Руководство для сельских пастырей
1902. Т. 1. № 1–17

На скале стоит верный, и потому недоступен ударам волн.

Слова св. Иоанна Златоуста.

В старину у нас на Руси новый год начинали с 1-го сентября, затем – с 1-го марта; со времен Петра Великого начинают его 1-го января. И в том, и в другом, и в третьем случае начало нового года «от рождества по плоти Бога – Слова» не совпадает со днем, когда воспоминается событие рождества Христова. Значит, начало нового года, падающее у нас на 1-е января, – грань времени более или менее случайная, искусственная, и тем не менее она не лишена своего значения: не говоря уже о том, что эта грань напоминает нам о нашем приближении к «грядущему граду», она побуждает нас осмотреться, одуматься, – оглянуться назад, посмотреть вперед, дать отчет в прошлом, наметить задачи для будущего. И вот, когда мы оглядываемся назад, чтобы всмотреться в главные события церковно-общественной жизни минувшего года, в душе невольно возникает тревожное чувство. Подобно своему предшественнику, минувший год был тревожными годом... Но что грустнее всего – наше общество не только в верхних, но и в нижних слоях заметно отчуждается от Церкви; последняя перестает для него быть родимою, бесценною матерью. Православно-русская Церковь, в лице своих представителей, открыто заявляет о том, что русский писатель гр. Л. Толстой, отпал от Церкви, – факт настолько несомненный, что постановление Св. Синода не должно бы, кажется, встретить недоумений. На деле вышло не то: послышались крики негодования, а гр. Толстой сделался предметом самых торжественных оваций. Будь это овации в честь и славу великого художника, умевшего будить мысль и совесть, – это было бы в порядке вещей, но кому же не ясно, что овации были не столько прославлением действительно гениального писателя, сколько демонстрацией против синодального акта? Зачем же это? Как будто, преклоняясь пред постановлением церковной власти, нельзя уже ценить того хорошего, что несомненно есть в творениях, покинувшего Церковь писателя!.. Много ли нашлось в нашем образованном обществе таких лиц, которые прочли бы в послании Синода глубокую скорбь об отпадшем сыне Православно-русской Церкви? Голос скорби приняли за голос гнева, мало того – за голос озлобления!.. Так – среди интеллигенции. Лучше ли в народе? Может быть, и лучше, но не вполне хорошо: сектантство растет, порою смущает простолюдина сосед-интеллигент. И это понятно: пропасть между т. наз. образованным обществом и простым народом заметно сглаживается, а потому мечты покойного Ильминского, отгородить народ от интеллигенции, надо признать несбыточными: сила солому ломит...

Таковы факты. Отрадного в них мало. Становится страшно, – не за Церковь, а за русских людей, которые начинают отчуждаться от Церкви. Когда-то православие было для русских людей самым дорогим сокровищем, – тем многоценным бисером, ради которого можно продать все сокровища в мире. Так ли теперь?..

Что же? Станем ли смущаться, станем ли унывать, станем ли безнадежно опускать свои руки? Да не будет этого! Вспомним, как однажды Спаситель с своими учениками переезжал на лодке Тивериадское озеро; поднялась буря, а Спаситель, утомленный дневным трудом, спал на корме; «Его будят и говорят Ему: «Учитель! неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?» И встав, Он запретили ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им (ученикам): что вы так боязливы? как у вас нет веры»?» (Мк.4:38–40). Вот и мы плывем по житейскому морю, и вокруг нас неспокойно: слышатся раскаты грома, предвещающие бурю: море начинает волноваться. Все это так. Но ведь наш корабль охраняет тот же самый Кормчий, который когда-то укротил бурю на озере Тивериадском. Он сказал: «созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют ей». Если мы верны Ему, – Он и теперь среди нас, как тогда был среди учеников; а если так, чего бояться? Зачем унывать? «Господь – просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?» Вспомним, с какою бодростью шел по своему жизненному пути ветхозаветный праведник, одушевленный верою в Бога: если бы мне пришлось идти посреди сени смертныя, я и тогда не убоялся бы зла, потому что Ты, Господи, со мною, – вот где была его опора, и он твердо стоял на ней. Нам ли, новому Израилю, колебаться? нам ли малодушествовать?

История христианской Церкви знает такие эпохи, когда, казалось, все силы мира сего, не покоряющегося Христу, устремлялись на нее. Такова была эпоха гонений. Гражданская власть и языческая наука напрягли все свои силы, чтобы сокрушить Христову Церковь, но... не сокрушили: она не только устояла среди гонений, но вышла из тяжкого испытания окрепшей и торжествующей. Кровь мучеников становилась семенем новых христиан. Скоро сама власть сложила свое знамя у подножия Христа, а наука предоставила свои средства в распоряжение христианских богословов. Церковь победила... Старшие из нас, надо полагать, хорошо помнят то время, когда и у нас, на Руси, стало было слабеть влияние Церкви: это – шестидесятые годы минувшего века. Вырвавшись из суровой николаевской школы, русское общество бросилось на путь свободного развития и скоро зашло слишком далеко в этом направлении, – дошло до отрицания каких бы то ни было ограничений, налагаемых на личность тем или другим внешним авторитетом, будь этот авторитет на небе или на земле. Молодой государь выражал пожелание, чтобы «свет спасительной веры, озаряя умы, укрепляя сердца, сохранял и улучшал общественную нравственность, вернейший залог порядка и счастья» (манифест от 19 марта 1856 г.), а освобождая крестьян от крепостной зависимости, прежде всего призывал их к молитве: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с Нами Божие благословение на твой свободный труд». Между тем в обществе стали громче и громче раздаваться голоса, что Церковь не просвещает, а омрачает народные массы, что она не идет в уровень с прогрессом, что выводы точной (точной ли?) науки ниспровергают догматы веры, что церковные пастыри уже не годятся в вожди народу и т. д., и т. д. Казалось, авторитет Церкви пошатнулся. Смущались сердца не только у пасомых, но и у пастырей. Волновался, скорбел, негодовал молодой, ученый и энергичный архимандрит Никанор (впоследствии архиепископ Херсонский), смущался, умудренный летами и опытом жизни, старец митрополит Московский Филарет. Прочтите их проповеди, написанные в 60-е годы, – сколько там глубокой скорби и тревожных опасений! Конечно, много было серьезных поводов для таких опасений, и трогательно видеть, как пастыри и архипастыри душою болели о своих заблуждающихся чадах; однако, идейные и общественные движения того времени не поколебали Православно-русской Церкви, мало того – она развила в эти годы замечательную внутреннюю деятельность: оживились старые богословские журналы, появились новые, сумевшие привлечь к себе сотрудников и читателей даже из светского общества; богословская наука достигла небывалой дотоле производительности; выросла литература по вопросам о религиозно-нравственном воспитании и преподавании Закона Божия; расширилась и оживилась проповедническая деятельность духовенства; жизнь выдвинула на пастырское поприще образованных, убежденных, и энергичных священников, имена которых не забудет история Православно-русской Церкви: таковы протоиереи Васильев, Полисадов, Янышев, Гумилевский, Делицын, Сергиевский, Иванцов-Платонов, Смирнов-Платонов, Лебединцев, Фаворов и многие другие; за ними идет целая дружина сельских священников, работавших в глуши и безвестности. Нет, шестидесятые годы не расшатали, а укрепили нашу родную Православно-русскую Церковь. Теперь снова разгорается движение, направленное если не против Церкви, то в сторону от нее. Не пошатнулась она в былые годы, не пошатнется – верим – и теперь: она еще не оскудела внутренними силами... Итак, будем скорбеть об отпадающих и заблуждающихся, будем молиться об утверждении Церкви, но не будем унывать, не будем отчаиваться: Христос посреди нас!

Что ж? на этом и успокоиться? Нет, этого мало: христианский покой не есть покой бездействия, это – спокойствие труженика, верящего в правоту своего дела, спокойствие борца, уверенного в конечном торжестве той истины, которой он служит. «Отец Мой доселе делает, и Я делаю», говорил Спаситель. Говорил Он и о том, что Ему нужны сотрудники: «жатвы много, делателей же мало». Пастыри – первые делатели на ниве Божией, они – сотрудники самого Христа. Им ли пребывать в покое бездействия? им ли равнодушно взирать на то, как расхищается стадо Христово? Нет, добрый пастырь, оставляя 99 овец, идет искать одну заблудившуюся; добрый пастырь вступает в борьбу с самим волком, чтобы отнять у него похищенную овцу, и, если надо, душу свою полагает за овцы. Пастырство – непрестанное делание, непрестанный труд. Только труд увенчивается победным венцом. Сколько ободряющего для современных пастырей в словах Апокалипсиса, обращенных хотя бы к ангелу Смирнской Церкви: «Знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем, ты богат), и злословие от тех, которые – сборище сатанинское. Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Буди верен даже до смерти, и дам ти венец живота» (Откр.2:9–10). Но грозны слова, обращенные к ангелу Лаодикийской Церкви: «Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр.3:15–16). Это – призыв к ревности о спасении пасомых, к труду на благо Христовой Церкви; тот же призыв слышится и в обстоятельствах современной церковно-общественной жизни. Отцы и братие! Не останемся глухи к этому внушительному призыву, и прежде всего, – на пороге нового года, еще раз вдумаемся в значение Христовой Церкви, в смысл нашего пастырского служения, в характер тех средств, которыми мы можем, и должны располагать для привлечения ближних в Церковь Христову, для удержания их в ее ограде, а затем поставим себя пред лицом таких вопросов: ценим ли мы наше бесценное сокровище – православную веру по ее внутреннему достоинству, а не по значению только для благоустроения земной жизни? даем ли мы своим пасомым то, чего они в праве ожидать от нас, – успокоение смущенной совести, разъяснение тревожных недоумений, облегчение скорбей? не закрываем ли мы от них богатство духовных благ, хранящихся в Церкви, небрежностью в совершении богослужения и леностью в проповедовании слова Божия? болеем ли мы их скорбями и радуемся ли их радостями? служим ли мы для своих пасомых, хотя бы в малой мере, тем, чем был для христиан апостол Павел, который говорит о себе: для иудеев я был как иудей, чтобы приобресть иудеев: для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобресть подзаконных; для чуждых закона, – как чуждый закона, чтобы приобресть чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобресть немощных: всем бых вся, да всяко некия спасу» (1Кор.9:20–22)? И в другом месте: «Кто не изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся»? (2Кор.2:29). Так ли мы относимся к своим пасомым? не лежит ли на нас самих, хотя до некоторой степени, ответственность за то отчуждение русского общества от Церкви, какое замечается в наши дни? По крайней мере, около года тому назад, один из современных архипастырей в своем поучении к будущим пастырям счел своим долгом указать на то, что «мы не хотим сделать шагу, чтобы поискать на распутьях мира погибающую душу, чтобы навстречу выйти, возвращающемуся в Отчий дом, сыну блудному. Не здесь ли причина того печального явления, что так называемая интеллигенция современная бежит от нас, не идет к нам, не слушает, или мало слушает голоса нашего? А мы, высокомерно махнув на нее рукой, думаем, что мы правы! Нет, Христос сам шел навстречу мытарям и грешникам, принимал их, заходил к ним в дома, ел и пил с ними. А св. Иоанн Богослов не пощадил своей дряхлой старости, не убоялся опасностей, сам пошел в толпу разбойников и отыскал своего ефесского юношу. Вот образец истинно-пастырской любви, вот где сила пастырского влияния!»¹ Над этими словами стоит подумать.

Не по внешней только связи, но и по своей многозначительности для нашего времени невольно вспоминается сейчас то изречение Премудрого, которое любил повторять покойный митрополит Киевский Иоанникий: «Брат от брата помогаем яко град тверд». Это – такое изречение, над которым также стоит поразмыслить в наши дни, особенно на пороге нового года. В единении – сила, в единении – красота: «се что добро или что красно, но еже жити братие вкупе». Чем сильнее волны, колеблющие лодку, тем дружнее надо грести. Тревожные события нашего времени особенно настойчиво призывают православно-русских пастырей к дружной совместной работе. Слава Богу эта мысль начинает мало-помалу входить в сознание и жизнь наших пастырей: кое-где, особенно по городам, начинают образовываться пастырские кружки, союзы, общества; но в общем между нашими пастырями единения меньше, чем следует: общение между ними происходит главным образом на почве житейских или служебно-деловых (в узком смысле слова) интересов. А этого мало: нужно бы общими силами обсуждать задачи и средства собственно-пастырской деятельности, нужно бы поддерживать друг друга в осуществлении намеченных задач. Чем теснее будет пастырское единение, тем вернее успехи пастырской деятельности. Однако, и этого мало. Необходимым условием успешного развития церковной жизни служит еще единение между пастырем и пасомыми: нужно, чтобы пастырь был действительным вождем своей паствы, чтобы храм был действительным центром приходской жизни, чтобы приход представлял собою сплоченную общину. Чем теснее связь пасомых с храмом, пастырем, а также между собою, тем труднее вырвать из недр Церкви того или другого ее члена. Чем сильны старообрядцы, сектанты, иноверцы? Своею сплоченностью. Между тем у нас такой сплоченности мало, и это не только в городах с их текучим населением, но и в селах. Церковно-приходские попечительства по большей части лишены духа жизни, а юго-западные братства являются лишь жалкими пережитками своего славного прошлого. Светские лица, дорожащие судьбами Православно-русской Церкви, – покойный Аксаков, татевский подвижник Рачинский, кропотливый исследователь приходской жизни в ее прошлом Панков, только что почивший знаток русской деревни Ромер, неугомонный публицист Шарапов, – все они в один голос говорят о настоятельной необходимости прочной организации прихода, как непременном залоге плодотворного развития церковно-приходской жизни. Этот голос налагает на пастырей обязанность поработать над организацией приходской жизни, – дело столько же важное, сколько и трудное.

Таковы те запросы и задачи, которые предъявляются нам современною жизнью. Запросы – серьезны, задачи – сложны. Нужно много труда для разрешения первых, для осуществления вторых. Отдыхать некогда. С верой в помощь Божию, в единении друг с другом и своими пасомыми, гордость всяку отложше и удобь обстоятельный грех, терпением да течем на предлежащий нам подвиг, взирающе на начальника веры и совершителя Иисуса, иже вместо предлежащей Ему радости претерпеть крест, о срамоте нерадив (Ев.12:1–2). – «Руководство для сельских пастырей» по мере своих сил и в наступающем году будет продолжать свое дело – служить православно-русским пастырям в осуществлении ими тех задач, которые возлагаются на них пастырским призванием и требованиями времени, во благо Православной Церкви. А – Ты, Господи, утверждение на Тя надеющихся, утверди Церковь, юже стяжал еси честною Твоею кровию!

Ни для кого в настоящее время не новость, что деревня русская все больше и больше падает: и в печати, и в жизни разговоры на эту тему стали самыми обычными. Факт несомненный, что несмотря на все гуманные заботы и мероприятия правительства после освободительной реформы, деревня мало ушла вперед: крестьянин стал свободен, грамотность широкою волною распространилась по всему лицу Руси, не далеко то время, когда всеобщее обучение из мечты перейдет в область действительности; но сказать, что крестьянин стал жить лучше, будет несколько рискованным. Нам нет нужды в настоящем случае выяснять причины этого прискорбного явления, да это и не входит в задачу нашей заметки; для нас важно отметить самый факт.

О поднятии материального благосостояния деревни заботятся несколько ведомств: Министерство Финансов, Земледелия и Государственных Имуществ: много делают в этом отношении также земства в земских губерниях. Распространение грамотности, которая необходимо должна повлиять и на улучшение материальной стороны жизни, распространение полезных сведений по сельскому хозяйству, улучшенные породы скота, усовершенствованные орудия и мн. др. – таковы мероприятия этих учреждений, направленные к улучшению материального положения крестьянства. Спрашивается, насколько желательно влияние духовенства в этом отношении, и может ли оно быть полезно в этом случае?

На первый вопрос могут сделать много возражений, в том числе и принципиального характера. Скажут, что духовенство призвано вовсе не к тому, чтобы заботиться о материальных нуждах прихода; что его задача – спасение душ верующих, нравственное руководство приходом: что служение пастыря выше дневных насущных интересов; что вмешательство его в эту область будет унижать его, будет неприличным. Скажут затем, что у священника и времени нет, и сил не хватит для того, чтобы заботиться еще и о материальных нуждах прихода. Наконец, могут сказать, что священник, и не способен что-нибудь сделать в этой области: просидевши 12 лет в школе за книгой, что может он понимать в хозяйстве, напр.?

То правда, что главная забота священника – спасение вверенных ему душ: но это вовсе не исключает для него возможности влиять благотворно и на материальную сторону жизни прихожан. Высокий пример подает в этом отношении сам Пастыреначальник Христос. Он не гнушался плотнических занятий своего названного отца старца Иосифа. Пришедший на землю грешныя спасти, взыскати погибших, Он входил нередко и в материальные нужды людей: подавал больным исцеление, насыщал чудесно хлебом, благословил улов рыбы Своих учеников, чудесно помог бедным на браке в Кане Галилейской. Если затем обратимся к истории Церкви Христовой, то уже с первых времен, с века апостольского, увидим, что пастыри Церкви заботились о нуждах пасомых. Во время голода в Антиохии верующие в Иерусалиме, по влиянию апостолов, посылают туда свою посильную помощь (Деян.11:28–30). Благочестивые обители наши и до сих пор сохраняют добрый обычай – помогать бедным, и целые тысячи бедняков питаются ими. Священника зовут: «отцом», «батюшкой», – и для народа нашего эти названия не пустые слова. Плотской отец был бы плохим отцом, если бы, заботясь о воспитании детей, вовсе не заботился о прокормлении их. Что же худого или унизительного в том, если священник станет заботиться и о материальных нуждах прихода?

По положению о земских учреждениях 1864 года, в земские собрания приглашается депутат и от духовенства. Этим ясно высказывается желание Правительства, чтобы духовенство не сторонилось забот о материальных интересах крестьян, но вносило свою посильную лепту в общий труд на пользу народа.

Скажут, пожалуй, что у священника времени нет для того, чтобы заботиться и о насущных интересах прихода; что на нем лежит так много прямых обязанностей, от него и без того так много требуется, что побочные заботы будут для него слишком обременительными. – Нельзя, конечно, не согласиться с тем, что возражение это имеет свои основания. Но время свободное у священника все же найдется, было бы только желание. У священника есть множество случаев говорить с народом, делиться впечатлениями, влиять на него. О радости крестьян тому, что «батюшка» входит в их дела и нужды, о их признательности мы не говорим: она, вне всякого сомнения.

Что сказать о способности пастырей влиять на материальную сторону деревенской жизни? – Деревни, и крестьянина, говорят, никто не знает и не поймет. Но это вовсе не относится к священнику. Священник не чужой человек для деревни: он никогда не порывал связи с нею, деревенская жизнь – его родная стихия. Крестьянин знает и верит священнику, – а в этом для последнего открывается лучшее условие для влияния на все стороны крестьянской жизни. С условиями деревенской жизни священник знаком еще с детства: крестьянский труд, его условия, бытовая сторона деревенской жизни ему хорошо знакомы.

Материальная нужда народа есть вместе с тем нужда и духовенства. Материально оно, при незначительном жаловании от правительства, всецело зависит от достатка крестьян: пользуется приход материальным благосостоянием, – есть средства и у духовенства. Всякое колебание, неудачи в хозяйственных делах крестьянина необходимо отражаются и на бюджете духовенства: голодает крестьянин, – будет голоден и священник. Следовательно, не только по долгу пастырства и любви к ближнему, но и по личным интересам священник должен заботиться о материальном преуспеянии своего прихода. Заботятся о крестьянах разные учреждения, но они далеки от крестьян, не всегда и не все видят то, что нужно видеть. Священник для крестьян ближе и роднее всех этих «господ», наезжающих из города в деревню, и иногда очень строгих. В деревне священник часто является единственным образованным лицом, и притом таким лицом, к которому народ всегда относится с глубоким почтением и доверием.

Главная сфера, где священник может влиять на материальную сторону крестьянской жизни, – это земледелие. Россия – страна по преимуществу земледельческая. Пусть говорят экономисты, что Россия переходит теперь от «натурального хозяйства» к «мануфактурному периоду». Правда то, что земледелие крестьянское, вследствие многих неблагоприятных условий, сильного обезземеления, все больше падает; но все же русский крестьянин твердо держится земли: если есть хотя какая-нибудь возможность остаться на ней, крестьянин сделает все от него зависящее, чтобы остаться в деревне, и только в крайнем случае меняет деревню на город. Вообще можно сказать, что сельское хозяйство есть главный источник нашего народного богатства. Если земледелие имеет такое важное значение для крестьян, то не меньшую роль играет оно и в жизни духовенства; земледелие и для него служит большою, если не главною, поддержкою в его нужде.

Для правильного и успешного ведения сельского хозяйства нужны следующие главнейшие условия: 1) достаточное количество земли; 2) тяжелый, но разумный труд; 3) инвентарь; 4) хотя небольшой оборотный капитал. Чем лучше поставлены все эти условия, тем больше есть надежды на успешный ход хозяйства. – Бесспорно, что на все эти условия священник может влиять в благоприятном, полезном для крестьян, смысле.

Хотя у наших крестьян мало земли, но сплошь и рядом есть возможность увеличить ее путем покупки. Дворянское землевладение у нас, как показывают отчеты различных банков, все больше и больше падает; дворянство иногда добровольно бросает землю само и бежит в города на казенные места: еще чаще вынуждают его к тому неблагоприятные условия, напр., неурожаи. Виновата тут и неумелость дворян, виноваты и неудачи; но факт налицо: помещичьи земли постепенно уплывают из рук своих прежних владельцев. Если этот факт грустен сам по себе, то еще грустнее то явление, что переходят эти земли часто совсем не в те руки, где они нужны: захватывают их эксплуататоры, кулаки, евреи на подставное лицо; высасывают все соки из земли, да, кстати, забирают в кабалу и окружное местное население, отдавая, истощенную уже землю, по высокой цене небольшими участками. Между тем всего желательнее было бы, чтобы эти земли переходили путем покупки к крестьянам, – им они более чем кому-либо нужны. На помощь крестьянам идет в этом случае Крестьянский банк, выдающий, за сравнительно небольшие %, ссуды. Этим путем банк уже много сделал добра крестьянам. Крестьяне наши любят землю, согласятся на всякие жертвы для нее, и если часто удобные земли уходят у них из-под рук, то просто по их неопытности: многие, напр., и не слышали о крестьянском банке, не знают, как ступить в этом деле, куда обратиться. Священник, как единственный просвещенный человек в деревне и мог бы руководить в этом случае крестьянами. Труд небольшой – познакомиться с уставом банка, его условиями и познакомить со всем этим крестьян; а польза получилась бы огромная. На наших глазах был такой случай.

Богатая владелица предложила крестьянам купить у нее обширные земли, прекрасный чернозем; разъяснила даже через управляющего, как устроить дело. Но помещице и ее управляющему крестьяне не поверили. Обратились к «батюшке». Тот никакого определенного совета дать не мог. Долго старики толковали, чесали затылки, спорили о том, как они будут владеть вновь приобретенной землей, раз даже немного подрались; раздавались голоса и о том, что земли у «барыни» все равно никто не купит, что она перейдет к крестьянам даром, а в банк обращаться – все равно, что идти в кабалу. В это время к «барыне» явились купцы, дали большую цену, и земля осталась за ними. – Разъяснить крестьянам всю полезность таких приобретений, указать на истинное значение Крестьянского банка, рассеять неосновательные слухи и толки о бесплатном даровании земли, которые по местам и до сих пор упорно держатся в народе и очень смущают его, вдохновить, часто инертного крестьянина – это обязанность того, кто ближе всех стоит к нему, это долг священника. Земля – кормилица крестьянина, и всякое приобретение, каждый клочок ее может быть полезным для крестьян.

Кроме приобретения земли в собственное владение, вторым средством для крестьян расширить площадь пахоты, является аренда чужих земель. У нас отдаются в аренду как частные, так и казенные земли; но они имеют то большое неудобство для крестьян, что отдаются на большие сроки и большими участками. Земли отдаются при таких условиях, что одному крестьянину брать ее оказывается не по силам, а до кооперации наши крестьяне еще не додумались. Приходилось нам видеть в Воронежской и Харьковской губерниях, как ведется дело с казенными землями. Земля в количестве нескольких сот десятин отдается на 6 лет по 3–4 рубля за десятину в год; вперед требуется внести большой задаток. Кому же из крестьян будет под силу сделать наем такой земли? – Земли эти, естественно, остаются за кулаками. Приходилось видеть нам в этой несимпатичной роли и лиц духовного звания. Обыкновенно непосредственные наемщики земли сдают нанятую землю менее достаточным крестьянам небольшими участками, и берут с них двойные цены; некоторые сдают землю с половины. На вопрос о том, почему крестьяне сами не берут земли в аренду, ответ всюду получается один и тот же: «средств нет, не по силам». Очевидно, крестьяне, разбирая землю небольшими кусками, не понимают той простой вещи, что истинные наемщики и плательщики за эту землю – они, притом вдвое переплачивают за нее. Пусть одному, даже достаточному крестьянину нанять большой участок земли не по силам; но зато компанией они легко справились бы с ней. Крестьяне могли бы сами снимать аренду и не переплачивать за нее. Важна в таком деле инициатива, нужно лицо, которое подвинуло бы инертную крестьянскую массу, – а таким лицом в деревне и мог бы быть священник: он не только мог бы сплотить крестьян воедино при найме земли, но даже сам мог бы быть пайщиком и этим принес бы пользу и себе, и крестьянам оказал бы большую услугу.

Одно из зол, подрывающих крестьянское хозяйство, это – частые разделы: хозяйство крестьянское все больше и больше дробится, мельчает. Достаточно невесткам перессориться в семье, и раздел готов: и без того слабое крестьянское хозяйство делится на несколько еще более слабых. Зло это велико; бороться с ним трудно; но, во всяком случае, и здесь священник мог бы принести большую пользу прихожанам. Уже по долгу пастырства, он должен вносить всюду мир и спокойствие. Раздоры семейные противны закону Христову, противны любви; к таким наставлениям священник может присоединить и разъяснение того вреда, какой приносят крестьянам частые разделы.

Если разделы такое зло, с которым трудно бороться, то переделы не менее вредны – с той лишь разницей, что бороться со вторыми легче, чем с первыми. Землею крестьяне владеют во многих местах на общинных началах: она – собственность известного села или волости. Что касается частного пользования ею, то здесь царит крайнее разнообразие. В некоторых селах землю делят на число плательщиков на несколько лет сразу: на 12–6; но нередки и такие деревни, где передел земли производится каждый год. Последний способ имеет то удобство, что дает возможность более справедливо разделить наделы пропорционально числу работников в каждой семье: с увеличением последних в семье, увеличивается и надел ее. Но этот способ крайне неудобен тем, что заставляет крестьян небрежно относиться к земле: «зачем я стану заботиться о своем наделе, удобрять его, – рассуждает каждый, – если на следующий год он перейдет к другому»? Земля от такого ведения дела истощается, отказывается вознаграждать труд, и часто не возвращает даже семян. Разъяснить крестьянам весь вред такого ведения хозяйства и мог бы священник. Решаются такие дела на сходах, на которых, по существующему положению о крестьянах, священник не может участвовать; но это вовсе не исключает для него возможности влиять на крестьян в благотворном смысле. Священник всегда может знать наперед, какой вопрос будут обсуждать на сходе; путем частных бесед с крестьянами он и может влиять на те или другие решения схода. Мы знаем село, где благодаря влиянию священника и сельского учителя, земля, делившаяся каждый год, стала делиться крестьянами на 6 лет; теперь и сами крестьяне сознали удобство такого ведения дела.

Земля наша не только истощается, но, как показывают отчеты Министерства Земледелия, часто сокращается в площади. Образование оврагов и сыпучих песков у нас является настоящим народным бедствием: пески заносят десятки тысяч десятин земли. Но если пески у нас не везде есть, зато овраги – повсеместное зло. Стоит завестись одному оврагу на поле, и часто целая площадь земли может быть испорчена. Вешними водами, проливными дождями овраги все больше увеличиваются: образуются провалы, сокращается площадь земли, и иной хозяин и не подозревает, что это зло вовремя можно было прекратить. Священник, хотя несколько знакомый с этим бедствием, мог бы указать крестьянам, как бороться с этим злом. С оврагами можно бороться, нужно только захватить зло вовремя, – не давать им увеличиваться, засыпать и уравнивать их.

Земля требует ухода. Давая хозяину обильный урожай, отдавая ему свои соки, она, со своей стороны, требует отдыха, требует и того, чтобы расходы производительной энергии ее были возмещены путем удобрения. Там, где хозяйство ведется широко и прочно, употребляются для удобрения дорого стоящие неорганические вещества; за границей искусственное удобрение приобрело самое широкое распространение. Не то совсем у нас, на святой Руси. Удобрение, особенно в плодородных южных губерниях, совсем почти не применяется; в местностях, где есть сахарные заводы, крестьяне продают навоз на свекловичные плантации со своей доставкой по 1 коп. с пуда, не понимая того, какой подрыв они делают своим полям. За грошовый заработок в жертву приносится целый урожай. Священник всячески должен противодействовать такой эксплуатации – и прежде всего своим личным примером. Если крестьяне не заботятся о своих полях, то священник должен удвоить заботы о своей ниве. Состояние хозяйства «батюшки» у всех крестьян на виду, все интересуются им, каждый знает, какой у него урожай. Пусть один, другой раз увидят крестьяне хорошую жатву у священника, и сами они возьмутся за ум. Рядом с этим можно потолковать с крестьянами о пользе удобрения, прочесть вместе с ними одну, другую статейку об этом из какого-нибудь сельскохозяйственного журнала: таких журналов у нас есть немало и стоят они недорого; выписываются они в народные читальни, и если мало еще привились в деревне, то потому, что крестьянин не привык пока к книге. Здесь вспоминается нам один, в высшей степени симпатичный, старичок-священник. – «Вот беда, – говорил он: – завели читальню в нашем селе, а читать никто не хочет, особенно хозяйственных книг. Соберемся вместе, почитаю им, – ничего, слушают; а без этого целый год Сельский Вестник останется неразрезанным».

Для земледелия нужен тяжелый упорный труд: только потом облитая земля возвращает человеку его затраты обильным урожаем. Крестьяне наши работают много, но в природе русского человека есть и много лени, много халатности; русский человек часто живет на «авось»: вспахал кое-как землю, бросил в нее зерно, – авось уродит. Священник не только должен призывать своих прихожан к труду, но и сам должен подавать им пример труда. Труд земледельца никогда не унизит священника, как это многие склонны думать; напротив, труд этот возвышает, облагораживает человека, так как ставит его в непосредственное отношение к природе, – а природа – великая учительница. На почве сельскохозяйственных занятий для священника открывается возможность самого широкого влияния на крестьян: оно открывает ему возможность узнать поближе жизнь и быт крестьян, возможность сблизиться с ними: ничто так не сближает людей, как одно общее занятие, общий труд. И литература, и жизнь давно уже отметили симпатичный тип старого доброго времени – пастыря-пахаря. К сожалению, тип этот в настоящее время встречается все реже и реже; молодые священники неохотно занимаются хозяйством и обыкновенно отдают свою землю внаймы. Виноваты в этом отчасти и усложнившиеся обязанности священнослужителей: обширная казенная переписка, занятия в школе – очень часто не в одной даже, а в двух; для хозяйства остается очень мало времени, а между тем сельский труд благотворно действует на душу труженика, увеличивает вместе с тем и его достаток.

Для хозяйства необходим, как мы выше сказали, инвентарь: без сохи, без лошади какое возможно хозяйство? – И эта сторона в нашем крестьянстве поставлена часто очень плохо. Во многих местах пахота земли и до сих пор производится тем орудием, каким орудовал еще богатырь Микула Селянинович, – сохой. По местам употребляются плуги, но очень неудобные, тяжелые и неглубоко взрывающие землю. Распространять в народе более удобные орудия мог бы священник; в этом ему всегда охотно поможет земство, где оно есть. Так, мы знаем село, где по примеру священника почти все прихожане выписали усовершенствованные плуги и теперь не нахвалятся ими. В другом селе мы видели и более серьезную попытку священника облегчить крестьянский труд, окончившуюся, впрочем, довольно неудачно. В селе Д., Харьковской губ., крестьяне берут молотилку у помещика и выплачивают ему за это каждый год довольно большую сумму. Местный священник внушил было крестьянам мысль самим приобрести молотилку, но разногласия и споры помешали доброму начинанию.

(Продолжение следует).

Святки проходят скучно и монотонно для русского паломника, привыкшего у себя на родине проводить их весело и даже разгульно. На протяжении целых почти двух недель, после торжеств в Вифлееме, нет праздников, за исключением Нового года, когда на святых местах совершаются торжественные патриаршие служения, доставляющие и развлечение, и единственное утешение нашему паломнику. Благодаря непрерывным дождям, а отсюда и невылазной иерусалимской грязи паломники наши волею-неволею вынуждены сидеть в душных и скученных русских постройках. Но после нового года на наших постройках замечается уже некоторое оживление: паломники начинают мало-помалу приготовляться к путешествию на Иордан к предстоящему празднику Богоявления, запасая все, что необходимо им для достодолжного выполнения этого паломнического подвига.

Четвертого января выезжает из Иерусалима на Иордан с своею походною церковью престарелый иорданский митрополит Епифаний, единственный раз в году бывающий в пределах своей мнимой епархии в праздник Богоявления. Его сопровождают в этом путешествии в достаточном количестве патриаршие клирики. По дороге к Иерихону в это время тянутся на ослах и лошадях, навьюченных багажом, торговцы съестными припасами и разного рода сластями, нарочито выезжающие из Иерусалима. Утром рано, того же числа, большой караван поклонников, выразивших нашему консульству о своем желании быть в праздник Богоявления на Иордане заранее, сопровождаемый кавасами консульства, арабами, служащими на наших постройках, местными шейхами на конях, с ружьями и копьями за плечами, выступает из Иерусалима с наших русских построек с пением духовных песнопений. С паломниками отправляется в качестве начальника каравана кто-либо из чиновников нашего консульства.

Весь день с четвертого на пятое января караван русских богомольцев находится в дороге, медленно двигаясь по стремнистым извилистым тропинкам, с частыми остановками для отдыха в гостинице, например, милосердого самарянина и в других пунктах, иногда, имеющих навес и двор, а иногда на чистом поле. Вечером поздно караван наш вступает в арабскую деревушку на месте древнего Иерихона, и истомленный от тяжелого пути, после чаепития и сухой закуски, располагается на отдых в гостеприимном русском приюте, сооруженном здесь, стараниями приснопамятного начальника русской духовной миссии в Иерусалиме, архимандрита Антонина (Капустина) на щедрые русские пожертвования.

Утром следующего дня, в канун праздника Богоявления, русский караван покидает приют о. Антонина в Иерихоне, и в прежнем составе направляется к месту крещения Спасителя, отстоящему отсюда не менее двух часов пути, по ровной прииорданской долине, в которой весна царит в это время во всей своей чарующей прелести. Подойдя к Иордану, наш караван находит близ берега уже разбитую походную палатку-церковь и несколько других палаток для митрополита, духовенства, почетных гостей и приезжих купцов. Царит повсюду оживление, мало напоминающее сочельник и день поста. В палатках и на открытом воздухе повсюду кипят медные кувшинчики, и аромат, только что сваренного кофе, слышен в воздухе. В некоторых палатках пьют раки (местная водка), закусывают сластями и едят жареную рыбу. С приходом русского каравана оживление еще более делается заметным. Кавасы и арабы, сопровождавшие караван, расставляют палатку для начальника каравана, который любезно приглашает под ее кров и почетных гостей из интеллигенции. Простые богомольцы, рассыпавшись по берегу Иордана, там и здесь образуют живописные группы, отдыхая прямо на траве.

Вид реки Иордана, несущей быстро мутные волны в неподвижное Мёртвое море, в это время года очарователен. Берега его, покрытые в изобилии олеандровым тростником, окаймлены как бы лентою желтых и голубых цветов. Зрелище поразительное для непривычного глаза северянина, видящего олеандры в банках, и притом только розового цвета, особенно если он, от этой чарующей прелести весны перенесется мысленно к себе на родину, где стоят трескучие морозы, все покрыто белоснежным саваном и оковано крепким льдом...

Место крещения Господня (Мк.1:4; Ин.1:28) с точностью ныне неизвестно. Но предание, идущее из древности, указывает это место вблизи монастыря св. Иоанна Предтечи, стоящего недалеко от реки Иордана, не более получаса ходьбы. В этом месте река Иордан делает довольно значительный изгиб, несколько замедляющий быстрое течение ее, и имеет берег с некоторым возвышением, удобным для спуска желающим омыться в прохладных струях священной реки. Место это называется иногда Вифавара или место переправы, так как здесь удобно переходить реку Иордан вброд. Здесь на самом глубоком месте воды в реке не более как по пояс взрослому мужчине. Впрочем, не во всякое время года, и не всякому из путешественников попытки переходить эту быстротечную реку проходят безнаказанно. Во время неожиданных и довольно частых разливов реки, при неумении держаться под напором бьющих с ног быстрых ее течений и возможности попасть на место глубокое или, по крайней мере, такое, где вода достигает по шею, пускающийся вброд или вплавь через эту реку, подвергается большому риску и даже опасности утонуть. Несколько отважных и опытных пловцов поплатились уже за свою смелость и нашли себе могилу в бурных волнах священной реки, о чем красноречиво говорят безмолвные памятники, поставленные здесь, и сделанные на них, в предупреждение посетителей Иордана наших дней, приличные эпитафии. Одна из подобных надписей имеется даже в саду нашего приюта в Иерихоне. Неудивительно поэтому, что наши кавасы, сопровождающие паломнические караваны на Иордан, обязуются зорко наблюдать за паломниками и предупреждать их о возможных опасностях при купаниях в этой реке...

Часов в 9 утра, в присутствии митрополита иорданского, совершены были сначала часы патриарха Софрония, а потом непосредственно за ними и литургия с водоосвящением. После литургии с вечернею, испивши иорданской освященной воды, наши паломники разбрелись в разные стороны: одни отправились к берегу Мертвого моря и в монастырь Св. Герасима, другие ходили по берегу Иордана с целью вырезать себе из местного тростника «на память» о Иордане посошки, или резали камыш, собирали по берегу реки голыши, рвали цветы, и вообще наслаждались природою, а третьи – как люди, уже не впервые являющиеся на Иордане, в виду предстоящей ночной службы и обратного утомительного возвращения в Иерусалим, подкрепившись «чайком», согретым на сухом тростнике в жестяном чайнике, на лужайках покоились мирным сном. Поклонники из греков и других национальностей проводили время веселее. Не обращая внимание на постное время и канун великого праздника, они попивали раки́, коньяк, ликеры, кофе, курили кальян, и угощались по-праздничному, ведя между собою оживленные беседы, прерываемые нередко шумом и веселым смехом... Когда наступили сумерки, то стали зажигать в разных местах из сухого тростника костры. Шум оживленных разговоров и нескромный смех часто оглашали воздух. Послышались где-то звуки веселой песни под аккомпанемент местной балалайки. Эти посетители Богоявленского празднества и реки Иордана веселились и не прекращали своего игривого времяпрепровождения даже и тогда, когда раздался скромный призыв к нощному праздничному богослужению...

В 10 часов вечера в церкви-палатке началась Богоявленская утреня, совершавшаяся митрополитом иорданским с клириками греческой национальности и некоторыми русскими священниками, находившимися налицо в среде паломников. Так как палатка едва вмещала под своею сенью духовенство и некоторых почетных богомольцев, то все простые паломники стояли на открытом воздухе, окружая плотными массами церковь-палатку. Богослужение утреннее совершалось, по обычному чину, на греческом языке, а потому, естественно, скоро стало прискучивать своим однообразием и монотонностью... Многие из богомольцев отходили от палатки-церкви и бродили среди палаток, в которых христиане восточной национальности проводили время по-прежнему оживленно и шумно... Только паломники, желавшие причаститься св. Таин за этою литургией, плотною вереницею тянулись к митрополиту иорданскому, который, в свободное время от участия в богослужении, сидя на кресле, принимал на исповедь желающих.

К полуночи, по мере окончания утреннего богослужения и приближения начала литургии, многочисленные богомольцы, явившиеся на Иордан, сделались сосредоточеннее и молчаливее: наступал торжественный момент этой великой ночи, ради которого шел каждый на священную реку. Замолкли даже оживленные разговоры и смех по палаткам... Русские паломники составили из себя хор и пели большую часть литургии по-славянски. На этом же языке диакон-грек прочел апостол, а русский священник – праздничное евангелие. Множество причастников несколько затянули литургию. После заамвонной молитвы торжественная духовная процессия, около двух часов ночи, из храма-палатки с крестом, евангелием, иконами, и со свечами направилась к берегу Иордана, который в это время представлял новую картину, с трудом поддающуюся описанию.

Наши русские паломники еще до окончания литургии стали мало-помалу покидать храм-палатку и занимать удобные места в реке Иордане, чтобы иметь возможность погрузиться в священные струи ее, и почерпнуть на память об этом празднике св. воды. Много усилий и хлопот с этою большою толпою выпадает в это время на долю кавасов и арабов наших русских построек. Чтобы оградить в Иордане места, глубокие и опасные по быстрому течению, арабы обыкновенно образуют в воде живую цепь, имея для сего канат в руках. За линию этого каната выходить богомольцам строго возбраняется. Когда церковная процессия приблизилась к мосткам, которые устроены для удобства погружения креста в струях Иордана, вся река была переполнена уже мужчинами и женщинами в белых смертных сорочках, которые нарочито ими для этого случая заготовляются, с возжженными светильниками в руках. Среди мрака тёплой ночи вся эта картина разнообразных лиц, освещённых колеблющимся светом ярко пылающих свеч, в белых сорочках, представляется поразительною для непривычного глаза наблюдателя. Все с напряжённым вниманием, с глубоким благоговением и сердечным трепетом, стоя в холодных струях² Иордана, прислушиваются к чину богоявленского водоосвящения, ожидая момента погружения креста, при радостном пении: «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи». Но вот настал и этот, с томительным нетерпением ожидаемый, момент крестопогружения. Вся толпа дружно подхватывает пропетый духовенством тропарь праздника, оглашая мощными звуками дивного песнопения прииорданскую равнину, погруженную еще в безмолвный мрак ночи, и не дожидаясь троекратного погружения креста в воде, начинает быстро погружаться в священные струи, пить их пригоршнями, и наполнять ими свои фляжки, бутыли, кувшинчики и проч., захватывая из-под ног своих со дна реки на память и камешки. Говор и шум радостно, и даже восторженно настроенной толпы, смешивающиеся с окриками арабов и кавасов, предупреждающих богомольцев об опасностях и торопящих их на берег, заглушают звуки церковных песнопений, оканчиваемого духовенством чина водоосвящения.

Духовенство, наконец, направилось обратно с берега реки в церковь-палатку, чтобы закончить чин литургии. Наши паломники мало-помалу выходят на берег, снимают свои белые смертные сорочки, наполняют паломнические сумки реликвиями из реки Иордана и спешат не отставать от каравана, который, по условленной программе, сейчас же до рассвета должен покинуть берег священной реки. Но едва смолкли звуки церковных песней богоявленского водоосвящения, еще не улеглись вполне шумные восторги благоговейно настроенной толпы богомольцев, неохотно расстававшихся с струями освященных вод, и не затихли понудительные окрики арабов и кавасов, торопивших замешкавшихся в Иордане купальщиков, как, к изумлению всех богомольцев, река Иордан быстро начала переполняться мутными волнами холодных струй, которые, выходя из берегов, быстро затопляли прилегающую к ним равнину. Чувство благоговейного изумления, вызванное навеянными рассказами о ежегодно будто бы повторяющемся в ночь на Богоявление чудесном переполнении реки Иордана, в воспоминание о крещении Господа, сменилось у благочестивых паломников опасением, чтобы разливающиеся воды не затопили и церкви-палатки... Быстро поэтому оканчивалось богослужение в этом походном храме, и клирики спешно укладывали его принадлежности в сундуки и мешки для отправки в Иерусалим обратно для хранения до следующего года... Суета и оживление царили повсюду на прииорданской равнине: все укладывались торопливо и спешили в общем караване отправиться восвояси.

Караван русских богомольцев, сопровождаемый кавасами и арабами, под надзором консульского чиновника, направился с Иордана прямо в Иерусалим, не заходя для отдыха даже в наш приют в Иерихоне, так как торопились вечером прибыть в Иерусалим. Сравнительно лишь небольшая кучка богомольцев осталась в русском приюте с тем, чтобы, отдохнув от утомления бессонной ночи, 8 января праздновать собор святого славного пророка предтечи и крестителя Иоанна в прииорданском монастыре его имени, восстановленном на месте древних руин стараниями блаженнейшего патриарха Никодима I, а на следующий день, посетив Сороковую гору или гору соблазна, на которой, по преданию, постился сорок дней и сорок ночей Господь наш Иисус Христос, отпраздновать память преподобного отца нашего Георгия Хозевита в древнем монастыре его имени, находящемся на пути в Иерусалим, в ущельях гор, близ Еномского потока. Эти паломники возвращаются в Иерусалим уже с проводниками из людей «хожалых» и «бывалых».

А. Дмитриевский

Вопрос о том, достаточно ли образовано православное русское духовенство для удовлетворения требований, предъявляемых ему пастырскими его обязанностями и современною жизнью русского народа, сам собою является у всякого, внимательно прислушивающегося к современным запросам жизни нашего народа. Во всех классах его идет непрестанная, – то скрытая, то явная, – работа мысли, требующая своевременного и положительного удовлетворения. Практическая деятельность народа тоже ищет постоянной и твердой поддержки и авторитетных указаний. Среди всеобщего умственного и религиозно-нравственного брожения, когда, с одной стороны, оказались серьезно потрясенными прежние идеалы жизни и деятельности, вера в могущество науки, создать счастье человека, а, с другой, – нет еще точно установившихся новых основ жизни, новых, и более отвечающих духовным потребностям человека, начал деятельности; среди такого брожения взоры многих деятелей все чаще и чаще обращаются к духовенству и от него ждут ответов, по крайней мере, хотя на главнейшие запросы современной жизни. Одновременно с этим – и отчасти вследствие этого – выступает все яснее и яснее величие, важность пастырского служения вообще, даже без всякого отношения к современным треволнениям жизни. Задачи этого служения, сравнительно с другими видами человеческой деятельности, уже и светскими людьми начинают пониматься, как нечто высшее, даже, быть может, почти недосягаемое. Всякое общественное служение, всякая деятельность человека имеет строго определенную сферу и точные границы, чем значительно они и упрощаются. Между тем, служение пастырское обнимает собою все роды деятельности, и по преимуществу ту деятельность, которая преследует цель, испокон веков считающуюся наименее осуществимою, именно – цель учебно-воспитательную и удовлетворение религиозных потребностей людей. Ввиду всего этого, нужно признать вполне естественным, что у некоторых является сомнение, достаточно ли образовано и подготовлено православное духовенство, чтобы удовлетворить всем требованиям, предъявляемым ему современностью и вообще его пастырскими обязанностями.

