. Но наше приближение вспугивает его, и он скрывается в нору.

Мы на холмике. Перед нами старый, уже на половину развалившийся, голбчик могилы, он сделан из толстых расколотых пополам плах лиственницы и сложен в виде продолговатого сруба, похожего на наши надмогильные постройки, какие часто можно видать в деревнях. Кругом не видно никаких признаков человека, могила, очевидно, забыта и только один длинный шест, которым обыкновенно правят оленей, стоит в изголовье могилы, уже весь поросший мхом со стороны севера. На погнившей покрышке из тех же лиственниц голбчика лежит пара ветвистых рогов оленя, – следы последней тризны. Они давно обглоданы голодным песцом, который вероятно с тех пор, как похоронен покойник и поселился здесь, имея под боком и готовый запас пищи и надёжное убежище рядом с человеком.

Бывший с нами самоед нам объяснил, что песец почти всегда пользуется такими одинокими могилами, тем более что подобные холмики в тундре представляют для него единственные убежища и место жительства, так как кругом в тундре всюду вода, мёрзлая вечно почва и последнему решительно негде было бы сделать норы и укрыть своё многочисленное семейство. Действительно, рядом с могилой была свежая нора, куда вероятно и спрятался обитатель холмика. Кругом валялись перья уток, обглоданные черепа птиц, крылья и другие признаки работы этого маленького хищника.

Мы от души пожалели покойника, что он нашёл место своего вечного успокоения на этом печальном холмике, рядом с таким кровожадным соседом и отправились дальше.

Доро́гой мы разговорились с проводником самоедом и он нам объяснил, что это могила вероятно какого-нибудь бедного самоеда, но что большинство из них хоронят обыкновенно в халмерах, где бывает много могил и что халмеры у них служат определённым местом для похорон. Он обещался нам показать такие халмеры и действительно под вечер привёл нас к большому холму, где со стороны, казалось, благодаря тому же обману зрения в тундре, целая деревушка.

Мы с любопытством шли к нему, чтобы осмотреть всё, тем больше, что он оказался в этой пустыне единственным достойным внимания местом.

Этот холм был гораздо больше первого и выше. Под южным склоном, под защитой от ветра, там даже росли низкие кусты ползучей берёзы, но, как и там, так и здесь, мы встретили признаки жизни. Из этих мелких кустарников, поднимающихся всего на несколько дюймов из под зелёного мха, почти из под самых наших ног вырвалось с криком целое стадо куропаток, которые, перелетев могилы, тут же опустились вблизи, не особенно тревожась нашим присутствием. Это несколько перепугало было нашего проводника, трусость которого по отношению к покойникам была заметна и раньше, но наше внимание скоро было привлечено другим. Со стороны кладбища к нам долетели слабые звуки колокольчиков. Они были так для нас неожиданны, что мы даже приостановились. Но дело объяснилось просто. Первый же порыв ветерка обнаружил, что это звенят те маленькие колокольчики, которые висят почти у каждой могилы на перекладинах или рогах. Оказалось, что это интересное приспособление было устроено нарочно для тех хищников, которые так любят лакомиться человеческим телом и обгрызают нос, руки, ноги у покойников в первые же дни их упокоения. Постоянно почти гуляющий ветер по тундре приводит в движение колокольчики и они издают тот звук, который так беспокоит песца. Мы подивились такому остроумному изобретению самоеда и занялись осмотром кладбища. Тут было до десятка могил разной величины и разных украшений. Все они устроены из плах и тонких брёвен лиственницы, в виде срубов, последние так плотно поставлены на оттаивающую здесь почву, что под них не мог попадать снег, так как покойник не зарывается в землю, а кладётся на поверхности её. Некоторые могилы стоят рядами, другие же разбросаны кое-где по холмику. Особенное внимание привлекла к себе одна могила, голбец которой был сделан таких размеров, что там могло бы поместиться с десяток покойников. По словам словоохотливого проводника, это была могила богача. Это был громадный сруб в три сажени длины и полторы ширины, крепко сложенный из настоящих брёвен лиственницы и укреплённый ещё четырьмя столбами, на которых были положены две толстые перекладины. На них были симметрично прибиты ветвистые рога оленей и висели три колокольчика. Поверх крыши лежали сломанные санки, а рядом был воткнут длинный шест с костяным наконечником.