Что же предъявляется в настоящее время православному русскому духовенству такого, что могло бы вызвать подобное сомнение?

Сущность пастырского служения всегда была и есть одна и та же. Самое слово – «пастырь» – достаточно ясно характеризует круг обязанностей, принимающего на себя это звание. Основною из этих обязанностей нужно почитать религиозно-нравственное воспитание пасомых посредством совершения св. Таинств и проповедования Слова Божия. Целью этого воспитания должно быть поставлено спасение людей в будущей жизни и водворение правды Божией в жизни земной. Но, оставаясь по существу своему одним и тем же, и потому требуя одних и тех же известных качеств от пастыря, пастырское служение может значительно видоизменяться как в средствах выполнения, так и в степени напряжения, требуемых от пастыря внутренних качеств. В обществе, проникнутом всецело любовью к Богу, ближним, и Церкви, искренно и всегда ищущем благодатного обновления, деятельность пастыря, естественно, будет направлена к точному исполнению всего, предписываемого законом Божиим и установлениями церковными, относительно порядков церковной жизни. Совершение Таинств, богослужения, проповедь, имеющая предметом своим не обличение, а указание прямых путей и средств к выполнению заповедей, учение детей и взрослых – вот что главнейшим образом будет характеризовать деятельность пастыря в таком обществе. Очевидно, эта деятельность будет носить характер мирного, положительного, и даже в некотором отношении вспомоществуемого со стороны пасомых служения Богу и людям. Соответственно этому, и степень напряженности духовных сил пастыря будет не особенно велика; в данных условиях деятельность пастыря сравнительно легка.

Иною она должна быть там, где пасомые заражены разного рода пороками и сомнениями; где самая сущность религиозных требований или не понимается, или ложно толкуется, или, наконец, совершенно, принципиально отвергается. Иное напряжение сил должно быть у пастыря, если среда, в которой ему приходится вращаться, по своему характеру будет крайне разнообразною, когда пасомые будут в постоянном общении с иноверцами, иноземцами, с разного рода отщепенцами от Церкви. Всякому понятно, что при таких условиях мирный спокойный характер пастырской деятельности будет постоянно нарушаться, и пастырю не раз придется полемизировать с врагами Церкви и изобличать в отступлениях от ее предписаний. В этом случае будет уже недостаточно пастырю обладать одними высокими нравственными качествами – ему необходимо будет стоять на одном уровне развития (и даже выше) со своими противниками и в умственном отношении. Кроме того, нужны будут и другие качества, как внешние, так и внутренние.

Равным образом, пастырское служение будет носить один характер, если пасомые не отличаются образованием, если среди них живет еще много грубых суеверий, унаследованных от времен языческих, если их общественная и экономическая жизнь не развита – и другой, когда они уже вышли из этого первоначального периода развития, когда у них существует много самых разнообразных запросов и требований умственных и нравственных.

Все эти и подобные им условия пастырского служения, вытекающие не из сущности самого служения, а из обстоятельств жизни и деятельности пасомых, и составляют то, что называется задачами данного времени. Кроме того, тот или другой строй общественной и государственной жизни, различные реформы, в свою очередь, ставят новые задачи и требуют от всех общественных деятелей известного определенного отношения к ним. В особенности много подобных задач выдвигается в жизни народной на первый план тогда, когда происходит борьба между установившимися порядками жизни и взглядами общества, эти порядки поддерживавшими, и новыми, притом такими, к которым раньше относились с недоверием и даже пренебрежением. Усложняются эти задачи иногда до крайности, если общественные слои народа неравномерно развиты, если один класс по умственному и нравственному развитию стоит или много выше, или много ниже другого. Усложнение в данном случае происходит, главным образом, от того, что трудно бывает примирить, объединить желания различных слоев народа и избрать безусловно верный путь для удовлетворения насущных потребностей государства: то, что является вполне пригодным и достаточным для одного класса народа, может не удовлетворить другой, и даже вызвать в нем ропот. И пастырю Церкви невозможно стоять в стороне от всего этого.

Что же в настоящее время предъявляется православному духовенству жизнью русского народа, как неотложные задачи его деятельности?

Нельзя скрывать, что предъявляются нашему православному духовенству требования в высшей степени сложные, и возлагаются на него задачи очень ответственные не только с точки зрения служения пастырского, но и государственного. Прежде всего, самое пастырское служение православного русского духовенства поставлено в условия, далеко не благоприятные. Жизнь русского народа резко разделяется на две области, между собою едва-едва соприкасающиеся. Духовенству приходится действовать и среди интеллигенции, среди образованного класса, и среди простого народа, который, как известно, стоит на крайне низкой ступени умственного, религиозно-нравственного, и экономического развития, особенно в разного рода захолустьях. Потом, и сама жизнь простого народа не везде одинакова. Не говорим уже о том, что подгородние и фабричные крестьяне далеко не то, что живущие вдали от городов и фабрик, – есть у нас немало полуобрусевших – мордвы, чуваш, черемис и иных народностей; есть у нас белорусы, литвины, эсты, – и все они отличаются известными особенностями, весьма заметно отличающими их мировоззрение, способности и образ жизни. Жители севера воспитывались в течение многих веков в одних условиях, жители юга – в других; на востоке преобладают одни понятия, на западе – другие. И наша интеллигенция также далеко не однообразна. Есть, конечно, у нас люди, прекрасно образованные, но их сравнительно весьма немного. Мало у нас и лиц с университетским образованием, хотя и раздаются разглагольствования о мнимом перепроизводстве молодежи с высшим образованием. Главная же масса нашей интеллигенции составляется из лиц с гимназическим образованием, далеко, притом, не всегда полным. В ту же интеллигенцию попадают, при нашей снисходительности и бедности в ней, и обучавшиеся в уездных училищах – разный мелкий и средний чиновный люд, серое и пестрое купечество, иногда только что вышедшее из крестьян, мещанство, и вообще все читающие газету, и более или менее состоятельные и влиятельные в обществе. Весь этот люд, который на западе не был бы причислен к интеллигенции, у нас пользуется всеми правами ее и оказывает большое влияние на общественную, умственную, и религиозно-нравственную жизнь. Стоит только вспомнить, что большинство наших чиновников набирается из этого именно класса; в особенности это нужно сказать об уездном чиновничестве; даже теперешние земские начальники в весьма редких случаях могут похвалиться высшим образованием, а в иных случаях – и полным средним.

Достаточно беглого взгляда на подобный состав пасомых, чтобы понять, какое разнообразие дарований требуется от православного русского духовенства. К этому нужно прибавить, что иногда самые влиятельные, по своему общественно-служебному положению в приходе, лица принадлежат к инославным исповеданиям. Все это до крайности осложняет пастырскую деятельность. Сельская паства требует от священника самого энергичного проявления учительства – и притом в самой элементарной форме, не менее энергичной борьбы с грубостью нравов, с разнообразными пороками, иногда доходящими до нравственных безобразий. Полуобразованная паства предъявляет свои требования. Полуобразованный наш класс, нахватавшийся, даже и не из книжек, разного рода ходячих либеральных мнений, больше всего направляет свою мысль на церковные дела и религиозно-нравственные вопросы; он больше всего ищет общения с духовенством и при этом не прочь принять даже некоторый покровительственный тон. В этой среде действующему пастырю приходится всегда быть настороже. Еще более пастырь должен быть настороже с паствою образованною (с гимназическим и высшим образованием). Он обязан по долгу своего призвания оберегать в своих пасомых чистоту вероучения и нравоучения, церковную дисциплину, и весь установленный порядок церковной жизни. А кому не известно, что современное образование, как одностороннее, всего более враждебно и тому, и другому, и третьему? Так называемое положительное направление в науке сторонится всеми мерами от всяких метафизических вопросов; материалистическое направление борется с так называемою трансцендентальною нравственностью; ум и воля, развитые и воспитанные на началах свободы, и веры в свои силы, не желают признавать никакого авторитета. Знание образованными людьми ставится на первое место; ум – выше сердца; непосредственная, для всех очевидная польза – прежде всего. Понятно, что при таких характеристических чертах современного образования – вера, Церковь, непогрешимый авторитет Церкви должны вызывать в лучшем случае одно недоумение. Даже люди религиозные, т. е., открыто и в душе не восстающие против Бога и религии, требуют ослабления всего строя церковной жизни. Их смущает мнимая неподвижность Церкви: все будто бы совершенствуется, прогресс везде виден, только Церковь стоит на одном месте (конечно, при этом не принимается во внимание сущность предметов церковного ведения). Трудность пастырского служения в этой среде усугубляется еще довольно пренебрежительным отношением ее к духовенству. Самые способы воздействия пастырей на образованное общество должны быть иные. Поучения, внебогослужебное учительство необходимо здесь видоизменяются. Наши «образованные люди», как известно, не особенно часто посещают богослужение, и не особенно охотно и аккуратно прибегают к св. Таинствам; не всегда они приходят и на собеседования церковные. Нужно, значит, изыскивать пастырю особые способы, чтобы дойти до души пасомых и управлять ею в интересах веры и Церкви. А при таких обстоятельствах пастырям приходится прибегать к усилению своей общественной, научной, и литературной деятельности.

Кроме необразованной, полуобразованной, и образованной паствы, у современного православного русского духовенства есть еще паства, так сказать, не имеющая определенного места, но весьма значительная и влиятельная: разумеем текущую литературу. Сила и значение литературы во всех ее видах и формах, вне всякого сомнения. Оставлять ее без всякого внимания нет никакой возможности. Рассчитывать, что с идеями ее пастырь встретится в среде своих пасомых, и что тогда к ним можно будет так или иначе отнестись, – рассчитывать на это не всегда безопасно и основательно. Православному русскому духовенству нужно весьма внимательно следить за литературой, так как разного рода идеи распространяются очень быстро и проникают нередко туда, где они наименее всего, казалось бы, должны быть. Одновременно с ознакомлением с состоянием общественной мысли в каждый данный момент духовенству необходимо вступать в борьбу с таким или иным общественным настроением; необходимо, таким образом, прибегать все чаще и чаще к перу и борьбе на литературном поприще. Но особенно осложняют и затрудняют пастырское служение те отрицательные и крайне нежелательные жизненные явления, которыми характеризуется современное религиозно-нравственное состояние нашего общества во всех слоях его.

(Продолжение следует).

М. Гн.

Первое древнейшее свидетельство о пятипросфории С. Д. Муретов склонен видеть в двух, стоящих рядом и как бы восполняющих друг друга, правилах константинопольского патриарха Николая Грамматика (1084–1111) об употреблении в пищу освященных просфор. «Сказав, что возвышаемую просфору (τὴν ὑψωθεῖσαν προσφωράν, т. е. агничную) никто не должен употреблять в пищу, кроме постников, которые вкушают ее с благоговением и многой молитвой, названный патриарх, – рассуждает С.Д. Муретов, – в следующем каноне определяет: кто же будет вкушать одну только знаменованную в честь Всесвятой Богородицы и Приснодевы Марии просфору, отдельно от верующих, то не смешивая с мясом, молоком, сыром и яйцами; остальные же, а также и самые проскомисованные – до шести дней не должно употреблять в пищу животного или кого-нибудь; иерей должен различать просфоры (принесенные) за святых, живых и умерших, – и да предлагает святые дары сообразно с народом (т. е. с количеством народа). Таким образом, – заключает С.Д. Муретов, – в приведенных правилах находим указание на просфоры – агничную (первая), богородичную (вторая), за святых (третья), живых (четвертая) и умерших (пятая) людей»³. Если бы для выяснения и подтверждения правил патриарха Николая можно было указать хоть один памятник богослужения того времени с определенным числом пяти просфор, то эти правила были бы важны не только как весьма древнее свидетельство о пятипросфории, но и как церковный закон, обязательный, по крайней мере, в церквах константинопольского патриархата, которым управлял патриарх Николай. Однако, такого древнего памятника пятипросфория в науке нет, а сами по себе правила патр. Николая не доказывают мысли С.Д. Муретова. В своих правилах патр. Николай определенно не предписывает, что на литургии должно быть непременно пять просфор; он только указывает пять категорий или разрядов просфор, которые в его время различались в церковном употреблении, и своим авторитетным голосом утверждает смысл такого различия между просфорами. Есть агничная просфора, говорит патр. Николай, есть просфора богородичная и есть просфоры: в честь святых, о здравии несовершенных членов Церкви и об их упокоении по смерти. Сколько же всех просфор употреблялось на проскомидии? На этот вопрос разбираемые правила прямо не отвечают. Понятно, конечно, то, что агничная просфора была безусловно необходима на каждой литургии, и для Агнца приносилась одна просфора⁴; но были ли безусловно необходимы на каждой литургии остальные просфоры: в честь Божией Матери, в честь святых и за несовершенных? Выше мы видели уже, что названные просфоры в древности не всегда употреблялись… Понятно далее, что в том случае, когда употреблялись эти просфоры, то, как указывает и патр. Николай, в честь Божией Матери приносили одну просфору; но следует ли отсюда, что и в честь прочих святых, и за живых, и за умерших, приносили также по одной просфоре? Правда, иногда так бывало, а иногда бывало и не так. По илитарию Патмосской библ. XIII в. № 719, напр., все просфоры, кроме агничной, которых могло быть много, – возносятся в честь святых. А с другой стороны, по типиконам императрицы Ирины и императора Алексея Комнена для поминовения несовершенных членов Церкви, за здравие и за упокой, полагаются не две просфоры, но гораздо больше... Как же, после этого, можно видеть в правилах патр. Николая указание на определенное число просфор?

Наконец, руководясь правилами патр. Николая, нельзя разъяснить себе и еще недоумения: все ли, указываемые правилами, просфоры вместе употреблялись на каждой литургии, или иногда одни, а в другой раз другие. Есть ведь служебники, в которых просфоры положены в честь только святых, и есть служебники, в которых просфоры назначены за одних несовершенных членов Церкви. В практике древней Церкви не требовалось непременного соединения тех и других просфор на одной литургии; соединение могло быть, но могло и не быть, и правила патр. Николая не отвечают на вопросы, в каких случаях практиковалось соединение просфор и каким их числом оно выражалось.

Как видно, правила патр. Николая не говорят о предмете ясно и определенно, и потому не могут служить надежным основанием для суждения о том или другом числе просфор⁵. Но, несмотря на это, рассматриваемые правила имеют для нас значение в том отношении, что являются бесспорным свидетельством факта, что в конце XI или в начале XII века была ясно выражена, давно быть может уже сознанная мысль, о необходимости дать свое особое назначение каждой из проскомидийных просфор и все их разделить, согласно назначению, на пять категорий или разрядов. На почве этого церковного сознания, как лучшая форма его выражения, надо думать, и явилось употребляемое ныне в Православной Церкви пятипросфорие, соединяющее в себе просфоры всех разрядов, указанных патр. Николаем. Только наше пятипросфорие явилось и утвердилось в Церкви не сразу, не одновременно с правилами патр. Николая, но несколько позднее их...

Известный русский канонист, покойный проф. А.С. Павлов, при решении вопроса о времени появления в Православной Церкви пятипросфория, не пользуясь выше приведенными правилами патр. Николая, обращает внимание, на издаваемое им в первый раз наставление патр. Николая священнику о том, как совершать проскомидию. Вот это интересное наставление, в переводе проф. Павлова.

«Того же Николая, патриарха Константинопольского, о том, как должен священник совершать проскомидию. – Первая просфора есть Господня: приносящий должен творить копием крест сверху просфоры, говоря стих; потом водружать копие и вынимать часть четвероугольную или закругленную и говорить сии слова: «жрется Агнец Божий, вземляй грех мира». – Просфора вторая: когда иерей водрузит копие, должен изъять (из нее) малую частицу и говорить: «Приими, Господи, жертву сию предстательством преславныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, во очищение, имярек, принесшего». – На третьей просфоре: «приими, Господи, жертву сию предстательством святых и небесных сил Михаила, Гавриила и прочих чинов, во очищение, имярек принесшего». – На четвертой просфоре: «приими, Господи, жертву сию предстательством честного Предтечи, святых и всехвальных Апостолов, святых Пророков, святых иерархов, святого, имярек, его же и память совершаем и всех святых, во очищение, имярек, принесшего». Если же имеет и другие просфоры, то должен говорить на каждой, поминая живых: «приими, Господи, жертву сию во очищение, имярек, принесшего», а поминая скончавшихся: «приими, Господи, жертву сию во очищение, имярек, скончавшегося»⁶. Из этого наставления патр. Николая открывается, что патриарх, хотя и допускал употребление на проскомидии многопросфория, широко, как видно, распространившегося после введения в церковную практику других просфор вместе с агничною, но, по выражению проф. Павлова, «нормальным и как бы необходимым» числом просфор патриарх считал только четыре, из которых три указывал возносить в честь совершенных членов Церкви, поминая тут же и лиц, принесших просфоры.

Едва ли можно думать, что наставление патриарха получило большую распространенность даже в пределах константинопольского патриархата и повлияло сильно на церковную практику. Современный патриарху Николаю патриарший хартофилакс Петр, в своем утвердительном ответе на вопрос: можно ли совершать литургию на одной просфоре, указывает между прочим случаи, когда кроме одной агничной просфоры бывают потребны и другие просфоры. Именно, особая просфора нужна бывает при совершении памяти святого; особая же просфора необходима в случае поминовения усопшего. Кроме этих трех просфор, и притом не безусловно необходимых для всякой литургии, хартофилакс Петр других не перечисляет. Таким образом, во взглядах обоих современников, церковных законоведов, – патриарха Николая и патриаршего хартофилакса Петра, – существенная разница. Однако, если взгляды того и другого существовали в одно и то же время, и ни один из них, как более авторитетный, не уничтожал собою другого, – то следует признать, что пастырям была предоставлена широкая свобода пользоваться по своему усмотрению любым из этих взглядов. Практика, указываемая хартофилаксом Петром, должна была найти себе больше последователей среди пастырей потому, что отличалась простотой и несложностью, качествами, которые высоко ценятся у приходских пастырей. Практика патр. Николая была более сложная, но она предлагалась вниманию духовенства патриархом, авторитетным лицом и, следовательно, не могла остаться без последователей. Однако, незначительное число памятников четырехпросфория открывает нам, что последователей этой практики было немного. Главный недостаток ее в том, что поминовение святых разделяется, без особенной нужды, на три просфоры. Вот почему в позднейших памятниках четырехпросфория (XII–XIV вв.) для поминовения святых уже назначаются только две просфоры: с четвертой просфоры поминовение святых переносится на третью, а четвертая идет за несовершенных членов Церкви – живых и умерших⁷. Но и эта практика имеет тот важный недостаток, что в ней не находила себе наглядно-раздельного выражения идея поминовения всей Церкви, в совокупности совершенных и несовершенных ее членов. При четырех просфорах всегда должна чувствоваться нужда еще в одной просфоре – или за совершенных членов Церкви, если из трех две просфоры назначаются на поминовение живых и умерших людей, или за несовершенных, если живые и умершие поминались на одной просфоре, а две просфоры возносились в честь святых. В славянском, напр., служебнике Моск. Синод. библ. XIV в. № 598–345 (л. 6–6 об.) третья и четвертая просфоры назначены за здравие (третья) и за упокой (четвертая), а вторая «в честь святому, его же будет праздник». В честь Пресв. Богородицы просфоры, таким образом, нет; нет и частиц в честь других святых⁸. В Типике XIII–XIV в. Афоно-Ватопедского монастыря (ркп. Моск. Синод. библ. № 381–275) вторая и третья просфоры возносятся в честь Пресв. Богородицы и святых, но частицы за живых и умерших христиан вынимаются из одной и той же четвертой просфоры. Такое соединение поминовений о живых и умерших на одной просфоре, – как бы безразличное слияние их, – не может быть одобрено и признано образцовым потому, что в нем нет наглядного различия между частицами за живых и частицами за умерших. Между тем необходимость наглядного различия между просфорами, и изъятыми из них частицами, с древних времен признавалась церковною практикою⁹; потому, вышеуказанный способ поминовения, должен быть рассматриваем или как уклонение от общецерковной практики, или как исключение, допускавшееся поминальною практикою в XIII–XIV в.¹⁰

Отмеченные недостатки четырехпросфория, по памятникам его XIII и XIV вв., не могли не влиять на него разрушительно и должны были открыть путь новой практике, свободной от его недостатков. Этою новою практикою и оказалось пятипросфорие.

(Продолжение будет).

Н. Пальмов

Всякие улучшения в сельском хозяйстве, с целью показать их пользу, всего скорее мог бы вводить священник в своем маленьком хозяйстве. Правда это делают и помещики, но крестьянам не тягаться с помещиком: «У пана, – говорят они, – денег много: он может вводить новшества». У священника, и сами крестьяне знают, денег мало, но и с теми средствами, какие у него есть, он может более рационально поставить свое хозяйство: завести более усовершенствованные орудия, лучшие породы скота, птицы. Всякие новшества в хозяйстве пугают крестьянина потому, что соединены с известным риском, а хозяйство для него – единственный источник средств к жизни. У священника – дело другое: с одной стороны, хозяйство для него только побочная статья, – пусть он в худшем случае в иной год ничего не получит с поля – приход все же прокормит его; с другой стороны, надел земли священника гораздо значительнее крестьянского надела, следовательно – дает ему возможность иметь хозяйство более обширное, и лучше обставленное. Крестьянин наш часто малоподвижен, но он умен: полезную вещь он всегда поймет, оценит, и, если имеет хотя малейшую к тому возможность, сам заведет, особенно если полезная вещь будет исходить от такого высокоуважаемого в деревне лица, каким является священник. Важен здесь почин, дорога инициатива, как и во всяком деле. А от кого же она должна исходить, как не от единственного просвещенного в деревне лица – священника?

Для того, чтобы правильно вести хозяйство, у крестьянина необходимо должен быть хотя маленький оборотный капитал. Принять небольшой клочок земли, увеличить количество скота, внести вовремя подати, сделать то или иное улучшение в хозяйстве – для всего этого нужны средства. Положение наших крестьян в этом отношении далеко не блестяще. Обыкновенно бывает так, что крестьянин, продавши часть своего урожая, вносит подати, заплатывает более заметные прорехи в своем хозяйстве, иногда тратится на «зелено вино» и затем остается ни с чем: сбережения очень редки. Какое-нибудь особенное событие в жизни крестьянина, требующее расхода, – напр., падеж скота, неурожай, болезнь одного из членов семьи, – грозит тяжелыми последствиями крестьянину, может подорвать вконец его благосостояние. В таких случаях крестьяне обращаются к помощи кулаков, евреев, попадают к ним в кабалу. Как поступают эти последние с крестьянами, всем давно уже и хорошо известно. Вот характерная сценка в крестьянском суде, описанная очевидцем. «Пришлось побывать, – говорит он, – на родине (в Бессарабии) в суде. На суде, то и дело снуют скупщики-евреи со своими векселями и расписками. Судья спрашивает крестьянина: «Зачем ты не возвращаешь Мошке долг?» – «Я, господин судья, ему был винен не 20 руб., а только 10, но я ему возвратил за них еще в мае 15 р.» – «А чего же ты при уплате не взял с еврея свой вексель?» – «Потому, г. судья, что Мошка его тогда не мог найти и обещал после, что, если найдет, отдаст»¹². Такие факты совершаются сплошь и рядом. Как бороться с безденежьем среди крестьян? Для этого нужно учить их бережливости, что священник может делать и личным примером, и наставлением. Беда в том, что бережливость у наших крестьян часто хромает; особенно много вреда приносит народу пристрастие его к вину. Обратим внимание хотя бы на то, как совершаются крестьянские свадьбы. Для бедного крестьянина – это целое разорение. Установившийся обычай во многих местах требует, чтобы на свадьбе перепилось почти все село. 5–6 вёдер водки – это плохая свадьба, – а стоят они 50 рублей – сумма огромная для бедняка. Часто бывает так, что жених сейчас же после свадьбы идёт в батраки, чтобы отработать выпитое на его свадьбе. Не лучше ли было бы, если бы эти деньги пошли на хозяйство молодожёнам? Священник, как пастырь, должен неослабно бороться с народным пьянством. Перед венцом, иногда задолго до свадьбы, отцы жениха и невесты приходят к священнику заявить о желании детей вступить в брак. В некоторых деревнях существует прекрасный обычай, состоящий в том, что жених и невеста ходят к священнику учиться молитвам. В эти-то посещения священник и мог бы беседовать с крестьянами о вреде пьянства и о разорительности свадебных расходов, и тем удержать их от непроизводительных свадебных затрат. Теперь не только среди образованных классов выводится обычай устраивать шумные и дорогостоящие свадьбы, но и среди крестьян, как пишут в газетах, случаются свадьбы, на которых из напитков подаётся только чай, иногда пиво. Почему бы не сделать такое празднование свадеб повсеместным? В этом отношении много бы могло сделать духовенство. На свадьбе священник был бы всегда желанным гостем, и своим личным присутствием он мог бы удержать крестьян от излишнего разгула. Скажут, пожалуй, что народ не любит тех священников, которые не пьют вина; что таких он считает за гордецов, которые будто бы им гнушаются. Но такое суждение – неосновательное. Крестьянин уважает всех, кто не пьёт; непьющий человек – золотой человек, по мнению каждого толкового крестьянина. Пусть на первых порах некоторые крестьяне – притом очень немногие – будут недовольны несочувствием священника к вину, с течением времени они поймут и оценят такое поведение «батюшки». Чем меньше будут крестьяне пить, тем больше будет у них сбережений. Если бы крестьянин в течение нескольких лет откладывал хотя небольшую сумму, положение его во многих случаях не было бы так грустным. Сбережения могут делаться в сберегательных кассах, которые теперь уже повсюду существуют, хотя крестьяне пока еще и не особенно охотно несут туда свои сбережения. Священник мог бы популяризовать сберегательные кассы, объяснять их полезность, ходатайствовать об открытии их там, где еще нет касс.

Для крестьян важно иметь всегда дешевый кредит. В настоящее время большим успехом среди населения пользуются ссудо-сберегательные товарищества. Они учреждены во многих местах – не только в городах, но и в селах, и делают миллионные обороты. Эти товарищества имеют двоякую пользу: с одной стороны – дают возможность пайщикам иметь дешевый кредит, с другой – служат для выгодного помещения их сбережений. И это бесспорно хорошее дело мог бы взять на себя священник. Важно внушить крестьянам мысль о полезности этого учреждения. Как и всегда, крестьяне вначале отнесутся недоверчиво к такому, для них новому делу, но случится раз-другой нужда, и они ясно поймут пользу его.

Чтобы покончить о земледелии, скажем еще несколько слов о том, как крестьяне поступают с урожаем, с продуктами своего труда. За долгую зиму и лето у крестьян собирается много всяких нужд, много делается долгов. Как только собирается урожай, тотчас же большинство крестьян спешит поскорее обмолотить хлеб и продать его, чтобы выручить несколько денег на покрытие неотложных нужд. Покупают хлеб ссыпщики, кулаки, евреи, которые и устанавливают свои цены, часто совершенно произвольные. О том, чтобы узнать настоящие цены, выждать их, крестьянину нечего и думать. Кулак, снабжающий крестьян деньгами, нетерпелив. Он изведет своего должника. Вот и гонит крестьянина нужда на базар со свежевымолоченным хлебом. Здесь уже ждет его услужливый еврей: не даст даже до базара мешка довезти, «заговорит», одурачит, деньги в руки всунет, да, кстати, обсчитает и обвесит. И едет крестьянин домой, почесывая затылок и раздумывая о том, что маловато выручил; но ничего не поделаешь: надо домой спешить, а то, пожалуй, последнюю коровенку уведут со двора за долги. Не так поставлено дело за границей, например – у немцев. Мелкий немецкий хозяин действует не наобум, а строго последовательно, по плану, с полным знанием рыночных цен на продукты; он умеет уловить момент и никогда не спешит сбыть продукты своего труда. Скупщики, маклаки, паразиты мало чем воспользуются у немецкого хозяина. Эту стойкость немцу придают так называемые сельскохозяйственные союзы. Есть и у нас несколько обществ вроде этих союзов, но все наши общества такого рода имеют в виду главным образом интересы крупных хозяйств; мелкое крестьянское хозяйство стоит у нас сиротливо, без всякой поддержки. Почему бы в каждой деревне не могло быть у нас такого союза? Взаимная поддержка членов материально, борьба со всякими паразитами – таковы материальные цели этих союзов. О нравственном значении их мы не говорим – оно вне сомнения. Эти союзы могли бы быть в пределах каждого прихода, были бы приходским братством. Воскресить в таком виде братства, оживить тем церковную и общественную жизнь деревни, и поднять нравственное и материальное благосостояние деревни – все это может сделать только духовенство, и лишь одно оно.

Земледелие – главное занятие русского народа, а во многих местах, и единственное: о побочных статьях дохода, которые могли бы поддержать крестьян, многие не имеют никакого представления. В северных губерниях, где земли мало и родит она плохо, довольно развиты кустарные промыслы; не то на юге: отбыв полевые работы, крестьяне наши почти половину года проводят без дела: хозяйки занимаются тканьем холста, а хозяева переворачиваются с боку на бок на печках; вся работа последних состоит в том, чтобы напоить «скотинку» да задать ей корму, изредка привезти дров. Полгода праздности многих миллионов – это слишком большая непроизводительная трата, слишком большой ущерб для народного благосостояния. В этом случае большую пользу – и материальную и нравственную – оказали бы крестьянам кустарные промыслы. Указать что-либо определенное в данном случае трудно, здесь важно знать, что дает та или другая местность, какие в ней есть благоприятные условия. Подметить эти условия, подать мысль крестьянам о том или другом занятии мог бы священник. Он и край местный лучше знает, и на выставках может быть, и книгу дельную может прочесть. Жена священника могла бы влиять в этом смысле на женское население: деревенских девушек она могла бы научить вышивать, вязать кружева и т. п. На последней всероссийской выставке были замечательные изделия в этом роде, сделанные простыми деревенскими девушками; работы эти отличались редким изяществом, и любители платили за них большие деньги.

Мог бы священник популяризовать и развивать среди крестьян и побочные хозяйственные занятия: пчеловодство, садоводство, огородничество. На все эти занятия наши крестьяне смотрят, в большинстве своем, как на пустое дело, как на занятие «баб»; но эти занятия могли бы оказать большую поддержку им, если бы были поставлены разумно. При развитии у нас железных дорог продукты этих занятий могли бы иметь сбыт в города и давать заработок.

Наконец, есть и еще одна область, где священник самым своим высоким званием, долгом пастырства призывается заботиться о некоторых прихожанах, – разумеем нищих, тех, о которых наш народный поэт сказал:

Жаль разумное Божье создание –

Человека с сумой и в грязи.

Нищих на святой Руси достаточно; едва ли есть где-нибудь село, в котором бы их не было. Русский крестьянин по природе добр: нуждающемуся он никогда не откажет в помощи, и, если сам имеет хотя что-нибудь, поделится с неимущим. Но помощь эта не всегда бывает разумна и не исцеляет самого зла – нищеты. Организовать помощь в приходе на разумных началах – это прямой долг священника. В этом ему могли бы помочь попечительные советы. Общественная благотворительность в селе, не исключая конечно, собою и благотворительности частной, имела бы то преимущество, что она давала бы каждому нуждающемуся то, в чем он именно нуждается. Так, например, случается часто, что какое-нибудь непредвиденное несчастное событие (болезнь, пожар, падеж скота) лишает крестьянина всего его достатка. Идет такой крестьянин по миру; но что могут сделать незначительные подачки этому горемыке? Без серьезной материальной помощи, несмотря на все свое желание трудиться, он не поднимется. Вызвать крестьян на поддержку такому бедняку, убедить их помочь своему пострадавшему собрату, и тем дать ему возможность стать на ноги – это всегда может и должен сделать священник. Для одиноких бедняков, слабых, и не способных к труду стариков, и старух в каждой деревне, по инициативе священника, можно было бы устроить богадельню – не такую богадельню, какие строятся в городах, стоят десятки тысяч и содержат 5–6 старух, да и тех выбирают по протекции, – в деревне это дело можно устроить несравненно проще и дешевле. Для этого достаточно иметь большую избу, – а выстроить ее обществом очень нетрудно. Прокормить 5–10 человек всем приходом – дело легкое, и каждый из домохозяев согласился бы уделить на этих бедняков небольшую лепту (натурою, конечно) от своего достатка. Сердобольные крестьянки охотно согласятся ухаживать за немощными стариками, охотно забегут побеседовать с ними и, в чем нужно, помочь.

Мы далеки от мысли указать все случаи, где священник может содействовать материальной стороне жизни народа; да, это дело и немыслимое, при том разнообразии бытовых, климатических, и экономических условий, какое царит на Руси. Наша задача проще – обратить лишний раз внимание духовенства на материальную сторону жизни крестьянина, вызвать со стороны пастырей желание помочь одинокому крестьянству. В этом – и только в одном этом – наша цель, и мы от всего сердца возблагодарим Господа, если хотя отчасти достигнем ее.

В. Пестряков

Что материальное положение сельского священно-церковного причта очень скудно и весьма мало или совсем недостаточно, и что он ничем не обеспечен под старость, об этом никто не будет спорить и прекословить; но как прийти на помощь духовенству, чтобы оно, получая хорошее денежное жалованье, не вымогало бы с прихожан чрезмерно большие поборы за различного рода требы, а довольствовалось самою незначительною денежною платою, как например: за крещение, молебны, похороны – десятью копейками, за венчание брачующихся – одним рублем, и другие требы по соразмерной плате; а кто пожелает из прихожан, может платить и более.

Ведь тогда только сан священника будет почитаться, и перед его святым призванием будут преклоняться.

Что же нужно для этого сделать? Необходимо об этом хорошенько поразмыслить, следуя мудрому изречению: «Одних обеспечивай, а других не отягощай». Придерживаясь этого правила, можно будет и разрешить этот трудный и спорный вопрос вполне благоприятно.

Подушный или земельный денежный оклад в этом случае совершенно неприменимым, – и как бы ни был мал душевой, денежный налог, все-таки он будет в тягость. Возьмем, например, семейство крестьянина, которое состоит из отца, матери, – у них девять человек детей, из оных одни малолетние, другие подростки, один старший сын женатый, у него жена и двое малолетних детей, – итого 14 душ в семействе. Несмотря на видимый достаток этого семейства, – если огульно наложить денежный налог ежегодно, положим небольшой – в шестьдесят копеек с каждого человека, это составит с 14 душ 8 руб. 40 копеек, и этот денежный налог явится очень обременительным, и крайне непосильным даже и достаточному крестьянскому семейству.

Совсем будет другое, если предположим, что церковно-приходский денежный налог установится взиманием только с 19-летнего возраста, с парней и девиц и, включая также в этот платеж даже и самых старых, старух и стариков; а от платежа, вышеозначенного церковно-приходского денежного налога, будут изъяты и избавлены все малолетние и все подростки, не достигшие 19-ти лет. Тогда, очевидно, разница произойдет громадная и поразительная, тогда уж не с 14 душ будет платить семейство, а только с 4-х прихожан, по 60 копеек с каждого и каждой, итого 2 рубля 40 копеек; следовательно, 6-ю рублями меньше, что составляет большой расчет в крестьянском семействе, в особенности при его недостаточном церковно-приходском бюджете. А подрастая, с маленьких лет, полегоньку, да потихоньку, и малолетние подростки достигнут 19 лет; и для них тоже будет тогда обязательный ежегодный церковно-приходский денежный платеж, до самой их смерти. Достигшим же 19-летнего возраста прихожанам очень легко будет заработать и вносить ежегодно таковой небольшой денежный налог – 60 копеек. Вот почему мне и кажется, что установление ежегодного платежа денежного церковно-приходского налога, с 19-летнего возраста, как мужского, так и женского пола, среди крестьянского населения будет встречено очень радушно, и прихожане с охотою подчинятся таковому платежу, имея в виду отрадное будущее и хорошее настоящее, собственно для себя же, так как от этого будет большая и несомненная выгода и польза, потому что, с установлением денежной платы для священно-церковного причта, прекратятся все лишние поборы, и не будут дорого стоить необходимые требы на жизненном поприще каждого крестьянина и всего его семейства.

В Российской Империи всех прихожан православного вероисповедания, считая с девятнадцатилетнего возраста, мужского и женского пола, как могущих уже заработать и самостоятельно добывать трудовой денежный достаток, включая и самых старых стариков, и таковых же старух, предположим, будет не более 60000000 человек. Таковой подсчет и расчет я произвожу вот на каковых данных и по следующим соображениям. В «Русском календаре» А. С. Суворина, на 1901 год, на странице 135, в отделе: «Церковь», обозначено, что «православного населения обоего пола, в 1896 году, состояло 79098858». Предположим, что из православного вышеупомянутого населения, не достигших 19-ти летнего возраста будет не более 18098858 обоего пола душ; принимая во внимание, что по тому же «Русскому календарю», А. С. Суворина, на 1901 г., на странице 103, в отделе: «Территория и население Российской Империи», оказывается, что прирост населения через каждые десять лет увеличивается на 9 или 10 миллионов, что составит значительный рост и доходности. Но если даже положим, что всего православного населения будет не более 60000000 человек, то, если будет назначен денежный сбор с каждого и каждой по шестидесяти копеек, денежная сумма окажется громадная, а именно: тридцать шесть миллионов рублей.

Между тем таковой денежный сбор, как 60 копеек с каждого прихожанина и с каждой прихожанки, не может считаться ни чрезмерным, ни обременительным, тем более, что малолетние и подростки изъяты из этого денежного сбора до 19-ти лет. Таковой приходский денежный сбор должен производиться ежегодно со всех жителей православного вероисповедания, приписанных к какому-либо приходу, исключая, как сказано выше, малолетков и подростков, мужского и женского пола, до 19-летнего возраста. Этот денежный сбор и ведение по нему отчетности в особых книжках, платежных списках, должен быть возложен на сельских старост, которые полностью по числу прихожан в приходе начинают взимать уплату, как сказано выше, с 19-летнего возраста.

Сельские старосты, получив с прихода полностью вышесказанный денежный налог, или сами сдают означенные приходские деньги в уездное казначейство, или вручают волостным старшинам собранные суммы, а волостные старшины отвозят и сдают этот денежный сбор в уездное казначейство, и получают в том установленные оправдательные расписки.

Священно-церковный причт: священники, диаконы, дьячки, пономари или псаломщики, в назначенное время будут уже получать определенное денежное жалованье из уездного казначейства, по установленным для этого талонам.

Предположив, что в настоящее время в Российской империи состоят прихожан православного вероисповедания, с 19-летнего возраста, мужского и женского пола, а также и достигших до глубокой старости стариков и старух, всего до 60000000 населения, то получится сумма в размере 36000000 рублей.

Предположив, что в Российской империи всех церковных приходских настоятелей, священно-иереев, и священно-протоиереев 44000, то, полагая каждому священно-иерею или протоиерею, настоятелю прихода, ежегодного жалованья по 500 рублей, для священно-иереев потребуется денежного жалованья – 22000000 р.

Предположив, что число диаконов доходит числом до 29000 человек и что каждому диакону ежегодного жалованья будет назначено 300 рублей, денежной суммы на жалованье им потребуется до 8700000 р.

Предположив, что дьячков, или псаломщиков тоже будет до 29000 человек, и им ежегодного жалованья положить каждому по 150 рублей, понадобится денежная сумма для уплаты по таковому расчёту – 4350000 р.

А всего, всей денежной суммы, предназначаемой к ежегодной выдаче в качестве жалованья, потребуется – 35050000 р.

Из выше предполагаемого денежного расчёта оказывается, что ещё останется 950000 рублей, из которых могут быть назначены на некоторые суммы устройство отдельных фондов и капиталов, как например:

1) Неприкосновенный, капитальный фонд. 100000 р.

При этом текущие ежегодно с него % будут пополнять собою капитальный фонд.

2) Капитал на ремонт и построение церквей 300000 р.

3) Капитал на устройство женских и мужских богаделен, для священно-церковного причта, престарелых, больных и убогих 300000 р.

4) Капитал для пособия церковно-приходским школам 100000 р.

5) Капитал на устройство библиотек при церковно-приходских школах 100000 р.

6) Фондовой капитал на выдачу пенсионных денег из ежегодных процентов, заслуженным священно-иереям и протоиереям, прослужившим в иерейском сане установленный срок 50000 р.

А всего предполагаемых фондов и капиталов на 950000 р.

При этом необходимо заметить, что поименованные фонды и капиталы не будут всецело израсходоваться, напротив, ежегодно еще могут пополняться, так что, по всей вероятности, со временем, означенные фонды и капиталы возрастут до громадных размеров; вследствие этого и положение сельского духовенства все будет улучшаться, благодетельно воздействуя на его душу, ум и сердце.

Получая таковое денежное жалованье, священно-церковный причт будет вполне обеспечен, – а имеющаяся при церквах удобная земля в размере 33 десятин может быть с успехом, и по правилам научного земледелия, хорошо возделываема; от таковой улучшенной земельной культуры священно-церковный причт будет получать хороший доход и несомненную прибыль, а вместе с тем будет служить хорошим и дельным образцом и прекрасным примером для прихожан.

Через все вышеизложенное, в приходах водворится духовно-нравственная тишина, спокойствие, и мирное настроение прихожан к своим батюшкам. Утихнут всякие свары, ссоры и раздоры; прекратятся также и разные кривотолки, ереси и уклонение от православной веры во всей великой Российской империи. – Прихожане к своим настоятелям – священно-иереям будут относиться с любовью и уважением.

Вот что может сделать определенное ежегодное денежное жалованье всему священно-церковному причту.

Это будет самый мирный и желательный исход всего этого дела, которое давно уже томит и тяготит как священно-церковный причт, так равно и прихожан. И чем скорее разрешится и установится вышеозначенный приходский денежный сбор, тем лучше и спокойнее будет, как для священно-церковного причта, так равно и для прихожан.

Князь Н. Еникеев

§ 12. Производство дела в духовной Консистории о хиротонии в священника.

Ищущий священнического места в приходе городском или сельском подает прошение на имя епархиального архиерея с присоединением к нему (если он не состоит в клире церковном) тех же документов, которые требуются и от кандидата на диаконское место (см. выше § 7). После сдачи архиереем прошения в духовную Консисторию для получения необходимой справки о месте, на которое подает проситель, и о самом кандидате на священническое место, если не требуется особого экзамена от последнего, то, на поданной из Консистории справке, полагается архиереем резолюция: «предоставить место просителю», а духовная Консистория делает постановление «отобрать от такого-то ставленнический допрос, объявив псаломщическое (или диаконское) место в таком-то приходе праздным».

Допрос ставленнику пред рукоположением в священника производится по следующей форме: «190... года, месяца такого-то, такого-то дня, окончивший курс учения в такой-то духовной семинарии, имя отчество и фамилия, и определенный, согласно его желанию, на священническое место к такой-то церкви, такого-то села, такого-то уезда, такой-то губернии, по спросе в присутствии такой-то духовной Консистории показал:

1) Лет мне от роду столько-то: родился я 18... года, месяца такого-то, дня такого-то, такой-то губернии, такого-то уезда, в селе или городе таком-то от православных родителей: отца (имя) и матери (имя и фамилия), крещен и святым миром помазан такого-то уезда, села такого-то священником (имя и фамилия). По изучении, при родителях моих, российской грамоты, поступил в 18... году в такое-то духовное училище, в котором, обучавшись по такой-то год, перешел в такую-то духовную семинарию, где в таком-то году и окончил курс. С такого-то года по настоящее время проходил псаломщическую должность.

2) Верноподданническую присягу Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Александровичу и законному Его Императорского Величества всероссийского престола Наследнику выполнил.

3) Дел до него (фамилия) никаких не касалось и в приводах ни по каким делам не был.

4) Вредной скорби и увечья, препятствующих священнослужению, и наружных болезненных знаков, причиняющих безобразие, не имеет.

5) Женат первым браком на дочери такого-то (звание, имя, отчество и фамилия), стольких-то лет, целомудренной и благочестивой девице православного исповедания, которая теперь находится в живых и до вступления в брак с ним (фамилия) в родстве или свойстве, возбраняющих брак, не была.

6) Звание священника избирает для славы Божией и спасения душ, которые будут ему вверены, а не для прибытка и предоставленных священнослужителям прав, и проходить оное будет по правилам святых и богоносных Отцов и согласно установлениям святой Православной Церкви.

7) Для сего он будет в отношении к учению:

а) Утверждать своих прихожан в истинах веры и благочестия, обращать на путь истины особенно заблуждающих (раскольников), исправлять слабых, утешать малодушных, обличать порочных без лицеприятия, но с кротостью, терпением и любовью, пользуясь всяким к тому случаем, особенно же при богослужениях, совершаемых в храме и молитвословиях по домам.

б) В поучениях держаться верного, живого и действенного Слова Божия, поставляя их достоинство в простоте и назидательности, да не будет, якоже воздух бияй и облако безводное (1Кор.1:17, 2:4, 9:26, 14:9; Иуд.1:12).

в) Стараться, чтобы каждый вообще из прихожан, приходя в возраст отроческий, а тем более юношеский, знал символ веры, заповеди и молитву Господню.

г) Обучать сверх сего детей своих прихожан в приходской школе Закону Божию, правильному разумению церковных обрядов, чтению, письму и другим предметам, полезным в общежитии; но обучаемых детей в свои работы употреблять и платы за обучение их требовать не будет.

д) Наставления в вере и благочестии подтверждать будет примером собственной благочестивой жизни; и для того, сколько неприличны ему празднословие, кощунство, пьянство, бесчиние, напрасный гнев, ссора, памятозлобие, клевета, сутяжничество, лжесвидетельство, гордость и тщеславие, обман и лесть, столько, напротив, приличны трезвость, целомудрие, богобоязненность, кротость, терпение, недвоязычие, непритязательность, не сребролюбие, нелицеприятие, ласковость и обходительность без лицемерия и притворства.

е) Поучая других, прежде всего и паче всего прилежать будет к обучению самого себя, упражняясь в чтении Слова Божия, писаний отеческих и сочинений светских и духовных писателей, полезных к наставлению, еже в правде (2Тим.3:16).

8) Для чего он в отношении к тайнодействию будет:

а) Всякое священнодействие и молитвословие совершать по чиноположению церковному, со вниманием и благоговением, ничего не изменяя в нем по своему произволу, для своего облегчения или других каких-либо видов.

б) Таинства преподавать своим прихожанам безвозмездно, а за труд молитвословий, не составляющих таинств, довольствоваться тем вознаграждением, какое добровольно, без всякого вымогательства, будет делаемо прихожанами.

в) Малолетних, равнолетних, чужеприходных и других противозаконных браков венчать не будет, да и прочие браки будет венчать с соблюдением, определенных законом предосторожностей.

г) При безвозмездном совершении таинств, не упрекать прихожан в неблагодарности и, в отмщение за оную, от совершения таинств ни под каким предлогом не отказываться.

д) Брачующихся испытывать: знают ли они догматы веры, молитву Господню и Заповеди; при крещении же – малолетних и иноверных восприемников не допускать, в противном случае внушать, чтобы, по крайней мере, один из них был возрастной и православный¹⁴.

9) Для сего в отношении к управлению он будет:

а) Предписаниям и распоряжениям епархиального своего начальства оказывать беспрекословное повиновение, все распоряжения его исполнять по буквальному их смыслу, хотя бы они были и неприятны, с кротостью и смирением; равным образом и прихожанам внушать должное повиновение закону и установленной над ними власти.

б) Дом свой правити, т. е. воспитывать детей своих в правилах православной веры и благочестия, наблюдать за правоверием и благоповедением своих домашних; лиц же зазорного поведения в своем доме не терпеть.

в) Иметь надзор за поведением и исправностью церковнослужителей, донося местному начальству о непокорных и неблагонадежных. Части, церковнослужителям принадлежащей, ни в каком случае не присвоять.

г) Церковные документы, как-то: метрические и приходо-расходные книги, исповедные росписи и прочее, вести в надлежащем порядке и исправности. Записи о рождении и крещении детей, о браках и смерти вносить в церковные книги своевременно и без всяких упущений. Не бывших у исповеди бывшими, а бывших не бывшими не показывать. Предписанную же начальством отчетность представлять куда следует, к определенным срокам и в надлежащей исправности.

д) Заботиться о благолепии церкви и снабжении ее всеми необходимыми при богослужении потребностями, как-то: богослужебными книгами, утварью и ризницею, и все это содержать в порядке и хранить, равно как и церковную сумму, в приличном и безопасном месте, под ведением как своим, так равно и церковного старосты, и почетных прихожан.

е) Сверх сего, прихожан своих ни за какие грехи публичным епитимьям без разрешения начальства ни под каким предлогом не подвергать.

ж) Довольствоваться определенными для приходского священника, на занимаемом им месте, выгодами, и больших выгод ни от прихожан, ни от начальства не домогаться. Просьбами о перемещении с одного места на другое епархиальное начальство ранее десяти лет не утруждать, да и после того не иначе, как только по крайней необходимости и скудости средств к жизни и другим, заслуживающим уважения, обстоятельствам.

3) В храме Божием, как при совершении богослужений, так и в то время, когда оные не совершаются, вести себя чинно и благоговейно, и не только не подавать повода к каким-либо происшествиям, но и прихожанам кроткими и благоразумными мерами к тому не допускать.

и) О бесчинниках, отступниках и развратниках, в нераскаянии пребывающих, и других от Церкви православной отвлекающих, куда следует письменно доносить будет.

10) Ставленную граммату, равно как и все вышеизложенные обязательства всегда будет содержать в памяти и неведением своего долга извиняться не станет; за неисполнение же всего вышепрописанного подвергает себя штрафам и наказаниям по всей строгости церковных правил и законов гражданских».

Ставленнический допрос скрепляют собственноручными подписями ищущий священнической хиротонии и член-секретарь, и столоначальник Консистории, в присутствии коих был снят настоящий допрос.

Одновременно с ставленническим допросом, отбирается от ищущего хиротонии в священника и особая «подписка» по следующей форме:

«190... года, месяца такого-то, дня такого-то. Я, нижеподписавшийся, окончивший курс семинарского образования, имя и фамилия, быв определен таким-то епархиальным начальством на священническое место к такой-то церкви, села такого-то, уезда такого-то, и ныне, имея быть рукоположенным к оному во священника, даю сию подписку такому-то епархиальному начальству в том, что я, на основании указа Св. Правительствующего Синода от 8 марта 1861 года за № 884, по поступлении моем на означенный приход, обязуюсь непременно иметь в своей или церковной библиотеке: 1) книги Священного Писания, 2) Догматическое богословие преосвященного Антония, 3) Пространный Катехизис и 4) Книгу о должностях пресвитеров приходских, приобретение каковых книг, по дешевизне их, никак не может быть обременительно ни для меня, ни для вверенной мне церкви; а также обязан стараться по возможности приобретать в церковную библиотеку книги, назначенные для сего циркулярным указом Святейшего Синода 15 февраля 1832 года и книги, по особенным обстоятельствам прихода нужные в пособие священнику, каковы:

1) Библия.

2) Св. Амвросия, архиепископа Медиоланского, о должностях.

3) Его же О покаянии и некоторые поучительные слова.

4) Его же избранные поучительные слова.

5) Св. Василия Великого богоугодных трудов четыре части.

6) Св. Григория Назианзина поучительных слов две части.

7) Св. Ефрема Сирина разные поучительные слова.

8) Св. Иоанна Златоустого беседы на евангелиста Матфея, на евангелиста Иоанна, на Деяния апостольские и на четырнадцать Павловых посланий и прочие, переведенные его, слова и беседы.

9) Св. Игнатия Богоносца послания к верующим во Христа.

10) Св. Иоанна Лествичника лествица – возводящая на небо.

11) Св. Иоанна Дамаскина Богословие или обстоятельное изложение православныя христианския веры.

12) Св. Иустина мученика разговор с Трифоном иудеянином о истине христианского закона.

13) Св. Дионисия Ареопагита о небесной иерархии.

14) Его же о церковном священноначалии.

15) Св. Кирилла Иерусалимского огласительные и тайноводственные поучения.

16) Преподобного Макария Египетского слова.

17) Его же беседа о христианском совершенстве.

18) Блаженного Августина единобеседование души с Богом.

19) Его же святыя и душеспасительные размышления.

20) Его же таинственные Богословия.

21) Благовестник или толкование на четыре евангелиста Феофилакта Болгарского.

22) Жития святых или Минеи-четии.

23) Пролог или Синаксарий.

24) Св. Димитрия, митрополита ростовского, полное собрание сочинений.

25) Полное собрание сочинений Тихона Воронежского.

26) Собрание поучительных слов в св. четыредесятницу Илии Минятия.

27) Православное исповедание веры соборныя и апостольския восточныя церкви Петра Могилы.

28) Катехизис православныя восточныя греко-российские церкви.

29) О должностях пресвитеров приходских.

30) Наставление правильно состязаться с раскольниками.

31) Увещание на раскольников.

32) Начертание церковно-библейской истории.

33) Начертание церковной истории от библейских времен.

34) Ответы Никифора, архиепископа словенского, на вопросы, предложенные ему старообрядцами.

35) Известие о возникшей в Польше унии, сочинение Бантыш-Каменского.

36) О служении и чиноположении православной греко-российской церкви.

37) Кормчую книгу.

38) Регламент духовный»¹⁵.

Эта подписка скрепляется собственноручною подписью ставленника.

У духовника ставленник во священника исповедуется, получая от него с собственноручною подписью удостоверение: «такой-то (имя и фамилия) мною исповедан, и что он, по своей совести, мне открыл, то к рукоположению его во священника препятствий нет», и произносит пред ним присягу по следующей установленной форме: «Аз, нижеименованный, соблюдая свято и ненарушимо данную мною присягу на верность подданства Его Императорскому величеству, призываемый ныне к служению иерейскому, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что желаю и, при помощи Божией, всемерно потщусь проходить служение сие, согласно со Словом Божиим, с правилами церковными и указаниями начальства; богослужение и таинства совершать со тщанием и благоговением, по чиноположению церковному, ничтоже произвольно изменяя; учение веры содержать и другим преподавать, но по руководству святой православной Церкви и святых отцов; вверяемые попечению моему души сохранять от всех ересей и расколов, и заблудших вразумлять и обращать на путь истины; провождать жизнь благочестивую, трезвенную, от суетных, мирских обычаев устраненную, в духе смиренномудрия и кротости, и благим примером руководствовать других к благочестию: во всяком деле служения моего иметь в мыслях моих не свою честь или выгоды, по славу Божию, благо святой Церкви и спасение ближних, в чем да поможет мне Господь Бог благодатию Своею, молитв ради Пресвятой Богородицы и всех святых. В заключение сего клятвенного обещания моего целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь». Подпись: «Сие клятвенное обещание дал окончивший курс такой-то духовной семинарии, имя и фамилия, июня такого-то дня, такого-то года». Духовник, приводивший к присяге ставленника, скрепляет «присяжный лист» и своею подписью.

По исполнении указанных формальностей, епархиальный архиерей на деле полагает резолюцию: «к посвящению», или же, если хиротония поручается викарному архиерею: «прошу преосвященного такого-то рукоположить такого-то во священника». В деле об определении на священническое место – названным архиереем отмечается точно место и день хиротонии во диакона и хиротонии во священника, иногда с обозначением даже лица, «подводившего к рукоположению», и дается указание: «обучаться совершению богослужений и треб священник такой-то (имя и фамилия) назначается в такой-то храм», нередко с определённым названием имени того священника, под руководством которого он должен проходить свое обучение. Назначенный руководитель на том же деле о новопосвященном в священника дает с собственноручною подписью приблизительно такую аттестацию: «Священник такой-то (имя и фамилия) с такого-то числа по такое совершал богослужение в таком-то храме. Оказалось, что он довольно знаком с совершением богослужения и треб».

Всё дело о хиротонии после этого, по резолюции епархиального архиерея: «в Консисторию» – возвращается в местную духовную Консисторию, из которой новорукоположенный в священника получает ставленную священническую граммату, отмечая в деле о получении ее собственноручно. Удостоверяется это получение и подписью лица, выдававшего ставленную граммату. Духовная Консистория на деле о хиротонии постановляет: «предписать благочинному сдать церковь и донести». Благочинный, в ведении коего находится церковь, к которой определен новорукоположенный, особым рапортом в духовную Консисторию доносит, что, такого-то числа, такого-то года, сдана им такая-то церковь, села такого-то, вверенного ему округа, с ее имуществом, документами, церковными землями и причтовыми постройками, новоназначенному в село такое-то священнику такому-то (имя и фамилия), согласно акту, при сем прилагаемому. Выгодами от церковной земли, наблюдавший приход священник села такого-то (имя и фамилия), и новоназначенный в село такое-то, священник такой-то (имя и фамилия), поделились между собою по добровольному соглашению, в чем (фамилия назначенного на приход) дана расписка такому-то (фамилия священника, наблюдавшего приход), хранящаяся у сего последнего». При рапорте в Консисторию прилагается благочинным и акт о состоянии церкви, документов церковных, денежных и земельных и причтовых домов за подписью лично его, новоназначенного священника, членов причта с церковным старостою и представителей от прихожан. Рапорт благочинного и акт о состоянии храма и его имущества, по распоряжению Консистории, прилагаются к делу, и о замеченных недостатках в состоянии храма или причтовых помещений сообщается к сведению по принадлежности.

(Продолжение будет).

Профессор А. Дмитриевский

В каком плачевном религиозно-нравственном состоянии находится наше крестьянство, об этом можно судить по тем сетованиям, которые изо дня в день раздаются в печати. Крестьянство, говорят, дошло до крайних пределов распущенности, семейные отношения сделались невыносимыми; понятие о чести, и чувство законности отсутствуют; целое поколение крестьян воспиталось вне закона, в твердом убеждении, что многие предосудительные поступки останутся безнаказанными; пьянство и разорение народа идут рука об руку и со дня на день все усиливаются; количество преступлений увеличивается с поражающей быстротой. Падение нравов особенно заметно в отношениях полов между собою: добрачное и внебрачное сожительство среди крестьян встречается все чаще и чаще и – что главное – нисколько не осуждается общественным мнением. Допуская даже, что в подобной характеристике современного состояния села несколько сгущены темные краски, мы все-таки должны признать в ней значительную долю правды, особенно, что касается сел фабричных и подгородних. Все эти явления, конечно, вызваны известными причинами и даже находят некоторое оправдание в индифферентном отношении к ним в свое время со стороны всех руководящих классов, в том числе и духовенства. Самой религиозности народа в настоящее время угрожают большие опасности. Раскол наш все более и более вырождается в самое уродливое, иногда крайне фантастическое сектантство. Рядом с ним являются разные рационалистические секты и ереси, к сожалению, находящие многих последователей. Понятно, что все это не может благоприятно отражаться на пастырской деятельности.

Еще более неблагоприятными эти обстоятельства делаются оттого, что невежество в громадном большинстве народонаселения не уничтожается; что оно, вместе со всевозможными суевериями, с трудом поддается благотворному влиянию школ. Наряду с невежеством, как великим препятствием успешности пастырского служения, должна быть поставлена бедность народа, доводящая его до массовых переселений или в города с их развращающим влиянием, или на новые земли, в среду диких и полудиких народностей.

Современная жизнь городов еще печальнее, чем жизнь деревень. С трудом здесь можно найти истинно верующих; еще меньше – искренно исполняющих христианские обязанности. Все мысли заняты другими делами – желания направлены в противоположную от Церкви сторону. Самою гнойною язвою современной городской жизни являются крайние бедняки, так называемые «босяки»: среди них, кажется, не осталось уже никаких признаков не только православия, но и обыкновенной человечности. Образованные и достаточные люди нередко бывают проникнуты ложным либерализмом; разного рода теории, особенно с характером оппозиционным в отношении к Церкви и религии, принимаются здесь охотно, прививаются быстро и властвуют деспотически. Все, что уже давным-давно пережито западом, среди наших образованных людей только что начинает жить, и потому еще более представляется уродливым. А там, где имеют возможность следить за жизнью запада, спешат как можно быстрее пересаждать к себе самые новейшие доктрины и «религиозные моды» (теперь и такие «моды» есть!). И вот, появляются среди русских православных людей, мнящих себя образованными, буддисты, устраиваются буддистские моления и т. п. И чего-чего только нет теперь среди нашей интеллигенции, особенно аристократической! К разным заносным «новинкам» с запада у нас изобильно присоединяются доморощенные аристократические секты и ереси. Пресловутая толстовщина и особенно пашковщина представительницами высшего света признаны чуть ли не за откровения, против православного же духовенства возводят самые разнообразные обвинения. Само собою понятно, что и этих «заблудших овец стада Христова» нельзя пастырю забывать – нужно и о них заботиться и приводить в разум правой веры и жизни. Но сколько нужно иметь высоких нравственных качеств, какими глубокими знаниями души человеческой нужно обладать, а равно – сколько требуется умения, настойчивости и преданности своему делу, чтобы успешно бороться со всем этим злом!..

Не нужно забывать также, что в современном пастыре и государство, и общество хотят видеть не только священнослужителя, но и земского деятеля. Вся та интеллигенция, которая с гордостью и полупренебрежением смотрит на православное духовенство, усердно сторонится деревни, уходит в города, подальше от деревенского невежества. Бороться с этим невежеством, в чем бы оно ни проявлялось, предоставляется духовенству вместе с сельским «начальством» – волостными старшинами, писарями, урядниками, становыми, земскими начальниками. Но кто не знает, какими пособниками в деле просвещения народа и руководителями последнего являются все эти «чины»? Случится ли в сельской жизни какое-либо недоразумение, – кто, как не духовенство, разрешает его, и кто успокаивает народ, если недоразумение принимает острый характер? Нужно ли разъяснить распоряжение начальства, успокоить взволнованные ложными слухами умы и сердца деревни, убедить бунтующий народ в необходимости мира и спокойствия – все это, и многое подобное выпадает на долю того же духовенства. Достаточно вспомнить бывшие в 1891–2 годах голод и холерные беспорядки, а также борьбу с слухами о новом переделе полей в пользу крестьян, чтобы понять, какого рода общественно-земское служение требуется в настоящее время от православного духовенства. Это служение, становящееся необходимым для духовенства во внутренней России, давно уже является таковым на окраинах государства. Здесь православное духовенство всегда почиталось – и было на самом деле – носителем и водворителем начал русской народности и государственности.

Государственное и земское служение духовенства выражалось – и выражается – в земских губерниях в том, что некоторые священники и протоиереи бывают гласными в земских собраниях, деятельными участниками, устроителями и даже руководителями дела народного образования. Кроме того, в последнее время все чаще и чаще высказываются пожелания, чтобы духовенство являлось пособником врачей, чтобы оно могло подавать хотя первоначальную медицинскую помощь. И подобные пожелания имеют основания: врачам народ плохо верит, да их и мало; а болезней в селе многое-множество, причем самые болезни происходят, большею частью, от невежества и от несвоевременного подания первоначальной помощи. Деятельность духовенства в этом отношении должна быть двоякая: предупредительная и пресекающая. Первая должна состоять в распространении в народе здравых гигиенических понятий о жилище, пище, питье, и одежде, а вторая – в подании первоначальной медицинской помощи. Нечего и говорить, что все это требует знаний, труда, любви к народу, немалого времени, бескорыстия, а в иных случаях – и полной готовности жертвовать собою.

Таким образом требования, предъявляемые к православному русскому духовенству его прямыми пастырскими обязанностями и условиями современной жизни нашего народа, как видим, велики, разнообразны, и ответственны. Между тем условия деятельности его по-прежнему остаются неизменными и в значительной степени препятствуют надлежащему исполнению обязанностей. Так, на первом месте в этом отношении должны быть поставлены способы обеспечения православного духовенства. Они давно признаны не соответствующими ни пастырскому призванию и достоинству, ни условиям экономической и общественной жизни. В настоящее время, когда и в простом народе, и среди образованных классов все более и более усиливается неудовольствие именно по поводу существующих способов вознаграждения духовенства, они особенно вредны для целей пастырского служения. Сколько унижений, скрытых и явных оскорблений приходится переносить духовенству, – и не в городе только, а и в селе, – чтобы добыть себе насущный кусок хлеба, это ведомо одному только ему…

К числу неблагоприятных условий пастырского служения нужно отнести и следующее. Большинство пастырей живет в сельском уединении, а некоторые в такой глуши, куда целые недели идет письмо или газета. Нет под рукою ни книг, ни журналов, ни даже того, что постоянно поддерживает в человеке стремление к знанию, к свету, – и пастырь Церкви должен при этом с честью, и во всеоружии постоянно освежаемого знания, нести свои многосложные обязанности! Как при таких обстоятельствах не забыть и того, что знаешь? Как следить за тем, что делается в мире Божием? – Это обстоятельство нужно отнести к числу самых неблагоприятных условий современной деятельности пастырей Церкви: в грубой среде невольно огрубеешь и умственно, и нравственно. Между тем никто у нас почти не обращает на это внимание, а все готовы явиться строгими судьями недостатков и пороков, встречающихся в среде пастырей. Много говорят и о вымогательствах их, и об их невежестве, недеятельности; но при этом забывают, что слишком уже много требуется от человека, чтобы он, окруженный иногда беспросветным мраком, сохранил в себе все самое лучшее и умел это лучшее успешно проводить в жизнь народную.

Наконец, требующие от пастырей Церкви серьезного земского служения и сетующие на невсегдашнюю исправность его в этом отношении, забывают, что ведь еще ничего не сделано, чтобы поднять общественное положение православного духовенства. Мы не говорим здесь о том, что достигается личными достоинствами человека, а о том, что созидается законом, обычаями. В настоящее время волостной старшина, волостной писарь, становой – не говоря уже о земском начальнике – все они – чуть ли не «начальство» над священником, все иногда имеют возможность третировать его. И, конечно, нельзя не признать обидным явлением такие крайне ненормальные отношения. – Отсюда понятно, как много нужно иметь пастырю Церкви смирения и непритязательности, чтобы с честью нести свои тяжелые обязанности при подобных обстоятельствах.

Резюмируя указанные нами современные требования, предъявляемые к православному духовенству его пастырскими обязанностями и условиями жизни, мы видим, что священник, есть прежде всего носитель благодати, удовлетворяющий важнейшие потребности духовной жизни пасомых – религиозные, и потому должен обладать высокими нравственными достоинствами; современное колебание религиозных основ как в среде простого народа, так и в среде образованных классов усиливает это требование еще и необходимостью высокого умственного развития, знания всего, что совершается в религиозной, нравственной и умственной жизни народа. Священник есть проповедник высших истин, и потому от него требуется в высокой степени развитое искусство владеть словом; он должен почти буквально «глаголом жечь сердца людей» и непосредственно с кафедры церковной и путем печати. Священник, далее, есть народный государственный деятель, и потому, обучением в школе, врачеванием, сельскохозяйственным руководством должен способствовать развитию народа, – а это требует много и знаний, и любви к делу и народу. Действуя среди самых разнообразных классов, – разнообразных по умственному, религиозному, нравственному и социально-экономическому развитию, – священник должен обладать в высокой степени прозорливостью, находчивостью, настойчивостью, энергией и непоколебимой верой в святость своего призвания, в высоту своего дела. Все эти качества должны быть у православного духовенства в высокой степени развитыми еще и потому, что обеспечение материальных, духовных и общественных интересов его стоит далеко не на надлежащей высоте.

Таковы требования, и при таких условиях они предъявляются духовенству. Каково же само духовенство? С какою подготовкой к жизни и деятельности оно выступает на свое поприще? Дает ли ему семейное и школьное воспитание все необходимые средства для безбоязненного и честного служения делу Божьему и человеческому? И что нужно и можно предпринять для уничтожения тех или других недостатков в современном положении православного духовенства?

Без сомнения, разрешение всех этих вопросов представляется в настоящее время особенно важным для духовенства. Мы не берем на себя смелости представить именно такое их разрешение; мы желали бы выразить только то, что само собою напрашивается при взгляде на современную русскую жизнь, на религиозно-нравственные и умственные течения в ней, – и то, какими умственными и иными ресурсами обладает православное духовенство в виду современных требований жизни.

(Продолжение следует).

М. Гн.

В настоящее время уже во многих местах ведутся с народом внебогослужебные беседы. Но еще очень и очень редко бывают такие беседы с детьми, а последнее необходимо не менее первого. Детский ум пытлив. Его все интересует, он все хочет знать, – и детские впечатления остаются на всю жизнь. По большей части так и живет человек, как научился в детстве.

Поэтому, особенно полезно вести беседы с детьми. Могут делать это учителя, но ближе всего вести такие беседы с детьми священнику. Немало упускается удобного времени, немало праздно проходит, особенно вечеров, в которые можно было бы сделать много доброго путем бесед с детьми. Самое приличное содержание таких бесед, несомненно, есть религиозно-нравственное. И самый удобный для священника план этих бесед – катехизический. Катехизис м. Филарета известен всякому священнику. По порядку его и следует вести беседы с детьми.

Начать беседы следует с символа веры, а предварительные понятия можно опустить; содержащиеся же в них сведения сообщить по частям в соответствующих местах дальнейших бесед. После бесед на символ веры должны идти беседы на молитву Господню и на заповеди блаженства и десятословия. Мы не ошибемся, если скажем, что одна из причин развития сектантства кроется в недостаточности религиозного обучения детей. Нередко молодой образованный сельский священник целые дни томится, не зная за что взяться, скучает, и горько жалуется на пустоту деревенской жизни, некультурность среды, отсутствие высших интересов. Грустная картина! Невольно приходят по этому поводу на память следующие вдохновенные слова И.С. Никитина:

Не говори, что жизнь ничтожна,

Сперва в глубокой тишине

Не изучивши осторожно

Ее значения вполне.

Нет, не суди о жизни строго!

Поверь, прекрасное любя,

Ты в ней всегда отыщешь много

Отрады новой для себя.

Умей из груды безобразной

Картину стройную создать

И положить на слепок грязный

Живого творчества печать.

И ты поймешь свое призвание

В минуты светлые труда

И выше своего страдания

Себя поставишь навсегда.

(Никитин, I, прилож. 8–9 стр.).

И если где, то именно среди детей, в труде их воспитания и можно найти свое призвание, и высокое нравственное утешение. Труд имеет то чудное свойство, что чем более человек его любит, тем становится бодрее, крепче и нравственно чище.

Беседы на символ веры следует начинать с речи о Боге, как нашем небесном отце, и толкование первого члена символа веры повести с изъяснения свойств Божиих. Духовность существа Божия дети поймут только из наглядного примера. Подходящим же в этом случае примером могут быть сказания о явлениях Спасителя по воскресении. Вечность Божию для детей можно уяснить, конечно, только отчасти: нет ничего, что было бы до Бога – небо, земля и все существующее сотворено вечным Богом. Благость Божия не раз проявлялась во время сорокалетнего странствования евреев по пустыне Аравийской; можно взять также примеры из евангельской истории. Для уяснения детям всеведения Божия полезно прочесть книгу пророка Ионы. Содержание этой же книги научит их понимать и Божие вездесущие, а слова св. Давида (Пс.138:7–12) в этом случае будут хорошим заключением к беседе. Правосудие Божие, карающее неправду, грозно проявилось на доме Ахава, – каковую историю и уместно передать детям, а еще лучше – прочесть по Библии. Всемогущество Божие проявилось и в потопе всемирном и в гибели трех городов, – и эти места надобно прочесть детям. Само собою понятно, что при чтении по Библии нужно делать соответствующие пропуски, что легко сделает каждый священник по своему усмотрению, предварительно прочитавши дома потребные места. О неизменяемости, вседовольстве и всеблаженстве можно сказать немногое. Троичность лиц Божества для детского сознания непостижима, как непостижима она и для взрослых. Потому, изложив в беседе сказанное у м. Филарета, хорошо привести еще и примеры проявления Св. Троицы в жизни человечества (явление Св. Троицы праотцу Аврааму, крещение Господа). Но особенное впечатление на детей произведет беседа об ангелах. В пример св. ангела, охраняющего людей, следует прочесть детям соответствующие места из книги Товита. О злых духах, и ожидающем их наказании надо говорить немного, но картинно. Деятельность их будет более уместно выяснить позднее, при толковании молитвы Господней; здесь же довольно прочесть одну притчу о гадаринском бесноватом. О творении видимого мира прочесть по Библии. В разъяснение же мысли о промысле Божием следовало бы 90-й прочесть псалом с кратким к нему толкованием.

2–6 члены символа веры самое удобное толковать в рассказах из Священной Истории применительно к тексту символа веры. Речь же о пророчествах об Иисусе Христе весьма хорошо пополнить рассказами о злостраданиях хотя некоторых, особенно великих пророков.

Седьмой член символа веры уясняется детям путем чтения тех мест из речей Господа нашего Иисуса Христа, где Он говорит о втором Своем пришествии, и некоторых мест из Апокалипсиса (изображение ангелов, поражающих землю, и появление небесного Иерусалима).

Восьмой член – о Св. Духе – необходимо разъяснить кратко и главное – путем примеров. Сказание книги Деяний Апостольских о сошествии Св. Духа на апостолов – самое близкое для детского понимания, и его следует прочесть. Из этого сказания дети между прочим уразумеют, что значит сподобиться даров Св. Духа.

Но самой подробной беседы с детьми требует девятый член символа веры. В настоящее время – время шатания религиозного и особенного развития различных сект – учение о Церкви особенно полезно с малых лет внедрять в сознание детей. Основная мысль, которую нужно укрепить в уме детей, должна быть та, что каждый из нас есть член великой небесно-земной общины и всегда имеет возможность получить помощь от Главы этой общины и небесных ее членов; что на земле мы находимся как бы на испытании, отечество же наше – на небе. Что же требуется, чтобы быть членом этой общины? – вот вопрос, ответом на который и послужит первый ответ Катехизиса о 9 члене символа веры. «Церковь, – читаем мы здесь, – есть от Бога установленное общество человеков, соединенных православною верою, законом Божиим, священноначалием и таинствами». И детям нужно только выяснить, что желающие быть членами Церкви Христовой должны проявлять: свое единство веры – исповеданием символа веры; признание закона Божия – признанием того Свящ. Писания и Предания, которое признает св. Церковь наша, а также повиновением трехчинной иерархии и принятием семи таинств. Затем необходимо побеседовать о Церкви небесной: о Главе ее – Господе нашем Иисусе Христе и верующих усопших – удостоенных общения со Христом, и не удостоенных. О святых угодниках речь надобно начать сказанием об успении Пресвятой Богородицы, продолжить рассказом о Предтече и других святых; закончить же лучше всего речью о новопрославленных угодниках Божиих отечественных: св. Тихоне Воронежском, Митрофане, Димитрии Ростовском и Феодосии Черниговском (Угличском). Главное, что важно здесь уяснить, – это чтобы дети видели в Божией Матери, в святых угодниках и в святых ангелах – наших небесных покровителей, которые горячо любят нас и всячески готовы нам помогать в деле нашего спасения. На умерших же собратий наших непрославленных надо вселить взгляд как на подобных нам людей, судьба которых нам неизвестна, и за которых надо усердно молиться. В «Училище благочестия» каждый священник по своему усмотрению найдет немало рассказов о Церкви небесной и ее отношении к Церкви земной. Когда будет идти беседа о Божией Матери весьма полезно привести сказания древнейших писателей о внешнем виде Пресв. Богородицы (сказания эти приведены в соч. о. Гр. Дьяченко: «Уроки и примеры христианской веры» и в соч.: «Женские подвиги и добродетели». 1899 г. 136–139 стр.).

Во время таких бесед священник непременно услышит со стороны детей вопрос: «Почему же мы не видим святых?» – На этот вопрос нужно дать простой ответ: «наше недостоинство, наша греховность препятствует нам видеть духовный, святой мир; благочестивые же, праведные люди иногда удостаивались, по особой милости Божией, явления и лицезрения Спасителя, Божией Матери и святых угодников. Поминовение усопших – наш священнейший долг, и детям нужно выяснить все величие их поминовения во время совершения Божественной литургии. Здесь же уместно побеседовать и о почитании святых мощей. Святые мощи представляют собою, так сказать, сосуды обитавшей в них облагодатствованной души человеческой, и, почитая их, мы прославляем Божию благодать, через них являемую. Наряду с этим, нужно на наглядном примере показать и то, как опасно неблагоговейно относиться к святым мощам (таких рассказов можно найти много). Затем следует объяснить свойства Церкви: ее единство, святость, соборность и апостольское происхождение. Говоря о святости Церкви, пастырь может мысль о том, что грешники не препятствуют Церкви быть святою, объяснить для наглядности сравнением (как сухие ветки на зеленом дереве, то отпадающие от дуновения ветра, то отламываемые рукою человека, не мешают быть дереву здоровым, так и грешники... и т. д.). О том же, что значит соборность и апостольское происхождение Церкви, детям довольно сообщить лишь то, что есть в Катехизисе.

Десятый член символа веры – о таинствах. Детям особенно нужно уяснить, что таинства суть источники Божественной благодати. Поэтому, говоря о каждом таинстве в отдельности, следует указывать для чего, и когда, какое таинство бывает нам нужно. Хорошо указать и примеры видимого проявления при совершении таинств благодати Божией. Таких примеров весьма много в житиях святых, в Троицких Листках и т. д.

11 и 12 члены символа веры содержат в себе учение о последних судьбах мира и человечества. Задача священника при объяснении этих членов будет выполнена, если он, хотя и не подробно, передаст содержание Катехизиса по этому вопросу, о мучениях же грешников познакомить главным образом из видений св. Феодоры, а будущее царство славы нарисует по Апокалипсису.

Следствием этих бесед явится то, что дети за богослужением будут сознательно петь символ веры и будут вообще понимать его. Они будут знать, как и во что они веруют и почему веруют так, а не иначе.

Архимандрит Никодим

В течение уже многих лет, пишущего эти строки с особенною настойчивостью занимает, и даже трепетно волнует, одна подробность из чина Божественной литургии Преждеосвященных Даров. Каждый год пред наступлением св. четыредесятницы с неизменною живостью воскресает в сознании эта подробность – смущает, тревожит, наводя при этом на целый ряд пережитых воспоминаний и размышлений. Неизбежно в эти минуты всегда является неодолимое желание повергнуть свои недоумения на суд знатоков и любителей церковного устава, открыть им свои затаенные думы, чтобы и от них взаимно услышать братский посильный отзыв. Однако, после долгого лишь колебания, решаемся выступить со своим сообщением, движимые исключительно высокою важностью Богослужебного авторитета, которым навеяны наши думы, и в том уповании, что вопросы Божественной службы, как бы некоторые из них ни казались иногда малыми, достойны всегда самого широкого и всестороннего обсуждения.

Вопрос касается в настоящем случае перенесения Св. Агнца с престола на жертвенник, для приготовления Его к Литургийному священнодействию. Как известно, церковный устав выражается относительно этого очень кратко. «Наченшуся стихословию», говорится в Служебнике, «отходит священник во святое предложение, и взем преждеосвященный хлеб от хлебоносца, полагает и со благоговением многим во святый дискос... ничтоже глаголя» (Чин Божеств. Литург. Преждеосвящ.). Этим замечанием устава, по-видимому, указывается такая практика, в силу которой священник, для приготовления Св. Агнца, должен отходить от престола к жертвеннику без всякой торжественности, в глубоком молчании, и здесь уже, т. е. на жертвеннике, брать из хлебоносца Св. Агнец и полагать Его на дискос. Между тем, в действующей ныне практике, наблюдается в этом случае нечто иное. Вследствие, конечно, глубокого уважения к величайшей святыне, ныне хлебоносец, или дарохранительница обыкновенно находятся не в предложении, не на жертвеннике, а на престоле, или на особом столе за престолом, почему и при изъятии из дарохранительницы Св. Агнца в настоящее время принято совершать следующие священные действия. «Обыкновенно берут сначала дискос и поставляют его на престол; затем, Св. Евангелие, лежащее на антиминсе, ставят на престоле за антиминсом; священник развертывает потом антиминс, поставляет на него дискос, на который и полагает из дарохранительницы преждеосвященный хлеб. После того священник с диаконом, держащим в руке свечу, или один священник, кадит престол, обходя его трижды, и, наконец, сотворив поклон святым Дарам, полагает дискос на свою главу и переносит его на жертвенник, в предшествии диакона со свечою и кадильницею. Потом на жертвеннике вливает вино с водою во святую чашу, кадит звездицу и покровы, и покрывает ими дискос и потир. Затем священник идет к престолу, складывает антиминс и полагает на нем св. Евангелие» (Никольский, «Пособие к изучению устава Богослужения Православной Церкви». 1862. СПб. Стр. 413). Такова общераспространенная практика относительно указанной подробности из чина Преждеосвященной Божественной Литургии. К ней привыкли мы с детства, – наблюдали ее в приходском родном своем храме, видели в губернском городе в период низшего и среднего школьного своего обучения; наконец, встретили ее же и в храме высшей духовной науки в столице. Практика эта казалась нам в совершенстве правильной, благолепной и вполне отвечавшей высокому содержанию Божественной службы. Но вот в 1885 году судил нам Господь вступить на священническое служение при Вологодском кафедральном соборе. Не иначе, как с величайшим наслаждением и даже с восторгом вспоминается нам это блаженное и счастливое время первых опытов священнического служения в одном из древнейших храмов Русской земли, под сенью Заступницы рода христианского, Пресвятой Богородицы¹⁷ и при самых живых, не умолкших еще воспоминаниях между членами соборного причта о настоятеле сего собора, знаменитом Протоиерее В. Ив. Нордове¹⁸. Случилось так, что первую же очередную Литургию Преждеосвященных Даров после принятия нами священного сана, и именно в среду на второй неделе, наступившей св. Четыредесятницы¹⁹, выпал жребий совершать, пишущему эти строки, причем сослужителем моим оказался тогда достопочтеннейший о. протодиакон собора А. Вен. В-ский²⁰ – первый в то время ветеран Вологодского соборного причта, великий знаток и любитель церковного устава, и живой свидетель порядка, учрежденного при Соборе Протоиереем Нордовым. Наступило время чтения кафизмы... Я по обычаю начал делать приготовления к перенесению Св. Агнца с престола на жертвенник – после первой ектении стихословия взял св. Евангелие и поставил его на горней стороне престола за антиминсом; после второй ектении распростер антиминс, с тем, чтобы после третьей ектении, положив Агнец на дискос, приступить в начале пения стихир на «Господи воззвах» к каждению вокруг престола. Но каково же было мое удивление, когда достопочтенный мой сослужитель, вопреки обычным моим ожиданиям, не подал мне дискоса на престол, а подошедши несколько сбоку к горней стороне престола, сделал земной поклон, благоговейно взял с престола дарохранительницу, в которой был Св. Агнец, и переставил ее на жертвенник, где все было готово уже для священнодействия? Я смутился, слегка воспротивился действиям о. протодиакона и, насколько позволяло время, разъяснил ему, как бы, по моему мнению, следовало ему поступить; при этом, конечно, имел я в виду обычную практику. Но он строго и авторитетно мне на это заметил: «так делать указано нам Протоиереем Нордовым, переносить же Св. Агнец на голове им строго воспрещено». После этого я уступил и сделал все так, как было уже приготовлено. Однако, я на этом не успокоился, и по окончании Божественной Литургии, снова решился отстаивать пред о. протодиаконом преимущество своей, дотоле известной мне практики; но он с некоторым огорчением дал мне на мои возражения ясно понять, что «ведь, магистр Нордов, известный знаток и любитель церковного устава, маститый старец и муж глубокого духовного опыта, во всяком случае не мог же быть в уразумении Божественной службы менее сведущим», нежели я, тогда еще совершеннейший новичок в этом деле. Но как бы то ни было, я все же в конце концов потребовал от иерархически низшего своего сослужителя, чтобы на следующее время, когда мне придется с ним совершать Преждеосвященную Литургию, он делал по-моему. К чести и выдержанности о. протодиакона следует отнести, что он желание мое после этого уже стал исполнять; но, как мне казалось, с некоторою затаенною грустью и с заметным недоверием к моей, еще слишком малой авторитетности. Чтобы вывести возникший вопрос из такого неопределенного положения, я готов уже был повергнуть его на воззрение своего Архипастыря; но в этом случае сами обстоятельства опередили меня. Случилось, что в это же самое время, бывшим тогда на Вологодской кафедре Преосвященным Израилем, в видах практического ознакомления воспитанников семинарии с порядком Божественной Литургии Преждеосвященных Даров (при духовно-учебных заведениях тогда еще не было обязательного совершения по средам и пяткам сих Литургий), семинарскому начальству дано было приказание командировать по средам и пяткам великого поста в кафедральный Собор группами человек по 10 воспитанников старшего класса. В перенесении Св. Агнца с престола на жертвенник пришлось и им встретить здесь не ту практику какая обыкновенно развивалась пред ними на уроках Литургики. Возникло недоумение, которое преподавателем Литургики немедленно же и было поведано Архипастырю. В результате последовало с его стороны словесное распоряжение чрез настоятеля собора о совершенной отмене вышеописанной Нордовской практики. Этим и окончилась внешняя сторона возникшего недоуменного вопроса. Но все сопутствовавшие ему обстоятельства глубоко запали нам в сердце и подали повод к новым усиленным размышлениям о спорном предмете. Невольно при этом думалось: ведь не мог же в самом деле без каких-либо оснований, и притом серьезных, и важных, допустить у себя в соборе означенное отступление от принятой практики такой благоговейный и опытный в церковном служении муж, каким был, по всем известиям и рассказам его очевидцев, Протоиерей Вас. Ив. Нордов? Не мог же он допустить что-либо несообразное и противное самому духу Божественной службы. Не мог без нужды отринуть в настоящем случае и церковное благолепие. Сам точный в соблюдении церковного устава до идеальности, конечно, не мог поощрить он и какое-либо небрежение или опущение у подчиненных ему сослужителей... Мы с любовью и с живым интересом в течение долгого времени прислушивались ко всем местным рассказам непосредственных очевидцев этой высокой и во многих отношениях замечательной личности. Нам много передавалось о глубоком молитвенном настроении «Нордова» – о его строгой церковности, о сердечной любви его к Божественной службе, о его преданности Божественному Провидению, о благочестивой, воздержной жизни его и о примерной рассудительности в деле исполнения церковного устава. Самое отличие, оказанное ему лишь одному чрез погребение бренных останков его в ограде собора, у северной стороны алтаря холодного, отличающегося глубокою древностью храма Софии Премудрости Божией, постоянно видимый мною из окон своей соборной квартиры, точно светлый маяк в волнах переплываемого мною тогда житейского моря, благоукрашенный памятник на могиле его от почитателей его памяти, с светящейся в нем лампадой, и нередко совершаемые здесь повременно и мною, и другими соборными сослужителями моими панихиды об упокоении души его по желанию и местных, и приезжих богомольцев, – со всею очевидностью свидетельствовали для меня о том уважении, какое действительно снискал себе этот поистине достойный служитель Божий. Под влиянием всех этих впечатлений, сведений и рассказов, с именем Протоиерея Нордова и доселе в моем сознании рисуется величавый, благоговейный, сильный верою и полный глубокого духовного опыта муж, одушевленный «беседник» Слова Божия и убежденный любитель церковно-Божественной службы, привыкший созерцать красоту ее не во внешних только ее подробностях, но в самом духе и строе. Ввиду сего, и приведенная Нордовская практика по затронутому нами вопросу отнюдь не может быть пройдена молчанием и естественно заслуживает надлежащего рассмотрения. В течение долгого времени мы были заняты этим вопросом, всесторонне размышляли о нем и пришли к тому убеждению, что практика эта носит на себе печать глубокого понимания Божественной службы и имеет многие за собою преимущества. И, во-первых, помимо уже того, что она буквальнее, ближе, точнее стоит к прямому указанию изложенного в служебнике церковного устава, она в большей степени соответствует, по нашему мнению, и той простоте, какою облечен весь чин Божественной Литургии Преждеосвященных Даров. Так как Богомудрыми отцами установлено для христиан совершать ее во время только св. поста, и притом во дни самого строгого среди поста воздержания, – во дни наибольшей скорби и сетования о грехах, в печальные дни воспоминания крестных страданий Христовых, из чина ее намеренно удалено все радостное, торжественное, дерзновенное. Не находя возможным и уместным в покаянные, великопостные дни вводить христиан в созерцание Святейшей, Божественной Евхаристической Тайны, но в то же время, не желая и лишить их спасительного вкушения Тела Христова, так как это особенно важно и необходимо при подвиге великопостного воздержания, св. Церковь установлением Литургии Преждеосвященных Даров делает для своих духовных чад как бы некоторую уступку в их добром и благочестивом желании – не оставлять себя и в дни поста без приобщения Божественных Таин, дозволяя им употреблять для этой цели Хлеб, приготовленный ранее, преждеосвященный. И как нетрудно заметить из всего содержания молитвословий, св. Церковь на Преждеосвященной Божественной Литургии имеет в виду не услаждение и утешение благоговейного чувства верующих открытым, дерзновенным созерцанием Божественных Таин, но преследует одну лишь цель: приготовить христиан, находящихся в скорби о грехах, к приобщению, и затем преподать им эту святыню без особой торжественности, неуместной для великопостного времени. Самый Евхаристический Агнец Преждеосвященной Божественной Литургии, для преподания верующим приготовленный ранее, по всему характеру Преждеосвященной Божественной службы, может быть в значительной степени приравнен к Дарам Запасным. А отсюда и введенное в практику достопочтенным о. протоиереем Нордовым простое перенесение Св. Агнца с престола на жертвенник, чрез переставление лишь диаконом содержащей Его дарохранительницы, без обычно принятой ныне торжественности, как близко и хорошо подходит к самому духу первоначального установления Литургии Преждеосвященных Даров! Участие же здесь именно диакона невольно воскрешает пред нами самую древнюю практику христианской Церкви, когда не только хранили Запасные Св. Дары, но и раздавали приготовленные Дары народу, и относили их к отсутствующим именно диаконы (Св. Иуст. Мучен. перв. Аполог. и Разгов. с Трифон.). В чине Божественной Литургии Преждеосвященных Даров есть и еще одна характерная черта, к которой, по-видимому, ближе и соответственнее, также стоит рассматриваемая Богослужебная практика Нордова. В виду покаянного и скорбного по случаю дней поста, настроения молящихся, св. Церковь на Преждеосвященной Божественной литургии как бы намеренно скрывает, приготовленные заранее Св. Дары, не только от взора мирян, но и от непосредственного, открытого созерцания их самими даже священнослужителями; ибо, по указанному в служебнике чину той литургии, священнодействующий, тотчас по изготовлении Св. Агнца на полной Божественной литургии, «спрятовает его в Хлебоносец»; потом, когда наступает на Преждеосвященной литургии время, покрывает Его на дискосе звездицею и покровами и в таком покровенном виде соблюдает Его до самого момента раздробления для причащающихся, причем не открывает Его и на знаменательном возгласе: «Преждеосвященная святая святым»; «но еще покровенным Божественным сущим Даром», говорит в этом случае устав литургии, «вносит священник руку свою» под осеняющий Св. Дары покров «со страхом многим и прикасается Божественному Хлебу с благоговением»… Покров отлагается лишь пред самым раздроблением Св. Агнца. После столь ясных, хотя и не прямых указаний служебника, с каким благоговением и опасением должен смотреть кающийся христианин в дни великопостного воздержания, на предлагаемый ему для благодатного укрепления Преждеосвященный Божественный Хлеб, открытое, с отложением всяких покровов²¹, поставление этой высочайшей и радостнейшей Святыни на престоле во время каждения, что собственно и отменяется практикой Нордова, не следует ли признать в некотором несоответствии с вышеуказанным покаянным характером Преждеосвященной Божественной литургии? Затем возношение Св. Агнца священнодействующим на главу на вполне открытом дискосе, без звездицы и покровов²², пред взором всех, находящихся в алтаре²³, помимо необычного положения Святыни, представляется еще более как бы нарушающим заботы самой Церкви о глубоком в дни поста покровении Св. Даров. В такое открытое и доступное для взора всех положение, Св. Агнец не ставится даже и в праздничные дни на полной Божественной Литургии. Напротив, мы видим здесь, что даже и простой евхаристический хлеб, еще не освященный, притом не исключая и дней самых светлых, праздничных и торжественных, при перенесении с жертвенника на престол, на великом входе, обыкновенно подъемлется священнодействующим на главу не в открытом, а в покровенном виде – на дискосе с воздухом и звездицею. Не тем ли более должно этого ожидать по отношению к освященному Хлебу в дни печали и сетования, в дни нарочитого сознания христианином своего недостоинства? – Так, практика знаменитого и глубоко-рассудительного в церковном уставе о. протоиерея Нордова и с этой стороны заслуживает особенного внимания.

Но есть и еще одна подробность Преждеосвященной Божественной Литургии, где преимущества этой практики выступают также с наиболее заметною силою. Когда Св. Агнец даже и в покровенном виде показуется во время Преждеосвященной Божественной Литургии на великом входе народу, «вси люди и певцы падают ниц, творя Богоподобное поклонение Христу Богу в Тайнах сущему» (Типикон, последов, среды 1-ой седмицы великого поста). И это требование церковного устава обыкновенно соблюдается строго. Между тем, при существующей практике, не часто ли с грустью приходится наблюдать, что при перенесении Св. Агнца с престола на жертвенник, не смотря на открытый вид Его, не только народ, которому это перенесение иногда видно бывает в алтарные двери, но и присутствующие в алтаре падением ниц не воздают должного поклонения святым? Не делают же сего поклонения единственно потому, что оно для этого времени церковным уставом не предусмотрено и в обычай христиан не вошло. Такому несоответствию опять не дает места практика о. Нордова.

Не можем умолчать в заключение и о том духовном трепете, который невольно объемлет сердце, каждый раз при открытом перенесении Св. Агнца, вследствие вполне естественного опасения, чтобы неосторожным каким-либо движением не повергнуть наземь эту Божественную святыню. Такое трепетное опасение нередко подавляет собою у иереев все движения благоговейного чувства, волнует, смущает, тревожит их совесть в такой важный момент, когда в душе священнослужителя должно бы быть особенно высокое, сосредоточенное молитвенное настроение всех его сил. Практика Нордова предустраняет собою и эти описанные неудобства.