Причина такого объёма могилы заключалась в обычае самоедов класть с покойником как можно больше вещей из его одежды, обихода, орудий и домашнего быта, в которых он будет нуждаться в загробной жизни.

В стороне от этого богача помещались более скромные могилы. Там порой было столько места, чтоб занять одному человеку, там уже не было ни украшений из рогов и перекладин, ни предохранительной услуги колокольца, а лежали сверху одни поломанные санки и стоял одинокий шест. Тут же на могильнике были и маленькие могилки детей. Особенно обратил на себя внимание один миниатюрный голбчик, чисто ножом выструганный из досок и прочно сложенный и укреплённый четырьмя колышками к земле. Любовь самоедов к схороненному маленькому существу даже доходила до того, что все щели голбчика были законопачены шкурками оленей. Над этим маленьким голбчиком тоже чьей-то заботливой рукой был повешен медный колокольчик. Около могилки были свежие следы тризны или поминок и в маленьком отверстии со стороны головы можно было видеть ещё сохранившийся кусочек сала, положенный покойнику поминающими. Такие отверстия были во всех голбчиках, они нарочно делаются для возможности положить покойнику часть тех угощений, которыми поминают его родственники.

В голбце богатого покойника даже была видна крашеная чашечка, в которой были оставлены когда-то кушанья.

Отдыхая на этих любопытных халмерах, я имел случай пополнить своё знакомство и с обычаями похорон и некоторыми верованиями самоедов в загробную жизнь. Этому помог наш проводник самоед, которому хотя и похотелось рассказывать нам об обычаях, по мы его заставили невольно разговориться.

Причину всякой болезни самоед видит в гневе богов. Поэтому он очень боится болезни, как признака гнева богов и смерти и старается, как можно скорее, позвать к себе «тадибея» – шамана, которому и поручает узнать у богов, с которыми тот находится в непосредственном сношении, как о причине гнева, так и о том, что для них нужно, чтобы они переменили гнев на милость. Последний, явившись к больному, выспрашивает его о жизни, об обещаниях, садится к разведённому костру чума, нагревает свой барабан и начинает бить в него, призывая глухими звуками этого орудия ворожбы богов. К звукам барабана примешиваются непонятные возгласы тадибея, песни, даже крики, игра усиливается и если в это время в костре в углях случаются потрескивания, вылетает уголь, то это означает, что боги услышали призыв и сошли в огонь, чтобы оттуда вступить в тайный разговор со своим посредником. В эти моменты присутствующие не смеют смотреть на огонь, склоняют в благоговейном страхе головы и шепчут молитвы. Треск барабана прекращается и, уставший, запыхавшийся, чем-то взволнованный, шаман начинает глухим голосом, отрывочными фразами передавать то, что сказали боги. Они обыкновенно чем-нибудь возмущены, они говорят, что они забыты больным и наказывают его за это и требуют себе жертвы. Но в этих требованиях они справедливы настолько, что никогда не требуют того, что бы больной не был в состоянии теперь же выполнить. Если в его стаде есть красивый пёстрый или белый жирный олень, они просят его, если больной имеет несколько ценных шкурок песцов, лисиц, то они просят себе лучшую, при чём не забываются и труды шамана, который тут же выговаривает кое-что и себе.

Говоря о тадибеях, наш проводник признался нам, что между ними часто попадаются ловкие фокусники, проделывающие иногда, судя по тому, стоит ли это по зажиточности больного или нет, столько уловок, что больной бывает должен принести богам по нескольку оленей, шкурок и наградить щедро посредника. «Другой, – как передал нам проводник, – выговорит при этом случае себе даже больше, чем богам, выпросит и малицу, и совик тёплый, и пимы, и шапку, да в придачу ещё ездового оленя, а то и всю пару, чтобы веселей было ехать с подарками восвояси»... Но есть тадибеи, по его словам и «знающие», которые служат миру из сострадания и вполне довольствуются даже «парой тёплых рукавиц».

Подобная ворожба иногда продолжается долго, если болезнь затягивается, тадибеев меняют как лекарей и если больному делается хуже и хуже, то тадибей, заявив, что боги обрекли его на смерть, удаляется и к нему собираются родные, а порой и из ближайших чумов знакомые, чтобы «посмотреть, как душа будет выходить из тела».