Дерзаем предать гласности эти свои размышления отнюдь не с намерением ослабить уважение к существующей практике, но единственно лишь вследствие глубокого почитания, а также и для достойной характеристики того высокого Богослужебного авторитета, которым навеяны наши думы. Не чужды мысли вызвать также на обсуждение сего предмета и других лиц, сердцу которых близки красоты и подробности нашего церковного Богослужения.

Священник Петр Успенский

§ 13. Порядок хиротонии во священника.

Ставленник во священника является в храм до начала звона к литургии и вместе с очередным священником вычитывает входные молитвы, облачается во все диаконские одежды, по принятому порядку, и, омывши руки, принимает участие в совершении чина проскомидии, помогая очередному священнику. По приходе в храм архиерея, когда окончится «входное», и архиерей начнет благословлять народ, при пении «Τὸν δεσπότην», ставленник в некоторых местах выносит из алтаря на блюде архиерейское облачение и несет его к архиерейской кафедре на средину храма, а в других выносит дикирий или трикирий, когда подаются архиерею панагия, крест, гребень и митра. Во время чтения начала шестого часа, ставленник вместе с иподиаконами, если нет посвящаемых в иподиакона или в чтеца и певца, выносит блюдо с кувшином розовой воды, имея на своих плечах полотенце, для умовения рук архиереем, и идет на средину храма за первым иподиаконом. При окончании часов, вместе с прочими священнослужителями он выходит²⁵ к кафедре архиерея и после совершения начала литургии архиереем, подходит под благословение к архиерею вместе с прочими диаконами, и становится за архиереем на кафедре с правой стороны. Во время прошения протодиакона: «О избавитися нам», ставленник идет с первым диаконом на солею, становится на правой стороне и, по возгласе первого священника: «Яко подобает Тебе всякая слава», кланяется архиерею и произносит малую ектенью. После малой ектеньи, следующей за вторым антифоном, и произносимой первым диаконом, совершив поклонение архиерею, он входит в алтарь и стоит на левой стороне престола до херувимской песни. Впрочем, в некоторых епархиях²⁶ ставленник во священника произносит ектенью об оглашенных и две за нею следующие ектеньи пред херувимскою песнью. В этом случае, прежде чем выходить из алтаря, ставленник молится на горнем месте, делает поклон архиерею, и потом выходит из алтаря на солею через северные двери. Во время херувимской песни он, как и на часах, выносит к царским дверям блюдо и кувшин с розовою водою для умовения рук архиереем и по умовении, после иподиаконов целует руку владыки и идет в алтарь.

Когда архиерей, при окончании херувимской песни, направится к жертвеннику, хиротонисуемый во священника приближается к жертвеннику и получает от архиерея на свою главу большой воздух, который он держит обеими руками за передние концы, имея в правой руке и конец ораря. Получив на голову большой воздух, ставленник отходит в сторону и ожидает конца проскомидии, совершаемой архиереем. Во время великого выхода он идет последним и становится рядом с последним священником. Когда священники произнесут формулы поминовения и обернутся к алтарю, хиротонисуемый занимает место на солее за последней парой священников. По окончании входа, передав воздух одному из диаконов, хиротонисуемый становится за солеей среди народа и ожидает здесь начала хиротонии.

По окончании херувимской песни, когда к хиротонисуемому выйдут из алтаря два диакона²⁷, он совершает два поясных и третий земной поклон к царским вратам, и по возгласе первого диакона: «Повели», поднимается на солею. Пред царскими вратами он кланяется снова, причем второй диакон возглашает: «Повелите», и вступает в царские двери. При возглашении протодиаконом: «Повели, преосвященнейший владыко», принимает хиротонисуемого в алтаре первый из священников или архимандрит, и после земного поклонения им архиерею, при пении тропарей: «Святии мученицы», «Слава Тебе Христе Боже» и «Исаие ликуй», обводит его трижды кругом престола, как и в чине хиротонии во диакона. По троекратном обхождении престола, хиротонисуемый, поклонившись архиерею, идет на правую сторону престола, преклоняет здесь оба колена и, «положивши длани крестовидно на святую трапезу, приложит же и чело между рук к святей трапезе». Архиерей, поднявшись с седалища, и приблизившись к коленопреклоненному ставленнику, возлагает на главу его «край омофория» и руку, после троекратного благословения головы, и громко произносит: «Божественная благодать», после того, как «водящий иерей» возгласит: «Вонмем». Священнослужители на это приглашение поют в алтаре трижды: «Господи помилуй». Клир повторяет то же самое на греческом языке. Архиерей, благословив голову хиротонисуемого троекратно, и положив на нее свою руку, читает молитвы: «Боже безначальный и бесконечный» и «Боже великий в силе и неизследный в разуме». Первый священник или архимандрит произносит вполголоса положенную в чин ектенью о хиротонисуемом. По прочтении молитв, «воздвигнут» хиротонисанного от престола, и начинается его облачение в священнические одежды, которые состоят из епитрахили, пояса, в данном случае заменяемого у нас диаконским орарем, и фелони. При возложении каждой священной одежды, архиерей предварительно благословляет ее крестным знаменем и дает целовать хиротонисуемому крест на одежде и руку, возглашая громогласно: «Ἄξιος», повторяемое троекратно в алтаре и клиром. После вручения рукополагаемому Служебника, архиерей сейчас же возлагает на него и наперсный крест, пожалованный всем пастырям, по случаю коронования ныне благополучно здравствующего Государя Императора. В заключение, по получении всех принадлежностей священнического сана, новорукоположенный целует архиерея в оба плеча и руку²⁸, целует по чину, потом «архимандриты и сослужители вся в рамена», а на практике лишь в руку и притом не всех, но только первого и третьего из священников²⁹, между которыми и становится пред престолом для участия в совершении литургии.

При пении: «Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу единосущную», когда священнослужители, с чтением слов: «Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя», поклоняются трижды дискосу и потиру, которые покрыты воздухом на престоле, и потом, с чтением: «Святый Боже», целуют «святая», т. е. дискос и потир, то после архимандритов первым к престолу «приидет хиротонисанный, заме имать первенство всех иереев, и по нем прочие иереи» (л. 43). Поцеловавши «святая», новорукоположенный целует престол, левое плечо и руку архиерея, с словами: «Христос посреде нас», а потом целует в руку прочих священников с тем же приветствием.

Во время пения: «Тебе поем», по освящении св. Даров, первый священник подводит новорукоположенного во священника к архиерею, который, отделив от св. Агнца «горнюю его часть, яже есть Христос», полагает на дискос, и, произнеся слова: «Приими залог сей и сохрани его целе», вручает его новорукоположенному во священника. Последний, приняв св. дискос с Агнцем обеими руками, и поцеловав руку архиерея, идет за престол, становится лицем к западу и, «положив руки на святую трапезу» и преклонив главу, читает тихо псалом: «Помилуй мя, Боже».

Пред возгласом: «Святая святым», новорукоположенный первым священником приводится снова к архиерею с правой стороны престола, передает ему св. дискос с Агнцем, целует руку владыки и становится на свое место рядом с первым священником. Первым же из священников новорукоположенный подходит к архиерею для приобщения Телом и Кровию Христовыми. От престола он направляется в жертвенник для вкушения антидора и теплоты, и омовения уст и рук, и тайно вычитывает потом благодарственные молитвы по причащении.

Когда архиерей произнесет возглас: «С миром изыдем», новорукоположенный, поцеловав край престола против своего места, делает поклон архиерею и выходит царскими вратами за солею для чтения заамвонной молитвы: «Благословляяй благословящыя Тя, Господи», по окончании которой, поклонившись протодиакону, входит через царские двери в алтарь на свое место³⁰, снова целует край престола и кланяется архиерею.

По окончании литургии, когда владыка разоблачится и наденет клобук и мантию, новорукоположенный во священника приближается к нему, делает земной поклон, выслушивает от него архипастырское наставление, снова затем кланяется земно, и принимает последнее архипастырское благословение.

Сняв с себя священные облачения и одевшись в одежды, присвоенные сану, имя на груди, и наперсный крест, новорукоположенный неспешно и благоговейно выходит из алтаря пред царские двери, совершает троекратное поклонение и, обратившись к народу, делает ему поклон в знак благодарности за его молитвы при хиротонии и за высокую честь быть его пастырем. Неспешно и чинно новорукоположенный должен направляться к выходу из храма, так как среди богомольцев всегда находится много желающих принять первое пастырское благословение³¹.

§ 14. Особенности в чине хиротонии во священника на православном Востоке.

Современная практика православного Востока в чине хиротонии во священника содержит весьма немного особенностей, по сравнению с тем же чином у нас. Так, напр., хиротонисуемый во священника в начале литургии для удобства священнослужения облачается не в стихарь, как у нас, а в подризник с источниками, имея на руках поручи поверх рукавов подризника, затянутых шнурами, и диаконский орарь на плечах. Рукополагаемый, при совершении литургии, до великого выхода исполняет обязанности второго диакона и всегда непременно читает на литургии рядовое евангелие³². Ведут хиротонисуемого с средины храма до царских дверей два диакона, а принимают в царских дверях два старших пресвитера (ὁ πρῶτος καὶ ὁ δεύτερος). Во время троекратного обхождения престола, вместе с рукополагаемым ходят кругом и прочие священники, участвующие в совершении литургии, взявши друг друга за руки. Протодиакон им предшествует. При чтении возглашения: «Божественная благодать», как и в хиротонии во диакона, все находящиеся в алтаре падают ниц, и царские двери закрываются завесою. «Вонмем» пред возглашением произносит диакон, а не «водящий иерей», как в нашем чине. По освящении св. Даров архиерей дает хиротонисанному в руки, сложенные крестообразно, не часть св. Агнца, как у нас, а цельный второй Агнец³³, нарочито для сего приготовляемый на проскомидии, произнося при этом слова: «Приими залог сей» в ином несколько изложении (см. ниже § 15), чем в нашем чине. Во время причащения священнослужителей в алтаре, новорукоположенный во священника подает св. чашу с Кровью Господа всем прочим иереям³⁴ и диаконам. Иногда он же выносит и св. чашу с возгласом: «Всегда ныне и присно» и относит ее в жертвенник.

(Продолжение будет).

Профессор А. Дмитриевский

Православное русское духовенство служит делу просвещения своего народа более девятисот лет. В такой длинный период времени, особенно при тех условиях, в каких оно находилось, необходимо должны были выработаться разного рода традиции, свойственные исключительно духовенству и преимущественно направленные на предметы его служения. Эти традиции, несомненно, должны иметь весьма важное воспитательное значение; под влиянием их должны были сложиться особые типические черты взглядов и деятельности духовенства, как отдельного сословия, с известным, определенным кругом занятий.

И прежде всего дети духовенства до последнего времени получают воспитание и образование почти исключительно в духовных школах, и идут по тому же пути, по которому шли их деды и отцы. Такое преемство деятельности, несомненно, должно весьма благотворно отражаться на самой деятельности их, на устойчивости выработанных на нее историей взглядов. С молоком матери и с первыми проблесками сознания воспринятые привычки, с первыми словами усвоенная речь простого народа, с первым осмысленным взглядом вошедшая в душу ребенка привязанность, любовь к народу, а главное – уверенность в неразрывной связи своего существования с народом, – все это служило – и должно служить – в деятельности будущего пастыря Церкви весьма серьезным залогом ее искренности, осмысленности и благодетельности. Воспитавшись среди народа, ставши как бы его детьми, пастыри Церкви, без сомнения, не могут быть чуждыми жизни народной; они больше, чем кто-либо, понимают последнюю и сумеют найти доступ к сердцу народному.

Β отношении к отправлениям пастырских обязанностей, указанная преемственность деятельности также имеет чрезвычайно важное значение. Видя с раннего детства благоговейное отношение родителей к предметам веры, благоговейное совершение таинств и вообще богослужения, будущий пастырь Церкви, естественно, проникается тем же чувством; присутствуя постоянно при богослужении, участвуя в чтении и пении на клиросе, имея постоянно дело с книгами богослужебными и Св. Писания, он с ранних лет воспитывает в себе умение пользоваться языком этих книг и любовь к нему, – а это, как всякому понятно, весьма важно для священника, призванного учить «от Божественного». Наконец, самая обстановка жизни пастыря Церкви, строго определяемой, с одной стороны, Церковью, ее установленьями, а с другой – отношениями к народу, не может не оказывать могущественного влияния на последующую жизнь и деятельность детей духовенства, особенно тех, которые, волей Божией, будут призваны к тому же пастырству.

Такое важное в воспитательном отношении значение традиций среди духовенства, и издавна установившегося уклада его жизни, дает нам право рассматривать их, как весьма важный залог успешного служения пастырского. А потому, все лучшее, наиболее соответствующее идее пастырства, в этих традициях, и в этом уставе жизни должно быть поддерживаемо, усиливаемо; в особенности нужно озаботиться тем, чтобы в них было побольше сознательности и приурочения к одной, все объединяющей идее пастырского служения. Останавливаемся на этом обстоятельстве главным образом потому, что либерализм и отрицательное отношение к прошлому, сильно развившиеся в конце 50-х и в 60-е годы, проникли отчасти и в среду духовенства, вследствие чего явился новый класс пастырей Церкви, которые и стали «творить дело Божие с небрежением» и с тем же чувством стали относиться к своему сословию и своей деятельности. Последствия этого нежелательного явления чувствуются весьма заметно и до сего дня. Их нужно по всей справедливости отнести к тому, что способно обессиливать духовенство, при осуществлении выпадающих на его долю современных задач. Всем, истинно ревнующим о пастырском служении, и искренно желающим видеть его на подобающей высоте, необходимо дружно сплотиться и энергично вступить в борьбу с указанными злом.

С другой стороны, малообразованность прежнего духовенства мешала ему смотреть на свое служение с высших точек зрения, и способствовала развитию в его среде разных грубых навыков и пороков. Скудость средств к жизни, притом, добываемых весьма унизительным способом выпрашивания или заискивания пред сильными и просто состоятельными своими прихожанами, также вносила, – а отчасти еще и теперь иногда вносит, – в нравственную жизнь духовенства много несимпатичных черт, мешавших, и мешающих сплошь и рядом, видеть в пастыре Церкви именно пастыря, а не простого, подчас даже плохого, наемника. Все это, вместе взятое, должно было воспитывать в некоторых членах духовенства легкое отношение к высшим основным нравственным принципам и давать повод и причины к недовольству духовенством и его деятельностью.

Не можем скрыть, что указанные явления и теперь еще есть, и они тоже должны быть причислены к разряду препятствий, и притом весьма сильных, для успешного прохождения пастырского служения. Борьба с ними необходима; она в значительной степени облегчается теперь значительно высшим уровнем образования пастырей Церкви и более широким и независимым полем деятельности. Необходимо только постоянно возгревать в себе дух истинного пастырского служения, постоянно памятовать о тех основах, которые положены во главу угла его, и о тех высоких целях, которые должны преследоваться этим служением. Такое постоянное памятование, несомненно, облегчит пастырям Церкви борьбу и с теми явлениями собственной жизни, которые имеют своим источником не самих пастырей, а сторонние, вытекающие из общего направления мысли и деятельности, причины.

Заканчивая речь о семейном воспитании в духовном сословии, считаем нужным напомнить, что на эту сторону жизни нашего духовенства следует обращать самое серьезное внимание. Пастырская деятельность основывается по преимуществу на высших нравственных и религиозных мотивах, нуждающихся в самом тщательном и раннем воспитании. Необходимо помнить, что усвоенные в детстве привычки, не могут быть искоренены во всю последующую жизнь, что религиозное и нравственное чувства воспитываются главнейшим образом примерами старших, взрослых. Поэтому правы те, которые источник современного неверия и всевозможных нестроений в семейной, общественной и государственной жизни, видят в неверии, легкомысленном отношении к предметам первейшей важности со стороны старших – отцов и дедов. К этой области человеческой деятельности наиболее приложимы слова Спасителя, угрожающего страшным наказанием тем, которые соблазнят «единого из малых сих». Грозны эти слова вообще для всех тех, которые примером жизни своей развращают других; но еще грознее они для пастырей Церкви, небрегущих о воспитании своих детей и своих пасомых, т. е. небрегущих о таком деле, к которому они главным образом призваны. Вместе с этим пастырям Церкви необходимо помнить, что у них для деятельности в этом отношении есть в распоряжении немало облегчающих средств. Несмотря на то, что в современную семейную жизнь духовенства вкралось много предосудительных новшеств, все-таки в этой жизни сохраняется еще немало доброго, в высшей степени жизненного, немало здравых, и вполне соответствующих призванию пастырскому, начал, частью завещанных прежними временами, частью привнесенных уже новыми. Нужно только их всеми мерами поддерживать, не давать им заглохнуть среди всевозможного рода нравственных и умственных плевел. А для этого первее всего необходимы добрая воля и уверенность, что дело пастырское есть дело величайшей важности; что пастырское служение в ряду других человеческих служений есть первое; что оно, насколько это возможно здесь, на земле, и насколько это достижимо для ограниченных человеческих сил, выполнимо. То же, что дается для выполнения той или другой деятельности образованием, школою, – это пастыри Церкви могут в достаточной степени получать из своих духовных школ, недостатка в которых, благодарение Богу, пока не чувствуется.

Если в семье пастыря Церкви мы можем находить немало такого, на что можно опираться для подготовления к пастырскому служению, и что может быть рассматриваемо, как одна из гарантий успешного осуществления предъявляемых к пастырям Церкви требований, то в школьном образовании, необходимо получаемом всеми священнослужителями, мы должны видеть этих гарантий еще больше. Системе образования, даваемого духовными школами, сравнительно с светскими, должно быть отдано бесспорное преимущество. Это последнее обусловливается как предметами, преподаваемыми в духовных школах, так и большею продолжительностью курса. Не говоря уже о специальных предметах, духовные школы сообщают своим питомцам немало таких знаний, которые не сообщаются в светских учебных заведениях, и которые дают значительное преимущество лицам, окончившим курс в семинарии, пред светскими, прошедшими гимназический курс. А ведь последние составляют громадное большинство нашей интеллигенции. В то же время, кандидаты священства проходят более продолжительный курс учения. Это обстоятельство должно быть рассматриваемо как преимущество, потому что ум, воля и вообще все духовные способности будущих священнослужителей, таким образом, в течение более продолжительного времени подвергаются воспитательному воздействию, известного рода духовной дисциплине и, следовательно, приобретают большую восприимчивость к разного рода знаниям, большую, так сказать, эластичность и подвижность, а равно и большую возможность быстро ориентироваться в данных опыта и науки. Нельзя упускать из виду и того, что, вышедшие из школы более возмужалыми, менее могут подвергаться опасности быть увлеченными в те или другие крайности, или легко изменить своим убеждениям, чем вышедшие с менее окрепшими физическими и духовными силами.

Более частное указание на содержание курса учения в духовных учебных заведениях, еще больше подтвердит, высказанное о преимуществах этих заведений, и о целесообразности их системы обучения в отношении к пастырскому служению.

(Продолжение следует).

И. Гн.

Эпохою развития пятипросфория проф. Павлов признает период времени от половины ХIII в, до половины XV. Появившись в половине ХIII в., и постепенно входя в церковно-богослужебную практику, пятипросфорие, говорит проф. Павлов, около половины XV века получило уже полную силу, и дальнейшее его существование в греческой церкви было обеспечено появлением в половине XV в. афонского Номоканона, в котором правило о пятипросфории впервые было выражено как общеобязательное³⁷. Подтверждением догадки проф. Павлова о происхождении пятипросфория от второй половины ХIII века служат уставы проскомидии того времени, обнародованные по афонским рукописям проф. Η.Ф. Красносельцевым³⁸, и проф. А.А. Дмитриевским. Эти уставы, вообще, сходны между собою, – поэтому мы ограничимся передачею только того возношения просфор, какое содержится в Илитарии Есфигменовской (афонской) библиотеки³⁹, только что изданном в свете проф. Дмитриевским.

Первая просфора по этому Илитарию – агничная; вторая – «в славу и честь преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии»; третья – в честь святых. Над нею священник произносит такие слова: «Силою честнаго и животворящаго креста, предстательствы честных небесных сил бесплотных». Над четвертой просфорой⁴⁰ произносятся дальнейшие слова: «честнаго славнаго пророка, предтечи и крестителя Иоанна и всех пророков: святых славных и всехвальных апостол дванадесяти и седмидесяти; святых праведных Иоакима и Анны и святых божественных царей Константина и Елены; иже во святых отец наших: Иоанна Златоустаго, Василия Великаго, Григория Богослова, Григория Нисскаго, Григория Декаполита, Григория Акрагантийскаго, Гигория Чудотворца, Григория Великия Армении; иже во святых отца нашего архиерарха и чудотворца Николая, иже во святых отец наших: Афанасия Великаго, Кирилла, Иоанна Милостиваго, и иже во святых отца нашего священномученика Власия, Модеста, Поликарпа и всех иерархов и священномучеников; святых и архидиаконов Стефана и Евпла; святых чудотворцев целителей, бессребреников Космы и Дамиана, Кира и Иоанна, Ермолая и Пантелеимона; святых и славных великомучеников: Димитрия, Георгия и Федора, Трифона, Евстафия, Евстратия, Авксентия, Мардария и Ореста: святых великомучеников четыредесяти и всех мучеников; преподобных и богоносных отец наших: Антония, Евфимия, Арсения, Феодосия, Киновиарха, Саввы, Макария, Ефрема, Ефросина, Иоанна Климака, Иоанна Каливита и Феодора Студита и всех преподобных отец наших; святых славных великомучениц жен: Феклы, Варвары, Анастасии, Екатерины, Кирики, Фотины, Марины, Параскевы и всех святых мучениц и преподобных жен; преподобных и богоносных отец наших 318-ти: святых праотец, отец, патриархов, пророков, апостолов, провозвестников, евангелистов, мучеников, исповедников, воздержников, и всякой души, в вере скончавшейся; святаго, имярек, его же и память совершаем, и всех Твоих святых, ихже молитвами приими, Господи, жертву сию нашу в пренебесный Твой жертвенник: и помяни, Господи, принесших, чрез которых и я Тебе принес». Над пятой просфорой произносится: «О благочестивейших царях наших, всей палате и воинстве их; об оставлении грехов раба Божия, имярек, и всего во Христе братства нашего; о милости, мире, здравии, оставлении согрешений раба Божия Иакова архиерея, Иоанна и Каллиникии монахини; о плодоносящих и добродеющих во святых храмах, о помнящих бедных; о всякой душе христиан, скорбящей и озлобленной, милости Божией и помощи требующей, о заступлении святаго места сего и живущих в нем, о мире и успокоении всего мира, благосостоянии святых церквей, спасении и помощи со тщанем и страхом Божиим труждающихся и служащих отец и братий наших; о оставшихся и во отшествии сущих, исцлении в немощех лежащих; об избавлении плененных и о братиях во службах сущих и всех труждающихся во святей обители сей; о успении, славе, блаженстве, памяти и оставлении грехов рабов Божиих: Амфилохия иеромонаха, Равула монаха, Иоанникия монаха, Георгия и всех преждеотшедших отец и братий наших зде лежащих и повсюду православных. Помяни, Господи, по множеству милости Твоея и мое недостоинство и прости ми всякое прегрешение вольное же и невольное»⁴¹.

Итак, Илитарий указывает пять просфор на проскомидии, хотя, как видно из него, в половине ХIII в. назначение просфор было пока еще не то, какое они имеют у нас теперь. В число просфор по памятникам ХIII в. входят кроме агничной, три просфоры в честь святых и одна за живых и умерших христиан. Это почти такое же распределение просфор, какое указывается в вышеприведенном наставлении патр. Николая; разница – в совместности поминовения живых и умерших на пятой просфоре, чего патр. Николай не допускал. Совместность поминовений составляет особенность, как мы видели, практики четырехпросфория. Таким образом, памятники проскомидии половины ХIII века наглядно свидетельствуют, что практика пятипросфория, по ее появлении в Церкви, не сразу вступила в полные права свои, но, возникши из четырехпросфория, некоторое время сохраняла связь с ним.

Приводимое свидетельство о пятипросфории по Илитарию 1306 г., важно для нас еще в том отношении, что доказывает употребление пятипросфория в ХIII в. на Афоне; это же доказывает и другой афонский список устава проскомидии ХIII в. из библ. Пантелеимоновского монастыря на Афоне, изданный проф. Η. Ф. Красносельцевым. Сохранилось свидетельство об употреблении пяти просфор на Афоне и в следующем XIV веке. Это служебник, написанный в 1386 году на Афонской горе, хранящийся ныне в Ρумянцевском музее (под № 400). Преосв. Макарий в своей «Истории русского раскола» делает из служебника следующую выписку: «Иерей же прием в руце вторую (после агничной) просфору глаголет: в честь и в память преблагословенные Владычице нашее Богородице... на третьей просфоре глаголи: силою честнаго и животворящаго креста, честных небесных сил бесплотных, честнаго и славнаго пророка предтечи... и всех святых, ихже молбами пости нас Боже... также вьзмь другую (следовательно четвертую) просфору, глаголет: о всяком епископстве православном... о благочестивых и богохранимых царех наших, о рабе Божием, имярек, игумену, о братии нашей..., таже глаголет по имени, иже имать, живых на друзей же (следовательно на пятой) просфоре глаголет сице: о блаженней памяти и оставлении грехом блаженных титорь святые обители сее... и всех, иже о надежди воскресениа... усьпших православных отец и братие нашее»⁴². В какой бы обители св. Афонской горы не был написан служебник 1386 года, несомненным представляется из него не только то, что в XIV в. пятипросфорие существовало на Афоне, но и то, что просфоры, входящие в состав его, имели там такое же назначение, какое они имеют ныне: две просфоры положены в честь совершенных членов Церкви и две за несовершенных, живых и умерших. Из этого-то, практиковавшегося на Афоне в XIV веке пятипросфория, позднее, в XV веке, и возникло в лавре св. Афанасия Афонского седмипросфорие, чрез осложнение пятипросфория двумя новыми, заздравными просфорами...

Однако, несмотря на обычай лавры св. Афанасия афонского, пятипросфорие в XV веке было настолько широко распространено по Востоку, что о пятипросфории, как об общеупотребительной церковной практике, трактуется в греческом «Толковании на чин литургии» (ркп. XV в. Моск. Синод. библ. № 428–321)⁴³. Широкая распространенность пятипросфория была, конечно, и причиною появления о нем правила в афонском Номоканоне, составленном к руководству греческого духовенства в церковно-богослужебной практике. Но, вероятно, на первых порах правило Номоканона не проводилось с особенною настойчивостью в богослужебную практику тех церквей, которые дорожили своими собственными порядками, как, напр., лавра пр. Афанасия афонского, и только уже с течением времени они подчинились общему голосу в пользу пятипросфория и приняли его. В XVI и XVII вв. пятипросфорие входит в печатные греческие евхологии Венецианского издания (1566 г., 1602 г., 1613 г., 1638 г., 1642 г., 1648 г., 1666 г., 1684 г., 1692 г.)⁴⁴.

В русской Церкви пятипросфорие становится известным с XIV века⁴⁵, существует в богослужебной практике XV и XVI вв., а с половины XVII века, при патриархе Никоне, делается общеобязательною практикою русской Церкви. С благословения патр. Никона, в 1655 году в Москве выходит исправленный славянский служебник, в котором, согласно с общею практикою греческой Церкви, указывается употреблять на проскомидии пять просфор. А в 1658 году издается, исправленный по греческому оригиналу, славянский Номоканон при Большом Требнике. В этом Номоканоне восстановлен правильный текст 213 правила о пяти проскомидийных просфорах, как оно читается в греческом подлиннике и в славянских его переводах 1620, 1624. 1629 и 1646 гг., – и, таким образом, с 1658 года пятипросфорие во всей русской Церкви получает, законообязательное значение⁴⁶, которое остается за ним и в настоящее время.

Современные нам греческие богослужебные книги также содержат пятипросфорие, но в богослужебной практике греческой Церкви замечается та особенность, что вместо пяти особых просфор у греков часто берется одна большая просфора, имеющая вид обыкновенного хлеба, весом в 2–3 фунта, и разделяется печатью на пять квадратных частей. Эти квадратные части (иначе «кресты»), отображенные печатью на верхней лицевой стороне просфоры, заменяют собою пять отдельных просфор. Средний квадрат вынимается для Агнца, а из четырех других берутся частицы: в честь Богородицы, в честь святых, за живых и за умерших. По сторонам квадратов к окружности примыкают еще частицы, обозначенные просфорною печатью в виде маленьких треугольников. Они вынимаются в тех случаях, когда необходимы частные поминовения. Все мелкие частицы выдаются над поверхностью просфоры, поэтому очень удобно подрезываются копием.

Конечно, такое сокращение пяти просфор в одну отзывается искусственностью, и оно могло войти в церковное употребление только уже после появления отдельных просфор, которые заменяются одною просфорою. С другой стороны, просфора, соединяющая в себе пять других, да еще с частицами для частных поминовений, представляет значительные неудобства для самого священника при священнодействиях проскомидии, на что было указано еще митрополитом московским Филаретом в его записке «О единстве и особенностях богослужебного чина в греческой и русской Церкви»⁴⁷. Но, во всяком случае, примеры подобного сокращения нескольких просфор в одну известны из древности. И на Руси бывали в употреблении так называемые «крестовые просфоры», из которых каждая заменяла собою несколько отдельных просфор⁴⁸.

(Продолжение будет).

И. Пальмов

В истории настоящего праздника, весьма кратко рассказанной св. евангелистом Лукою (Лк.2:22–39), едва ли не самое видное место отведено св. праведному Симеону Богоприимцу. О нем боговдохновенный писатель замечает: «И се бе человек во Иерусалиме, ему же имя Симеон: и человек сей праведен и благочестив, чая утехи Исраилевы, и Дух бе свят в нем. И бе ему обещано Духом святым, не видети смерти, прежде даже не видит Христа Господня. И прииде духом в церковь: и егда введоста родителя отроча Иисуса, сотворити има по обычаю законному о нем. И той прием его на руку своею и благослови Бога и рече: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко» ... И бе Иосиф и Мати его чудящася о глаголемых о нем. И благослови я Симеон и рече к Марии матери его: се лежит сей на падение и на востание многим во Исраили и в знамение пререкаемо: и тебе же самой душу пройдет оружие: яко да открыются от многих сердец помышления».

Ни до этого знаменательного события в земной жизни нашего Спасителя раньше, ни после него, мы более не встречаемся с этою высоко-праведною и пророчески-вдохновенною личностью иерусалимского старца Симеона в книгах Священного Писания. Кто были родители св. старца, из какого колена они происходили, где он жил в Иерусалиме, какое общественное положение он занимал, когда скончался и где погребен – все это покрыто мраком неизвестности, и на многие из этих вопросов, волнующих пытливые умы, возможны ныне ответы лишь предположительные, гадательные. Даже повод, почему ему «обещано Духом святым не видети смерти, прежде даже не видит Христа Господня», – с величайшею трудностью, и то лишь до некоторой степени, уясняется церковным преданием.

Праведный Симеон Богоприимец был для своего времени весьма образованным человеком, прекрасно владевшим языками еврейским и греческим. Некоторые предполагают, что он был сыном еврейского патриарха Гилеля, и якобы отцом знаменитого законоучителя апостола Павла Гамалиила. За свои глубокие богословские познания и широкое лингвистическое образование праведный Симеон был приглашен в числе прочих семидесяти двух старцев в Александрию известным любителем просвещения, египетским царем Птоломеем Филадельфом, для перевода св. Библии с еврейского языка на греческий. Перевод этот впоследствии получил название перевода семидесяти толковников. На долю праведного Симеона Богоприимца выпало между прочим переводить книгу пророка Исайи. Когда он дошел до известного пророческого места о рождении Спасителя: «Се Дева во чреве приимет и родит Сына и нарекут имя ему Еммануил» (Ис.7:14; Мф.2:23), то глубоко задумался над словом «Дева» и недоумевал, как передать его в переводе. По одной версии этого предания, он хотел было выскоблить слово «Дева» и заменить его выражением «Жена», но в это время его «сумнительных помышлений» чудным видением ангела был удержан от исполнения своего намерения и получил от него даже «обещание: не видети смерти, прежде даже не видить Христа Господня» (Лк.2:26). По другой версии, праведный Симеон свое недоумение высказал своим спутникам, при возвращении уже на родину. Переходя вброд какую-то реку, он снял с своей руки перстень, бросил в реку и сказал при этом: «если найду его, то могу поверить изречению пророка по букве». Остановившись затем на ночлег в одном местечке близ этой реки, он купил себе на ужин рыбу. Когда после приготовления он сел есть ее с своими спутниками, то к общему изумлению, нашел внутри ее свой перстень, брошенный в реку. Здесь-то, – прибавляет вторая версия предания, – и произошло чудесное откровение Духа Святаго, обещавшего ему не видети смерти, прежде даже не видит Христа Господня».

По возвращении из Александрии на родину, праведный Симеон жил в Иерусалиме, «чая утехи Исраилевы», а вместе с этим и конца своей жизни. Занимал ли праведный старец какую-нибудь общественную должность в своем родном городе или нет, на это точный ответ дать трудно. Церковь православная в своих священных песнопениях нынешнего праздника прославляет праведного старца, как в «законе бывшего священнослужителя священнейшего». На эту мысль наводит и то обстоятельство, что святые родители Христа Спасителя Иосиф и Мария, «вознося» в Иерусалим отроча Иисуса – «поставити пред Господем, якоже есть писано в закони Господни» (ст. 22), «и еже дати жертву, по реченному в законе Господни» (ст. 24), когда пришли в храм, то встретили здесь лишь приведенного Духом, старца Симеона, который принял «Его на руку своею» (ст. 28), чтобы, конечно «сотворити има по обычаю законному о нем» (ст. 27). Но знаменитый вития и ученый патриарх константинопольский Фотий говорит о праведном Симеон Богоприимце, что он «не был иерей, но гораздо больше иерея». Некоторые поэтому делают догадку, что он был председателем иудейского синедриона. По преданию, св. старец скончался на 360 году своей жизни. Его мощи были перенесены в Константинополь при императоре Иустине (565–578) и положены там при Халкопратийском храме в пределе св. Иакова, брата Господня, построенном этим императором. Гроб Симеона Богоприимца видел здесь и наш паломник XII века архиепископ новгородский Антоний.

Вот все, что можно сказать, на основании краткой истории настоящего праздника и предания, о личности праведного старца Симеона Богоприимца. К этому возможно сделать лишь одно добавление, что вдохновенная песнь святого старца: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко» вошла в церковное употребление с очень раннего времени и пользовалась широкою известностью. С этою песнью на устах, как известно, отошла ко Господу преподобная Мария Египетская, после принятия из рук старца Зосимы св. Таин.

О том, где был погребен св. старец, никаких определенных указаний не известно. Среди обителей св. града держится издавна предание, что дом праведного Симеона с садом, а вместе с тем и семейные его склепы, находились вблизи Иерусалима, в местности, именуемой в настоящее время «Катамонас».

«Катамонас» лежит в долине Ахмеда, усаженной масличными деревьями и орошаемой прозрачною ключевою водою. Находится это место на юго-западе от Иерусалима, в полчаса езды, вблизи древнего монастыря св. Креста, в котором помещается местная богословская школа. До 1859 года истекшего столетия местность эта стояла в полном запустении, но в этом году монах Авраамий, родом из Мадита, приобрел всю эту местность в собственность и произвел ее расчистку для разведения винограда и посадки масличных деревьев. При этих работах были обнаружены остатки древнейших зданий, мозаические полы, куски искусно обделанного мрамора, цистерны и т. п. Найденный под развалинами продолговатый небольшой домик был превращен в церковку, о которой архимандрит Кирилл Афанасиадис, автор брошюры «Краткое топографическое описание обители св. Симеона Богоприимца, называемой Катамонас». М. 1882 г.», замечает, что «тут, как кажется нам, была и в древности церковь во имя святого Симеона Богоприимца» (стр. 15). К произведенным насаждениям и постройкам, о. Авраамий присоединил высокую, в 9 метров, башню, внутри ее в нижнем этаже устроил кухню и кладовые, а наверху четыре комнаты для жилья. Путем покупки о. Авраамий приобрел соседние поля, взорвал порохом существующие скалы, насадил до 600 масличных деревьев, множество деревьев фруктовых и виноградных лоз, устроил прекрасный огород, а свободные земли стал засевать пшеницею, ячменем и бобами. Получилась таким образом великолепная загородная дача.

Но предприимчивый о. Авраамий на этом не остановился. Предание о том, что дом с садом и семейными склепами, «как это было в обычае у иудеев и других древних народов» (названная брошюра, стр. 10) пр. Симеона Богоприимца находились близ Иерусалима, ему хорошо было известно, и он попытался поискать этих «семейных могил» в пределах своей дачи, так как приблизительно к этой местности древнее предание приурочивало дом праведного Симеона. В 1879 году о. Авраамий произвел новые, уже «научные» изыскания, результатом которых было то, что под скалою внизу были открыты обтесанные могилы, наполненные камнями, землей, и костями, которые, «по прикосновении с атмосферным воздухом, обратились в прах» (брошюра, стр. 20, прим. 17). Эти-то погребальные пещеры и были признаны за «семейные могилы» пр. Симеона Богоприимца, а вместе с тем и за место погребения сего праведного старца (там же, стр. 23). Так как названные пещеры оказались далеко за башней, то о. Авраамий включил их в общую черту своих владений сооружением новой стены.

Храм в честь пр. Симеона Богоприимца он устроил в древней башне, разделенной на две части, соединяющиеся широким портиком и дверью против гроба. Могила св. Симеона помещается в боковом левом приделе, имея над собою искусно вырезанный кувуклий, опирающийся на каменную плиту из превосходного белого мрамора, которая в свою очередь покоится на четырех столбах. Могила ограждена изящной железной решеткой и над нею висят пять неугасимых лампад.

Главный храм небольших размеров, но своим изяществом и убранством производит на зрителя самое приятное впечатление. Алтарь от храма отделяет деревянный иконостас с художественною резьбой. Помост храма из белого и темно-красного мрамора. Стены покрыты белою штукатуркой. Иконопись в иконостасе на темы из жизни праведного Симеона Богоприимца сделана рукою незаурядного художника.

В правление иерусалимской патриархией блаженнейшего Никодима I, ныне пребывающего на покое на Халках близ Константинополя, в «Катамонасе» был устроен дом для помещения патриарха, и это место сделалось любимым загородным местопребыванием этого патриарха.

Праздник Сретения Господня – праздник богословской школы при Крестном монастыре. Рано утром питомцы этой школы, под руководством ректора и наставников, отправляются в «Катамонас» ко гробу праведного Симеона Богоприимца. Литургию здесь совершают ректор школы и наставники, имеющие священный сан, а питомцы поют и читают на клиросе. Патриарх стоит в троне и читает, по принятому обычаю, символ веры и молитву Господню. По окончании литургии, питомцы школы, облобызав кувуклий над гробом пр. Симеона, получают от патриарха благословение и идут в особое помещение, где им заготовлено угощение, а потом гуляют по «Катамонасу».

С высот здешней башни открываются прелестные виды на окрестности. Отсюда виден весь Иерусалим с колоссальными благотворительными постройками католиков и протестантов, Елеонская гора с величественною русскою колокольнею и грандиозным католическим женским институтом, поле великанов с обителью св. пророка Илии, окруженною густыми масличными рощами, обширное здание австрийского консула с больницею и прекрасным садом, монастырь св. Креста в глубине долины Вади-иль-паша. Теплое весеннее солнце, чистый живительный воздух, тонкий аромат пробуждающейся природы, изумрудная зелень полей, усеянных разно-колерными весенними цветами – все это увеличивает в значительной степени красоту данной местности и производит чарующее впечатление на гостей, с неохотою покидающих этот очаровательный уголок.

Наставники школы, после радушного угощения у патриарха и беседы с ним, вместе с питомцами, к обеду возвращаются в Крестный монастырь, обитатели же «Катамонаса» усиленно приготовляются к празднику следующего дня, когда Церковь воспоминает память пр. Симеона Богоприимца и Анны пророчицы, а вместе с тем и к приему многочисленных гостей и богомольцев, стекающихся ко гробу пр. Симеона. В эту вторую половину дня идет уборка храма для предстоящего торжественного патриаршего служения вместе с членами патриаршего синода, приготовление комнат для ночлега богомольцев, печение хлебов, варение «колива» для панихиды по ктиторе обители и другие предпраздничные приготовления. Дорога из Иерусалима в Катамонас в течение этого и следующего дней переполнена толпами богомольцев, идущих ко гробу пр. Симеона Богоприимца и возвращающихся обратно на русские постройки.

Торжественную вечерню 2 числа февраля и литургию на следующей день совершает сам патриарх с многочисленным духовенством и синодальными архиереями. Небольшой катамонский храм не вмещает и трети молящихся, являющихся сюда в этот день. Поэтому большинство из богомольцев размещается на открытом обширном дворе, а некоторые, удалившись под ветвистый сикомор, и образовав живописные группы, ведут беседы, в ожидании конца службы, о предметах житейских. По окончании литургии, патриарх благословляет для народа хлеб, который и раздается желающим; предлагается для некоторых из богомольцев и угощение русским чаем в одном из помещений «Катамонаса».

Целый день 3 февраля двери катамонского храма не закрываются. Многочисленные паломники спешат попасть внутрь его, облобызать кувуклий гроба пр. Симеона Богоприимца, поставить перед ним трудовую свечу, положить копеечку на неугасимую лампаду, отслужить молебен и т. п. Оживление и в монастыре, и на всем пути до Иерусалима царит полное.

Из «Катамонаса» многие паломники по пути заходят в древний монастырь св. Креста. Сюда влечет их желание видеть и облобызать то место, на котором по преданию выросло древо, послужившее орудием казни для нашего Спасителя. Это место находится в алтаре под престолом и обложено серебром. Без различия пола и возраста все богомольцы входят в алтарь и беспрепятственно прикладываются к данному месту, над которым теплится неугасимая лампада. Отсюда чрез боковую алтарную дверь, темным, узким и низким коридором, с зажженными свечами в руках, богомольцы спускаются в пещеру под алтарем, где проводник указывает им расселину скалы, в которой якобы прежде видны были корни сего древа. Здесь также теплится неугасимая лампада. Благочестивые богомольцы запасаются землею с этого св. места, которая якобы подает исцеление от различных болезней.

§ 15. Историко-археологические и таинственные объяснения всех обрядов, входящих в состав чина этой хиротонии.

Чтобы показать и хиротонисуемому, и народу, находящемуся в храме, что рукополагаемый во священника назначается не только служить при таинствах, но и совершать их, освящать св. Дары, св. Церковь приурочивает момент хиротонии во священника к самому началу литургии верных, по переносе св. Даров с жертвенника на престол.

Хиротонисуемый в пресвитера, до великого выхода исполняет все обязанности диакона, почему он участвует в совершении чина проскомидии, помогает архиерею при его облачении, подает воду ему для умовения рук на часах и во время пения херувимской песни, произносит иногда ектеньи, и даже читает евангелие. Последняя обязанность диаконская, возлагаемая на рукополагаемого во священника, состоит в том, что он во время великого выхода несет на главе большой воздух⁵⁰, которым покрываются св. сосуды до перенесения их с жертвенника на престол и по перенесении. Обычай носить большой воздух, имеющий на себе изображение положения во гроб Спасителя, на голове священнослужителями во время великого выхода вошел в нашу практику в XVI столетии⁵¹. В настоящее время за литургией обычною этот воздух возлагается на плечо одного из диаконов, идущего впереди прочих священнослужителей, участвующих в великом выходе.

Так как хиротонисуемый в пресвитера избирается из диаконского чина, и без хиротонии в это звание не может быть произведен в высший чин, то он, «поддерживаемый диаконами, т. е. тем чином, к которому сам принадлежал, по толкованию Симеона Солунского, доводится ими до священных врат алтаря, и таким образом показывает, что он еще диакон, поддерживаемый равночинными ему. Когда же достигнут врат, то он оставляется диаконами, потому что становится выше чина их, и принимают его двое высшие из пресвитеров, потому что он вступает в их чин»⁵².

Обхождение кругом престола трижды и обряды, совершаемые при этом, и в чине хиротонии во священника те же, что и в чине хиротонии во диакона. Объяснение их см. выше, § 10.

Пред произнесением архиерейского возглашения «Божественная благодать», хиротонисуемый в пресвитера преклоняет оба колена⁵³, по объяснению Симеона Солунского «в знак покорности и преданности, посвящается на высшую степень: ибо, получив прежде благодать диаконства, и быв служителем, теперь он поставляется во священника и совершителя священнодействий, молитвословий, крещения, и литургии»⁵⁴.

Непосредственно после возглашения архиерея: «Божественная благодать», объявляющего всенародно имя хиротонисуемого, и степень, на которую он возводится, и приглашения всех верующих к сугубой молитве о проручествуемом, «да приидет на него благодать всесвятаго Духа», во время пения священнослужителями «Господи помилуй», а певцами косно «Кирие елейсон», архиерей, по троекратном благословении главы хиротонисуемого, читает «тайно» две завершительные молитвы, призывая на него благодать св. Духа. В первой молитве архиерей молит безначального и бесконечного Бога, удостоившего принявших звание пресвитера «священнодействовати слово Твоея истины», благоволить проручествуемому от него «в непорочном жительстве и неклонной вере» (ἀκλινεῖ πίστει) «подъяти великую сию благодать святого Твоего Духа» и показать его «совершенна, благоугождающа Тебе и достойно жительствующа даровавшияся ему от Твоея предзнательныя силы (ὑπὸ τῆς σῆς προγνωστικῆς δυνάμεως) великия сея священническия чести». Во второй молитве просит Господа, чтобы Он, возведенного «во пресвитерский степень», исполнил «Святаго Духа дара» и соделал его достойным предстоять жертвеннику, благовествовать (κηρύσσειν) евангелие царствия Его, священнодействовать слово истины, приносить дары и жертвы духовные, обновлять народ Божий чрез купель пакирождения и во второе пришествие Иисуса Христа получить «мзду благого икономства своего чина» (τὸν μισθὸν τῆς ἀγαθῆς οἰκονομίας τοῦ οἰκείου τάγματος), т. е. доброго исполнения обязанностей своего звания, по великой Божией милости. Иерей, произносящий «тихим гласом» «мирная», молится «о проручествуемом пресвитере и спасении его», «яко да человеколюбец Бог нескверно и непорочно ему священство дарует», т. е. просит о том же, о чем говорится и в молитвах, читаемых архиереем.

Одежды, в которые облачается новорукоположенный во священника, таковы: епитрахиль, пояс и фелонь.

Наш Чиновник архиерейского священнослужения об епитрахили говорит следующими образом: «И приносят епитрахилий, и взем орарий с хиротонисанного, дает архиерей епитрахилей, благословив и целует хиротонисанный епитрахилий и архиерееву руку. Архиерей же полагает на выю его, глаголя велегласно: «Аксиос»⁵⁵. Греческий чин о той же одежде священника трактует иначе: «καὶ φέρει τὸ ὄπισθεν τοῦ ὠραρίου αὐτοῦ ἐπὶ τὸ ἔμπροσθεν τοῦ δεξιοῦ μέρους, λέγων· Ἄξιος»⁵⁶, т. е. переносит архиерей заднюю часть ораря его наперед по правому плечу, говоря: «Достоин». Иными словами, греческий чин хиротонии в пресвитера трактует епитрахиль не новою священническою богослужебною одеждою, но прежним диаконским орарем, носимым лишь на шее, со спущенными наперед обоими концами по плечам. «Потом (архиерей) переносит орарь с левого плеча на правое, задний конец перенося наперед, – пишет Симеон Солунский, – и таким образом поставляя рукополагаемого как бы под ярмо. Ибо и из этого символа он должен разуметь, какую получил благодать, т. е. что прежде на нем лежала обязанность совершать одно только дело – служение при таинствах, теперь же он призывается к совершению таинств, и к священству во всей его полноте»⁵⁷. «Епитрахиль, – по толкованию того же экзегета, – знаменует совершительную и нисходящую свыше благодать Духа. Посему-то архиерей и священник, возлагая ее на выю, говорит: «Благословен Бог, изливаяй благодать на священники своя». Потому каждый архиерей и священник употребляет ее при всяком священнослужении. Сверх того, епитрахиль показывает, что священник подначален Христу, должен совершать службы, взирая на Него, как Началосовершителя; внушает смиренно поклоняться игу Христа⁵⁸ и с Ним творить Его дела, и ничего не делать без Него; поскольку без Него и невозможно совершить ничего, так как вся тем быша и бывают»⁵⁹. Священнической епитрахили придается иногда и значение уз, которыми связан был Спаситель, когда Его вели к игемону Пилату на суд. Литургические памятники XVI в. назначают священнику, при возложении на себя епитрахили, читать слова: «Емша Иисуса, связаша и приведоша понтийскому Пилату игемону»⁶⁰. На епитрахиль, как символ вервий, которыми связан был Спаситель, указывает и патриарх константинопольский Герман VIII в. в своей «ἐκκλησιαστικὴ ἱστορία»⁶¹.

В нашей практике, при хиротонии во священника, диаконский орарь заменяет обыкновенно священнический пояс, но на Востоке, в виду его употребления с иною целью, пояс составляет самостоятельную принадлежность священнического облачения в данном случае. Так как священство, по словам блаженного Симеона Солунского, возлагает на принимающего его «большее иго, и он обязывается служить и пещись о всем деле (священства). Поэтому он опоясуется вторично, как призванный к высшему делу»⁶². «Пояс, лежащий на чреслах, – по объяснению того же экзегета, – означает освящение тела вместе с душою, о чем свидетельствуют и слова (произносимые при опоясании): «Благословен Бог, препоясуяй мя силою и положи непорочен путь мой»⁶³.

Фелонь, важнейшая из богослужебных одежд, принадлежащих священнику, покрывает сверху донизу все его тело, выражая как бы полноту благодати и совершенства хиротонисуемого⁶⁴. «Она, – по объяснению Симеона Солунского, – бывает белая в знак чистоты, святости, и сияния славы божественной, потому что Бог есть свет и одевается светом, яко ризою, и ангелы часто являлись одетыми в белую одежду. Фелонь не имеет рукавов, потому что изображает вретище, в которое был облечен Спаситель, когда был поругаем⁶⁵. Фелонь покрывает все тело от главы, даже до ног, в знак всевышнего промысла Божия, содержащего и сохраняющего нас. Она поднимается во время священнодействия с боков руками, которые служат как бы крыльями в сем служении, достойном ангелов и, являясь из-под фелони, выражают действие и силу Божию, коими иерей совершает таинства»⁶⁶.

Возлагаемый в наше время на перси священника крест, должен служить открытым свидетельством веры хиротонисанного в Христа распятого, и знамением того, служителем Кого он является перед народом. Кресты, по мысли Симеона Солунского, затем и вешаются «на груди, чтобы (свидетельствовать) об исповедании веры сердцем»⁶⁷.

Наш Чиновник упоминает и о вручении хиротонисуемому Служебника, как книги самой необходимой в его пастырской практике. Греческий чин хотя не называет прямо Служебника, но современная практика православного Востока содержит тот же обычай неуклонно⁶⁸ и притом, как мы видели, не только в чине хиротонии в пресвитера, но даже и в чине хиротонии во диакона. Это объясняется тем обстоятельством, что в деятельности практической пастыря церкви эта книга считается необходимейшею; без нее пастырь церкви ни в каком случае совершать богослужений не должен. В «Известии учительном» об этой книге ныне даются такие наставления священнику: «Книга Служебник всяко есть потребна к служению, на память же молитв да не глаголет: ибо аще иерей служити будет памятне, без книги, смертно согрешит: зане многия споны, забвение же и запности тогда случаются, и не имать познати, что деет, или глаголет, и во усумнение людей введет, и явленный порок забывся сотворит»⁶⁹. То же самое внушалось относительно настоящей книги и практикою древнейшего времени. «Приими, – говорит архиерей хиротонисуемому во священника в одном Служебнике XVI в., – сию книгу церковных Божественных Таин последование, ихже имаши с всяким вниманием и страхом Божиим свершати, на всяк же день дльжн будеши плод устень твоих в жрътву благоприетну Господеви приносити, сиречь полунощницу, ютръню, часы, вечерню и навечерню съвръшати, к служению же божествные литургие, по истезании опасном своее съвести, с въсякым благоговением, последованию еже к божествному причещению с въсеми мирень, в чистой съвести да приступаеши. Во име Отца и Сына и святаго Духа. Аминь»⁷⁰.

«Целование при конце посвящения на священную степень, – по толкованию автора «о церковной иерархии», – имеет священное значение. Все, кто только из священно-служебного чина присутствует (при посвящении), и даже сам посвящавший архиерей, лобзают посвященного. Ибо, когда священный ум достигает священно-служебного совершения в священно-служебном порядке и чине, по божественному избранию и по силе освящения, он делается любезен для единочинных ему и священнейших чинов, возвысившись до богоподобнейшего благолепия, пламенея любовью к подобообразным умам, и от них взаимно пользуясь священною любовью. Поэтому-то и совершается взаимное лобзание священно-служебных лиц, означая священное общение подобообразных умов и их взаимное любвеобильное сорадование, поддерживающее в целом составе священного чина богоподобнейшую красоту»⁷¹.

По освящении даров, «архиерей, взем святый Хлеб, и отломив часть от святаго Хлеба горнюю, яже есть Христос», дает новорукоположенному священнику и говорит: «Приими залог сей и сохрани его цел и невредим до последняго твоего издыхания, о немже имаши истязан быти во второе и страшное пришествие великаго Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа». Священник принимает часть св. Агнца, целует руку архиерея, и становится сзади св. престола, «руки положив на святую трапезу», и читает про себя 50 псалом.

Данный момент чина хиротонии в пресвитера, изложенный в нашем Чиновнике архиерейского священнослужения, несомненно под влиянием «Чина божественных литургий иже во святых отец наших Иоанна Златоустаго и Василия Великаго, извещеннаго писанием от всесвятейшаго вселенскаго константинопольскаго бывшаго патриарха, кир Афанасия Пателария, его же сказа и предаде, егда бе в царствующем граде Москве в лето 7161, от воплощения же Бога Слова 1653, свидетельствованнаго же в том же царствующем великом граде Москве от всесвятейших вселенских патриархов кир Паисия, папы и патриарха великаго града Александрии и судии вселенныя, и кир Макария великаго града Антиохии и всего востока, в лето 7175, от воплощения же Бога Слова 1667»⁷², представляет некоторые существенные особенности по сравнении его и с практикою нашей древне-русской церкви⁷³, и практикою современного православного Востока. На Востоке, кроме употребления отдельного целого Агнца (τὸν ἅγιον Ἄρτον), даваемого в руки новорукоположенному, предписывается иначе несколько произносить и самые слова: «Приими залог сей и сохрани его, даже до второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа, егда от Него имаши истязатися о нем». (Λάβε τὴν παρακαταθήκην ταύτην καὶ φύλαξον αὐτὴν ἕως τῆς δευτέρας παρουσίας τοῦ Κυρίου ἡμῶν Ἰησοῦ Χριστοῦ, ὅτε παρ᾿ αὐτοῦ μέλλεις ἀπαιτεῖσθαι αὐτήν⁷⁴.

Симеон Солунский в трактате: «Περὶ τῶν ἁγίων χειροτονιῶν» описывает не только данный обряд восточной церкви, но и обстоятельно выясняет его важное символическое значение в ряду других обрядов в чине хиротонии в пресвитера. «И взяв второй, совершенно освященный Хлеб, правою рукою, – пишет он, – архиерей дает его рукоположенному, сложившему руки крестообразно, в знамение божественного страдания и того, что Распятый пригвожден за нас руками, и говорит: «Приими залог сей и сохрани его до пришествия Господа, ибо Он востребует его от тебя». Это исполнено всякого страха, ибо показывает, что (пресвитер) делается строителем Таин Божиих⁷⁵ и принимает для священнодействия не другое что-нибудь, но живый Хлеб – Иисуса и священство Его, и в виде залога вверяется ему сам Христос, и потому посвящаемый должен блюсти сие, т. е. священство и себя самого, непорочным, потому что его именно востребует от него сам Господь»⁷⁶. Тот же толкователь литургических обрядов сообщает нам и о некоторых иных обычаях при этом, которые хотя и не имеют места в нашей церкви, но которые и доселе удерживаются во многих местах на православном Востоке. «Пресвитер, – пишет несколько ниже блаженный Симеон Солунский, – поцеловав руку иерарха, и отошедши с сокрушением, положив руки с святым Хлебом поверх престола и имея голову наклоненную над руками, молится, поминая и себя самого, и рукоположившего его иерарха, и всех священных и мирских людей, и испрашивает спасения всем, воспоминая и о живых православных, и об умерших: ибо он держит руками самого Господа, и руки его выше священных сосудов, а держимый Иисус Христос есть помазание и для него, и для рук, и для главы его»⁷⁷.

Новорукоположенный во священника «причащается первый иных иереев», получая чрез это, по объяснению Симеона Солунского, «предпочтение ради благодати и обновления от Божественного Духа»⁷⁸. В конце литургии он же читает и заамвонную молитву, показывая тем, и свидетельствуя пред верными, что он поставлен иереем и сделался посредником их пред Богом, и, как недавно получившей благодать сию, молится о народе: ибо в этой молитве окончательной испрашиваются иереям, царям, и мирским людям все блага и мир от Отца светов. Но наперед он принимает благословение от архиерея и тогда уже выходит, показывая, что является от иерарха и им поставлен. После молитвы опять принимает благословение, исполняя обязанность послушания, и как бы получая награду за исполнение своего священного служения»⁷⁹.

Как мы уже говорили выше, новорукоположенный во священника в течение некоторого времени обучается под руководством опытного в священнослужении иерея всем пресвитерским обязанностям, служа ежедневно в каком-нибудь храме, и исполняя очередные требы. У нас число таких дней не определено для ставленника, но в древних чинах русских и греческих указывалась для сего целая седмица⁸⁰, «чрез которую, – по объяснению того же толкователя обрядов, – означается вся настоящая наша жизнь, дабы, ревностно совершив сие дело в настоящей жизни, достигнуть ему оного бесконечного священнослужения и непосредственного общения со Христом; притом, как получивший великий духовный дар, он должен, по числу даров духовных, в течение стольких же дней непрестанно совершать дела благодати»⁸¹.

Чины хиротоний оканчиваются обыкновенно появлением архиерея перед народом с дикирием и трикирием (на Востоке только с дикирием) для благословения. Народ приветствует его в этом случае возглашением: «Εἰς πολλὰ ἔτη, δέσποτα», выражая ему искреннюю свою радость и благодарность за всякое новое посвящение и приобретение для Церкви Христовой достойного служителя, и желая доброго здоровья на многия лета для пользы той же Церкви.

(Продолжение будет).

Профессор А. Дмитриевский

Основною целью жизни и деятельности священника служит проведение в мир христианских идеалов путем личной нравственности и общественной деятельности (Μф.5:13–16). Будучи всегда одною и той же по своему существу, пастырская деятельность принимает, соответственно историческим и местным условиям, особые формы.

Возвращение отторгающейся от Церкви интеллигенции в лоно ее, воспитание в духе христианской веры и нравственности народа, мало-помалу приобщающегося как к добрым, так и к дурным плодам современной культуры, – вот насущный вопрос, предъявляемый нашим временем пастырям Церкви. А местные условия еще частнее определяют эту задачу: городской священник – настоятель ли то прихода, или законоучитель светского учебного заведения – действует главным образом среди интеллигенции, сельский – является руководителем нашего крестьянина.

Однородная по своей основной цели – пастырская деятельность нашего городского и сельского духовенства, в последнее время более и более сближается и по своим обнаружениям, в виду сглаживающейся разницы местных условий их деятельности. В новогоднем номере нашего журнала, в редакционной статье, был уже отмечен тот факт, что границы между нашей интеллигенцией и простым народом значительно уменьшаются путем естественного прогресса последнего. А еще в давние времена начавшееся «хождение в народ» интеллигентов, понятно, ускоряет законную встречу двух слоев нашего общества... Говорить теперь о существенной разнице в деятельности священников нельзя, и близкое одному не является чуждым другому, боли сердца городского пастыря вполне понятны и сельскому его собрату.

В переживаемое нами время, можно сказать, особенно настоятельна нужда во взаимном обмене дум и чувств городских и сельских священников, чтобы работа их на пастырской ниве, проникнутая одним и тем же основным духом, отличалась по возможности одним и тем же более целесообразным характером и в своем проявлении.

Мы далеки от мысли ставить по трудности деятельность священника в городе выше деятельности священника в селе. Нет. Вместе с обилием «мяс египетских» мы, духовные горожане, не знаем того труда, который несется нашими сельскими сотрудниками, еле имеющими к тому же хлеб насущный на днесь... Но в одном пункте – в отношении интеллигенции к Церкви, и к содержимому ею учению, мы, городские священники, находимся в более критических условиях. Сельское духовенство не знает о том, не скрываемом подчас, снисходительном отношении к нам, представителям религии, которая по мысли нередких прогрессистов должна уступить свой престол науке. Сельское духовенство не испытывает так напряженно чувства боли при встрече с фактами самой резкой отчужденности от нас, прежде бывших нашими... Пред сельским духовенством не ставятся в резко отрицательной форме разные мировые вопросы... Соответственно указанным фактам, мы, горожане, понятно сильнее вынуждаемся на апологетическую деятельность среди всякого рода отрицателей и свободомыслящих людей, и в данном случае находимся в более благоприятных условиях относительно распознавания «знамения времен», чуткость к которым заповедана нам Божественным Спасителем, приходившим на землю, чтобы устроить Царство Божие на ней (Мф.16:3)...

После изложенного, никто, надеемся, не почтет лишним, предпринимаемый нами отдел в нашем журнале, в котором мы, городские священники, думаем делиться с своими соделателями на одной и той же ниве Христовой, мыслями и чувствами пастыря, призванного работать среди т. н. интеллигенции.

Да не почтет никто, просим, нашей попытки, самонадеянным намерением руководить сельских пастырей в борьбе с рационализмом и неверием. Пусть смотрит всякий на наши мысли, как на один из опытов подобного рода деятельности, из которого, быть может, хотя что-либо окажется применимым и к другим случаям жизни. Лица, предпринимающие ведение дневника, непосредственно наблюдают современное отношение интеллигенции к Церкви, тяжело переживают данный факт, и с точки зрения его оценивают явления современной общественной и литературной жизни.

Наш дневник не претендует на обозрение всех, подлежащих цели нашей, фактов и явлений жизни: что будет входить в сферу нашего ознакомления и наблюдения, тем и будем делиться с читателями журнала. Он не будет поэтому строго периодическим, каковым, без сомнения, должен был бы быть дневник, имеющий своею задачей полноту обозрения.

Поставленную выше задачу, будем преследовать главным образом путем указания, замечаемых нами отрицательных и встречных (так в области мысли и происходит...) им положительных явлений жизни: хотелось бы из сопоставления чужих мыслей извлечь руководство для сельских и городских пастырей...

Не один раз приходилось нам беседовать по различным вопросам пастырской практики с сельскими священниками, живущими в самых разнообразных условиях жизни. Минувшим летом мы провели несколько дней в одной из великороссийских епархий в общении с двумя молодыми, полными пастырской энергии, священниками. «И мы, – говорили они между прочим, – стоим уже пред трудной задачей пастырской деятельности среди интеллигенции. Наши помещики, чиновники, учащаяся молодежь – все эти временные и постоянные жители деревни нередко открыто идут к нашим прихожанам с своими «передовыми» идеями, часто далекими от нашего христианского миросозерцания. Не говорим уже о том, что и к нам лично предъявляются запросы времени. Если где, то именно здесь городское духовенство должно прийти на помощь к нам. Несравнимая выгода вашего положения – совокупная жизнь многих священников, а также близость и общедоступность всевозможных книжных сокровищ, каковые являются для одних вдохновителями, для других, выразителями их credo» ... Эта беседа тогда же навела меня на мысль, осуществляемую ныне. Но насколько целесообразнее и потому плодотворнее были бы наши заметки, если бы наши читатели почтили нас обменом своих мыслей по примеру одного священника, написавшего нам письмо по поводу статьи нашей в данном журнале «Закон Божий в школе» (см. письмо его в выдержках – № 52 Р. д. с. п. за минувший год). С этой усердной просьбой обращаемся ко всем, кому дороги, затрагиваемые нами вопросы.

Священник Константин Агеев

Во главе управления поместных церквей стоит, как известно, или единоличная, или коллегиальная власть. Представителями первой служат патриархи и самостоятельные митрополиты, представителями второй – Св. Синод.

Патриаршее управление имеют церкви: Константинопольская, Антиохийская, Александрийская, Иерусалимская; митрополичье – Кипрская, Сербская, Черногорская, Болгарская, Молдаво-Валахская, и православная церковь в пределах Австрийской Империи. Синодальное управление существует, в Греческой и Русской церквах.

В России, впрочем, периодически сменились все три формы церковного управления: митрополичья (по 1589-й год), патриаршая (с 1589-го года) и Синодальная (с 1721-го года).

Соборное управление Русскою Церковью под именем «Духовного Коллегиума», переименованного после в Св. Синод, учреждено в 1721-м году, по мысли Петра Великого. Причины замены патриаршего управления синодальным указаны в «Духовном Регламенте» следующие: 1) истина гораздо лучше может быть разузнана несколькими лицами, нежели одним: «что един не постигнет, то постигнет другий... и тако вещь сумнительная и известнее, и скорее объяснится, и каковаго требует определения, не трудно покажется»; 2) определения и решения соборной власти имеют более важности и твердости, и потому охотнее будут исполняться, чем решения одного лица. «Монархов власть есть самодержавная, которым повиноватися Сам Бог за совесть повелевает, обаче советников своих имеют не токмо ради лучшаго истины взыскания, но дабы и не клеветали непокоривые человецы, что се или оно, силою паче и по прихотям своим, нежели судом и истиною заповедует Монарх; то кольми паче в церковном правлении, где правительство не монаршеское есть, и правителем заповедуется, да не господствуют клиру; где аще един что уставляет, могут противницы единым лица его оклеветанием, силу уставлению его отъяти, чего не так возмогут, где от соборнаго сословия определение происходит»; 3) коллегиум состоит под властью державного Монарха и им учрежден. Он «не есть некая факция, тайным на интерес свой союзам сложившаяся, но на добро общее, повелением Самодержца, и его ж с прочими разсмотрением собранныя лица»; 4) занятия одного лица могут останавливаться то неотменными другими нуждами, то болезнью, то смертью его: собор же имеет возможность вести дела безостановочно; 5) в решениях собора может быть больше беспристрастия, чем в определениях одного лица: «како бо могут сложитися в заступление винной, или во осуждение невинной стороны, где аще и будет един от них к лицу судимому пристрастен или яростен, обаче другий, и третий, и прочии от гнева и пристрастия того свободни? Како же и мзда одолети может, где не по власти, но по правильным и важным причинам дело вершится и един другаго (аще благословной мнения своего вины не покажет) зазорится, да не познан будет в мздоимстве своем?» 6) влияние сильных мира не столько может препятствовать правильным определениям собора, чем решениям одного лица: «понеже и причины проискивать на многих не только удобно есть, яко на единаго человека»; 7) единоличную церковную власть невежественные люди могут смешивать с царскою, и в случае пререканий между этими властями, иногда становятся на сторону «верховного пастыря... и за него поборствовати и бунтоватися дерзают, и льстят себе, что они по самом Боге поборствуют, и руки своея не оскверняют, но освящают, аще бо и на кровопролитие устремилися. Такому же в народе мнению вельми рады и не простыя, но коварные человецы; тии бо на Государя своего враждующе, егда увидять ссору Государя с пастырем, похищают то за добрый случай злобе своей, и под видом церковной ревности, не сумнятся подносить руки на Христа Господня. И к тому ж беззаконию, яко к делу Божию подвизают простой народ. Что ж, когда еще и сам пастырь таковым о себе надмен мнением, спать не похощет, изрещь трудно, коликое отсюду бдствие бывает»⁸²; 8) собор может судить не только других лиц, но и своих членов, не исключая первенствующего; тогда как «самовластный пастырь... не похощет от подручных, себе епископов судитися. Аще же бы к тому и принужден был, то обаче в народе простом правосудия не ведущем, и слепо разсуждающем, таковый суд был бы подозрительный, и поношению подверженный. От чего деется, что на злаго таковаго деиновластителя нужда есть созывати собор селенский (вселенский), что и с великою всего отечества трудностью и с немалым иждивением бывает⁸³, и в нынешния времена (когда восточные патриархи под игом турецким живут и турки нашего Государства вячше, нежели прежде опасаются) отнюдь мнится быти невозможно»; 9) синодское управление представляет как бы некую духовную школу; «ибо от сообщения многих и различных разсуждений и советов, и доводов правильных, яковых частыя дела требуют, всяк от соседателей удобно может поучитися духовной политике, и повседневным искусствам навыкнуть, как бы лучше дом Божий управити возмогл».

Кроме изложенных, весьма важных причин, Русская Церковь по самой обширности своих пределов требует именно синодального управления. Восточные поместные церкви при своих небольших границах, равняющихся у некоторых лишь нашей губернии, легко могут управляться и одним иерархом; но, для далеко раскинувшейся Русской Церкви, единоличное управление было бы крайне затруднительно. Древняя Русь, управлявшаяся в церковном отношении самостоятельными митрополитами, некоторое время была разделена на две митрополии, но это разделение нарушало принцип единства в Русской Церкви и было неудобно во многих отношениях. Митрополии должны были соединиться, и они действительно соединились под одною властью. Долгое время эта власть сосредоточивалась в лице одного верховного иерарха (патриарха), но чем дальше раздвигались пределы Российской Империи, а вместе с тем и Русской Церкви, тем труднее было управлять последнею одному лицу, и тем ощутительнее становилась необходимость заменить единоличное управление нашей Церкви коллегиальным, – что и осуществил великий преобразователь России.

Как в свое время на учреждение в России патриаршества, так и на учреждение Синода, испрошено было согласие восточных патриархов.

В послании святейшему Константинопольскому патриарху по этому поводу Петр Великий писал: «Уповаем, яко ваше всесвятейшество, яко первый Архиерей православный, кафолическия, восточныя Церкви, сие наше учреждение духовнаго синода за благо признать изволите, и о том прочим блаженнейшим Александрийскому, Антиохийскому и Иерусалимскому патриархам сообщение учините». Выражая согласие на учреждение в России св. Синода, патриархи утвердили за ним значение, равное патриаршей власти. «Мерность наша, – писал Константинопольский патриарх Иеремия Св. Синоду, – благодатию и властию Всесвятаго, Животворящаго, Совершенноначальствующаго Духа узаконяет, утверждает и провозглашает от Благочестивейшаго Самодержца..., по Духу Святому нам возлюбленнаго и превожделеннаго, в Российском Великом Царстве учрежденный Синод. Есть и нарицается он нашим во Христе братом, святым и священным Синодом и имеет власть творити и совершати, елика четыре апостольские, святейшии, патриаршии престоли». То же самое писал от себя и патриарх Антиохийский Афанасий.

Основание соборному управлению Церкви положено самыми Апостолами, которые рассматривали важнейшее вопросы веры и церковного благочиния в своих собраниях и решали совокупною властью (Деян. главы 6 и 15). Равно и по Апостольским правилам, высшая власть в Церкви должна принадлежать не одному старейшему епископу, а собору епископов. «Епископам всякаго народа, – говорит 34-е Апост. правило, – подобает знати перваго в них, и признавати его, яко главу, и ничего превышающаго их власть не творити без его разсуждения: творити же каждому только то, что касается до его епархии и до мест, к ней принадлежащих. Но и первый ничего да не творит без разсуждения всех. Ибо тако будет единомыслие». «Дважды в году да бывает собор епископов, – предписывается в 37-м правиле, – и да рассуждают они друг с другом о догматах благочестия, и да разрешают случающияся церковныя прекословия: в первый раз – в четвертую неделю Пятидесятницы, а во вторый – октября во вторыйнадесят день». Итак, 37-е Апост. правило установляет в каждой области или поместной церкви ежегодные соборы для рассуждения о состоянии и потребностях местной церкви, – именно соборы в весеннее и осеннее время. Впоследствии правило о ежегодных соборах постоянно подтверждалось; только они назначались в другое время года, а VI-й и VII-й всел. соборы, приняв во внимание затруднительность предстоятелям церквей «по разным препятствиям составляти соборы дважды в году», положили вместо двух быть ежегодно в каждой области только одному собранию епископов (1 Всел. 5; IV Всел. 19; Антиох. 20; VI Всел. 8; VII Всел. 6; Карф. 27). Наконец, когда установились постоянные соборы, или синоды епископов при кафедрах первенствующих иерархов, с значением высших дух. учреждений (как в церквах Греческой и Русской), тогда ежегодные общие соборы поместных церквей сами собою прекратились.

Эту замену периодических церковных соборов постоянными, отнюдь нельзя считать антиканонической, противною духу церковного законодательства. Надобно заметить, что даже те постановления, которые изложены в свящ. Писании, не все имеют одинаковую важность. Правила, заключающие в себе существенные истины веры, благочестия и церковного благоустройства, конечно, имеют для Церкви значение неизменного Божественного права и составляют, безусловно обязательные для нее законы. Таково, напр., новозаветное учение о совершении крещения во имя Отца и Сына и Святаго Духа (Мф.28:19, 20), о совершении евхаристии (Лк.22:19, 20), об иерархической власти вязать и решить грехи (Ин.20:22, 23). Но другие правила, которые, касаясь внешнего устройства церковной жизни, вызваны были историческими обстоятельствами и потому имели только временное значение, не обязательны для Церкви на вечные времена, и она может или совсем оставлять их, или заменять новыми, сообразно с современными нуждами церковно-общественной жизни. Так, напр., правило, в силу которого на высшие иерархические места допускались и лица женатые (1Тим.3:2), впоследствии, для пользы паствы, заменено было предписанием обязательного безбрачия для епископов (Трул.12:48). Тем более могли изменяться, дополняться или отменяться соборные и святоотеческие правила, которые касаются не главных истин христианского веро- и нравоучения, и не оснований церковного канона, а лишь внешнего порядка, внешнего устройства в жизни, дисциплине, и управлении христианских церквей. Так изменился древний порядок принятия покаяния (публичная исповедь), с отменением и самых степеней его в том виде, в каком эти степени представляются у св. Григория Неокесарийского (прав. 12-е); отменено (16-м правилом VI всел. собора) определение собора Неокесарийского о том, чтобы в каждом городе, как бы велик он ни был, было лишь 7 диаконов, по примеру века Апостольского. Так могли изменяться и правила древней Церкви относительно ежегодных соборов. По церковным правилам, на соборы должны были являться все епископы местной области, но это требование не строго соблюдалось: некоторые епископы, по разным причинам, не являлись на соборы, так что VI-й всел. собор (прав. 19) признал за лучшее установить, как мы видели, вместо двух один ежегодный собор в каждой области, предлагая при сем «братолюбно сказати слово прощения епископам, которые не приидут на собор, хотя находятся в своих градах, и пребывают в здравии, и свободны от всякаго необходимаго и неотложнаго занятия». Но видно и соборное «прещение» не достигло цели, потому что VII-й всел. собор (прав. 6-е) снова и с особенною настойчивостью повторяет правило о том, чтобы епископы исправно являлись на ежегодные соборы.

Если в сравнительно небольших областях Восточной Церкви епископы затруднялись являться на соборы, то что сказать о Русской Церкви, когда бы все епископы ее обязаны были не только два раза, но хотя бы однажды в год составлять из себя окружные соборы в важнейших городах Империи (напр., Москве, Киеве, С.-Петербурге, Казани, Тобольске, Иркутске). Для одних это было бы крайне затруднительно, для других, напр., Сибирских епископов, по чрезвычайной дальности расстояния епархиальных кафедр, почти невозможно⁸⁴. Да и как трудно было бы нашим соборам разбираться в громадной массе вопросов, какая стала бы накопляться по окружным епархиям за время от одного собора до другого?

Заметим при этом, что по буквальному смыслу церковных правил, в каждой поместной церкви должны составляться собственно общие соборы всех епископов в одном определенном месте, по назначению первенствующего иерарха. «Установленное отцами нашими желая во всем хранити, – говорит VI-й всел. собор (прав. 8-е), – возобновляем также и правило, повелевающее быть ежегодно соборам епископов каждыя области (каждой поместной Церкви) там, где епископ митрополии усмотрит за лучшее». Такой же смысл имеют правила 5-е Ι-го всел. соб., 19-е IV-го всел. соб., 20-е Антиох., 27-е Карфаг., 6-е VII-го всел. Но выполнение в этом смысле постановления о соборах в Русской Церкви уже совсем немыслимо. Поэтому на наш постоянный собор избранных иерархов, под именем Св. Синода, надобно смотреть, как на учреждение, вызванное местными условиями Российской Церкви, взамен невозможных для нее ежегодных епископских соборов, требуемых церковными правилами. Такого взгляда на данный предмет держатся и наши канонисты, напр., преосвящ. Иоанн (Смоленский), который, объясняя правило VI-го всел. собора о ежегодных соборах, замечает: «впоследствии времени такие соборы заменены, и конечно еще с большею пользою для Церкви, постоянными синодами епископскими при кафедрах главноначальствующих иерархов»⁸⁵.

Русский Св. Синод по своей организации и компетентности имеет все признаки строго-канонического учреждения. Соответственно с церковными правилами о соборах, в состав его членов и присутствующих входят исключительно лица епископского сана. Во главе Св. Синода стоит первенствующий иерарх, но согласно с 34-м Апостольским правилом, он есть лишь первый между равными по власти, разделяемой им с прочими членами Синода. Как член Св. Синода, хотя и первенствующий, он, по выражению процитованного правила, ничего «не творит без рассуждения всех».

Соборы должны были составляться из всех епископов местной Церкви: наш Св. Синод, по невозможности быть в нем всем епископам Русской Церкви, состоит лишь из избранных иерархов, но такими иерархами являются преимущественно лица, или занимающие важные иерархические кафедры (каковы митрополиты и экзарх Грузии), или же свободные от управления епархиями (прочие члены Синода). Что касается епархиальных епископов, назначение их для постоянного присутствования в Св. Синоде необходимо сопровождалось бы опущениями и затруднениями в ходе епархиальных дел; поэтому из них вызываются в Св. Синод с званием «присутствующих» лишь по два епископа, и то на известное время (бол. част. на год). Члены Св. Синода, как и присутствующие, назначаются по непосредственному Высочайшему повелению, но и в Восточной Церкви на соборы епископы вызывались императорскими указами⁸⁶.

Св. Синод есть высшее церковное правительство в России. Действуя на основании «Закона Божия, в Свящ. Писании предложенного, а также канонов, или правил соборных, святых отец и уставов гражданских, слову Божию согласных» (Дух. Регл.), он имеет право издавать определения и узаконения по делам веры и Церкви, и дополнять ими Духовный Регламент, представляя свои определения в потребных случаях на Высочайшее утверждение непосредственно. В пределах Русской православной Церкви постановления и распоряжения Синода обязательны как для пастырей, так и для пасомых. В общей же системе государственного управления Св. Синод уравнен с Правительствующим Сенатом. Как сенат служит органом, чрез который действует в нашем Государстве Верховная Власть, так и Св. Синод есть орган, чрез который ведется управление Русскою Церковью.

Вселенские и поместные соборы, занимаясь главным образом разъяснением и определением догматических истин по поводу ересей и расколов, вместе с тем давали правила, направленные к утверждению и развитию христианского просвещения и благочестия, к искоренению суеверий и предрассудков; правила, касающиеся благоустройства, благочиния и богослужения церковного; постановления относительно брачных союзов; правила о порядке суда над лицами духовными и по известными делам – светскими. Подобно сему, компетенция нашего Св. Синода обнимает по Духовному Регламенту «всякие духовные дела во Всероссийской Церкви». Он должен смотреть, «аще все правильно по закону христианскому деется, и аще что оному противно обретается, и несть ли коея скудости в наставлении христианину всякому подобающем». В частности, ведению Св. Синода подлежат: 1) дела и предметы, касающиеся догматов православной веры и Церкви, в тех границах, в коих выдать оные указано церковными постановлениями поместным соборам; 2) дела и предметы, относящиеся к церковному благочинию и управлению; 3) дела по утверждению и распространению духовного просвещения, и 4) высший церковный суд. Во исполнение своих непосредственных обязанностей по всем означенным делам, Св. Синод наблюдает: а) всех духовного чина лиц, равно и мирских особ, чтобы первые, как должно проходили свое звание, последние – соблюдали уставы и законоположения православной Церкви; б) рассматривает и одобряет к изданию для церковного или домашнего употребления, вновь составленные службы святым, также рассказы из житий святых; равно сочинения, касающиеся догматов православной Церкви, правил христианской нравственности, или имеющие своим предметом изъяснение целых книг Свящ. Писания: в) исследует показания о св. мощах, о чудотворных и явленных иконах: г) заботится об искоренении в народе разных суеверных обычаев, обрядов и верований; д) наблюдает за церковным управлением в епархиях, за соблюдением церк. правил, церковного благочиния, при этом разрешает возникающие вопросы и предлагает руководственные правила в недоуменных случаях; е) избирает и испытывает кандидатов на места епископов и представляет их на утверждение Государя Императора; ж) печется о благоустройстве церквей, монастырей, духовно-учебных заведений, церковных школ и пр.; з) имеет высший надзор за всем церковным хозяйством и попечение о средствах к содержанию православного духовенства в Российской Империи; и) окончательно решает дела о браках; к) производит суд над духовными лицами по всем делам, кроме тяжебных, а над мирянами – по преступлениям против веры и Церкви; между прочим участвует вместе с Правит. Сенатом назначением епитимии и вообще определением тяжести греха в случаях кровосмешения и других видов насилия и прелюбодеяния.

Таким образом, наш Св. Синод, и по своему составу, и по своей власти, и по предметам своего управления является тем же, чем были соборы в Греко-Восточной Церкви. Все различие между первым и последними состоят в том, что соборы созывались ежегодно лишь на известное время, какое требовалось для рассмотрения подлежавших им вопросов, и состояли, или по крайней мере должны были состоять, из всех епископов местной области, а Св. Синод есть собор постоянный и состоит из избранных иерархов. Но это различие несущественное, формальное, объясняемое особенными условиями Русской Церкви. При существовании Св. Синода, как постоянного собора, состоящего из избранных иерархов, уже нет нужды в установлении еще ежегодных периодических соборов из всех прочих епископов. Впрочем, как в древние времена, при ежегодных соборах бывали и особенные, чрезвычайные – по важным и неотложным вопросам Церкви, так и в нашей Церкви, при наличности Св. Синода, обстоятельства могут вызывать по временам необходимость нарочитого собрания епископов той или другой местности. Таковые собрания у нас действительно и бывают (разумеем собрания епископов в Киеве, Казани, Иркутске), но их постановления получают обязательную силу для членов Русской Церкви не прежде, как по рассмотрении и утверждении их Св. Синодом, так что и в этом случае принцип единства иерархической власти в нашей Церкви удерживается со всею строгостью.

Вслед за учреждением Св. Синода, именно в 1722 году 11 мая, состоялось Высочайшее повеление о том, чтобы в Св. Синод «выбрать из офицеров доброго человека, кто б имел смелость и мог управление синодского дела знать, и быть ему Обер-Прокурором, и дать ему инструкцию, применяясь к инструкции генерал-прокурора» (при Сенате). В этой инструкции, которая составлена была и Высочайше утверждена в том же 1722-м году, Обер-Прокурор назван «оком» Государя и «стряпчим» по делам государственным. Ему повелено: 1) наблюдать за правильным, своевременным и законным течением и решением дел, и в Св. Синоде, «накрепко смотреть, дабы Синод свою должность хранил и во всех делах, которые к синодскому рассмотрению и решению подлежат, истинно, ревностно и порядочно, без потеряния времени, по регламентам и указам отправлял»; также смотреть, «чтобы в Синоде не на столе только дела вершились, но самым действом по указам исполнялись»; 2) при рассмотрении дел в Синоде разъяснять, относящиеся к ним законы, и в случае решений Синода, несогласных с государственными законами и интересами, «предлагать членам Синода, в чем они или некоторые из них не так делают, как надлежит, дабы поправили». При безуспешности этой меры, Обер-Прокурору предоставлено право заявлять в Синод же протест, и, остановив дело, немедленно доносить о том Государю.

Обер-Прокурор является ответственным пред одним Государем: «ничьему суду не подлежит, кроме Нашего», говорится в инструкции (п. 9-й) от лица Государя. В 1824 году Обер-Прокурору предоставлены министерские права в сношениях по делам Греко-Российского исповедания, а с 1835-го года он приглашается в Государственный Совет и Комитет министров для объяснения по делам ведомства Св. Синода (Св. Зак., изд. 1892 г., т. I, Учр. Ком. Мин., ст. 17). По установившейся практике синодального делопроизводства, Обер-Прокурор Св. Синода, а) просматривает все протоколы определений Св. Синода; б) представляет Государю от имени Синода доклады и объявляет Синоду Высочайшие повеления, касающиеся духовного ведомства; в) сносится по делам этого ведомства со всеми центральными Государственными учреждениями (кроме Сената) и представителями этих учреждения; г) ежегодно составляет и представляет Государю отчеты по духовному ведомству; д) заведует всеми вспомогательными Св. Синоду учреждениями, каковы: Канцелярия Св. Синода, Хозяйственное Управление, Контроль, Синодальные Конторы, Учебный Комитет и Синодальные типографии; е) распоряжается назначением пенсий и наград по духовно-учебному ведомству и имеет свою собственную канцелярию.

Учреждение должности синодального Обер-Прокурора имеет свое основание в организации тех же церковных соборов, которые заменяет собою наш Св. Синод. Из церковной Истории известно, что Византийские Императоры, по обращении в христианство, стали принимать живое и деятельное участие в делах Церкви. Они издавали законы (известные под именем церковно-гражданских), с целью определить внешнее положение Церкви в государстве и содействовать благоустройству ее учреждения. С другой стороны, охраняя неприкосновенность церковного канона, Государственная власть стала придавать постановлениям церковной власти значение государственных законов⁸⁷. По законодательству Юстиниана, что запрещалось первыми, то не дозволялось и последними; преступления против Церкви не оставались безнаказанными и по законам государства. Лучшим выражением отношений государственной власти к церковному порядку может служить следующее место из новелл (6-я нов.) Юстиниана: «Когда и Церковь во всех своих частях благоустроена, и государственное управление держится твердо и путем законов направляет жизнь народа к истинному благу, то возникает добрый и благотворный союз Церкви и государства, столь благодетельный для человечества. Мы надеемся достигнуть этого, если будет охраняемо соблюдение священных правил, переданных Апостолами, сохраненных и изъясненных отцами (Церкви)». С этою целью верховная власть и явилась охранительницею церковного законодательства, так что постановления некоторых соборов рассылались при указах Императоров, подобно законам государственным. Ввиду такого значения церковных правил, на соборы, которыми они составлялись, Императоры или являлись лично, или посылали своих уполномоченных⁸⁸. Те и другие не вступали в самые суждения о делах, подлежавших соборному рассмотрению, но принимали на себя заботы охранять соборы и содействовать успешнейшему достижению ими своих целей⁸⁹. Так, Император Константин Великий, присутствуя на Ι-м, созванном им же, вселенском соборе, говорил две речи, в которых, указав на крайне опечалившее его разногласие в недрах Церкви, – произведенное ересью Ария, и заметив, что, по его мнению, «внутреннее смятение в Церкви страшнее и тягостнее всякой войны и битвы», просил собор не медлить рассмотрением причин такого разногласия и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. «Ибо то и для Бога приятно, – говорил Император, – и с верою кафолической Церкви сообразно, и для общественных дел полезно, чтобы за свыше ниспосланный нам драгоценнейший мир, мы совокупно все воздавали достойную благодарность Его щедрой милости»⁹⁰. По окончании соборных заседаний, Император в присутствии всех отцов собора снова сказал увещательную речь, в которой внушал стараться о сохранении мира друг с другом, избегать упорства во мнениях и вредных споров, и в заключение просил их прилежно молиться о нем Богу⁹¹. Затем он написал послания, 1) к Александрийской церкви; 2) к епископам, не бывшим на соборе, и 3) ко всем епископам и народам. В этих посланиях, извещая о том, что определено на соборе, и как низложен Арий с своими единомышленниками, Император предлагал всем принять вероучение, изложенное собором и привести в действие его постановления. Все же арианские сочинения повелевалось предать огню, под угрозою, за утаение их, смертной казни⁹². Император Константин Погонат, созвавший VI-й всел. собор (в 682-м году), по поводу ереси монофелитов, также сам, вместе с своим «тайным советником и секретарем»⁹³, присутствовал на этом соборе. Здесь он делал распоряжения об открытии и закрытии заседаний, о прочтении тех сочинений и других документов (напр., актов прежних соборов, послания к собору Римского папы, книг еретиков и пр.), какие представлялись членами собора, он же предлагал членам высказывать свои мнения по рассматриваемым вопросам. На последнем заседании отцы, скрепив своими подписями составленную ими формулу православной веры, прочитали ее пред Императором. Государь принес благодарность отцам, которые в свою очередь благодарили Царя, при общей молитве о благосостоянии и успехе во всех предприятиях столь благочестивого и благоверного Государя. Затем Император обнародовал эдикт, где в самых сильных выражениях повелевал всем – благочестиво и во всей чистоте признавать святой шестой собор, а противящимся определил наказание⁹⁴.

Все это приводит к заключению, что с того времени, как христианская религия сделалась господствующею, Церковь вступила в самый тесный союз с Государством и Верховная власть приняла ее под свою ближайшую защиту и покровительство. Точно также и в России издревле поддерживается полное взаимодействие между Церковью и Государством. Своим нравственным влиянием Русская Церковь постоянно заботится о поддержании в обществе должного уважения и повиновения законной власти и ее установлениям; государственная же власть, с своей стороны, охраняет святость православной веры, церковных обрядов, обычаев и правил; заботится о религиозном просвещении народа, охраняет неприкосновенность церковной собственности, и имеет попечение о материальном обеспечении православных храмов и духовенства.

По такой тесной связи Церкви и Государства положительно необходимым становится посредник между властями церковною и гражданскою, – который наблюдал бы, чтобы действия и распоряжения церковной власти были согласны с законами и интересами Государства, а с другой стороны – своим представительством в светских Государственных учреждениях, и пред самою Верховною Властью содействовал к тому, чтобы Церковь обладала всеми благоприятными условиями для достижения своих религиозно-нравственных целей. Таковым посредником и является Обер-Прокурор Св. Синода.

Синодальная форма церковного управления установлена кроме России еще в Греческом Королевстве. Но и Элладский Синод, по своему значению, кругу деятельности и личному составу, подобен нашему Св. Синоду. Как высшему церковному правительству, ему предоставлена власть законодательная, административная и судебная. В своих действиях Синод руководится особым регламентом, рассмотренным в парламенте и утвержденным Королем. В состав его входит 5 членов, – из которых один (обыкновенно Афинский митрополит) называется «председателем», прочие «советниками», – и епархиальные Архиереи, вызываемые для присутствия в Синоде по очереди. При Синоде состоит прокурор, назначаемый Королем.

Н. Смирнов

Духовные учебные заведения, как и светские, разделяются на низшие, средние, и высшие. Для наших целей преимущественное значение имеют первые два разряда, так как они дают главный контингент священнослужителей.

Духовные училища подготовляют детей для семинарий, но при этом сохраняют в достаточной степени свою самостоятельность. Они дают знания хотя и в элементарной форме, но законченные, так что выходящий из них приобретает основные понятия по всем отраслям человеческого ведения – главным, конечно. Среди предметов училищного курса первое место занимает Закон Божий (история Ветхого и Нового заветов и катехизис). Преподавание устава церковного и церковного пения, на которое в последнее время обращено самое серьезное внимание, в известной степени дополняют собою сведения по Закону Божию. Нужно, конечно, сожалеть, что на ознакомление с церковным уставом отведено сравнительно мало недельных уроков, вследствие чего не всегда возможно бывает основательное ознакомление учеников с богослужебными книгами, с их языком, со смыслом многих песнопений. Равным образом, малое количество уроков по этому предмету весьма вредно отзывается на практическом обучении церковному чтению. Плохое чтение в церкви и теперь еще очень и очень часто слышится не только в селах, но и в городах, что по всей справедливости должно быть отнесено к существеннейшим недостаткам современного положения богослужения у нас. С этим недостатком необходимо бороться всеми силами, и к числу средств для борьбы с ним нужно отнести увеличение числа уроков в училищах по уставу церковному или по церковно-славянскому языку.

Все другие предметы училищного курса преследуют цели общего развития. Из этих предметов важнейшее значение имеют, конечно, русский язык с церковно-славянским, арифметика, и география. Первый заслуживает особенного внимания, с точки зрения пастырской деятельности, потому что умение хорошо владеть родным языком и знание языка церковно-славянского составляют необходимейшие качества хорошего пастыря Церкви. Между тем, не говоря уже о низших членах клира, немногие из священников умеют хорошо читать, правильно, и в особенности охотно, писать: для иных написать проповедь составляет труд самый тяжелый – и не столько потому, что нет подходящих к случаю мыслей, а часто потому, что нет для этих мыслей подходящих слов, оборотов речи и желания. Этот серьезный недостаток объясняется не совсем целесообразной постановкой преподавания отечественного языка в училищах, а потом и в семинариях. Некоторые предлагают для уничтожения этого недостатка, замечаемого не только у лиц с средним образованием, но и с высшим, учредить при академиях особые кафедры для обучения русскому языку и чтению. Но, по нашему мнению, было бы несравненно целесообразнее, если бы бороться с ним начинали с училищ и продолжали эту борьбу еще настойчивее в семинариях. – Мы всем этим не хотим сказать, будто преподавание русского языка в духовных училищах поставлено хуже, чем в гимназиях и других светских учебных заведениях. Там, нам кажется, оно стоит еще хуже. Духовные училища имеют в этом отношении то уже преимущество, что в них вместе с русским языком изучается довольно обстоятельно и практически – по богослужебным книгам – и язык церковно-славянский, которые находятся между собою в столь тесной родственной связи. – Усиление преподавания родного языка и других предметов (напр., устава церковного, географии и др.) могло бы произойти на счет классических языков. Греческий и латинский языки, как известно, занимают в ряду предметов училищного и семинарского курсов весьма заметное место, а в недавнее время, по примеру дореформенных гимназий, они занимали чуть ли не первое. Существование греческого и латинского языков в курсе училищ и семинарий с тем их значением, каким они пользуются, может быть объяснено только традицией: духовные школы, получившие свое начало под влиянием западных католических школ, и отчасти греческих, долгое время пользовались языком этих последних. В настоящее время уверенность в целесообразности изучения мертвых языков значительно поколеблена; совершившиеся некоторые реформы в сторону облегчения занятий этими языками, нужно думать, служат только началом дальнейших реформ в этом же направлении.