Прежде у самоедов, как видно из их легенд, существовал обычай насильственной смерти. Старик или неизлечимо больной, видя, что они делаются тягостью семьи, приготовляются к смерти, прощаются с родственниками, уносятся или сами уходят в нарочно сделанный на этот случай чум и приказывают там себя убить или умирают с голода. Но этот обычай уже давно не употребляется и отошёл в предания стариков.

(Окончание следует).

Из записок путешественника к самоедам

Когда больной умирает, его немедленно обмывают, одевают в лучшие его одежды, завёртывают в шкуры и приготовляются хоронить. Всё это делается с торопливостью, потому что самоеды боятся мёртвых и думают, что смерть, присутствуя ещё в теле умершего, может перейти и в тело присутствующих. Чтобы смерть не могла найти после дорогу в чум, покойного даже нарочно для этого выносят не в двери, а в отверстие, которое они проделывают в чуме с той стороны, где лежит покойник. Для этого выламываются два шеста, поддерживающих жилище, разрываются шкуры, покрывающие его и делается небольшое отверстие, которое после немедленно заделывается.

Покойника кладут на сани и отвозят на халмеры. Там для него уже готов и сруб из лиственничного леса и распиленная пополам лодка, заменяющая в данном случае гроб. Лодка эта нужна покойному для загробной жизни, где он тоже будет заниматься рыболовством, как и при жизни.

Везут покойника головой вперёд и животом к верху. Укладывают же в могилу головой к западу, закрывая при этом глаза суконной чёрной лентой. Лодку крепко обвязывают оленьими шкурами, зашивают, обвязывают верёвками и кладут в голбец, на поверхность земли. Затем, начинается процесс укладывания нужных ему вещей. Так как он будет нуждаться в загробной жизни в пище, ему кладут ружьё, лук, сети, нож, стрелы – всё это укладывается ему под руки сбоку. Так как он будет там нуждаться в огне, ему кладут выше плеча огниво, кремень, трут; так как там ему нужен будет топор, то его кладут возле левой ноги, и он, как и нож, и стрелы и всё острое должно быть затуплено, чтобы как-нибудь им по неосторожности не воспользовался человек.

Туда же складывается и лучшая одежда покойника, порой с запасом на лето и зиму, туда попадают и дорогие костюмы, обшитые бобрами, ценными лисицами, туда же складывается и дорожный костюм, и рабочее платье. Если покойник курил, нюхал, то туда попадает и его длинная костяная трубка и его берестяная или оловянная, свинцовая в виде рога, табакерка. Ему кладут даже небольшой запас денег, если они только находятся в данное время у покойника, что бывает не часто, потому что самоед ещё обходится без этих знаков, выдуманных торговлей.

Если умирает женщина, то ей кладут чуть не все предметы её домашнего обихода, начиная с медных котлов, которым пробивают дно, ложек, ножей и кончая нитками, сплетёнными из жил оленя.

Рассказывая об обычаях страны, самоед пожаловался нам, что, к несчастью, их такой славный обычай класть с покойником всё нужное и даже цепное находит в последнее бремя всё больше и больше охотников до таких могил. Такими охотниками гробокопателями в этот раз бывают не невинные песцы, а являются соседние зыряне, которые, узнав про смерть богатого самоеда и зная, что в его могилу положат дорогие одежды, порой даже ценные серебряные вещи, отыскивают и похищают всё ценное и самоедам приходится порой другого богача хоронить не один раз. К счастью, это случается пока вблизи Обдорска и воровство не распространилось ещё дальше в тундру, куда теперь и стараются увозить для похорон богатых самоедов.

Когда всё уложено, сложенное закупоривается оленьими шкурами, закрывается берестом и голбец закладывается крышей.

Теперь присутствующие приступают к тризне. Для неё приводят особых оленей или ограничиваются теми, которые привезли тело покойника. Часто это бывают самые лучшие олени из стада или те, которых больше любил покойный η только себе позволял на них ездить. Так как они могут, ему понадобиться в загробной жизни, то они тоже должны умереть и их закалывают поэтому вблизи могилы. В стороне разводится костёр, навешиваются котлы и варится мясо. Первого оленя приносят в жертву богам и мяса его не трогают, оно оставляется на земле вблизи могилы. При этом убивают животное самым варварским способом. Сделав из переломленных шестов пять острых кольев, самоеды втыкают одни из них позади лопаток в животное, а другие в пах, накидывают ему петлю на шею и, ухватившись за неё с двух сторон, с криком давят животное, истекающее уже кровью. Убив оленя, они бросают его вблизи могилы вместе с кольями и верёвкой, уверенные, что его будут есть те злые боги, которые принесли смерть покойнику. Почти так же жестоко бесчеловечно поступают и с другим оленем, предназначенным в жертву. Его тоже давят верёвкой за горло, тоже колют в бока, чтобы он медленно истекал кровью, но уже не кольями, а ножами или стрелами и когда он падает в изнеможении, ему отрубают голову и ноги и всё это кладут на голбец покойника, предназначая это ему для пищи, а рога оленя вешают на перекладину, как знак поминок последней тризны.

Мясо этого второго оленя развозят по чумам, чтобы там закончить тризну и поделиться с другими отсутствующими, или же, если позволяет погода и время, то варят тут же в котле, который после необходимо оставить здесь с проломленным дном, так как он считается не чистым и но должен употребляться больше человеком. Санки, на которых привезен был покойник, тоже ломаются по передней части полозьев и их, – или кладут поверх могилы, или рядом на землю с левой стороны. Последние тоже необходимы покойнику в загробной жизни, где он будет также существовать, как и на земле, даже голодуя.

Отправляясь домой с кладбища, пятятся от могилы и обернувшись затем против солнца, идут или едут домой не оглядываясь вплоть до чума, чтобы не пригласить этим смерть, которая часто провожает родственников до чума, высматривая себе новую жертву. Прибыв к чуму, в него заходят не иначе, как через горящую головёшку, положенную у самого входа в чум, чтобы заслонить этим вход сопровождающей их смерти, которая, не находя другого входа, побродив около чума, должна бывает возвратиться на халмеры к покойнику. С возвращением в чуме производится тщательное окуривание всего от болезни и смерти. Для этого берут сало и жгут его на углях. Более состоятельные, окуривают в этом случае бобровой сухой струёй, покупаемой по три-четыре рубля за золотник. Сало и бобровая струя – это очистительные средства. Ими окуриваются и санки на дворе, и имущество, и олени, которые употреблялись для похорон, и последние, чтобы они не заболели, «не засохли», отпускаются в стадо не иначе, как с подожжённой шерстью. Всё это проделывается для того, чтобы отогнать смерть, жадность которой заставляет её гоняться как за людьми, так и за животными, после того, как она побывала в жилище человека. Эта же боязнь смерти, остававшейся подолгу у покойника, является причиной и того, что его посещают родственники не раньше, как через год: тогда на халмерах устраивается богатая тризна.

Тогда могилу его окуривают салом, вблизи её раскладывают костёр, колют оленя, варят в котле его мясо, угощают покойника лакомствами тризны, просовывая их ему в сделанное с правой стороны голбца отверстие, и если с поминающими есть водка, то льют её в честь покойника в огнище, если он любил табак, сыплют его возле огня. В это время самоеды уже не боятся смерти, потому что она не может прожить целый год голодом с одним трупом человека и отдаются скорби, сидя на его могиле.

Душа покойника теперь живёт на небе. По временам, тоскуя по земле, она спускается на землю и бродит по тундре, посещая те места, где бывал при жизни человек. Если она находит место старого чумовья, где когда-то стоял его чум, то место это проваливается и на месте его образуется озеро, вот почему в тундре так много озёр. Если она находит череп убитого на охоте или домашнего заколотого оленя, то последний превращается в живого, она охотится на него, убивает и ест. В этих блужданиях по родной тундре душа встречает людей, но вреда никому не делает и даже не мстит врагам. Её нельзя видеть иначе, как во сне. Тоскуя по родным, покойник является им во сне и тот, кто чаще его видит, догадывается, что по нему тоскует покойник, зовёт этим его к себе в загробную жизнь и знает, что, его очередь первому умереть в семье.

Так как покойник долго ещё после смерти любит оставаться невидимым в жилище, то его олицетворяют в виде куклы. Жена, мать, сестра сшивают себе куклу, одевают её в подобный же костюм, какой покойный носил при жизни, и берегут её. Когда садятся за стол, то куклу садят возле, ей ставится маленькая чашечка с пищей, намазывается рот салом; её не забывают ни при каком торжестве, ни при какой попойке.