Духовные училища, рассматриваемые как подготовительная ступень к семинарскому образованию, являются удовлетворяющими этому своему назначению. Они дают семинариям учеников, достаточно подготовленных для прохождения курса учения в этих последних. Вместе с тем, они должны быть признаны достаточными и для приготовления низших членов клира, напр. – пономарей. Было бы даже весьма желательно, если бы, окончившие курс в училище, и почему-либо не поступившие в семинарию, или оказавшиеся в последней малоспособными, назначались в пономари; особенно это желательно для городов, где часто исполняют обязанности пономарей лица, совершенно необразованные и малодостойные.

Семинарский курс учения, рассматриваемый с тех же точек зрения, т. е. по сравнению с гимназическим, и в смысле удовлетворительности его для целей пастырского служения, должен быть признан весьма целесообразным и сравнительно очень высоким. В нем первое место занимают специальные богословские науки. Библейская и церковная истории, догматическое и нравственное богословие, литургика, гомилетика, каноническое право, Священное Писание, проходящее через все классы, – все эти предметы дают такую сумму знаний, непосредственно относящихся к пастырскому служению, что ни в каком случае не может быть вопроса о недостаточности их для пастырей Церкви. Могут быть выражены по поводу постановки этих предметов в семинариях только некоторые пожелания. Напр., желательно было бы более подробное ознакомление учащихся с текстом книг Св. Писания; для целей проповеди и борьбы с иноверцами, раскольниками, и сектантами, необходимо пастырю Церкви весьма основательно знать Св. Писание – и притом по преимуществу текст и экзегетику его. Еще более желательно было бы увеличение количества уроков по гомилетике. Этот предмет должен быть рассматриваем с двух сторон: а) как искусство составлять и произносить проповеди, и б) как история проповедничества. Само собою понятно, что рассматриваемая с этих сторон гомилетика приобретает в высшей степени важное значение для пастыря Церкви, особенно современного. Выше уже мы сказали, что православное духовенство страдает недостатком искусства хорошо читать и говорить. Здесь нужно добавить, что оно не отличается и широкою проповедническою деятельностью. Последняя и в количественном, и в качественном отношениях заставляет желать очень многого. Все требования высшей духовной власти относительно усиления проповеди приводят только к тому, что усиливается спрос на проповеди печатные. Потом, и самое содержание проповедей продолжает носить отпечаток, давно отжившей схоластичности и безжизненности. В данном случае, конечно, сказывается отчасти прежний взгляд на проповедь, как на излишнюю роскошь. Но нельзя все-таки не признать и того, что в этом виновата и современная постановка преподавания гомилетики в семинариях. Искусство говорить, тем более составлять проповеди, приобретается не так легко, – научиться ему можно только при условии долговременного и серьёзного упражнения и основательного знакомства с образцами проповеди, с историей проповедничества. Между тем количество уроков, отведенное гомилетике в ряду других предметов, слишком ничтожно, так что даже самые опытные преподаватели этого предмета не достигают своих целей, и проповедничество православного духовенства по-прежнему стоит не на должной высоте.

Из других предметов семинарского курса, имеющих специальный характер, обращают на себя внимание история и обличение раскола и сектантства, а равно и инославных исповеданий. Совмещение преподавания этих предметов в лице одного преподавателя имеет то весьма важное преимущество, что последнему представляется полная возможность указывать как на генетическую связь между некоторыми нашими сектами и инославными исповеданиями, так и те вероятные последствия, к которым наши сектанты, находящиеся в связи с иноверцами, по примеру этих последних, придут в конце концов. Преподавание этих предметов имеет, конечно, весьма важное значение для пастырского служения – и не только там, где есть иноверцы и раскольники с сектантами, но и там, где их нет: ознакомление с разностями западных вероисповеданий, и обличение их, а также обличение раскола и наших рационалистических сект, с одной стороны, будет способствовать более рельефному усвоению знаний православной догматики и обрядов, а с другой – предохранит будущего пастыря от пагубного неведения, если бы в том или другом приходе появились сектанты. Практикующиеся в некоторых епархиях собеседования с раскольниками и сектантами приносят будущим пастырям Церкви ту несомненную пользу, что практически ознакомляют, как с мировоззрением заблуждающихся, так и с их приемами самозащиты и пропаганды своих лжеучений. Это важно не потому только, что никакая теория не дает так много материала и сноровки, как практика, но и потому, что нередко отвлеченное систематическое изложение вероучения раскольников и сектантов в учебниках весьма серьезно разнится от учения самих сектантов. Эта разность наиболее сказывается в излишней систематизации учения сектантов; последняя иной раз доходит до того, что сектанты, еще только блуждающие и не имеющие ясного представления о том, чему они учат и что исповедуют, узнают свое учение из книги своих же обличителей (так было, напр., с штундистами).

Все остальные предметы семинарского курса имеют общеобразовательный характер. Между ними есть немало таких, которые дают значительное преимущество семинарскому образованию пред средним светским. Сюда должны быть отнесены все предметы философского характера: логика, психология, начальные основания и краткая история философии; сюда же нужно отнести основное богословие, по характеру своему весьма близко подходящее к курсу философии; к этому же разряду нужно отнести, и прежде существовавший предмет – педагогику, теперь ограниченную только одной своею частью – дидактикою. Указанных предметов нет в гимназическом курсе: между тем, они для развития силы мышления воспитанников, а равно и в смысле обогащения их знаниями, имеют несомненно громадное значение, так что семинаристы, поступавшие в прежние времена в высшие светские учебные заведения, обыкновенно оказывались выше гимназистов, даже окончивших курс гимназии с медалями; с самой лучшей стороны питомцы семинарии зарекомендовали себя и на различных поприщах общественно- государственной деятельности. Изгнание педагогики из семинарского курса должно быть отнесено к недоразумению, или же оно вызвано недостаточностью времени. Ввиду этого пробела в семинарском курсе, пастырям Церкви необходимо пополнять его собственными уже силами. Дидактика, преследующая цели сравнительно с педагогикой, узкие и более практические, конечно, не в состоянии заменить педагогических знаний, хотя и имеет для пастыря Церкви, – особенно в виду того, что теперь учебно-народное дело в значительной степени возложено на духовенство, – несомненно важное значение.

Желательно было бы также усиление преподавания словесности и истории литературы в тех же видах, какие были высказаны выше о русском языке и гомилетике. В некоторых семинариях введены еще медицина, музыка, и живопись (собственно иконопись). Теперь все больше и больше выясняется нужда в медицинских, хотя бы самых элементарных, познаниях сельских священников: последние могли бы не только помогать своим прихожанам в начальных периодах тех или других заболеваний, но и способствовали бы водворению в сельской жизни более здравых гигиенических понятий и приучали бы народ к врачам, которых он так боится. Многие органы печати предлагают поэтому обязательное введение медицины во все семинарии за счет уроков по древним языкам и еврейскому, нужда в которых для целей пастырского служения подлежит большому сомнению, по крайней мере, при современной постановке преподавания их. – Относительно музыки нужно заметить, что она облагораживает душу, приучает к пользованию высокими, благородными удовольствиями, притом, церковное пение, как и всякое другое, немыслимо без более или менее развитого музыкального слуха и чутья. Обучение иконописанию, по нашему мнению, еще важнее. Стоит только вспомнить, какая живопись встречается у нас в храмах, какие существуют иконописные изображения даже ликов Спасителя, Богоматери и некоторых наиболее чтимых угодников Божиих, а равно посмотреть, какие иконы покупаются крестьянами у разных торговцев, чтобы понять, насколько нужен серьезный контроль над всем этим – и притом контроль местный, непосредственный со стороны священников приходских. Кроме того, иконописание может дать сельскому священнику и скромный доход, – а в усилении средств жизни никто так не нуждается, как именно сельские священники.

Чтобы яснее представить всю сумму образовательных средств, даваемых семинарией будущим пастырям Церкви, необходимо указать еще на одну черту, выгодно отличающую ее от светских средне-учебных заведений: это – обилие письменных упражнений. Так называемые сочинения, в составлении которых упражняются ученики по тем или другим предметам, способствуют развитию мыслительных способностей, укрепляют и делают более подвижными усвоенные знания, приучают к сознательному пользованию этими знаниями. Нужно только при этом постоянно помнить, что чрезмерное уже обилие сочинений может принести, пожалуй, только один вред: краткий срок для подготовления сочинений может легко приучить учеников к чисто формальному отношению к ним, к легкомысленному, а то и не совсем честному пользованию чужими трудами.

(Продолжение следует).

М. Гн.

Великий пост есть самое тяжелое в году время для приходского священника – и вместе с тем – самое ответственное пред Богом за детей его духовных. Обязанный каждодневною службою, он в пятницу и в субботу чуть не по целым дням вынужден бывает выстаивать на ногах в церкви, исповедуя и причащая говеющих. По долгу и совести, священник должен с особенным вниманием относиться к совершению Таинств Исповеди и Причащения, потому что ни при каком другом случае он не может так обстоятельно ознакомиться с духовным состоянием и нравственным направлением прихожан, узнать слабости и немощи их, и принять соответствующие меры к их исправлению, как при исповеди. Вместе с тем он и детям своим духовным должен всесторонне выяснить всю важность и спасительность для них этих таинств, так как, должно сознаться, очень многие приступают к ним только по общепринятому обычаю, без должного благоговения. Указывая в настоящей своей заметке меры, какие я лично принимал к тому, чтобы таинства покаяния и причащения слить в единое и нераздельное дело, которое бы совершаемо было прихожанами вполне сознательно, с неослабевающим благоговением, с подобающим страхом и трепетом. Я имею, главным образом в виду, вызвать на обмен мыслей по этому вопросу приходских священников, ревнующих о спасении своих духовных чад и принимавших те или иные меры к облегчению тягости служения своего в этом случае.

1. В первый же год служения моего в сельском приходе меня слишком смущала плата за исповеди, за запись, за правила, и теплоту. В небольшом приходском храме стоял непрерывный шум и звон от размена денег, и я положил заменить такой способ вознаграждения другим. В следующем году, в пятницу 1-й недели Великого поста, я после литургии преждеосвященных Даров вышел на амвон и сказал прихожанам приблизительно такую речь: «Таинства покаяния и причащения, к которым вы приступаете, суть таинства великие и важные. От них зависит наше вечное спасение: аще не покаетеся, сказал Господь, вси погибнете (Лк.13:3); аще не снесте плоти Сына Человеческаго, ни пиете крове Его, живота не имате в себе, (Ин.6:53). Поэтому, и приступать к этим таинствам, и исполнять их мы должны с полным вниманием и благоговением, ничем не развлекаясь, ни о чем стороннем не заботясь и не помышляя. Но всему этому много мешает, существующий у вас порядок вознаграждения нас за труды наши. Иной исповедует грехи свои – и в то же время отыскивает в кармане монету, какую предположил дать за исповедь отцу духовному. Какая же это исповедь? – После исповеди вы записываетесь – и за это платите. В охранение ваше на ночное время от искушений диавольских и вожделений греховных плоти, св. Церковь ограждает вас молитвами, – и за них вы платите; утром вы выслушиваете уставное последование ко св. причащению – и за это платите; по причащении вкушаете просфору и запиваете теплотой – и за это платите; после литургии выслушиваете благодарственные молитвы – и за них, подходя ко кресту, платите. Конечно, хорошо было бы для нас отказаться от всех этих ваших даяний. Но вы сами же сознаете и говорите, что мы тем только и живем. И верно; поэтому, как ни прискорбно, а мы не можем отказаться от копеечных ваших даяний. Только нельзя ли вам все копейки, какие вы платите в разное время, отдать предварительно в раз псаломщику в сторожке пред исповедью и, получив от него билетик, являться с этим последним ко мне? Польза будет та, что вы в один раз избавитесь от заботы, кому, что, и когда дать, и, следовательно, больше будете иметь возможности сосредоточиться на том спасительном деле, к которому приступаете; а за тем не будет у нас более в храме шума и звона денег, весьма неприятного и оскорбляющего святость дома Божия». Прихожане, к великому утешению моему, тотчас же согласились на эту перемену⁹⁶.

2. Так как многие из прихожан в пятницу, после литургии преждеосвященных Даров, разъезжались по домам, и являлись уже только утром в субботу к утрене, а иные прямо к обедне и, следовательно, приступали к исповеди, не выслушав предварительно положенных молитв пред исповедью, утреннего богослужения и поучений священника, то в устранение этого, я сделал так. В пятницу, после литургии преждеосвященных Даров, которая всегда начиналась в 8 час., и за которою присутствовали все говеющие, я выходил и говорил краткое поучение о необходимости предварять исповедь молитвою, приглашая при этом исповедников помолиться Отцу Небесному. Читались молитвы. А чтобы не читать каждому исповеднику первой молитвы по исповеди: Господи Боже спасения рабов Твоих, Милостиве и Щедре..., я читал ее во всеуслышание тотчас же вслед за молитвами пред исповедью. Затем говорил краткое поучение о таинстве покаяния. После поучения приглашал всех стать со мною на колени и с сокрушением сердечным принести общее исповедание, помещенное в Молитвослове иерейском под именем исповедания повседневного, в конце молитв на сон грядущим. Это, впрочем, я начал делать уже в последние годы своего служения, когда силы меня оставили; как равно по той же причине молитву: Господи Боже спасения... прочитывал для всех. Наш народ, вследствие своей неразвитости, не знает, как и в чем должно каяться, и без помощи отца духовного не принесет должного исповедания, а спрашивать каждого и о каждом грехе – не достанет времени и сил; в устранение и восполнение этого, я и считал необходимым принести от них, и за них, предварительное исповедание повседневное, а потом уже обращался к прихожанам, и внушал им, чтобы они до исповеди вдумались в свою жизнь, припомнили свои грехи – особенно тяжкие, а также те, в которых они, по неведению, забывчивости, невниманию, или стыда ради, раньше не каялись. Боюсь показаться самохвалом, но подобный образ действия с моей стороны при совершении исповеди приносил явную пользу. Без напоминания многие потом каялись на исповеди в таких грехах, о которых даже приходилось докладывать и преосвященному, и на вопрос: почему же они прежде не каялись, прямо указывали на незнание того, что каяться нужно во всех грехах. Многие же грамотные, вняв внушению, не надеясь на свою память, и желая покаяться во всех грехах, припоминали их на свободе и, записав, приносили в них покаяние.

3. По окончании исповеди и совершении вечерни, я предлагал поучение пред молитвами на сон грядущим, говорил поучение утром пред последованием ко св. причащению, затем – пред причащением и, наконец, – по выслушании благодарственных молитв. Всем этим я имел в виду возбудить должное внимание у исповедников к таинствам исповеди и причащения, вселить в них твердое сознание важности и спасительности этих таинств, разумение, почему и для чего св. Церковь установила известные молитвословия пред этими таинствами и по них, – и поддерживать благоговейное настроение от исповеди до причащения. В общем получалось таким образом из двух таинств как бы единое, нераздельное благодатное спасительное действие, что нравилось и прихожанам и всем сторонним, которым случайно приходилось бывать в нашей церкви. В последние годы, когда немощь моя усилилась, и я с великим трудом совершал исповедь и причащение, разрешительную молитву я читал не каждому исповеднику в отдельности, а всем вместе в субботу на литургии, после возгласа: Со страхом Божиим и верою приступите и поучения пред причащением. Для сокращения времени, и для себя, и для причастников, я после утрени, когда псаломщик или диакон читали последование ко святому причащению, совершал проскомидию и вынимал частицы, прочитывая поминания⁹⁷.

Заштатный священник П. Малинин

Тяжело бывает на душе пастыря, когда он провожает в могилу, преждевременно прекратившуюся жизнь, такую жизнь, которая была бы еще долго нужна для блага ее «присных». Вопли сирот надрывают душу, провожающих покойника, который был кормителем многочисленной семьи.

Но еще тяжелее бывает на сердце у пастыря – совершителя обряда погребения, когда за исполнение этого печального священнодействия он должен получить «мзду», быть может последний грош, который послужил бы лишний день для пропитания вдовы и сирот; взять для того, чтобы потом заслужить горький и обидный эпитет: «дерет и с живого, и с мертвого?»

Могут сказать: «Зачем же было брать? Неужели нельзя было похоронить бедняка даром?» Но отказаться от платы – значит нанести кровную обиду предлагающему её. «Что ты кормилец? – завопит вдова, – Разве мы не такие христиане, как другие, как не взять, нужно взять!» И, скрепя сердце, приходится брать последний грош, отнимать последний кусок у неимущего...

Тяжелое положение и нет выхода из него! Нет, и не будет до тех пор, пока пастырь будет кормиться подаяниями от самих пасомых. До тех пор, пока не улучшится быт приходского священника; пока он не будет обеспечен определенным материальным содержанием от казны или от приходских общин, до тех пор он будет и материально бедствовать, и нравственно унижаться. Пока пастырь будет заглядывать в руки своих прихожан, до тех пор он в силу необходимости будет «наемником» и «гласа его не будут слушать овцы», так как он не может поднять его до той высоты, с которой он должен раздаваться. Трудная и многосложная миссия приходского священника потому-то и не имеет надлежащего успеха, что он поставлен не в надлежащие отношения к своим прихожанам. Как пастырь может поднять голос против пороков и недостатков своей паствы, если он в полной материальной зависимости от неё?

Одно с другим никак не вяжется, и пора, давно пора изменить быт и содержание нашего приходского духовенства. Было время, когда и пастыри не тяготились своим материальным положением, да и пасомые иначе смотрели на них. Если бы побольше было таких вдов, которые подобно евангельской вдове, отдала последние две лепты на храм от усердия своего, если бы и «сильные» мира сего, также относились к своим отцам духовным, как и указанная нами вдова, предлагавшая «мзду» священнику за похороны своего мужа, то еще положение наших пастырей было бы «пополам с бедой». Но горе в том, что состоятельные прихожане совсем иначе относятся к священнику, чем бедные. У первых не только нет никакого душевного расположения к вознаграждению своего священника за пастырский труд, а напротив – от них-то и происходит все зло, вся горечь положения священника в приходе. И если у него болит сердце, принимая «мзду» за требы от бедной вдовы, то еще более тяготится он, принимая благодарность от «сильных мира сего», зная с какою нерасположенностью удовлетворяют они приходских священников за исполнение ими треб. Вот почему необходимо изменить средства содержания приходского духовенства уничтожением поручной платы за требоисправления, и чем скорее это будет приведено в исполнение, тем дело пастырского служения более выиграет в своем поступательном развитии. Дал бы Бог, чтобы наши слова не остались «гласом вопиющего в пустыни!»

Свящ. С. Брояковский

§ 16. Порядок чинопоследования и его происхождение.

Возводимый в протопресвитера или протоиерея⁹⁹ участвует в совершении литургии до малого входа, по принятому для архиерейского служения обычаю. На малом же выходе, когда все священнослужители займут подобающие им места перед кафедрою архиерея, протодиакон¹⁰⁰, передав Евангелие на руки старшего диакона, а старший иподиакон, вручив трикирий второму иподиакону, подходят к производимому в протоиереи, и, имея его в средине, идут к кафедре, кланяются архиерею и отходят к солее¹⁰¹. Здесь, совершивши два поклона поясных и третий земной к царским дверям, возводимый в протоиерея оборачивается на запад, кланяется архиерею и направляется к его кафедре. На средине церкви он приостанавливается и кланяется архиерею вторично. Подойдя к кафедре, кланяется архиерею земно¹⁰² и, наклонивши голову, становится против архиерея, который, «седя знаменует крестовидно рукою по главе его трищи и, востав, полагает на главу его руку». По возглашении протодиаконом: «Господу помолимся», архиерей читает молитву: «Владыко Господи Иисусе Христе Боже наш, священство даровавший роду нашему». По прочтении этой молитвы, архиерей снова благословляет голову его крестным знамением и произносит формулу: «Благословен Господь, се бысть раб Божий, имярек, протопресвитер святейшия Божия церкви, имярек, во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Затем, возложив руку на главу производимого во протоиерея, архиерей возглашает: «Аксиос». Священнослужители и певчие повторяют то же по трижды. Возведенный в протоиерея, кланяется архиерею земно и, поднявшись, целует архиерея, приветствующего его словами: «Христос посреде нас», в оба плеча и руку, отвечая на приветствие его: «И есть и будет», кланяется архиерею вторично и становится среди священников на подобающее ему место. Протодиакон принимает св. Евангелие от диакона, и малый вход совершается по обычаю.

Чин возведения в протопресвитера или протоиерея во всех своих подробностях находит для себя прототип в литургических памятниках византийской церкви¹⁰³. Чины рукоположений «протопресвитеров, архидиаконов, настоятелей и прочих, (находящихся) в различных служениях, называемых чинами» (ὀψφίκιον), по словам Симеона Солунского, «различны»¹⁰⁴. «Все они, – по замечанию этого экзегета, – действуют не просто и как случилось, но получая благодать Духа, дабы чрез благодать иметь и благословение иераршеское, и освящение, и дарование, и силу для действования, потому что и это – от апостолов, как написано о Варнаве и Павле, что апостолы, помолившись, возложили на них руки и послали на дело» (Деян.13:3). Совершаются эти «рукоположения не в алтаре, а вне его, так как (они суть рукоположения) в различные внешние служения»¹⁰⁵. Содержание молитв, читаемых при этих возведениях, вполне подтверждает воззрения блаженного Симеона Солунского. Так, в молитве чинопоследования, «во еже сотворити протопресвитера», архиерей просит у Господа Иисуса Христа, учредившего священство и поставившего его «священнически правити и иныя нижныя служители таинства твоего», «одеть благодатию» возводимого в данное звание, украсить честью «в начале стояти пресвитеров люда твоего», и удостоить «добр образ сущим с ним быти» и даровать «с благоговением и честностию в старости добрей совершити житие». Смысл и значение всех обрядов, входящих в чины возведений в это и другие звания, нами достаточно выяснены выше, при рассмотрении других чинов хиротоний и хиротесий.

§ 17. Чин награждения протоиереев и священников «знаками отличий», его происхождение и порядок.

В основе учреждения в Церкви православной чинов возведений заслуженных клириков – в протопресвитера или протоиерея и протодиакона, а иноков – в архимандрита, игумена, и архидиакона, и награждения их «знаками отличий» лежит апостольское наставление. «Прилежащие добре пресвитеры, – по учению апостола Павла, – сугубые чести да сподобляются: паче же труждающиися в слове и учении» (1Тим.5:17). И в церкви восточной, греческой, и у нас в России поэтому пресвитеров, с честью для себя и пользою для блага Церкви Христовой проходящих свое высокое и трудное служение, не только возводят в указанные звания, но и награждают еще некоторыми другими отличиями, которые употребляются ими и при богослужениях и даже вне храма, как напр., епигонатием или палицею и наперсными крестами. В частности, в нашей русской Церкви количество наград для духовных лиц значительно больше, чем на православном Востоке. В числе отличий, употребляемых при богослужении, кроме палицы или епигонатия, заслуженные иереи и протоиереи надевают у нас набедренники и митры, а из наград, употребляемых и во внебогослужебное время, в житейском быту, они пользуются фиолетовыми скуфьею и камилавкою и наперсным крестом¹⁰⁶. Все эти отличия усвоены были нашему белому духовенству в сравнительно недавнее время, а именно указом от 18 Декабря 1797 года императора Павла I, который, «желая, чтоб белое священство имело образ и состояние важности сана своего соответственные», между другими мерами за отличные заслуги определил удостоивать и особых почестей, во-первых, «получения креста для ношения на цепи на шее, во-вторых, употребления фиолетовой бархатной камилавки или скуфьи, и, наконец, третье, для знатнейших из них митры, каковую употребляют архимандриты с тем однако, что сии отличныя почести не инако, как по воле или по утверждению нашему даваемые или дозволяемые будут»¹⁰⁷.

Новые «знаки отличий», дарованные милостью монарха белому духовенству, побудили Св. Синод установить порядок награждения ими духовных особ, способ ношения их и место, и время, когда эти отличия должны возлагаться на священнослужителей. В 1798 году 30 декабря, т. е. ровно через год после указа императора, Св. Синод разослал епархиальным архиереям новый указ, которым предписывал, чтобы препровождаемые при оном «почести, устроенныя при св. Синоде, возложить на удостоенных знаков отличий в московской епархии, «в присутствии Конторы» (синодальной), а «преосвященным епархиальным архиереям учинить тоже при священнослужении»¹⁰⁸.

Данное распоряжение Св. Синода обязывало наших архиереев таким образом выработать для возложения на удостоенных этих «знаков отличий» и особый церковный чин¹⁰⁹, которого не было в богослужебных книгах нашей Церкви. На вопрос викария московской епархии Иннокентия относительно чина возложения, напр., на священников наперсных крестов, знаменитый иерарх русской церкви митрополит московский Филарет, называвший все эти «знаки отличий» – «знаками тщеславия»¹¹⁰, отвечал категорически: «на возложение крестов наперсных, жалуемых священникам, чина нет. И как быть чину на то, что есть отступление от древнего чина?»¹¹¹ Но потом ниже в том же письме дает указание на то, как и когда он лично возлагал эти отличия на достойных иереев, указание, которое ясно говорит о взгляде митрополита на эти награды и на то, что московская практика в этом отношении едва ли могла служить примером подражания для других. «На людей особенного достоинства возлагаю я, – писал митрополит Филарет своему викарию, епископу Иннокентию, – на малом выходе, а на прочих в домовой церкви в алтаре, иногда и не во время службы, полагая крест на св. престол, заставляя удостоенного положить три поклона и произнося, при возложении что-либо из Слова Божия по предмету, например, «Мне же да не будет хвалитися, токмо о кресте Господа нашего Иисуса Христа, им же мне мир распяся и аз миру». Прибавляю что-нибудь и для человека, напр., что хвалиться, здесь не значит, величаться или тщеславиться» и проч.¹¹² В других епархиях поэтому выработалась практика возлагать знаки отличий, согласно указу Св. Синода, «при священнослужении», и в частности, за литургией «на малом выходе», по примеру чинопоследования, «еже сотворити протопресвитера». В этом случае имелось в виду со стороны высшей духовной власти сделать лиц, награждаемых «знаками отличий», видимыми всем народом, который вместе с клиром церкви единодушно и сознательно мог бы возгласить награждаемому: «Аксиос».

Награждаемый «знаком отличия» подводится ныне к архиерею на малом выходе протодиаконом и иподиаконом также, как и возводимый в сан протоиерея (см. § 16). Когда возводимый станет пред кафедрою и наклонит голову, ключарь собора подносит архиерею на блюде жалуемый «знак отличия». Архиерей, совершив крестное знамение, берет в руки «знак» и подает его награждаемому, который, поцеловав руку владыки и жалуемое отличие, надевает его на себя по установлению. Если награждается пресвитер набедренником, то иподиаконы, снявшие с него предварительно фелонь, надевают на него жалуемый набедренник и затем облачают его в фелонь, а если награждается палицею, то те же иподиаконы, сняв фелонь и перенеся набедренник на левую сторону, привешивают палицу с правой стороны к поясу. Во время возложения жалуемых «знаков отличий» на возглас архиерея «Аксиос», клир поет троекратно тоже самое. По возложении знака, награжденный подходит к архиерею, целует у него плечи и руку, произнося: «И есть и будет» в ответ на приветствие архиерея: «Христос посреде нас», кланяется ему земно, идет к пресвитерам и занимает среди них подобающее ему место. Протодиакон принимает из рук диакона Евангелие, и совершается малый вход по обычаю.

(Продолжение будет).

Профессор А. Дмитриевский

Указание наше на образовательные средства, которыми располагают духовные училища и семинарии для подготовления пастырей Церкви, было бы односторонне, если бы мы прошли молчанием другой вопрос, не менее важный, в рассматриваемом нами отношении. Такая или иная организация учебного дела сама собою предполагает соответствующую организацию воспитания в этих учебных заведениях. Последнее в значительной степени обусловливает успешность первого, обеспечивает благие результаты его.

Через всю духовную школу проходит церковность. С первых минут школьного обучения будущий пастырь постоянно стоит как бы пред Церковью, пред храмом Божиим: не только в праздничные и воскресные дни присутствует он при богослужении, но и каждый вообще день начинает и оканчивает общей молитвой в церкви; вся обстановка школы и занятий в ней направлена к тому, чтобы воспитывать, развивать религиозность учащихся в ней. Но на этом дело и останавливается. А между тем недостаточно, чтобы те или другие принципы вложены были в организацию, в систему воспитания. Необходимо, чтобы была и возможность провести эти принципы в сознание воспитывающихся, сделать их волю послушною велениям этих принципов. Устроить это, конечно, в высшей степени трудно. Воспитатель, при выполнении этой задачи, должен всячески стараться избегать крайностей, приводящих то к иезуитизму в воспитании, то к мнимому либерализму. Кроме того, необходимы сравнительно большие силы для непрерывного и однообразного с принципиальной точки зрения воздействия на обучающихся. Потом, также необходима полнейшая солидарность между школьным воспитанием и семейным. Только при всех этих условиях можно надеяться, что известные воспитательные принципы войдут в плоть и кровь воспитываемых или, по крайней мере, большинства из них; только при всех этих условиях можно умерить до последней степени влияние окружающей среды и всех ее треволнений.

У нас духовные школы, как, впрочем, и все другие, далеко не могут похвалиться наличностью указанных условий. Прежде всего, у нас замечается крайний недостаток в воспитательном персонале: известно, что в училищах он ограничивается помощником смотрителя и надзирателями, а в семинарии – инспектором и его помощниками. Конечно, и смотритель училища, и ректор семинарии должны бы быть причислены к воспитывающему персоналу по преимуществу; но кто не знает какая масса дел и забот совершенно иного порядка лежит на них? Равным образом, инспектор семинарии с своими помощниками, и помощник смотрителя с надзирателями далеко не все время могут посвящать воспитательным своим занятиям: и на них лежит очень много других занятий, вследствие чего все их воспитательное воздействие, по необходимости, должно ограничиваться наблюдением только за внешним благоповедением воспитанников, да и это последнее не всегда достигается – опять-таки вследствие недостаточности наличного состава инспекции.

Это последнее обстоятельство станет еще понятнее, если мы возьмем во внимание то, что очень многие воспитанники живут на частных квартирах, предоставленные почти всецело влиянию окружающей среды, иногда крайне неблагонадежной. Не менее общеизвестен и тот факт, что между школьным воспитанием и семейным у нас как в светских, так и в духовных учебных заведениях нет никакой солидарности. Под влиянием разного рода либеральных веяний, проникших и в среду духовенства, родители довольно бестактно позволяют себе в присутствии детей обсуждать и осуждать школьные порядки и тем роняют в глазах учащихся авторитет школы. Можно было бы отчасти еще примириться с этим злом, если бы хулители школы руководились определенными взглядами на дело воспитания, если бы они смотрели на это последнее с точки зрения целесообразности установленного в школе воспитательного режима, в отношении пастырского служения или еще общее – религиозно-нравственного воспитания. К сожалению, это бывает крайне редко; обыкновенно же нападки на школу обусловливаются разными минутными, единичными и чисто личными побуждениями, в большинстве случаев совершенно неправыми, а иногда и довольно низменными. Между тем, существующая дисгармония между семьей и школой приносит свои горькие плоды, и когда она прекратится, одному Богу известно.

Указанные недостатки организации воспитательного дела в духовных школах, как то: малочисленность воспитательного персонала, жизнь воспитанников на частных квартирах и т. п. неизбежно отражаются на будущей жизни и деятельности пастырей Церкви и значительно понижают те благоприятные результаты, каких можно было бы ожидать от существующей в духовных школах системы образования. Ввиду этого, необходимым прежде всего представляется повсеместное учреждение общежитий, как для воспитанников семинарии, так и для воспитанников духовных училищ, а равно и увеличение воспитательного персонала. Вопрос об общежитиях в некоторых епархиях разрешен уже в утвердительном смысле. Общежития к тому же выгодны для духовенства и в материальном отношении: содержание детей на квартирах обходится много дороже, чем в общежитии. При увеличении воспитательного персонала нужно иметь в виду не только цели надзора за внешним благочинием, но, что несравненно важнее, и действительный подъем воспитательного дела, вследствие чего при выборе и назначении воспитателей должно руководиться не какими-либо сторонними соображениями, а исключительно способностью их к делу, на которое они призываются. Понятно само собою, что здесь могут встретиться финансовые затруднения, о которые у нас так часто разбиваются многие благие начинания и пожелания: но мы думаем, что духовенство, получив некоторые выгоды от перемещения своих детей с частных квартир в общежитие, могло бы обратить значительную часть их на усиление и улучшение воспитывающего персонала в общежитиях. Найти соответствующих воспитателей в настоящее время не так уже трудно: многие, из оканчивающих курс в академиях, не получившие за недостатком вакансий преподавательских мест, с охотою пошли бы на эти новые должности, лишь бы они признаны были государственною службою и более или менее хорошо оплачивались. Что же касается существующей дисгармонии между школой и семьей, то здесь остается надеяться только на развитие в семейной жизни духовенства здравых педагогических начал и серьезности взглядов на дело школы и своей деятельности.

Все сказанное о воспитании и образовании, получаемом пастырями Церкви в духовных школах, ясно показывает, что наше духовенство выходит на свое поприще достаточно подготовленным. Если и замечаются какие-либо недостатки в системе образования и воспитания, то они, во-первых, присущи почти всем школам, а во-вторых, при известных условиях легко устранимы. Но чтобы выполнить как следует все свои обязанности, и все предъявляемые современностью требования, духовенству необходимо устранить еще несколько препятствий, тормозящих дело пастырского служения.

В таком деле, как пастырское служение, особенно необходимо постоянное расширение знаний, укрепление воли в делании добра и возгревание в себе веры в свое призвание. Мы говорили уже, что сельское приходское духовенство наше находится в самых неблагоприятных условиях в отношении самообразования. К тому же нет в его среде, вследствие разных обстоятельств, и взаимного тесного единения, постоянного обмена взглядов. На это обстоятельство мы указывали, как на одно из особенно сильно препятствующих успешности пастырской деятельности, и оно так или иначе непременно должно быть устранено. Главнейшим средством к устранению его, при скудной материальной обеспеченности духовенства, является повсеместное учреждение благочиннических библиотек, которыми в настоящее время могут похвалиться только лишь очень немногие епархии. Было бы весьма желательно при этом, если бы установился такой обычай, чтобы частные лица, а тем более учреждения, если и не бесплатно, то, по крайней мере, с более или менее значительной уступкой высылали в благочиннические библиотеки все свои издания, имеющие отношения к пастырской деятельности, могли бы это сделать библиотеки при семинариях и академиях, в которых имеются дубликаты (а иногда и более) подобных же сочинений, в особенности тех из них, к которым не так-то часто приходится обращаться преподавателям и профессорам.

Не менее желательно было бы также, чтобы каждый причт выписывал хотя один духовный журнал, преимущественно такой, который имеет непосредственное отношение к пастырской деятельности. Подобного рода журналы имеют уже то достоинство и могут принести ту пользу, что, служа выражением взглядов большинства духовенства и действующего церковного права, они способствуют поддержанию внутреннего духовного единения всех пастырей. Со стороны таких журналов, при значительной их распространенности, можно было бы ожидать уменьшения подписной цены и большого разнообразия в программах. Посвящая главным образом свои страницы вопросам церковного права, проповеди, и условий пастырской деятельности, эти журналы могли бы уделять внимание и вопросам общего характера, касающимся движения современной научной и просто литературной мысли, разных общественных явлений. Некоторые духовные журналы уже идут навстречу этой потребности своих читателей – быть в курсе современности, по крайней мере, относительно главных явлений ее. Раньше мы указывали уже, почему пастырям Церкви необходимо знакомство со всеми этими вопросами и явлениями. Вот этой-то потребности и могут удовлетворять журналы, то просто знакомя, с совершающимся в общественной жизни, и отмечая все замечательное в науке и литературе, то, критически относясь к этим явлениям. – Духовные журналы, кроме того, имеют еще и другое, едва ли не более важное значение. Городские священники – лица, по большей части, с высшим богословским образованием – ближе всего стоят к современным течениям в области науки и литературы; они же по преимуществу ведут и борьбу с разного рода крайностями в той и другой. Весьма серьезными помощниками, соратниками их и, следовательно, всего православного духовенства являются преподаватели семинарии и профессора академий, состоящие тоже в духовном ведомстве. И эти последние словом и делом, проповедью и литературною деятельностью защищают Церковь, ее учение и пастырское служение. Они таким образом, не будучи иногда в священном сане, и не неся непосредственно на себе пастырских обязанностей, являются выдающимися деятелями на пастырском поприще, помещая статьи свои на страницах духовных журналов, так что последние служат выражением их взглядов и убеждений. Таким образом, благодаря журналам, может быть осуществлено единство пастырской деятельности православного приходского духовенства. Единство в сфере взглядов, убеждений, и практических приемов, и вместе с тем через них возможно постоянное обновление, расширение знаний, выносимых приходскими священниками из школы. Конечно, единство взглядов и убеждений вносится в среду православного духовенства школою, всюду единою по системе образования и воспитания; но, в виду разбросанности духовенства по приходам, это единство может быть очень часто нарушаемо, а главное – оно может быть низводимо окружающею средою в практическом отношении до самого ничтожного значения. Между тем, с усилением, посредством тех или других органов печати, этого единства именно в практическом отношении, духовенство явится весьма могучею силою, способною настойчиво домогаться своих просветительных религиозно-нравственных целей, и деятельность его при этом условии ни в каком случае не может уже быть безрезультатною. В настоящее же время большинство сельских пастырей предоставлено исключительно своим силам: поэтому, нисколько не удивительно, если и не замечается в православном духовенстве особенной энергии в проведении высших религиозно-нравственных идеалов, а вместе с этим мало замечается и успехов в том же отношении. Одними предписаниями высшего начальства и благими пожеланиями, и советами нельзя ни создать энергии, ни достигнуть более или менее значительных результатов; необходимы нравственные побуждения, возникающие в душе каждого отдельного деятеля.

В заключение не можем не указать еще одного недостатка в деятельности православного духовенства. Многие упрекают наше приходское духовенство в том, что от деятельности его, иногда довольно ревностной, почти не видно никаких плодов. И это отчасти справедливо. Причину такого печального явления, полагаем, нужно видеть в пассивности приходского духовенства, в какой-то робости, неуверенности его в своих силах. К этому нужно еще присоединить и громадность самого дела, возложенного на плечи духовенства. Всем известно, что приходское духовенство наше, по старой привычке, унаследованной от недавних бесправных времен, не только страшится инициативы в каком-либо новом, хотя бы то и законном и полезном деле, но с немалой опаской приступает даже к исполнению точного и настойчивого желания и предписания своего начальства: боятся выдвинуться из ряда других! Как начать неустанно проповедовать, как устраивать внебогослужебные чтения, общества трезвости и т. д., когда этого не делает и большинство окружающих! Да и как посмотрит на все эти новшества непосредственная светская власть, а то и соседний помещик-дворянин? Эти и подобные им страхи нередко останавливают в самом зародыше благие начинания духовенства или заставляют выполнять их с крайней осторожностью и неуверенностью. А если к этому прибавляется страх пред всеобщим невежеством народа, пред громадностью зла, которое должно быть искореняемо, то у всех, не имеющих энергии, не поддерживаемых никем со стороны священников, сами собою опускаются руки, и они погружаются с головою в рутину. Подобных страхов много в селе; но их еще больше в городе. Отсюда понятно само собою, что нельзя ожидать особенных успехов от деятельности приходских священников, не уверенных в себе, и привыкших к страху пред всяким начальством, которое, по стародавним заветам, одно будто бы только и может иметь инициативу. Стряхнуть с себя все эти страхи, эту пагубную неуверенность, и приобрести, необходимую для дела энергию, можно только путем постоянного самообразования, постоянного духовного единения всех, трудящихся на ниве Господней. Нужно поставить себя на требуемую современностью высоту нравственного самосознания; а для этого необходимо любить свое высокое звание, продолжать серьезно самообразование и дружно работать. Зло, как бы оно ни было велико, всегда уступало и уступит место добру пред дружной энергичной работой на пользу последнего.

Дай Бог силы и разум нашему, много уже трудившемуся в прошлом, православному духовенству потрудиться еще больше и в наши столь критические времена!

М. Гн.

Второй отдел – о надежде христианской – следует начать чтением из 6 главы Евангелия Матфея о том, когда и по какому случаю Господь научил молиться Своих учеников; а затем кратко разъяснить, как следует молиться, – т. е. сказать то же самое, о чем говорит святитель Филарет в отделе «О молитве» и «О молитве Господней».

Основная мысль, которую нужно запечатлеть в детском сознании при объяснении молитвы Господней та, что не только устами следует произносить эту молитву, но и так жить, чтобы молитва Господня как бы отпечатывалась во всей нашей жизни.

При изъяснении «призывания» достаточно, когда детям рассказаны будут случаи проявления Отеческой любви Бога Отца к нам – детям. Для этого довольно рассказать почти то же, что раньше говорилось о Божественном Промысле, только покороче. Прошение: «да святится имя Твое» следует пояснить примером жизни св. равноапост. князя Владимира и св. к. Ольги: как они были жестоки до обращения ко Христу, как любвеобильны стали после крещения, и как через них стало святиться имя Божие в великой русской земле. Вывод же отсюда – наставление детям стараться в своей жизни прославлять имя Божие. Жизнь св. муч. Кирика, св. прав. Артемия Веркольского, и др. святых детей – пример для подражания.

Следующее прошение «да приидет царствие Твое» – требует объяснения в духе патриотизма. Показав на примерах, что Русь по преимуществу – Царствие Божие на земле, следует вселить в сознание детей необходимость молитв о том, чтобы Господь еще более возлюбил наше отечество и сделал нас достойными этого жребия, и чтобы концом этому было – наступление царства вечного, благодатного, имеющего наступить после второго пришествия Господа. Частнее эту религиозно-патриотическую идею прекрасно изложил А.Н. Майков в следующих чудных стихах:

Снилось мне: по всей России

Светлый праздник – древний храм,

Звон, служенье литургии,

Блеск свечей и фимиам, –

На амвоне ж в фимиаме,

Точно в облаке, стоит

Старцев сонм, и нам во храме

Преклоненным говорит:

«Труден в мире, Русь родная,

Был твой путь, но дни пришли –

И, в свой новый век вступая,

Ты у Господа моли,

Чтоб в сынах твоих свободных

Коренилось и росло

То, что в годы бед народных,

Осенив тебя, спасло;

Чтобы ты была готова, –

Сердце чисто, дух велик –

Стать на судище Христово

Всем народом каждый миг;

Чтобы, в вождях своих сияя

Сил духовных полнотой.

Богоносица святая,

Мир вела ты за собой

В свет – к свободе бесконечной

Из-под рабства суеты –

На исканье правды вечной

И душевной красоты.

«Да будет воля Твоя». – Чтобы объяснить деткам эту истину, следует прочесть им книгу Иова – конечно, опустив речи Иова и его друзей. А в качестве выводов из этой величественной библейской повести нужно будет просто побеседовать о том, что сказано в катехизисе митр. Филарета.

Беседу о хлебе насущном составят евангельские чтения о чудесном насыщении пятью хлебами многих тысяч людей Иисусом Христом, и притчи о богаче безумном. От хлеба для поддержания плоти следует перейти к речи о хлебе для души. Чтение евангельского рассказа о тайной пище будет началом беседы; конец ее – наставления, как нужно приступать к приобщению и примеры наказания за недостойное принятие св. Таин и прославления, достойно приступающих к св. причащению. Примером последнего может послужить жизнь преп. Сергия Радонежского. В житии этого избранника Божия есть чудное сказание: когда препод. Сергий приобщался св. Таин, то ученик его видел, что св. старец приобщается огня. Здесь же вполне уместно выяснить и священное значение просфор, антидора и благословенных хлебов. В житии пр. Зосима и Савватия Соловецких есть рассказ о том, что пес хотел пожрать оброненную богомольцами просфору; но из нее исходил огнь и прогонял животное. Передать этот рассказ здесь вполне уместно.

Речь о прощении Богом грехов и обид нашим ближним, лучше всего начать чтением евангельской притчи о жестоком должнике, в конце беседы уместно прочесть житие пр. Тита печерского и некоторых других святых – по «Училищу благочестия». В пример же искушения надо прочесть евангельское повествование об искушении Господа в пустыне.

Заключительное прошение об избавлении от лукавого будет очень назидательно детям, если прочесть из Евангелия о страданиях бесноватых или из книги Товита о смерти женихов Сарры, дочери Рагуила. В этой беседе самое удобное – коснуться и народных суеверий. В беседах о леших, водяных и т. д. надо щадить народную душу. Не надо глумиться над суевериями простолюдина, называя «нелепостью» все его мировоззрение. Ведь в леших и водяных русский человек видит духов злобы поднебесной. И взгляд этот не противен христианскому учению; ведь духи злобы действовали и действуют через силы природы. Народ только, так сказать, «специализирует» злых духов. Поэтому в беседах нужно говорить лишь о нецелесообразности тех средств, какими крестьяне думают избавиться от лукавого: наговоров, заговоров, и т. п. и – указать верные пути к борьбе с духами злобы: молитву, крестное знамение, призывание имени «Иисус», чтение молитвы: «да воскреснет Бог…» и т. д.

О славословии довольно сказать то, что есть в катехизисе.

В заключение же уместно с благоговением пропеть всю молитву Господню вместе с детьми.

Учение Господа нашего Иисуса Христа о блаженствах (Мф.5:3–12) – особенно полезно изъяснить детям. Начать этот отдел бесед следует чтением самого Евангельского повествования. Временем для этих бесед лучше всего избрать или весенний, или осенний теплый вечер, когда смолкает шум дневной суеты.

Под сельской церкви, под сенью деревца, пусть сядет батюшка с детьми своими и крестьянскими, и прочтет им величественную в своей простоте евангельскую речь по-славянски. Тишина в природе, близость св. храма, величественная плавность славянской речи, медленность самого чтения – все это произведет глубокое впечатление на детей и глубоко заляжет в их сердце. По прочтении Евангелия, осенив себя крестным знамением и немного помолчав, пусть начнет затем священник свою беседу – о первой заповеди: о нищете духовной, причем в пример смирения пусть укажет на смирение Господа нашего Иисуса Христа. Смирение, уничижение Господа величественно изображено у св. пр. Ис. в 52 гл. Поэтому тут же вполне уместно прочесть и ту паремию из триоди постной (вел. пяток утро, час 6), где содержится указанное место из пророка Исаии. После того пусть поведет речь о смиренномудрии и св. людей. Примеров много. Ближе всего указать на преп. Сергия Радонежского, как он отрекся св. Алексию от сана московского митрополита. В заключение пастырь пусть объяснит детям, как они сами могут быть нищими духом. Здесь весьма важно выяснить им, что смиренномудрие в нашей жизни должно выражаться в довольстве своею долею. Истину эту хорошо подкрепить примером из современной сельской жизни. В крайнем случае для этого довольно прочесть стихотворение Никитина: «Дедушка», которое помещается почти что во всех детских хрестоматиях.