Такие куклы я часто видал у самоедов, принимая в первое время их за шайтанов или покровителей чумовья, тогда как это были предметы невинной трогательной памяти к покойникам. Они сохраняются до пяти лет с одинаковой заботой и только после этого срока, полагая, что душа покойника успокоилась, и больше не тоскует, их относят в нарочно устроенные голбчики, где-нибудь в лесу, и ставят там их, ещё продолжая долго посещать и приносить им угощения и подарки и обновлять их костюм.

Любопытен обычай самоедов хоронить своих мертворождённых детей.

Этих малюток кладут в выдолбленное толстое полено, забивают его отверстие доской и кладут этот примитивный гробик на столб, вышиной в сажень или две, головой к западу. Другие же просто выдалбливают в самом столбе для ребёнка отверстие, вкладывают его туда и закрывают доской. Они желают, чтобы «безгрешная душа была как можно ближе к тому небу, куда она переселится впоследствии, не прикасаясь к грешной земле»...

Как много благоприятных условий для своей деятельности найдёт в этих трогательных обычаях дикаря наш миссионер! Осветите их взглядом христианства, отстраните в них жестокие обычаи, излишнее усердие, суеверия и перед вами будет могила христианина, поминки православного человека и чистая глубокая вера в загробное существование...

Покидая халмеры, спускаясь с этого холма снова на тундру, которая ещё больше потемнела под склоняющимся к горизонту солнцем, я оглянулся и невольно задумался... Славное, красивое, видное место выбирает себе для смерти этот дикарь, он связывает ещё что-то неизвестное с ним, что трудно допытаться у его скрытности; вся эта картина кладбища с этим простором кругом, с этой мёртвой тишиной пустыни, с этим тихим металлическим звоном колокольчиков, которыми шутя играет ветер, имеют ещё какие-то тайны загробной жизни самоеда...

Но кто же сторожит это жилище мёртвых, чей глаз досматривает за ними, когда они поднимаясь из гроба, идут в тоске бродить по своей печальной пустынной родине?

Недалеко от холма, на берегу реки, у группы одиноких двух уродливых лиственниц что-то заметно. Мы подходим и в ужасе останавливаемся. Под сухими длинными прямыми ветвями дерева, прислонившись к стволу, стоит деревянный идол, Остроконечная голова, длинный нос, замаранные кровью губы... Круглые свинцовые глаза устремлены к кладбищу... Кругом несколько брошенных рогов оленя, следы костра, жертвоприношений и навешенные на дерево лоскуты сукна, ситцев. Это – шайтан, покровитель мёртвых, это страшный сторож халмер.

Париж, 27 ноября 1894 года.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

В текущем году в пределах Тобольской епархии учреждена Киргизская противомусульманская миссия, состоящая из трёх станов: Акмолинского, Каркаралинского и Атбасарского. Старшим миссионером (на правах настоятеля миссии) назначен протоиерей Михаил Путинцев, проходивший уже миссионерскую службу в Туркестанской епархии (в Кульджинской миссии) и в Томской епархии (в Алтайской миссии), а последний год управлявший временно Обдорской миссией. Местопребыванием его назначен г. Акмолинск. В Каркаралинский стан определены: миссионером – священник Сергий Целерицкий, а псаломщиком – Александр Миропольский, оба из слушателей миссионерских курсов при Казанской Духовной Академии. В Атбасарский стан назначений ещё не последовало. Действия новой миссии официально открыты со времени прибытия миссионеров к местам их служения: в Акмолинске – 5 сентября и в Каркаралинске – 1 октября.