Вторая беседа будет иметь предметом добровольное отречение от богатства и о подвиге юродства. Началом этой беседы может послужить евангельский рассказ о богатом юноше (Мф.19). Далее можно взять примеры из жизни св. угодников Божиих – из Четьих-Миней, напр., из жизни преп. Варлаама Печерского. В заключение же необходимо выяснить детям, что счастье жизни состоит не в погоне за богатством, а в довольстве своею долею и в угождении Богу. – Подвиг юродства нужно выяснить, как высшую степень смирения. Для примера уместно прочесть житие св. Алексия человека Божия (17 марта). В настоящее время есть дешевое издание стихотворного изложения этого жития (г. Алмазова), сделанное Постоянной Комиссией по устройству народных чтений. Приобрести эту брошюрку и прочесть ее хорошо: дети любят стихи. А отвлеченные понятия и истины, изложенные в катехизисе митр. Филарета, следует выяснить попутно, среди рассказов о святых.

Вторая евангельская заповедь – о плаче о грехах – будет достаточна для третьей беседы. Жизнь св. Марии Египетской (пам. 1 апр.) – великий пример покаяния, и чтение этого жития по Четьям-Минеям Св. Димитрия Ростовского, с некоторыми пропусками, лучше многих рассуждений откроет детскому уму евангельское учение о покаянии. А чтобы дети составили себе понятие о благодатном утешении плачущих, следует напомнить им о том радостном состоянии духа, которое они испытывали сами по принятии св. Таин.

Третья евангельская заповедь учит кротости. – Господь Иисус Христос явил высочайший пример кротости в самые тяжелые минуты Своих крестных страданий. Начав речь о кротости, весьма благовременно будет прочесть детям сказания св. Евангелистов о повелении Господа ап. Петру вложить меч, о поругании Господа воинами. – Из евангельского сказания, сделав пояснения понятия кротости и ее частных проявлениях, – как об этом учит митр. Филарет, – в заключение священник пусть прочтет житие св. муч. Екатерины или Варвары. Но по прочтении жития нужно разъяснить и мысль о «наследовании» кроткими «земли».

Четвертая заповедь – об алкании и жаждании правды – для детского ума еще не вполне доступна. Чтобы уяснить ее детям, надобно показать пагубность гордости, как отрицания нужды в Божественном прощении грехов, и на примере из жизни святых уяснить, как надо искать оправдания. Для первой цели уместно прочесть паремию, положенную на молебне в день Рождества Христова, и рассказать судьбу Навуходоносора, который за свою гордость был наказан лишением разума. Примеры же наказания легко всякому священнику подыскать из Четий-Миней, наприм. – можно взять для этого житие преп. Никиты столпника Переяславского.

Особенно же близка к пониманию детей пятая евангельская заповедь – о милосердии. И на этой заповеди следует в беседах остановиться подолее. Русский человек по природе своей жалостлив, и эта евангельская заповедь особенно близка юному русскому сердцу. Этой заповеди следует посвятить не менее четырех бесед: первая – о делах милости телесной, вторая – о милосердии к животным, третья – о делах милости душевной, а в четвертой – указать, как детям ближе всего исполнять эту заповедь. В первой из бесед о милосердии следует прочитать жития св. Сампсона Странноприимца и Иоанна Милостивого, по Четьям-Минеям, с некоторыми сокращениями, а в заключение – книгу Товита. Во второй беседе следует выяснить необходимость милосердия и к животным. Дети часто бывают жестоки с животными, мучат их и не берегут; поэтому-то, настоятельно необходимо выяснить им всю преступность подобных явлений. Жития св. Герасима Иорданского, преп. Трифона Печенегского, преп. Сергия Радонежского, бл. Серафима Саровского и др. дадут немало примеров, учащих тому, как надобно обращаться с животными. В третьей беседе священник будет вести речь о делах милости душевной и прочтет житие св. Николая, архиеп. Мирликийского Чудотворца. Наконец, в четвертой, при выяснении того, как, когда, и где каждый из нас может проявлять милосердие, хорошо прочесть рассказ Д. В. Григоровича: «Прохожий». Рассказ этот есть в дешевом отдельном издании.

Шестая заповедь блаженства опять менее доступна детскому пониманию. Самое близкое к детскому развитию объяснение может быть сделано лишь сравнительное. Бог – наш Отец Небесный. И как хорошее дитя всегда исполнено любовью к своему родителю и ничего не делает тайно от него, так и всякий человек, если он исполняет волю нашего Небесного Отца, есть любящее Его и любимое Им дитя. Сердце такого человека чисто – в нем нет ничего дурного, что бы могло огорчить Господа. А чтобы пояснить, как человек может «узреть Бога», хорошо прочитать видения пророков Исаии и Иезекииля.

Седьмая заповедь – о миротворцах – близка к пониманию и детей. В «Училище благочестия» есть много примеров, на эту заповедь прочитать один-два рассказа и затем объяснить детям, как они могут исполнять эту заповедь – вот и все, что нужно для этой беседы с детьми. Вполне уместно здесь рассказать о Царе Миротворце Александре III.

Восьмую и девятую заповеди в беседе с детьми лучше соединить вместе, так как речь о мучениках была ведена ранее, то здесь нужно выяснить только то, как дети в своем быту могут исполнить эту заповедь.

В заключение всех этих бесед можно повести речь о царствии небесном. Детскому уму трудно уловить частности в обетованиях за труды во имя Господне. Поэтому не надо во время бесед особенно останавливаться на выяснении, за что и какая награда обещается, и чем она отличается от предшествующих и последующих; зато в конце бесед на евангельские блаженства следует подробнее поговорить о царствии небесном. Дети впечатлительны. Их воображение работает быстро. В «Душеполезном чтении» за 1900 год напечатан рассказ: «Старец Алфей». Начиная речь о царствии небесном, весьма хорошо было бы прочесть этот рассказ. Содержание его таково. Старец Алфей усумнился в вечности райского блаженства. И вот Господь удостоил Алфея еще в жизни этой испытать его, чтобы уверить в непреложности своих слов. Старец так был восторжен этим блаженством, что ему тысяча лет показалось одним мгновением… Возлюбленный ученик Господа, тайнозритель Иоанн представил нам в Апокалипсисе величественное изображение небесного царствия. Поэтому, в заключение бесед и следует по-славянски прочесть из Апокалипсиса соответственные места.

Цель этих бесед – изложить учение евангельское в положительных образах. То же учение в отрицательных образах будет изложено при беседах о заповедях десятословия. Подобные беседы глубоко залягут в детские сердца, и не одно дитя полюбит жизнь во имя Божие для ближних. Величавые образы св. мужей не раз предстанут в детском воображении в неземной красоте, и дитя поймет, что

Счастлив тот, кто жизнь проводит

В трудах, заботах о других

И в этом счастие находит,

И не желает благ иных;

Кто не изведал жизни праздность,

Бесцельной жизни безотрадность,

Не для того лишь жил, чтоб жить.

Кто верил, кто умел любить,

Кто смело может, покидая

Для жизни новой мир тревог –

«Я сделал все, что только мог», –

Сказать, на прошлое взирая.

(«Р. Пал.», 1893 г. № 25, 394 стр.).

Евангельские заповеди о блаженствах в положительном своем изложении дают верующему возвышенный идеал человека – христианина; заповеди же десятословия отрицательным образом приводят к той же цели. Первые учат, как надо делать, чтобы спастись; вторые показывают, чего не надобно делать, чтобы получить спасение. Такой отличительный характер заповедей, данных богоизбранному народу через Моисея, следует сохранить и священнику в своих беседах с детьми. И примеры из житий святых следует уже приводить отрицательные.

Началом этого отдела бесед следует положить речь о совести и ее недостаточности для правильного разумения воли Божией. В заключение же уместно прочесть из книги «Исход» 19 и 24 гл. – повествование о даровании заповедей десятословия и объяснить, почему эти заповеди обязаны исполнять и мы.

Изложение положительных обязанностей, вытекающих из первой заповеди и подробно перечисленных в катехизисе, должно быть краткое; к тому же, об этом говорилось и ранее. Подробнее нужно остановиться на грехах против первой заповеди. В пример безбожия и неверия, доступный детскому пониманию, можно привести царя Вавилонского, пившего из сосудов храма Иерусалимского, и глумившегося над истинным Богом. В доказательство тяжести греха ереси и раскола уместно указать на те жестокие наказания, какими Господь поражал еретиков: Ария, Нестория и др. В пример же богоотступничества весьма уместно привести Юлиана Отступника. Иуда – пример отчаяния; Саул – прибегающего к волшебству – суеверного человека. Особенно много примеров суеверия можно найти в жизни людей нашей деревушки. О суеверии, человекоугодии и человеконадеянии для бесед немало материала можно найти всякому из окружающей жизни. О многобожии место беседовать в разъяснении второй заповеди. Как произошло идолопоклонство – вопрос серьезный и допускает много решений. Для священника же, во время бесед с детьми, вполне достаточно о происхождении идолопоклонства сказать то, что говорится об этом в св. Писании и во всех учебниках по св. Истории. Самое же главное внимание здесь нужно обратить на почитание икон. Речь об иконопочитании располагается по такому плану: откуда появились св. иконы, законно ли их почитать и как должно почитать их. На первый вопрос ответить надобно исторически – передать детям сказание о нерукотворенном образе Спасителя, об иконах пресв. Богородицы, писанных св. еванг. Лукою, о сохранении главы Предтечи, – и дети прекрасно поймут основную мысль, что св. иконы существуют в Церкви Христовой еще со времени земной жизни Самого Господа. На второй вопрос можно найти ответ в истории иконоборства и VII вселенского собора. Об этом и надо рассказать. Тут же уместно сделать ссылку и на существование в ветхозаветном храме священных изображений. При выяснении того, как следует почитать иконы, хорошо рассказать случай о наказаниях, постигавших, не почитающих св. икон. В историях явления чудотворных икон Божией Матери для этого можно найти немало примеров. О видах тонкого идолопоклонства также следует поговорить. В доказательство, что гордость заслуживает Божия наказания, лучший пример – жизнь Навуходоносора и его болезнь (Дан.4). Притча о мытаре и фарисее – лучшее обличение лицемерия. А как гибельно любостяжание, можно поучиться из жития св. Спиридона Тримифунтского. Не следует обходить молчанием и чревоугодие. В пример чревоугодника хорошо взять Ирода и рассказать о его постыдной кончине.

При разъяснении третьей заповеди главное внимание должно быть обращено на божбу и ее вред, равно и на клятвопреступление. Примеров наказания за нарушения третьей заповеди много указано в «Училище Благочестия».

Беседуя о четвертой заповеди, священник может или кратко поговорить о праздничном времяпровождении, или пусть подробно расскажет историю всех великих праздников: это определяется уже нуждами и условиями данного времени, и составом слушателей.

Особенное внимание необходимо уделить объяснению пятой заповеди. Пятая заповедь – один из краеугольных камней нашей сельской жизни. Здесь возможно выяснить необходимость почтения к родителям. Чтение из кн. Бытия о Ное и Хаме – вот основа для этой беседы. Послушание воле родителей можно пояснить примерами из жизни св. угодников. А как надобно любить и беречь родителей, тому учит Сам Господь, когда со креста поручал Свою Матерь возлюбленному ученику. Когда пойдет речь о почтении родителей после их смерти, нужно выяснить детям необходимость поминовения родителей, внимательного ухода за их могилами, исполнения их предсмертной воли. В речи о почитании государя вполне уместно выяснить, что истинное почитание его, и повиновение ему должны быть проявляемы каждым в усердном исполнении распоряжений слуг государя – наших начальников. Почитание священника, как носителя благодати Божией, также надо выяснить; равно надо поговорить о почтении к старым людям. Из «Добротолюбия» же и др. имеющихся у священника под руками книг примеры следует выбирать преимущественно отрицательные: как сурово Господь карает нарушителей пятой заповеди. В заключение же беседе о пятой заповеди вполне уместно выяснить вред для отечества, проистекающий от неусердного исполнения каждым из нас общественных обязанностей.

И следующие заповеди надо рассматривать, как показатели к достойному исполнению каждым из нас своих обязанностей по отношению к ближним.

При объяснении шестой заповеди – об убийстве – прежде всего уместно прочитать из книги Бытия об убийстве Каином Авеля, и о страшном наказании Господом братоубийцы. Затем особенное внимание следует уделить тому, чтобы дети поняли возможность медленного убийства – путем изнурения человека работами и т. п. Здесь, в частности, надобно уяснить и то, что, если родители наши умрут вследствие нашей дурной жизни, убийцами их будем мы. О грехе самоубийства и великой за него ответственности также надобно сказать детям.

Седьмая заповедь требует особенно тщательного и осторожно-умелого объяснения детям. Конечно, если дети-слушатели еще не знают ничего касательно телесного общения между мужчиною и женщиною, не знают и грубой ругани на почве половых отношений, то о седьмой заповеди можно ограничиться только самым кратким замечанием. Но ведь это – сравнительная редкость; гораздо чаще случается противное: уже маленькие крестьянские дети знают смысл ругательных названий частей человеческого тела, бывают свидетелями нецеломудренного обращения старших между собою. В этих случаях пастырь должен отложить ложный стыд в сторону и говорить более или менее прямо и неприкровенно. Беседу можно вести приблизительно так. Прочитавши 7-ю заповедь, нужно спросить мальчиков, давно ли они научились браниться скверными словами и при каких обстоятельствах. Самый обычный ответ будет: «давно; слышим кругом». И вот тут-то и благовременно выяснить детям пагубную греховность сквернословия. Прежде всего надо указать, что, кроме «похабных» слов, как названий частей тела, есть и хорошие для этого названия, произношение которых допускается даже и в церкви. Так, в богослужебных книгах встречаются слова (названия): «нагота», «чрево», «лоно», «ложесна», «плоть крайняя». Затем, сообщивши детям эти библейские названия, нужно внушить им никогда не произносить дурных слов.

Далее самое распространенное нецеломудренное проявление в народе половых отношений есть объятия и т. п. Стыдиться говорить об этом нечего. Надо детям указать все неприличие этого и разъяснить, что руки созданы главным образом для труда, а грудь для дыхания, у женщины же и для кормления детей, а уста для речи и вкушения пищи, ноги для ходьбы и т. д. Вообще, смотря по условиям, нужно выяснить, что организм человека создан как для жизни, так и для поддержания и продолжения рода. Наиболее распространенное сквернословие – это глумление словами над половыми органами человеческого организма. И детям нужно строго внушать, чтобы они этого не делали. Убедить их в этой истине можно многим. Дети перестанут сквернословить, когда уразумеют: 1) что Сам Господь создал нас так; 2) часто утроба матери, послужив ложем для дитяти, становится причиною ее смерти в родах; 3) Сам Господь не возгнушался девического чрева; и 4) если у Господа во время распятия на кресте было препоясание на чреслах, то и нам над прекровенным в человеческом теле грешно глумиться и открыто издеваться. В пример следует указать на Хама, которого за это проклял Ной, а также обратить внимание детей на то, что святые люди избегали всякой вообще брани. – Такое объяснение седьмой заповеди не принесет детям вреда, – оно напротив, лишит для них потом всей прелести распутные и нескромные речи. Узнают дети истину, а истина не погубит их. Чем ранее узнают это дети, тем лучше: в них еще не развито половое стремление, и потому на них речь пастыря о подобных предметах не может повлиять возбуждающим образом. Скрывать же все это от детей долго – вредно. Узнают они это на улице в грязном изложении и на постыдных примерах.

После такой беседы уместно прочитать несколько рассказов о высоком целомудрии свв. мучениц и преподобных.

О воровстве (8-я заповедь) также нужно поговорить побольше. В пример хищения предметов священных, и гибельности этого рода проступков, хорошо рассказать о взятии ковчега завета филистимлянами, которых постигло за это страшное наказание (1Цар.1–7). Самое же главное – это нужно объяснить вред и ответственность за мелкое воровство.

Беседы на девятую и десятую заповеди хорошо соединить в одну. При объяснении первой из них главное внимание нужно обратить на вред и гнусность лжи, а при объяснении второй – о греховности зависти, как главного недуга нашей жизни. Примеров много можно найти в житиях святых.

Такое объяснение десятословия будет вполне доступно для детского разумения. Объяснением его и закончится круг катехизических бесед с детьми.

Пособиями священнику в этих беседах должны и могут служить: Библия и богослужебные книги, св. история Ветхого и Нового Заветов, «Училище благочестие», «Свыше наказанные нарушители 10 заповедей», «Уроки и примеры христианской веры, надежды и любви», «Троицкие листки», «Жития святых» и т. п. сочинения. Когда и где не может вести таких бесед сам священник, может это делать псаломщик, учитель, с девочками же – матушка или учительница. Еще лучше, если ведение таких бесед для детей будет делом всех указанных лиц вместе. Особенно эти беседы будут полезны для учащихся уже детей духовенства, в целях приготовления их к будущему служению. Конечно, они потребуют немало труда, подготовки: но страшиться этого не надо, в виду в высшей степени важного значения их для юного поколения.

Архимандрит Никодим

Нельзя с точностью определить времени, когда в церковную практику вошел обычай приносить на проскомидии вместе с агничной просфорой и другие поминальные просфоры. Хотя ученые указывают или VIII век (Е.Е. Голубинский) или X–XII века (С. Д. Муретов) как время появления первых поминальных просфор, но ни то, ни другое предположение не имеет за собою прочных и надежных оснований, по которым можно было бы бесповоротно решить вопрос. Во всяком случае, приняв во внимание самые древние памятники проскомидийных просфор, мы должны сказать, что последние явились в церковном употреблении не позже XI века. – Древние памятники (XI и XII вв.) дают право сделать еще то заключение, что, когда просфоры вошли в церковную практику, они стали возноситься на проскомидиях не в одинаковом количестве. Количество просфор колебалось в зависимости от числа поминовений на известной проскомидии, так что даже в одном и том же храме оно бывало различно смотря по тому, сколько поминовений было положено там на известной литургии¹¹⁶. Но в некоторых храмах¹¹⁷ было установлено определенное количество поминовений на каждый день недели, и, соответственно этому, там ежедневно приносилось более или менее определенное число просфор, которое, разумеется, было обязательно только для этих некоторых храмов и совершенно не обязательно для других. – На первых же порах, между проскомидийными просфорами устанавливается строгое различие, по которому одни из них возносились в честь святых, а другие приносились за здравие и за упокой несовершенных христиан. Ясное указание на существование в древней церкви пяти разрядов или категорий проскомидийных просфор представляют канонические правила константинопольского патриарха Николая, управлявшего патриархией с 1084 по 1111 год. Однако, в ту пору еще не утвердился обычай приносить на проскомидии именно пять просфор, как это делается ныне в церкви, – этот обычай возник позднее, приблизительно с XIII века, когда этим пяти просфорам было дано так сказать официальное значение, благодаря чему они мало-помалу вошли в общецерковное употребление. Правила патриарха Николая доказывают только ту истину, что все виды проскомидийных просфор, какие существуют в церкви теперь, были известны и в древней церкви. Мы не можем с определенностью сказать, в каком вообще количестве брались прежде просфоры в честь святых на каждой проскомидии, но имеем сведения, что по древней практике празднование в честь дневного святого, и совершение великого праздника церковного, не обходилось без возношения особой, кроме агничной, просфоры¹¹⁸. – Вместе с просфорой в честь дневного святого, древнейшие памятники указывают большею частью и просфору в честь Божией Матери¹¹⁹. Ближе всех стоящая к Богу, Пресвятая Дева Мария всегда окружалась особенным почитанием у древних христиан, и к ней они обращались с мольбами на каждой церковной службе. Естественно, что и просфору в честь ее они стали возносить не только в дни, нарочито посвященные ей, но и в другие, когда вообще совершалось на проскомидии возношение просфор. Сначала может быть такое соединение просфор случалось не всякий раз, а затем, и очень скоро, сделалось уже обычным, и настолько привилось в церковной практике, что если мы возьмем какой-либо один из древних памятников, свидетельствующих о многопросфории, то непременно найдем в нем указание и на богородичную просфору. В знак особенного благоговейного почитания пресвятой Девы Марии, просфора в честь Ее приготовлялась больших размеров сравнительно с просфорами за прочих святых и равнялась по своей величине агничной просфоре¹²⁰; из нее даже и частица бралась большая, чем из других просфор¹²¹. В древности, по крайней мере иногда, с увеличением числа поминовений святых на проскомидии, увеличивалось и число просфор в честь их. Но в настоящее время удержана в церкви на этот счет та лишь, тоже древняя практика, по которой в честь всех святых, кроме Богородицы, возносилась одна просфора с изъятием из нее нескольких, а именно девяти частиц. Поминовение святых на проскомидии особенно умножается, судя по памятникам с XIII века, причем, для удобства поминовения, святые разделяются на лики: праотцев, отцев, патриархов, пророков, апостолов, евангелистов, мучеников, исповедников и др. Из отдельных святых поминаются только особо чтимые церковью¹²². – В некоторых древних памятниках встречается поминовение бесплотных сил небесных¹²³, но поминовение бесплотных сил небесных не было распространено в церкви повсеместно.

Число просфор за несовершенных христиан – живых и умерших – на каждой проскомидии соответствовало числу поминовений: их, следовательно, бывало тем больше, чем больше бывало поминовений, и наоборот. Яснейшее свидетельство об этом представляют порядки в церквах Пандократорской обители: всесильной – премудрости Божией, Богоматери Милосердой и Архангела Михаила. – Известно далее, что в древности без особой просфоры не служилась заупокойная литургия¹²⁴, а также, вероятно, и заздравная¹²⁵. Просфоры за упокой и за здравие присоединялись или к одной агничной просфоре¹²⁶, или к другим просфорам в честь святых¹²⁷. Каждая заздравная, или заупокойная, просфора возносилась, вообще говоря, за одно лицо, но бывали случаи, что она возносилась и за нескольких лиц¹²⁸. – Состав просфор за несовершенных христиан мог изменяться и каждою новою литургией, потому что на каждой новой литургии могли быть возносимы всякий раз новые и новые поминовения. Очевидно, в прежнее время эти просфоры были тем же, чем в нынешнее время являются просфоры приносные, или так называемые «частичные», число которых ныне всецело зависит от воли и усердия приносящих. Вот почему некоторые памятники говорят нам только об одних просфорах в честь святых; очевидно, просфоры в честь святых были обязательны на каждой проскомидии и известны священнику – совершителю проскомидии, а просфоры за людей – были случайными, – их могло быть и много, но могло и совсем не быть, если никто не обращался к священнику с просьбой о поминовении. Только с XIII–XIV в. окончательно устанавливаются две обязательные просфоры: одна за живых, а другая за умерших, над которыми всякий раз читался приблизительно один и тот же помянник. С этого времени полагается окончательное различие между постоянными просфорами, уготовленными церковью в числе пяти, и просфорами случайными, приносимыми верующими в неопределенном количестве. В соединении пяти проскомидийных просфор получает наглядное выражение идея единства Церкви небесной и земной, возглавляемой Господом Иисусом Христом. – В XV и XVI веках на Афоне и в России, – в последней даже до половины XVII века, – замечается стремление изменить, установившийся в церкви, пятиричный состав просфор и ввести в разряд официальных и постоянных просфор просфоры за отдельных лиц. Так, на Афоне и на юге и западе России поминовение властей – духовной и светской отделяется от поминовения простых мирян и выделяется в особые поминальные просфоры, равно как и поминовение царя с игуменом – а позднее патриархом в московской России и даже – священника совершителя проскомидии – на Афоне, юге и западе России. Но попытка ввести в разряд постоянных и официальных просфор еще две за частных лиц не увенчалась успехом: церковная практика возвратилась к прежнему, более древнему, пятиричному числу постоянных просфор и соединила поминовение всех живых христиан на одной просфоре, а всех умерших, – на другой. Ныне русская Церковь молится за духовную и светскую власть на одной и той же четвертой просфоре, на которой поминаются и все православные христиане, как бы выражая тем мысль о необходимости тесной связи духовного и светского правительства с тем народом, попечение о духовных и материальных нуждах которого вверено ему Господом Богом.

Н. Пальмов

Древнейшим «знаком отличия» для заслуженнейших из иереев или протоиереев в греческой церкви служил, так называемый, епигонатий (ἐπιγονάτιον) или палица – ромбический платок, привешиваемый к поясу священника за один из углов. «Отличие» это, составляющее принадлежность епископского сана, давалось по заслугам почетным пресвитерам, по воле епископа. «Некоторые из старейших (вернее первых иереев) – т. е. ставрофоры (т. е. архонты Великой церкви, как например, великий эконом, сакеллий, скевофилакс, хартофилакс и др.) и некоторые из архимандритов, – по словам Симеона Солунского, имеют и епигонатий (палицу): это уже по дару архиерейскому так же, как и крест, так как никто, кроме архиерея, не может носить крестов на фелони и на главе (ἐν τῷ φαινολίῳ καὶ ἐπὶ κεφαλῆς) и (возлагать) епигонатий. Этим, однако же, лицам, ради рукоположения их на звание первых среди других, дается (право) носить крест только на голове и возлагать епигонатий при священнодействии. Поскольку вместе со священством одни получают хиротонию судии – некое важнейшее церковное служение, другие поставляются пастырями душ и экономами, почему и носят некоторые отличия первого пастыря, которому обязаны и подражать»¹²⁹. В практике современной греческой церкви епигонатий получает и всякий иерей, имеющий достоинство или отличие пред остальными рядовыми пресвитерами¹³⁰.

У нас в русской церкви епигонатий считался всегда также богослужебною принадлежностью архиерейского сана. Но под влиянием практики православного Востока, сначала на юге России, в Киеве, митрополиты киевские, как экзархи трона патриаршего константинопольского, стали награждать этим отличием, подчиненных им архимандритов, и, прежде всего, Киево-Печерского¹³¹, а потом в XVI столетии этот обычай проник и в северную московскую Русь. В 1561 г. получил от митрополита московского Макария «вся священно-иноческая и архимандрическая действовать в шапке с полицею¹³² и двумя рипидами и во всем священно-иноческом и архимандрическом сану не возбранно архимандрит Троице-Сергиевой лавры Елевферий»¹³³. Награда эта давалась в XVI и в XVII столетиях¹³⁴ и другим некоторым архимандритам знатнейших русских монастырей. Большинство архимандритов русских монастырей, игумены и протоиереи или протопопы награждались не палицею, а набедренником¹³⁵.

Набедренник, называвшийся у нас в прежнее время «подполком»¹³⁶, заменил палицу или епигонатий и сделался богослужебным отличием архимандритов, игуменов и протоиереев с конца XVI столетия¹³⁷. Причина появления у нас этого богослужебного отличия кроется в желании, с одной стороны, удержать за епигонатием, как исключительно архиерейскою богослужебною принадлежностью, то важное значение, какое придавала ему церковь греко-восточная, а с другой, создать для почетнейших лиц из белого и черного духовенства знак отличия, при отправлении ими богослужения, который бы имел и некоторые особенности сравнительно с греческим епигонатием. За то же отождествление набедренника с епигонатием говорят наименования их в наших богослужебных книгах: наколенник (в Чиновнике архиерейского священнослужения) и набедренник (в Служебнике), их форма¹³⁸ (палица – четырехугольник, повешенный за угол, а набедренник – квадрат, повешенный за два угла), совершенно одинаковые слова, положенные для чтения, при их надевании: «препояши меч твой по бедре твоей сильне» (в чиновнике: «Препоясуйся оружием твоим по бедре твоем сильне»), указывающие на их одинаковое символическое значение. «Епигонатий (тож набедренник), – по словам Симеона Солунского, – знаменует победу над смертию и воскресение Спасителя и имеет как бы образ меча, на что указывает и молитва: «препояши меч твой по бедре твоей сильне», откуда (епигонатий) получает значение и силы и победы, и востания Христова, по силе всесовершенной чистоты и безгрешности. По этому-то он привешивается при бедре и облачаемый говорит: «красотою твоею и добротою твоею: и наляци, и успевай, и царствуй, истины ради, и кротости, и правды». Истины, так как Он сам есть истина и милость, и истина пред лицом Божиим; кротости, так как претерпел страдания; и правды, потому что Он умер, будучи неповинен и упразднил смерть»¹³⁹.

В настоящее время у нас архимандриты, все без исключения, носят при богослужении палицы вместе с набедренником, возлагая первую на правую сторону, а вторую – на левую. Также поступают и те из игуменов и почетных протоиереев, которые удостаиваются чести возлагать при богослужении палицу. Обычай этот, неизвестный совершенно в практике греческой церкви, вошел в практику нашей церкви сравнительно в недавнее время. Правда, архимандрит Амвросий, автор «Истории российской иерархии», начало его относит к XVI столетию и указывает на архимандрита Троице-Сергиева монастыря Елевферия и на соловецкого монастыря архимандрита Илию, якобы получивших право употреблять при богослужении палицу вместе с набедренником – первый в 1561 году¹⁴⁰, а второй в 1651 году¹⁴¹, но оба эти указания не отличаются точностью и определённостью. Дело в том, что в подлинной грамоте архимандриту Елевферию, данной митрополитом Макарием, по совету царя Ивана Васильевича, и напечатанной арх. Амвросием, в его же «Истории российской иерархии»¹⁴² ничего не говорится о набедреннике, и речь идет об одной «палице». Что же касается архимандрита соловецкой обители Илии, то подлинная граммата о привилегиях, данных ему, автору «Истории церковной иерархии» осталась неизвестна, и эти привилегии соловецкой архимандрии со включением и «бедренника» он извлек уже из позднейшей грамматы Петра 1-го 1705 года¹⁴³, едва ли, однако, заслуживающей полного к себе доверия. По крайней мере факты исторические позднейшего времени говорят нам нечто иное.

В «чиноположении древнем со времен российских патриархов» не говорится об употреблении совместном палицы и набедренника. В соборном деянии 1674 года¹⁴⁴ «о преимуществах облачений» архимандритам трех главнейших российских монастырей (т. е. Сергиева Радонежского, Владимира града Рожественского, и на Москве архистратига Михаила Чудова монастыря) усвояется один епигонатий без набедренника, а «прочих всех обителей великих и малых» архимандритам и игуменам вменяется «довлетися» одеждами обычными священническими, «епигонатий же и шапку среброкованную имети», «имже собственно определися и во настольных их граматах писася». При этом вменялось в обязанность «архиереем вящше сего не дерзати попущати во епархиях своих кому деяти что, или самому что даяти архимандритом, или игуменом, или епигонатий, или шапку сребро-кованную носити, или деяти свяще-осенение, или ино что, о них же выше предречеся до ныне, от благочестивейшаго царя не данное и от святейшаго патриарха неблагословенное, да не будет дело самочиния»¹⁴⁵. Совместное употребление архимандритами палицы и набедренника входит в русскую церковную практику, по нашему мнению, не раньше начала XVIII в. В 1705 году патриарший местоблюститель Стефан Яворский дозволяет служить «с палицею и бедренником» архимандриту соловецкого монастыря Фирсу¹⁴⁶; в 1719 году епископ ростовский Георгий и архиепископ ростовский Иоаким дают такое же право архимандритам ростовского Борисоглебского монастыря¹⁴⁷ и т. д. Но и в это время еще продолжал держаться прежний обычай – давать архимандритам только набедренник. Архимандрит Новгородского Иверского монастыря Филарет, назначенный настоятелем этого монастыря 21 декабря 1730 года, в настольной архимандрической граммате Феофана, архиепископа великоновгородского, от 10 марта 1731 года, получил право «иметь ему архимандричью, при прочей одежде токмо обычайную шапку и набедренник»¹⁴⁸. Палицу и другие отличия в служении этом архимандрит получил лишь по особому ходатайству в том же 1731 году 15 апреля¹⁴⁹.

Палицу белое духовенство получило, по указу императора Павла I¹⁵⁰ в 1797 году, а время учреждения у нас набедренника, как награды для священников из белого духовенства, с точностью не известно. По отношению к набедреннику у нас соблюдается правило, установленное Св. Синодом в 1884 году¹⁵¹, чтобы епархиальные архиереи не представляли лиц белого духовенства, не имеющих набедренников к другим высшим наградам, или знакам отличий, выдаваемым от Св. Синода. Лица, назначаемые на должности настоятелей соборов, и в ректора духовных семинарий, и возводимые в протоиереи получают набедренник при самом возведении в сан протоиерея.

Из вышепоцитованных слов блаженного Симеона Солунского об епигонатии, мы уже знаем, что церковь византийская заслуженнейшим и почетнейшим из представителей духовенства давала, в виде отличия, право ношения креста на персях, во время богослужения на фелонях – ἐν τῷ φαινολίῳ и в обычное время на головах – ἐπὶ κεφαλῆς. Лиц, почтенных такими знаками отличий, она именовала ставрофорами (крестоносцами) или архонтами Великой церкви. Для возводимых в это звание, в практике византийской церкви существовал и особый «Τάξις ἐπὶ χειροτονίᾳ σταυροφόρου»¹⁵², описанный подробно и Симеоном Солунским¹⁵³. При посвящениях этих лиц, на голову их возлагалось особое покрывание – πεῤῥιπτάριον, имеющее на себе изображение креста¹⁵⁴.

В нашей русской церкви право ношения креста на персях, при богослужениях на фелони и вне храма на рясах, по примеру греческой церкви, получали архимандриты почетнейших русских монастырей и, прежде всего, в пределах киевской митрополии¹⁵⁵. Отсюда этот обычай мало-помалу начинает проникать и в московскую Русь к началу XVIII столетия. В 1701 году Илариону, архимандриту Троице-Сергиева монастыря, по воле государя Петра I, дано право на «рясе» и «на фелонии в служении всякаго церковнаго чина по обычаю (sic) крест святой налагати», а самый крест «во священнослужении божественной литургии на первом входе», «на фелонь возложи преосвященный господин Стефан, митрополит рязанский и муромский»¹⁵⁶. Это отличие усвоялось и «по нем будущим архимандритам»¹⁵⁷ и подтверждено грамматами 1723 года¹⁵⁸ и 1726¹⁵⁹. Но указанное отличие можно считать исключением на севере России, которое объясняется не личными заслугами настоятелей этой знаменитой лавры, а ее важностью в ряду других северорусских монастырей.

Вскоре, однако же, делаются попытки великим Преобразователем России императором Петром распространить право ношения наперсного креста и на других архимандритов. В 1722 году указом Государя повелено «синодальным советником, как пред синодальными ассесорами, так и прочих монастырей пред архимандриты, учинить отмену таковую: дабы им носить при себе кресты подобно архиереем». Но указ, приведенный в исполнение, не был записан, а потому и «действителен» до 1725 г. 26 декабря. В это время, при назначении в советники Св. Синода архимандрита Афанасия, «крест наложили» и указы разослали в подлежащие места¹⁶⁰. Но, по каким-то, непонятным для нас причинам, и после этого указ 1722 года оставался без исполнения¹⁶¹. В 1741 году, в докладе Синода, Государыне говорилось, что «пред нынешним временем бывшие в присутствии в Синоде архимандриты, чего ради крестов не носили, о том Синоду неизвестно, а запрещения о неношении ими на себе крестов, по справкам, не имеется» и испрашивалось у Государыни, чтобы «ныне присутствующим, и впредь будущим в Синоде членам архимандритам, в отмену от прочих архимандритов, за честь главного духовного правительства, кресты на себе носить всемилостивейше повелено было». Желание Св. Синода было удовлетворено, но с ограничением, что «оным архимандритам по прежнему указу кресты носить позволяется, токмо по тех мест, пока они в Синоде членами будут». В следующем 1742 году, 1 октября, императрица Елизавета Петровна, по примеру архимандритов малороссийских монастырей, которые почти все носили наперсные кресты, изустным указом через Амвросия, архиепископа Новгородского, повелеть изволила: «В великой России имеющимся архимандритам для отмены от игуменов и иеромонахов носить кресты»¹⁶².

К этому времени приблизительно относится появление у нас обычая – награждать заслуженных архимандритов не только крестами, но даже панагией. Так, в 1732 году, 20 апреля, крест и мантию со скрижалями получил, по указу императрицы Анны Иоанновны, архимандрит донского монастыря Кирилл¹⁶³; в 1731 году архимандрит того же монастыря Иларион награжден панагией¹⁶⁴, такая же награда в 1744 году пожалована архимандриту и ректору харьковского училищного Покровского монастыря¹⁶⁵, а в 1755 году та же награда – архимандриту Пыскорского монастыря Иусту¹⁶⁶ и др. Награждение панагией некоторых заслуженных архимандритов сохраняет у нас свою силу и до настоящего времени.

По примеру архимандритов награждали в некоторых случаях наперсными крестами и почетных и заслуженных протоиереев. Так, например, протоиерей А. А. Самборский в 1781 году был награжден бриллиантовым наперсным крестом на голубой ленте; в 1796 году ту же награду получил духовник государя Исидор Петрович¹⁶⁷; а указом 1797 в октябре месяце повелено было награждать «крестом для ношения на цепи на шее» и всех заслуженных священников белого духовенства¹⁶⁸ .

Св. Синод, в силу указа государя 1797 года, выработал форму креста, и в следующем году предложил ее на усмотрение государя, присоединив к ней и проект надписей. Крест получил настоящую свою форму, но имел рельефное на себе изображение распятия, а не начертательное, как ныне. Государь одобрил рисунок, а надписи предоставил установить Св. Синоду¹⁶⁹.

В царствование Александра I стали жаловать духовенству наперсные кресты с драгоценными украшениями из кабинета Его Величества.

24 февраля 1820 г. Св. Синод решил «определяемым к миссиям нашим в иностранных государствах священнослужителям из монашествующего и белого духовенства» дозволять, «по введенному издавна обыкновению»¹⁷⁰, на время пребывания их в сем служении, носить наружный наперсный крест для приличия по их сану и для отличия в одеянии от жидов там, где оные в большом числе живут». Кресты были золотые и выдавались из кабинета Его Величества, но под условием, чтобы, получивший такой крест, прослужил за границею семь лет, в противном случае он отбирался у награжденного и передавался его преемнику, а по истечении семи лет «за усердную и беспорочную службу означенный крест обращается ему в награждение и оставляется у него навсегда и по возвращении его в Россию»¹⁷¹. С 1881 года наперсными крестами награждает Св. Синод и уже не золотыми, а лишь вызолоченными. С 1896 года наперсные серебряные кресты сделались принадлежностью всякого священника и возлагаются при рукоположениях.

(Продолжение будет).

Профессор А Дмитриевский

Наступает годовщина со дня официального заявления Св. Синодом неправомыслия «великого писателя земли Русской» гр. Л.Н. Толстого.

Тяжело переживается данный факт всеми без различия сынами Православной Церкви: еще один сын ушел из отчего двора «на страну далече», и сын, наиболее одаренный талантами... «Над нашими писателями, – говорил некогда знаменитый покойный Херсонский архипастырь-вития Никанор, – как будто рок какой тяготеет: редко кто из них, хотя бы на короткое время, не послужил литературными дарами неверию и вольномыслию. Но, припомним в утешение себе, почти все они в конце концов последовали примеру евангельского блудного сына и в раскаянии...»

С какою же отрадою в наши дни мысль останавливается также на великом писателе земли русской, «беспримерном гении» Николае Васильевиче Гоголе, пятидесятилетняя годовщина со дня смерти которого вспоминается ныне всей грамотной Россией! Поучительное совпадение. С одной стороны, писатель, «с ревностью фанатика проповедующий ниспровержение всех догматов православной Церкви и самой сущности веры христианской», с другой – отдавший всего себя служению религиозной идее, христианский подвижник, который «писал, – по собственному признанию, – ради спасения своей души, как некогда святые совершали подвижничество».

Всякий человек оценивается с той стороны, насколько он посвящает свои силы служению тому или другому доброму делу: для одних людей их личное благополучие – начало и конец стремлений и забот; все остальное лишь средство для него; для других – личная жизнь – средство для осуществления нравственной задачи. Христианское настроение и выражается в постоянном перенесении центра стремлений с своего я на другое: последователь Христа должен отвергнуться себя и, взявши крест свой, следовать за Ним. Но и среди христиан возможны, и постоянно бывают, различные степени в осуществлении идеала: одни стремятся совместить и личную жизнь, и служение добру, другие берут на себя подвиг полного самоотречения, который заповедан Спасителем особенно избранным натурам. Гоголь принадлежал к последним: у него личной жизни не было, – всего себя безраздельно он отдал на благо людям, в служении которым, по его убеждению, состоит Богом данное назначение человека на земле. Принести пользу человечеству и тем самым подготовить себя к будущей жизни со Христом – вот то бесценное сокровище, на приобретение которого наш великий меланхолик отдал всю свою жизнь с ее гениальными силами.

«Даже при самом поверхностном отношении к великому человеку, – по словам одного мыслителя, – мы все-таки кое-что выигрываем от соприкосновения с ним. Он – источник жизненного света, близость которого всегда действует на человека благодетельно». Понятно после сказанного, в какой мере слова эти справедливы в применении к личности Гоголя. Краткая даже речь о его душевном мире, столь богатом христианским настроением, думаем, не будет лишней для читателей наших.

I

Во вторую половину своей жизни Гоголь вдохновенными строками призывал всех забирать «из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество все человеческие движения». «Счастлив тот, кто найдет цену воспоминанию о днях минувших, о днях счастливого детства»¹⁷² – писал он еще раньше. Такими словами благодарно вспоминает поэт свои детские годы в родной семье, которые положили задатки его религиозно-нравственного настроения, давшие впоследствии такие богатые плоды. Воспитателем его в данный период была его мать Мария Ивановна Гоголь – эта редкая по своим душевным качествам женщина. Глубоко религиозная сама, с поэтическим складом души, как о ней отзывается лично знавший ее С.Т. Аксаков, она в религиозном духе воспитала своего гениального сына. «Я очень помню, – писал он к ней на 24 г. своей жизни, – как меня воспитывали. Детство мое доныне представляется мне». И с особенно любовной благодарностью останавливается он на том моменте, когда его мать, трогательным рассказом о страшном суде, «потрясла и разбудила в нем всю чувствительность и произвела впоследствии самые высокие мысли»¹⁷³. М.И. Гоголь, как известно, еще в ожидании дитяти, дала обет Богу, построить после благополучного разрешения родов, в своей деревне Васильевке храм. После рождения сына Николая она при живом сочувствии и помощи своего мужа исполнила обет: деревня Васильевка сделалась селом, сама Мария Ивановна посвятила всю свою жизнь на благоукрашение ею созданного дома Божьего. Воспитанный такою матерью, одаренный особенной восприимчивостью и чуткостью ко всему окружающему, Гоголь поступает в 1821 году в Нежинскую гимназию высших наук, в которой остается до 1828 года. Годы юности – для хороших натур – пора благородных мечтаний, и, быть может, никогда с такой определенностью не сказывается нравственная природа наша, как в этот «золотой период» жизни… Гоголь является пред нами юношей с высоким религиозно-нравственным настроением. На четвертом году его Нежинской жизни умирает горячо любимый всей семьей отец Гоголя. Последнему было в это время 16 лет. Поэту впервые пришлось встретиться с горем личной жизни, и здесь, впервые со всей силой обнаружилась религиозность его. То чувство преданности воле Божией и покорности провидению, которыми отличалась сама Мария Ивановна, в полной мере унаследовал ее сын. «Не беспокойтесь, – писал он по получении известия о смерти отца¹⁷⁴, – дражайшая маменька! Я сей удар перенес с твердостью истинного христианина… Благословляю тебя, священная вера! В тебе только я нахожу источник утешения и утоления своей горести». Сознание и чувство зависимости от Бога, Который «имеет о нас свое особое попечение», никогда не покидало юношу Гоголя¹⁷⁵.

К внутренним непостижимым особенностям гениальной натуры принадлежит, по мнению эстетиков, раннее сознание своих сил хотя бы наперекор прозаической действительности. Только этим можно объяснить ту широту благородных мечтаний, которую мы видим в юноше Гоголе, невыдающемся ученике Нежинской гимназии. Мысль погибнуть в безвестности леденила сердце Гоголя, и в его душе рано начинают роиться планы будущей деятельности. И не слава и богатство манит поэта, а стремление и жажда принести возможно больше пользы человечеству, «сделать жизнь свою нужною для блага государства и для человечества». «Что касается до меня, – пишет шестнадцатилетний сын своей матери, – то я совершу свой путь в семь мире, и, если не так, как предназначено великому человеку, по крайней мере буду стараться сколь возможно быть таковым». «Мысль об отце, одушевляет меня часто в моем трудном жизненном пути. Я заглядываю в его образ, и тогда испытываю свои силы для поднятия труда важного, благородного на пользу отечества, для счастья граждан, для блага жизни подобных». «Благу мира, – говорит поэт не раз, – посвящена жизнь моя, которую я хочу означить одним благодеянием, одною пользою отечества»¹⁷⁶. К рассматриваемому тому периоду относится, как известно, раннее произведение Гоголя – идиллия «Ганц Кюхельгартен». В этом слабом, в общем, но, по выражению авторитетных ценителей, не лишенном «живых стихов и в подробностях настоящей поэзии», в поэтической форме изображены вышеприведенные мысли писем: та же речь о желании блага и добра…

Как и для большинства людей того времени, Гоголю северная столица казалась местом наиболее благоприятным для осуществления его юношеских мечтаний: в 1828 году он переезжает в Петербург.

Трудно представить большее разочарование, чем какое постигло Гоголя на первых шагах Петербургской жизни. Не сознававший в себе литературного дарования, Гоголь ищет себе службы в департаментах и канцеляриях. Материальная необеспеченность, неудовлетворенность служебными интересами, которые, по его выражению, вытравляли душу – вот чем встретил Петербург благородного мечтателя, сына благодатной Украины… Тем больше вызывает к себе уважение нравственная личность Гоголя: выступив на свою истинную дорогу художественного творчества после таких разочарований, он не изменяет своим юношеским взглядам. Наоборот. Теперь найден тот многоплодный путь, которым нужно идти в осуществлении назначения человека – путь служения людям гениальным литературным даром.

Цель высшего рода искусства – художественного творчества состоит в том, чтобы, по выражению поэта, пробуждать в людях добрые чувства и тем самым вести их на путь добра и правды. Образцовые произведения поэтов, способные доставлять нам самые чистые удовольствия, возвышают вместе с тем мысль, располагают волю к добру, отрешая от обыденной суеты, которая так сильно въедается в нашу жизнь. Каждый писатель выполняет данную задачу соответственно специальным качествам своего художественного дарования, тем качествам, которые при общих чертах всякой гениальной натуры (наблюдательность, память, воображение) составляют его индивидуальность.