В начале существования нашей миссии повторилось то же, что было при открытии, в 1882 году, первой Киргизской миссии в Томской епархии: миссионеры ещё не прибыли в пределы своей миссии и не начали действовать, а враги христианства уже действовали энергично и широко. Разумеем татар, и, в настоящем случае, на основании известий из верных источников, татар г. Петропавловска, которые взволновали киргиз слухами, что их будут крестить насильно, не желающих креститься будут подвергать телесному наказанию, запретят им обрезывать детей, на мечетях повесят колокола, что посланные для этого русские муллы (священники) все колдуны, один взгляд которых заставляет всякого правоверного мусульманина, независимо от его воли, сбиться с пути истины и перейти в русскую веру. Подозрительные и легковерные степняки вполне поверили этим слухам, несмотря на всю их нелепость. По прибытии своём, миссионеры тотчас же увидели, что киргизы боятся их, сторонятся и избегают всяких сношений с ними, хотя, при встречах, по своему обычаю, приветствуют их поклоном и снятием малахаев (шапок). В разговоры с миссионерами, вопреки своему врождённому любопытству, сами киргизы никогда не вступают. На вопросы же миссионера, не о религиозных, конечно, предметах, отвечают охотно и вежливо. Никто из киргизов не посещает миссионеров в их квартирах, что они, по тому же азиатскому любопытству, любят делать всегда при приезде в город или в киргизские аулы всякого нового лица из чиновников, купечества и даже русского приходского духовенства. Но при всём том, чего-либо враждебного со стороны киргизов в отношении миссионеров не замечается. Совсем иное дело татары. Эти видимо не скрывают и не желают скрывать своих враждебных чувств к христианским миссионерам; всегда наружно вежливые со всеми русскими и даже с приходскими православными священниками, татары при встречах с миссионерами никогда первые их не приветствуют и на приветствия отвечают неохотно, нередко и вовсе не отвечают, а ненависть их ясно проглядывает в их глазах и в выражении лиц.

С этими фанатиками, имеющими на киргизов огромное религиозное влияние, придётся миссии много бороться. Но прискорбнее всего то, что не с магометанами только приходится бороться миссии, но и с некоторыми русскими православными, – и не из простого, тёмного люда, а далеко повыше: есть личности из русских, которые имеют превратное понятие о миссии, воображая и пропагандируя, что миссионеры неизбежно будут крестить при содействии полиции, т. е., говоря другими словами, насильно, или посредством вербовки прозелитов за деньги и разные пособия, так как будто бы иначе нет возможности привлечь к христианству киргизов, достаточно утвердившихся в магометанстве.

При таких, довольно неблагоприятных условиях, понятно, нельзя и думать сразу же начинать проповедь, но необходимо соблюдать крайнюю осторожность, иначе всё дело можно погубить в самом начале. Необходимо выжидать, нужно дать киргизам привыкнуть к миссионерам, убедиться, что миссионеры вовсе не колдуны и не злые люди, – успокоиться относительно насильственного крещения и прочего вздора, распущенного татарами. Так решено действовать и так действуют теперь киргизские миссионеры, по благословению нашего архипастыря, преосвященного Агафангела, и с одобрения г. степного генерал-губернатора, генерала от кавалерии, барона М.А. Таубе, отнёсшегося к Киргизской миссии весьма сочувственно и преподавшего, с особенной благосклонностью, много добрых советов представлявшемуся ему в Омске старшему миссионеру.

Такое выжидательное, похожее на бездействие, положение киргизских миссионеров, при указанных неблагоприятных для них условиях, не может, конечно, не влиять грустно на жаждущих деятельности благовестников слова Божия, но кажущееся бездействие их восполняется в настоящее время изучением ими киргизского языка, вероучения и истории мусульманства, теоретическим приготовлением себя к возможным впоследствии полемическим беседам с магометанскими муллами и учёными, а грусть, когда она посещает, умеряется молитвой Господу Богу, лучше нас ведающему когда и в какой час призвать к Царствию Своему блуждающие во тьме неверия или лжеверия души человеческие. И Господь творит во время своё, яже хощет.

По неизреченной милости Своей, Он послал великую радость и новой Киргизской миссии: в воскресенье, 6 ноября, в г. Акмолинске, совершилось первое в нашей миссии присоединение магометанина к св. христианской православной церкви. Первенцем нашим в деле обращения ко Христу неверующих явился татарин Хуснаддин Гиматуддинов Хабибулин. Он мещанин гор. Петропавловска, 20 лет от роду, холост, имеет в Петропавловске родителей и родственников татар, свободно говорит по-русски, знает грамоту русскую и татарскую. Из их семьи и рода никто ещё не принимал христианства. Хуснаддин явился ко мне сам, через месяц по моем водворении в Акмолинске. Побудительной причиной своего желания креститься он выставил искреннее убеждение в ложности религии Магомета и в истинности веры христианской. Это убеждение составилось у него вследствие долгой, с самого детства, жизни его в. услужении, у русских, знакомства с истинами христианской веры из наблюдений, из разговоров с русскими и из чтения иногда наших духовно-нравственных книг. В мае месяце прошлого 1893 г. Хуснаддин начал было хлопотать о крещении, но узнали акмолинские татары, написали о том в Петропавловск родителям Хуснаддина, а те поспешили принять свои меры, чтобы воспрепятствовать доброму намерению молодого человека. Известны всем сплочённость и единодушие в делах религии всех татар вообще, а в Степном крае петропавловских в особенности. Фанатичное влияние этих последних, как среди их соплеменников, так и киргизов, замечается повсеместно в областях Акмолинской и Семипалатинской. Петропавловские татары, через своих акмолинских соплеменников, посредством угроз и разных тёмных проделок, успели, если не совершенно отвлечь Хуснаддина от его намерения, то заставить его отложить это намерение на неопределённое время. Между тем Хуснаддин поступил в услужение в благочестивое семейство торгующего в Акмолинске петропавловского купеческого сына А.А. Кузнецова, и здесь, под влиянием добрых примеров, намерение принять христианскую веру ещё более укрепилось в сердце молодого татарина. С этим временем совпал мой приезд в Акмолинск. Узнав о прибытии христианского миссионера, Хуснаддин, по его словам, почувствовал такое сильное желание поскорее креститься, какого прежде никогда не испытывал, но идти к миссионеру долго не решался, не смел, как говорит он, и только, по убеждению купца И.С. Силина, решился, наконец, прийти ко мне и заявить о своём желании. Выслушав Хуснаддина и подробно расспросив его о прежней его жизни и обо всём, касающемся его доброго намерения; я сказал ему, что если желание его искренно, то Господь вскоре устроит его исполнение, и велел ему ежедневно, в свободное время, приходить ко мне для собеседований. Между тем я начал собирать сведения о поведении и образе жизни Хуснаддина. Сведения эти оказались благоприятны: паспорт его был в исправности, о поведении его все отозвались хорошо, похваляя в особенности его трудолюбие, скромность и выдающуюся любознательность в отношении к вере христианской. Дней десять кряду ходил ко мне Хуснаддин для собеседований, по вечерам, когда стемнеет, чтобы не узнали об этом татары и опять не помешали святому делу. Из продолжительных бесед с Хуснаддином я вполне убедился в искренности и чистоте его намерения, успел за это время достаточно наставить его в главнейших истинах св. веры, а он с замечательным усердием и скоро выучил главнейшие молитвы и заповеди, чему способствовало знание им русской грамоты. Откладывать долее присоединение Хуснаддина не было надобности, а потому, в воскресенье 6 ноября, пред литургией, которую служил я, приступлено к оглашению его, при чём ответы на положенные при чиноприятии вопросы, он, как грамотный, читал сам громко и внятно, а затем совершено мной и таинство св. крещения. Сего первокрещенного нашей миссии мы нарекли Николаем, в знаменование того, что и ново-просвещённого, и самую миссию нашу, и все будущие труды, скорби и радости наши в деле миссионерского служения, и самих себя, всецело поручаем особенному покровительству Святителя Христова Николая Мирликийского, которого почитают не только христиане, но многие магометане и язычники. Крепко веруем и уповаем, что великий угодник Божий будет нашим наставником и руководителем, молитвенником и помощником в благовестническом служении.

Восприемниками при крещении были петропавловский купеческий сын А.А. Кузнецов (у которого Николай живёт в услужении), и жена акмолинского купца Н.И. Силина. За литургией ново-просвещённый сподобился причащения св. тайн. Новый сын церкви Христовой снабжён мною Евангелием на русском языке, псалтирью, молитвенником, иконой Святителя Николая и многими духовно-нравственными брошюрами и листками. Он будет находиться под постоянным моим наблюдением и остаётся в том же благочестивом семействе гг. Кузнецовых, у которых жил до крещения.

Совершившееся событие имеет важное значение, как первое в этом роде в Киргизской миссии Тобольской епархии, положившее фактическое начало действий этой миссии. Кроме того, нельзя не признать знаменательным того факта, что Промысл Божий, как бы вопреки всем проискам и именно татар петропавловских, сильно агитирующих против киргизской миссии, и, – конечно, для вразумления их, благоволил премудро устроить так, что первый из магометан просвещён св. крещением в этой миссии татарин и именно петропавловский. Дивны дела Господни!

Г. Акмолинск.