В русской, а по словам людей знающих, и во всемирной литературе, нет такого писателя, который бы так высоко смотрел на искусство, как Гоголь. И именно своим религиозным отношением, к данному ему дарованию, наш поэт выделяется на совершенно одинокую высоту. Не так давно слышались частые речи о происшедшем будто бы переломе в душевном настроении Гоголя, после которого он из писателя-художника сделался религиозным аскетом мистиком, а услужливая медицина сводила и сводит все дело на того или другого вида психическую болезнь. Теперь никто, хотя поверхностно ознакомившийся с произведениями Гоголя, в связи с его многочисленными письмами, не станет серьезно утверждать о душевном кризисе, разделившем жизнь его на два отличные периода. Теперь, наоборот, утверждают, что в развитии его миросозерцания и настроения видна строгая последовательность¹⁷⁷. В личности Гоголя поэт и человек составляли одно неразрывное целое во все периоды его жизни, и точно также во все периоды жизни самую существенную черту его душевного мира составляла религиозность. По словам первого биографа Гоголя (Кулиша), «его не могло удовлетворить развитие в себе одного художественного таланта, что для многих гениев служит конечной целью их всех стремлений. В его натуре заключена была особенная тоска по иной жизни, никогда не дававшая ему успокоиться надолго. Эту тоску он чувствовал, не зная ее имени, уже в четырехлетнем возрасте, и она же томила его потом в минуты величайших художественных созерцаний. Из этих двух начал – ясновидения земной жизни и стремления к жизни лучшей – развивается вся история существования Гоголя», развивается в силу указанной выше неразрывности его личности, вся история его поэзии. «Поэзия есть чистая исповедь души, поэзия есть правда ее», писал в своей переписке с друзьями Гоголь¹⁷⁸, и своею личностью особенно подтвердил справедливость этих слов.

У Гоголя немало специальных рассуждений по основному вопросу эстетики – о значении искусства, начиная с его ученической работы «О том, что требуется от критики» и кончая целыми трактатами в его «Переписке с друзьями», не говоря уже об удивительной повести его «Портрет»¹⁷⁹. Склонные ограничивать компетентность художника областью его творчества, мы нередко готовы уличать наших писателей в слабости теоретического мышления. Гоголю в этом отношении наиболее посчастливилось. А между тем сколько ценных и глубоких и для нашего времени мыслей находим мы у него в указанных работах! «Человек, встречал красоту на земле, вспоминает об истинной красоте, окрыляется, и горит желанием лететь к ней, – но в своем бессилии он поднимает глаза к небу». Эти слова древнего мудреца Платона повторяются в трактатах об искусстве. А у Гоголя эта мысль, просветленная в своей туманности светом Христовой веры, составляет основу его взглядов. Искусство – это путь, которым художник ведет людей к Богу, в вечную обитель красоты, добра и правды. «Намек о божественном, небесном рае заключен для человека в искусстве, и потому одному оно уже выше всего. И во сколько раз торжественный покой выше всякого волнения мирского; во сколько раз творение выше разрушения; во сколько раз ангел одной только чистой невинностью светлой души своей выше всех несметных сил и гордых страстей сатаны, во сколько раз выше всего, что ни есть на свете, высокое создание искусства»¹⁸⁰. Благодаря такому значению искусства – «оно есть примирение с жизнью. Во время чтения (худож. произв.) душа исполняется стройного согласия, а по прочтении удовлетворена: ничего не хочется, ничего не желается, не подымается в сердце негодования противу брата, но скорей в нем струится елей всепрощающей любви к брату...»¹⁸¹ В такие торжественные минуты человек видит во всем зародыши вечной жизни, вечно лучшего будущего, которое готовит миру его вечный Творец¹⁸². Если таково значение искусства, то оно есть и «поучение»¹⁸³, а долг писателя улучшать душу людей¹⁸⁴.

Основная цель искусства достигается, говорили мы, всяким художником соответственно особенным чертам его дарования. Такими качествами дарования Гоголя были – лиризм и юмор, в которых нашли свое выражение два начала его душевного мира – «ясновидение земной жизни и стремление к жизни лучшей». При исключительной чуткости своей нравственной природы Гоголь видел пошлость окружающей его жизни – как общественной, так и частной – даже там, где обычные люди не замечали ее, и, во имя жившего в его душе идеала добра, энергично выступил на борьбу с нею силою своего гениального смеха. «Сатирические наши писатели, – писал Гоголь, – нося в душе своей, хотя еще и неясно, идеал уже лучшего русского человека, видели яснее все дурное и низкое действительно – русского человека. Сила негодования благородного давала им силу выставлять ярче ту же вещь, нежели как ее может увидеть обыкновенный человек»¹⁸⁵. Слова эти наиболее применимы к нашему великому сатирику. «Без глубокой сердечной исповеди, без христианского сознания грехов своих, без преувеличения их в собственных наших глазах, не в силах мы возвыситься над ними» говорит Гоголь устами Николая Николаевича «Развязки ревизора». Отсюда – «если выставить всю дрянь, какая ни есть в человеке, и выставить ее таким образом, что всякий из зрителей получит к ней полное отвращение – разве это не похвала всему хорошему, разве это не похвала добру?»¹⁸⁶ – На борьбу с пошлостью и злом выступил Гоголь силою сатиры. Но не проходила бесследно эта борьба для душевного настроения самого поэта: зло болезненно поражало его «чуткий как струна организм»¹⁸⁷. Великий ратоборец добра болел душою при встрече со злом. Вот источник «видимого смеха сквозь незримые миру слезы».

«Что польза поразить позорного и порочного, выставлять его на вид всем, если не ясен в тебе самом идеал ему противоположного прекрасного человека? Как выставлять недостатки и недостоинство человеческое, если не задал самому себе запроса: в чем же достоинство человека? и не дал на это себе сколько-нибудь удовлетворительного ответа… Как осмеивать исключение, если еще не узнал хорошо те правила, из которых выставляешь на вид исключенья? Это будет значить разрушить старый дом прежде, чем имеешь возможность выстроить на место его новый. Но искусство не разрушение. В искусстве таятся семена создания. Под звуки Орфеевой лиры строились города». Так ставит Гоголь вторую задачу сатирическому писателю¹⁸⁸. И в выполнении этой задачи, по словам его самого, должен послужить всякому писателю лиризм. Поэт силой своего лирического воодушевления должен так представить нам «высокого человека», чтобы созерцанием «насквозь просветлился зритель». «Воззови, – говорит Гоголь поэту лирику, – в виде лирического сильного воззвания, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу… Возвеличь в торжественном гимне высокую душу так, чтобы высота её как святыня засияла у всех в глазах, и каждому захотелось бы быть таковым». – Само собою понятно, что в этой лирической работе поэт приходит в соприкосновение с источником всего высокого – Богом. «Лиризм уже ни к чему не может возноситься, как только к одному верховному источнику своему – Богу. Он суров, он пуглив; ему приторно всё, что ни есть на земле, если только он не видит на нём напечатления Божьего».

Бессмертные произведения Гоголя «Ревизор», «Мёртвые души» и др. – художественное осуществление его теоретических взглядов на значение сатиры. А его необычайный лиризм нашёл своё выражение в его повестях «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» и др., из которых некоторые («Страшная месть», «Тарас Бульба»), по выражению Белинского, могут «служить показанием, до какой силы способен достигнуть талант человека». Нечего говорить о том, в какой степени справедливы слова Гоголя о высоком значении искусства в применении к указанным сочинениям!..

Но положительной задачи, какую ставил Гоголь сатирику, и в которой должен проявиться со всею силою поэтический лиризм, не пришлось выполнить нашему поэту с такой полнотой, с какой хотелось ему: 2-й том «Мертвых душ» погиб в камине. Здесь подходим мы к высокому трагизму в душевной судьбе Гоголя, который венчает главу его ореолом мученика, христианского подвижника, равного которому нет во всемирной литературе...

Одним из самых важных вопросов в нравственной жизни человека служит вопрос об отношении задачи личного нравственного совершенствования к общему благу. В области человеческой мысли он отразился двумя противоположными учениями: по одним исключительная забота о своем совершенстве – вне отношения к благу других людей – цель человеческой жизни; по другим – забота о пользе для наших ближних вне отношения к личному совершенствованию должна занимать человека. Тот же вопрос, примененный к условиям общественной жизни и тем самым несколько суженый, формулируется так: чему должно быть отдано предпочтение в деле общественного нравственного прогресса – душевному ли настроению отдельных людей или учреждениям, из которых образуется, то, что мы называем укладом жизни. Одни говорят в соответствии с решением предыдущего вопроса: все дело в личных душевных качествах, потому что каковы бы ни были учреждения, они не принесут добра при дурных людях, в деятельности которых воплощается жизнь учреждений. Другие говорят: весь прогресс общества зависит от качества учреждений, которыми гарантируются права личности, создаются благоприятные условия для деятельности отдельных людей. Христианская религия указывает истину в синтезе начал личного совершенства и общего блага. Христианство учит: задача человеческой жизни состоит в постоянном нравственном улучшении по Высочайшему Образцу, но таковое не только достигается, но и находит свое выражение в любви к ближним до готовности пожертвовать собою. Значит, с христианской точки зрения, личное совершенствование, отрицающее заботу о ближнем, – не истинное совершенствование, но в то же время служение людям, не соединенное со стремлением быть лучшим, не даст благих результатов. В соответствии с таким решением поставленного вопроса решается и спор о значении в общественной жизни учреждений. Без хороших людей никакие учреждения не создадут рая. Но при всем том, укладом жизни создается благоприятная атмосфера для искания единого на потребу – Царства Божия, а этим, очевидно, игнорировать нельзя, если достичь успехи добра на земле...

После этих предварительных замечаний возвращаемся к характеристике религиозно-нравственного миросозерцания и настроения Гоголя.

Недовольство земною жизнью и стремление к жизни лучшей, нашедшие свое основание в учении о Боге Судье и Мздовоздаятеле, – вот что составляло от дней детства существенное содержание душевной жизни Гоголя. Вполне понятным после этого становится постоянное и неизменное стремление Гоголя к личному нравственному совершенству, а также наклонность к аскетизму. Идея нравственного возрождения – личное дело Гоголя – с самого начала литературной деятельности его сделалась главною мыслью его произведений. Переживая вместе с Гоголем переходы его душевного состояния, означенная идея ярко отразилась в постоянной обработке его типов, что было не раз замечено его биографами и критиками.

Необходимым воплощением христианской идеи личного совершенства была для Гоголя его литературная деятельность – обличение пороков и пошлости людской. Мы не видим никакого основания разграничивать до взаимного отрицания в душевном настроении Гоголя периода «Ревизора» и «Мертвых душ» подвиг личного совершенствования, с одной стороны, – и «бескорыстную борьбу за добро» путем осмеяния зла во всех его проявлениях, с другой¹⁸⁹. Нет. Гоголь стремился осуществить, данное ему Богом, назначение на земле – служить добру – в личной своей жизни, и в выполнении этого назначения пришел к служению людям путем своего литературного дара: одно было неразрывно с другим.

Если в жизни Гоголя нельзя видеть какие-либо резко обособленные периоды, то нельзя отрицать в то же время особое значение некоторых событий, наклонявших его душевный мир в одну сторону. И среди таких событий исключительное, думаем, имеет значение прием публикой его «Ревизора». Гоголь встретил со стороны близорукой толпы, раздраженной постановкой зеркала для ее «кривой рожи», обычную плату – неблагодарность. В письмах к Щепкину и Пушкину мы слышим искренний крик сердечной боли художника. Но эти обычные для гениев человечества тернии еще не так тяжелы для них. В отношении к душевному настроению Гоголя дело обстояло иначе. Оценивая свою литературную деятельность с исключительно этической точки зрения, – насколько она полезна для ближних, – Гоголь, после ожесточенного приема его бессмертной комедии, впал в самое тяжелое раздумье, точно ли он стоит на правильной дороге, не создает ли он смехом как раз, противоположные своим намерениям, действия. В результате этого душевного процесса является твердое намерение, в дополнение к осмеянию зла, указать в столь же художественной форме читателям на те идеалы добра, к которым должны стремиться люди, – зарождаются мечты о 2 и 3 томах Мертвых душ, где лиризм поэта, казалось, найдет свое полное применение в создании положительных типов. Гоголь после «Ревизора» писал I том своей знаменитой поэмы, но анализ душевный, в сказанном направлении, уже сопровождал его творчество и нашел свое выражение в известных т. н. лирических отступлениях.

Общим местом в литературной критике сделалось то положение, что в Гоголе после I т. «М. д.» замечается постепенное падение таланта. При всем том, положение нуждается в некоторой поправке. Роковой ошибкой Гоголя последнего периода его жизни было то, что он, при специальных дарованиях своих, в которых главенствующее значение имел смех, принялся за выполнение задачи, которая не соответствовала им. «Писатель потерял дорогу». Если от простого изображения жизни, которое было диктовано ему внушениями его дарования и чувства, он переходил в возвышенную область религиозного созерцания, странно было вообще усиливаться внести это созерцание в комическое произведение, задуманное совсем в иных условиях; призывать «ведателя действий человеческих и всех малейших наших душевных тайн, для того, чтобы изобразить мошенника, как Чичиков, могло быть, наконец, профанацией высокого чувства»¹⁹⁰. Ставши в деле художественного творчества на ложную дорогу, Гоголь не сознавал своей ошибки: положительные типы высокой добродетели не рождались в его душе, и эту бесплодность он объяснить себе не мог. А мысль о том, что отрицательная работа уже сделана им и ждет своего непременного восполнения и применения, тяжелым кошмаром давила душу. Если припомним при этом, что вся природа Гоголя была чрезвычайно нервная и болезненно-чуткая, если припомним, далее, его особенно высокий взгляд на свое литературное призвание, то можно хотя немного открыть завесу над той душевной трагедией, какую переживал в это время великий писатель праведник... С каким беспокойством относился Гоголь в это время к своему здоровью! С ужасом смотрел он на бесплодно уходившие годы, сознавая, что силы его слабеют и что не доживет он до блаженной минуты, когда все здание поэмы предстанет в его таинственной красе. «Беспечно бросился он когда-то в волны необъятно разлившегося потока. Наконец, берег показался на горизонте. Боже! Только бы доплыть! Но усталые руки немеют, дыхание спирается, беспредельность усилий наводит ужас, а та же узкая полоска берега по-прежнему неопределенно сереет вдали»¹⁹¹.

В такой душевной борьбе Гоголь приходит к мысли, что вся причина его безуспешной работы лежит в несовершенстве его собственной натуры. Чтобы вещать миру глаголы вечной любви и добра, нужно, думал Гоголь, прежде всего вместить то и другое в своей душе. Всегда жившая, как мы видели, в его природе задача личного совершенствования здесь нашла свое особенное применение. Гоголь оставляет на время художественное творчество и делается религиозным подвижником, всецело занятым борьбой с недостатками своей внутренней природы.

Так совершался в душе Гоголя нравственный процесс, завершившийся временным удалением его с литературного поприща. Полное подтверждение данного воспроизведения душевного развития Гоголя находим в «Авторской исповеди» его, на которую смотрим, как на изображение в действительности бывшего, а не как на позднейшее освещение ранних событий. «С тех пор, как мне начали говорить, – пишет Гоголь, – что я смеюсь не только над недостатком, но даже целиком и над самым человеком, в котором заключен недостаток, и не только над всем человеком, но и над местом, над самою должностью, которую он занимает, я увидел, что нужно со смехом быть очень осторожным, тем более, что он заразителен...» Словом, я видел ясно, как дважды два четыре, что прежде, покамест не определю себе самому определительно, ясно, высокое и низкое русской природы нашей, достоинства и недостатки наши, мне нельзя приступить (к делу)¹⁹²; а чтобы определить себе русскую природу, следует узнать получше природу человека вообще, и душу человека вообще: без этого не станешь на ту точку зрения, с которой видятся ясно недостатки и достоинства всякого народа. С этих пор человек и душа сделались больше, чем когда-либо, предметом наблюдений. Я оставил на время все современное; я обратил внимание на узнание тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще. Все, где только выражалось познание людей и души человека от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника меня занимало, и на этой дороге нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в Нем ключ к душе человека, что еще никто из душезнателей не восходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял Он. Поверкой разума поверил я то, что другие понимают ясной верой, и чему я верил дотоле как-то темно и неясно. К этому привел меня и анализ над моею собственной душой: я увидел тоже математически ясно, что говорить и писать о высших чувствах и желаниях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, словом – нужно сделаться лучшим».

И раньше, и после Гоголь не раз говорит о том же душевном процессе, который только что описан его словами из «Авторской исповеди».

Указанная религиозно аскетическая, в собственном смысле слова, работа Гоголя над самим собою началась по окончании «Ревизора», прогрессивно развивалась во все последующее время, всецело заняла поэта по напечатании I тома «М. д.», свое внешнее выражение нашла в известной его переписке с друзьями («Выбранные места из переписки с друзьями»).

Едва ли какое сочинение в русской литературе вызывало столько самых разнообразных толков и суждений, как книга Гоголя – его переписка с друзьями. С одной стороны, ее считают перлом среди всех бывших творений автора, с другой, не находят слов для возможно-унизительной характеристики ее¹⁹³. Такое различие – до противоположности – мнений продолжается и поныне.

«Перечел я книгу в третий раз – не так давно писал гр. Л. Н. Толстой. – Всякий раз, когда я ее читал, она производила на меня сильное впечатление. Гоголь много сказал в своих письмах, но пошлость, им обличенная, закричала: «он сумасшедший!», и Гоголь, наш Паскаль, лежит под спудом». А рядом с этим – взгляды на книгу, по которым она – выражение самого узкого консерватизма, отрицающего какой-либо прогресс, оправдывающего попрание личности и т. п., не говоря уже о множестве легкомысленных отзывов.

Самое существенное содержание трактуемой книги мы уже выше изложили. Теперь лишь кратко суммируем его.

В своих теоретических взглядах автор «Переписки с друзьями» является пред нами искренним христианином православного исповедания. Его мысли о Боге, о Церкви, о значении духовенства – это мысли преданного сына Правосл. Церкви. Слово мистик в устах некоторых людей едва не является порицанием. А мы скажем, что Гоголь со стороны своего религиозно-нравственного настроения является мистиком в самом высоком смысле слова. Постоянное сознание своей зависимости от Бога, предназначения к загробной жизни, и соответственный тому взгляд на здешнюю жизнь – обусловливали в авторе возвышенное настроение, являвшееся иногда чуждым мелочам современной ему жизни. А это неправильно толковали, как высокомерие и ханжество писателя, сбившегося с пути...

В своих практических взглядах Гоголь, автор «Переписки», является проповедником необходимости личного усовершенствования, полагая, что только в нем лежит основа и частного и общественного прогресса. «Многие, видя, что общество идет дурной дорогой, думают, что преобразованиями и реформами можно поправить мир... Мечты!.. Общество образуется само собою, слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою... Пускай вспомнит человек, что он вовсе не материальная скотина, а высокий гражданин высокого небесного гражданства, и до тех пор, покуда каждый сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданства, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство» – в таких словах в своем ответе Белинскому выразил Гоголь¹⁹⁴ сущность практического миросозерцания своей «Переписки с друзьями».

Отдавая должную дань разбираемой книге Гоголя, мы не были бы вполне справедливыми, если бы всецело подписались под нею. Безусловно справедливый в своих теоретических взглядах, стоящий (в основном пункте) на правильном пути и в практическом своем миросозерцании, автор «Переписки» в увлечении нравственным индивидуализмом дошел до того, что не придавал должного значения формам общественной жизни. А ими, как говорили мы выше, гарантируется право личности, создается благоприятная для того же нравственного совершенствования атмосфера. Формы общественной жизни помимо того действуют воспитательным образом и на улучшение отдельных лиц.

Ожесточенное отношение к «Переписке с друзьями», превзошедшее с этой стороны отношение к «Ревизору», губительным образом действовало на болезненный от природы физический организм Гоголя и более, и более отдаляло его от текущих событий современной ему жизни... Великий писатель всецело погрузился в свой душевный мир, всецело отдался «душевному строению», надеясь при всем том снова выступить на литературное поприще с возвышенными типами, – с старым знакомцем Плюшкиным, но который должен будет говорить миру неслыханные речи...¹⁹⁵ А физический организм между тем постепенно разрушался, и люди близкие видели уже «начало конца».

То мнение, по которому Гоголь, занявшись своим душевным миром, навсегда оставил мысль о литературной деятельности, безусловно несправедливо. Высокая задача, при выполнении которой русские люди должны почуять «в смущенном трепете величавый гром других речей»¹⁹⁶, в данный период, быть может, наиболее сознавалась Гоголем. В многочисленных письмах этого периода очень часто повторяется та мысль, что только тогда Гоголь получит хотя небольшое удовлетворение от исполнения возложенной на него свыше задачи, когда его поэма завершится образами, созданными «иным ключом вдохновения...» Для выполнения этой цели и удалился автор в тесную келию аскета подвижника, работа которого безусловно, по мысли Гоголя, должна предшествовать творческому созданию. В связи с этим стоит и его путешествие в Палестину. При своем возвышенном мистицизме Гоголь значительно раньше конца сороковых годов пришел к намерению посетить «Святую землю», чтобы на месте жизни Богочеловека ощутительнее войти в общение с Ним. Осуществление этого намерения ставится теперь необходимым условием выполнения художественных замыслов. «Одною из главных причин моего путешествия к Святым местам было желание искренно помолиться и испросить благословений на честное исполнение должности, на вступление в жизнь, у Самого Того, Кто открыл нам тайну жизни, на том самом месте, где некогда проходили стопы Его, поблагодарить за все, что ни случилось в моей жизни, испросить деятельности и напутственного освежения на дело, для которого я себя воспитывал и к которому приготовлял себя» – писал Гоголь в своей Исповеди¹⁹⁷. Свое письмо к Жуковскому об искусстве он заканчивает так: «итак, благословясь и помолясь, обратимся же сильнее, чем когда-либо прежде, к нашему милому искусству. Что касается до меня, то, отложивши все прочее на будущее время (когда Бог удостоит быть достойным сколько-нибудь того), хочу заняться крепко «Мертвыми душами». Съезжу в Иерусалим (что стало даже и совестно не сделать); поблагодарю, как сумею, за все бывшее; помолюсь, да укрепится душа и соберутся силы, и с Богом за дело...»¹⁹⁸ В первой половине 1848 года, наконец, состоялась давно желанная поездка в Иерусалим, а во второй половине апреля того же года Гоголь прибыл уже обратно в Одессу...¹⁹⁹

И тяжело и радостно останавливаться на последних годах жизни Гоголя: тяжело, по человеческому суждению, присутствовать при последних днях видимо умирающего дорогого писателя; и при всем том смерть Гоголя – высокое торжество христианского идеализма, которое делает его, по выражению С. Т. Аксакова, «мучеником высокой мысли, мучеником нашего времени и в то же время мучеником христианства»²⁰⁰. Не помню где, тот же писатель, способный по своему настроению понять Гоголя, прекрасно выразился, что в последние годы душевная жизнь Гоголя достигла такой высоты, что телесная оболочка не могла уже существовать для него. Действительно, в последние годы Гоголь до такой степени переселился в «иной мир», что некоторым его знакомым страшно было видеть его среди живых и «по живому» настроенных людей...

Художественные планы Гоголя не сбылись: 2-й том его «Мертвых душ», не лишенный конечно многих достойных автора 1 тома «М. д.», страниц, в общем оказался вымученным произведением, в котором мысль покорила образ. И прежде всего, данное произведение не удовлетворило самого Гоголя – не удовлетворило его и как художника, и как идеалиста. «Никто из русских писателей не ставил так высоко для себя идеала, не был предан ему так страстно, не выносил для него такой мучительной борьбы, как Гоголь»²⁰¹. Отсюда понятна та трагедия, которая произошла в доме гр. Ал. Н. Толстого, последней квартире Гоголя, на первой неделе Великого поста 1852 года. «На этой неделе ночью он велел своему мальчику раскрыть печную трубу и затопить печку; положил в нее большую кипу своих сочинений и сжег их. Мальчик возражал ему: «Зачем вы это делаете? может, они пригодятся еще»; но Гоголь его не слушал; а когда почти все сгорело, он долго сидел задумавшись, потом заплакал...»

Мысль о собственной смерти глубоко запала в душу Гоголя в это время. На масленице 1852 года он исповедался и причастился Св. Таин. Всю неделю ходил в церковь, молился весьма много и необыкновенно тепло, от пищи воздерживался до чрезмерности... Первую неделю поста Гоголь провел в напряженном молитвенном ожидании смерти. «Надобно же умирать, и я уже готов и умру», говорил он в это время другу своему Хомякову. Когда окружающие его для рассеянности начинали с ним говорить о предметах весьма близких, которые не могли не занимать его прежде, он возражал с благоговейным изумлением: «что это вы говорите? можно ли рассуждать об этих вещах, когда я готовлюсь к такой страшной минуте?..»

В 8 часов утра, в четверг, на первой седмице Великого поста, 21 февраля 1852 года, Гоголя не стало. Лицо умершего выражало не страдание и не спокойствие, а ясную мысль, унесенную с собою за гроб...

Похороны Гоголя происходили 24 февраля. Был ясный, солнечный, но морозный день. После отпевания в университетской церкви гроб был несен профессорами, а затем до самого кладбища Даниловского монастыря несли его студенты. Проводить Гоголя стеклась многотысячная толпа. Но никто из родных не успел прибыть к этому дню из далекой Малороссии. Один юноша, писатель, горячий поклонник Гоголя, почти не знавший его лично, но присутствовавший на похоронах, явился первым вестником в родной семье почившего писателя обо всем, происшедшем в этот памятный день. Юноша с восторженным одушевлением рассказывал, облекшимся в глубокий траур, матери и сестрам Гоголя, что их незабвенный любимец лежал в гробу с прекрасным, спокойным выражением лица, как будто украшенный ореолом высокого идеализма, напоминая собою Шиллера²⁰².

На могиле Гоголя вырезаны прекрасные слова пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся».

При своей жизни Гоголь более всего придавал значение молитве. Молитве о себе просил он у своих родных, с просьбами о них обращался, и обращается ко всем, так или иначе знающим его. Всегда, а в настоящие дни особенно, молитва о упокоении души раба Божия Николая да послужит и благодарностью, и средством духовного общения с великим гением человечества!

Священник Константин Агеев

Во исполнение заповеди Спасителя о молитве вообще, и на основании учения апостольского о молитве друг за друга, верующие, с самых первых времен христианства, считали своею обязанностью молиться не только за живых, но и за отшедших из мира собратий. Отсюда произошли диптихи, синодики, и наши поминания. Святой обычай православных христиан иметь поминанья и по ним поминать в храме, и в домах своих присных и знаемых, имеет весьма важное значение в деле поддержания религиозного благочестия, а потому пастыри Церкви должны всеми средствами поддерживать в народе этот обычай, переносящий мысль человека к загробной жизни, и ожидающей его там участи, возбуждающий через это благочестивое настроение духа, и дающий доброе направление чувствам.

Но кому приходилось читать, приносимые народом в храм поминания, тот хорошо знает, в каком крайне печальном состоянии находятся они. Пишутся они большею частью полуграмотными людьми, а потому нередко случается, что по ним нет никакой возможности совершать поминовение, а употреблять их при богослужении и совсем неудобно. Написанные вообще неразборчиво, с пропусками букв, такие поминания представляют для священнослужителей большие затруднения тем, что в них имена пишутся часто по народному произношению, встречаются уменьшительные и ласкательные имена, а некоторые имена возмутительно искажаются. Такие искажения – грех, так как имена эти, суть имена, которые принадлежат святым, впервые их носившим, благодаря им, священнослужителям иногда трудно догадаться, кого собственно нужно помянуть. Все эти затруднения бывают особенно чувствительны для священнослужителей, не знакомых с местным наречием и говором своих пасомых; для уроженцев, напр., великорусских губерний, когда им приходится служить в малорусских и белорусских епархиях и, наоборот, когда уроженцы последних попадают в приходы с населением великорусским.

И по своему первоначальному происхождению, и по внешнему виду, и по современному употреблению, поминания могут быть названы в некотором смысле богослужебными книжками. Они возникли из древних диптихов и синодиков, которые прочитывались за литургией, часто имеют на себе изображение креста, храма, или местно чтимых икон, внутри также украшаются различными священными изображениями. Поминания вносятся во св. алтарь, читаются во время Божественной литургии пред святым престолом и во многих приходах почти все время хранятся в храмах. Все это делает поминания книжкою дорогою для православного христианина и заставляет смотреть на них с уважением. Поэтому, если нежелательна небрежность писания поминаний по тому неудобству, какое происходит от этого при употреблении их во время богослужения, то тем более нежелательна такая небрежность по тому важному значению поминаний, какое имеют они для православного русского народа.

Еще в недалеком прошлом трудно было помочь такому горю и разве одни священнослужители могли прийти на помощь простому народу, взявши на себя труд записывания имен в поминания. Но теперь, при широком распространении церковно-приходских школ, заведывание которыми принадлежит настоятелям приходов, труд писания поминаний для народа всего удобнее могут взять на себя школы. Дело, так близко касающееся церкви и прихода, всего приличнее именно церковно-приходским школам, которые и по задаче своей обязаны способствовать лучшему религиозному состоянию и просвещению народа Православной Церкви, которые и по программе своей обязаны практически ознакомлять учеников с церковным месяцесловом. А исправление поминаний, и переписка их, именно дадут возможность практически ознакомить учеников с церковным месяцесловом.

Поминания, по желанию владельцев и заведующих школами могут переписываться скорописью и полууставом. Самое исполнение письма может производиться под руководством учителей. Что касается наблюдения за правильностью писания имен, то это дело может взять на себя законоучитель или его помощник.

Подобные занятия могут иметь весьма важное значение и для питомцев церковно-приходских школ: 1) они дадут возможность приучить учеников к правильности произношения и писания имен; 2) заставлять учеников с большим вниманием относиться к полууставному письму, совсем забытому в последнее время; 3) дадут удобный повод законоучителям для ознакомления учеников с житиями более известных святых и особенно с житиями соименных детям угодников; 4) а бедному люду эти занятия школы дадут возможность иметь, правильно записанные, и свои собственные имена, и имена своих предков и, таким образом, будут ограждать его от невольного греха – кощунственного искажения имен святых; 5) наконец, удовлетворение просьб со стороны простого народа, обращенных к школе, даст ей возможность, по мере своих сил, совершать доброе дело – служить Богу и ближним, будет поддерживать близкую связь школы с народом, который, видя пользу, приносимую церковно-приходскою школою в удовлетворении столь насущной потребности его в деле спасения души, несомненно сумеет оценить школу и отблагодарить ей любовью и материальной поддержкой.

Скуфья²⁰⁴ и камилавка²⁰⁵ из бархата фиолетового цвета, отнесенные ныне у нас к «знакам отличий» для белого духовенства, в греческой церкви с древнейшего времени до наших дней (по крайней мере, камилавка) составляют неотъемлемую принадлежность священного сана и даются священнослужителям при хиротонии. Ряса и камилавка (τὰ σκιάδια), по словам Симеона Солунского, «царский дар» (ἐκ βασιλικῆς δωρεᾶς), данный «из почтения к священству», и их «носят и правительственные лица и сами цари»²⁰⁶. О скуфье ((s)cuphias), как шапочке на голове, надеваемой греческими священниками во время богослужения, упоминает Алкуин, современник Карла великого, в сочинении «De divinis officiis»²⁰⁷. Но если это свидетельство и отнесем к числу сомнительных, то мы все же можем с положительностью утверждать, что в XII–XIII веке скуфья (σκουφία) у греков исполняла это именно назначение. Як. Гоар в своем Εὐχολόγιον’е дает изображение патриарха Иоанна Векка (1275 г.) и при нем мирского священника, голова которого покрыта именно скуфьею²⁰⁸. Тот же ученый называет священников, совершающих первую часть литургии, – «ἐσκουφιασμένους»²⁰⁹. Что же касается камилавки, то она у греков стала употребляться, как богослужебная одежда священнослужителей, с XV века и получила здесь наименование «τὰ σκιάδια», которое, как доказывает К. Невоструев целым рядом выписок из памятников греческой письменности с XV–XVII век, отождествлялось с употребительным у нас названием «καμηλαύκιον»²¹⁰.

Скуфья, по примеру греческой церкви, была принята и нашим духовенством, как головное украшение в храмах при богослужении и вне храма в обычное время, и притом не только священников, но и диаконов. Скуфьями обыкновенно прикрывали гуменцо, выстригаемое при посвящениях. Свидетельства об употреблении скуфьи русским духовенством, начиная с XVI столетия, собраны весьма тщательно К. Невоструевым в его статьях «о скуфье и камилавке»²¹¹. Большой московский собор 1667 года на вопрос: «подобает ли священником и диаконом, по нашему древнему обычаю, носити скуфии, или ни?» дал такой категорический ответ: «Ей подобает: зане священническая и диаконская главы есть освящена от святыя трапезы и чрез архиерейския руки во хиротонии. И сего ради подобает всегда покровенней главе быть чести ради священства, кроме церковнаго священнослужения. Понеже в наших странах священники и диаконы носят различныя священнические шапки и никогда ея с главы не снимают, кроме егда служат сами священную литургию. И аще здешния поповския и диаконския скуфии не согласуются с шапками священников и диаконов нашей страны, обаче же есть некоторое знамение священническое, и того ради подобает священником и диаконом носети тую же скуфию по древнему обычаю здешния страны, да имут на главе некоторое священническое знамение и различие от прочих людей... Сии скуфии подаются от архиерея священником и диаконом по хиротонии и по совершении божественныя литургии в церкви, благословившу прежде архиерею; и целовав руку архиерееву, священник или диакон приемлет и положит на главе своей, и носит, якоже выше писано. Аще же кто от священников и диаконов восхощет носить шапки, якоже носят нашея страны священники и диаконы, не возбраняем, но и соизволяем и благословляем»²¹². Собор 1674 года подтвердил постановление большого московского собора: «Протопресвитеры и протодиаконы, иереи же мирстии и диакони долженствуют ходити в скуфиях, во знамение священнаго духовнаго их чина и рукоположения архиерейскаго, на главах же имети прострижено зовемое гуменцо немало»²¹³. Указом Петра Великого 1703 года от 16 февраля, по приказу Стефана, митрополита рязанского и муромского, вменялось в обязанность «попом и диаконом», «чтоб они ходили в одеждах иерейских длинных и на главах носили скуфии»²¹⁴.

Но со второй половины XVII столетия, под влиянием практики греческой церкви, у нас начали некоторые из духовных лиц носить вместо скуфьи и камилавки. Защитники старины, вооружаясь против всяких новшеств, восставали и против обычая – носить при богослужении камилавки. «И черныя власти, и весь священнический чин одеждами разделилися, – писал в обличение новаторов Никита, бывший суздальский поп, в челобитной царю Алексею Михайловичу, – овии священници и диакони ходят по отцы – преданному словенскому извычаю, якоже издревле от святителей Христовых прияша, в однорядках и скуфьях, инии ж развратившеся от Никоницкаго нововводнаго учения, ходят поиноземски в ляцких рясах и в римских калпашных камилавках»²¹⁵. Можно предполагать, что подобные нападки приверженцев старины на камилавку служили причиною того обстоятельства, что камилавка, как головное украшение пресвитеров и диаконов, не пользовалась популярностью в среде русского духовенства, и великому преобразователю России через своего ревностного сотрудника митрополита Стефана Яворского приходилось напоминать русскому духовенству как о головном украшении, о древней «словенской» скуфье, а не о «иноземной» камилавке, ненавистной любителям старины. Борьбой двух течений – нового и старого – мы объясняем и тот факт, что к концу XVIII столетия, выходит из практики нашей церкви совершенно, обычай диаконам и священникам возлагать при богослужениях какое-либо головное украшение – скуфью или камилавку.

Указ императора Павла I, данный Св. Синоду в 1798 году 18 декабря, и дозволявший «в пользу благого священства» между другими «особливыми почестями» «за отличные заслуги» – и «употребление фиолетовой²¹⁶ бархатной камилавки или скуфьи»²¹⁷, возложил на Св. Синод обязанность установить время и порядок награждения этими «знаками отличий», в числе коих значатся и скуфья, и камилавка, при богослужении и способ ношения этих последних протоиереями и священниками. «Что же касается до употребления в церковном служении из иных почестей камилавок и скуфей, – говорится в указе Св. Синода от 30 декабря 1798 года, – то оные употреблять, как в служении, так и кроме онаго, по примеру игуменов». Все «знаки отличий» велено возложить при священнослужении²¹⁸. Очевидно постановление собора 1667 года в это время было забыто, и о нем не только не вспомнили высокообразованные иерархи русской церкви, как напр., митрополит московский Филарет, но, будучи недовольны указом государя, самые знаки отличий – скуфью и камилавку называли «знаками тщеславия»²¹⁹.

С 1881 года право награждения скуфьею и камилавкою принадлежит Св. Синоду, а указом Св. Синода от 13 марта 1890 награждение священников скуфьею предоставлено епархиальному архиерею. С 1871 года «знаки отличий» рассылаются по почте и, следовательно, возлагаются на удостоенных не архиереем при священнослужении, что потребовало бы вызова награжденных в епархиальный город, находящийся иногда далеко от места жительства награжденного, а самими награжденными лично. С 1877 года скуфья и камилавка приготовляются награжденными даже на свой счет. При священнослужении получают ныне эти награды только священники городские, и ближайшие по месту жительства к епархиальному городу.

Митра, называемая на Востоке короною²²⁰, составляет исключительную принадлежность архиерейского сана. На православном Востоке этого головного украшения не надевают не только протоиереи и архимандриты, но даже епископы, в присутствии архиепископа или митрополита, а митрополиты и архиепископы, в предстоятельстве патриарха. У нас в России митра сделалась отличием для заслуженных архимандритов не раньше XVI столетия²²¹ и давалась им лишь по особым царским и патриаршим грамматам. В 1561 году митрополит московский, по совету царя Ивана Васильевича, и с согласия всего освященного собора, игумену Троице-Сергиева монастыря Еливферию, возведенному в архимандриты, повелел «во святой шапке с Деисусом и с херувимы и с двумя репидами вся священноиноческая и архимандрическая действовати“²²². В течение XVII столетия довольно часто жаловались архимандриты известных русских монастырей митрами. Так, например, в 1601 году Пыскорскому архимандриту было позволено служить в белой властелинской шапке; в 1608 году Хутынскому архимандриту – в епископской шапке; в 1649 году Кирилло-Белозерскому архимандриту – в белой шапке, Иверскому – в сребро-и-златокованной; Воскресенскому – в среброкованной или позлащенной; Чудовскому – в жемчужной²²³. Вообще, ко второй половине XVII столетия данный обычай настолько прочно утвердился в практике русской церкви, что потребовалась его санкция со стороны восточных патриархов на большом московском соборе. Не запрещая «архимандритам архиерейская действовати», собор 1667 года не возбранял употреблять им «и сребряныя злащеныя шапки, подобны митрам, ради прошения благочестивейшаго и самодержавнейшаго государя нашего царя и великаго князя Алексиа Михаиловича всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца»²²⁴. Московский собор 1674 года точнее определил кому из архимандритов пользоваться этим высоким отличием. «Во священнослужении всем сим трием архимандритом (т. е. Сергиева монастыря Радонежскаго, Владимира града Рожественскаго монастыря, и на Москве архистратига Михаила Чудова монастыря), – говорится в постановлениях этого собора, – егда коему их случится где литургисати без архиерея; пред литургиею облачатися во священная одеяния во олтари: в стихарий, епитрахилий, пояс, нарукавницы, епигонатий, и фелон со шапкою златокованною...» «Прочих же всех обителей великих и малых, всех архиереев во епархиях, архимандритом и игуменом...» одежди священнослужения иметь: стихарь, епитрахилий, пояс, нарукавницы и фелон, и тем довлетися; епигонатии же и шапку среброкованную имети, и мир всем во своих обителех подаяти оным, имже собственно определися и во настольных их грамматах писася»²²⁵. При этом собор строго внушал: «архиеем же вящше сего не дерзати попущати во епархиях своих кому деяти что, или самому что даяти архимандритом или игуменом, или епигонатий, или шапку среброкованную носити, или деяти свеще-осенение, или ино что, о нихже выше предречеся, до ныне от благочестивейшаго царя неданное и от святейшаго патриарха неблагословенное, да не будет дело самочиния»²²⁶. Последнее распоряжение собора 1674 года было принято и в Чиновник архиерейского священнослужения, напечатанный в Москве в 1677 году, и с тех пор удерживается неизменно и до настоящего времени, хотя ныне митра и сделалась уже неотъемлемою принадлежностью архимандритского сана. «И аще по повелению благочестивейшаго самодержавнейшаго великаго государя нашего Императора Николая Александровича всея России, и по благословению Святейшаго правительствующаго Синода, дается шапка архимандриту», – читаем мы в нынешнем чине «на произведение архимандрита», – тогда по изшествии из олтаря со евангелием на божественней литургии приводим бывает архимандрит ко архиерею. Архиерей же молитв не глаголет, токмо благословит того архимандрита рукою. Он же целует архиереову руку и шапку; и возлагают на архимандрита шапку»²²⁷. Но, вышеприведенное постановление собора 1674 года, давало русскому государю большую свободу в отношении награждения архимандритов этим высоким отличием, каковою и воспользовался великий преобразователь России Петр I, задумавший уничтожить патриаршество, и привилегии этого сана с необыкновенною щедростью разделивший между архиереями и даже архимандритами²²⁸. Этому императору приписывается издание и особого указа, которым митра была навсегда признана принадлежностью сана архимандрита²²⁹.

В 1786 году в первый раз этого отличия удостоилось и лицо, принадлежащее к белому духовенству. Императрица Екатерина II наградила митрою своего духовника протоиерея Иоанна Памфилова²³⁰, который пользовался ее особым благоволением и в качестве члена Св. Синода имел большое влияние на дела Церкви. Эта небывалая награда для протоиерея оказалась предвестником указа императора Павла I от 18 декабря 1797 года, по которому в числе отличий для белого духовенства, «для знатнейших из них», значилась и «митра, каковую употребляют архимандриты»²³¹. Указ о знаках отличий для белого духовенства вообще, и о награждении протоиереев митрами в частности, был встречен со стороны высших и просвещенных иерархов русской церкви крайне несочувственно. Мы видели выше, какой ответ своему викарию Иннокентию дал о наперсных крестах митрополит московский Филарет. Гораздо сильнее протестовал по поводу награждения протоиереев митрами другой знаменитый московский первосвятитель Платон (Левшин). «О, если бы, при помощи Божией, вы сделали то, – писал этот митрополит 6 октября 1798 года петербургскому митрополиту Амвросию, – чтобы ни одному протопопу не давали носить митру. Эта новость, если введена будет в церковную иерархию, будет соблазном для одних, в других возбудит честолюбие и много другого, что ниспровергнет благоучрежденный порядок (sic!). Да внушит вам Бог эту мысль, и я молю Его примышление, чтобы вы успели ее исполнить»²³². Но указ императора был налицо, и отступлений от него сделать было невозможно. Новый указ Св. Синода от 30 декабря 1798 года о порядке награждения лиц белого духовенства знаками отличий вместе с митрою, свидетельствует о том, что протест московского владыки силы не имел.

В 1859 году 6 марта состоялось Высочайшее повеление, коим не допускалось представления лиц белого духовенства к награждению митрою, так как пожалование ею зависело от непосредственного Его Императорского Величества благоусмотрения. Св. Синоду предоставлено было право ходатайствовать о пожаловании митрою лишь заслуживающих того настоятелей петербургского Исаакиевского собора. Указом Св. Синода от 20–29 марта 1884 года Высочайшее повеление 1859 года относительно награждения митрою лиц из белого духовенства было подтверждено вновь²³³.

Профессор А. Дмитриевский

Кто бывал часто в деревенском храме, особенно кто провел счастливую невозвратную пору детства в деревне, тот несомненно испытал то особое душевное настроение, настроение искреннего воодушевления, сердечного умиления, какое охватывает сердце каждого в деревенском храме. В городских храмах и обстановка благолепнее, и украшение богатое, и хор поет хорошо; однако, здесь как будто настроение несколько иное, чего-то как будто нет, чего-то недостает. Настроение в деревенском храме объясняется настроением молящейся толпы: искренность и воодушевление деревенского люда во время молитвы, горячность его молитвы, невольно и незримо передается и постороннему человеку, посетившему деревенский храм; хочется слиться с этой толпою, и одними устами, одним сердцем славить с ней Бога. Но если простой человек молится горячо и искренно, то не всегда можно сказать, что он молится правильно и сознательно. Во многих селениях существует обычай, сохранившийся от древних времен, по которому прихожане, в торжественнейшие моменты, во время Херувимской, «Отче наш», шепотом читают молитвы, какие они знают; прислушайтесь, и вы узнаете, что запас молитв у них часто самый скудный, да и в тех молитвах, какие они знают, много неточностей, ошибок, часто совершенно искажающих смысл молитвы. Молитвам, наши в большинстве неграмотные крестьяне, учатся от таких же неграмотных родителей; в них вкрадываются ошибки, которые в силу привычки совсем не замечаются. Проверить, правильно ли они знают молитвы, у многих не явится и мысли, а в церкви, где часто служит старичок священник и такой же псаломщик, это сделать трудно. Дело обучения молитвам значительно облегчается школою, где дети с малых лет узнают их, однако помощь школы до сих пор очень невелика, так как и до сих пор значительный процент детей школьного возраста остается за дверями школы. Нравственный долг, долг пастырства должен побуждать священника учить приход свой молитвам. Неправомыслящие скажут, что молитва вовсе не нужна для христианина, что от него требуется добрая жизнь, соединенная с добрыми делами, а не знание молитв. Толстой, как известно, несколько лет тому назад написал сказку, в которой изображены три святых старца: из молитв они только и знали одну: «Трое вас, трое нас – помилуй нас», и этою одною молитвою спаслись. Нужно ли опровергать эту неправославную мысль? Господь Спаситель не только указал дух и характер истинно-христианской молитвы, но вместе с тем указал и образец ее в молитве Господней: «Отче наш...» Святые угодники, мученики, пастыри и учители Церкви, руководствуя верующих в деле спасения, оставили нам молитвы, без сомнения с тою целью, чтобы мы изучали их, по ним молились. Имея пред собою столь высокие образцы, не станет ли пастырь радеть о том, чтоб и паству свою научить молитве?

Главное место, где православный русский человек в течение многих веков учился молитве, есть храм Божий с его Богослужением; здесь и должно сосредоточиваться учительство священника; здесь, главным образом, должен научить он свой приход молитвам, и храм с его Богослужением предлагает немало средств к этому. Первое средство – это само Богослужение, на котором исполняется значительное число молитвословий, частью прочитываемых, частью исполняемых хором. Чем истовее, выразительнее будет исполняемо и то, и другое, тем больше дадут они слушателям, тем больше добрых семян западет в душу прихожан. Особенного внимания пастыря заслуживает церковное пение: образование хора, наилучшая его постановка заслуживают особенной с его стороны заботливости, так как это дело очень трудное и стоит оно во многих приходах не на совсем правильной дороге – часто приходится видеть, что его начинают с конца; едва успеет народиться в какой-нибудь деревне хор, как сейчас же начинает регент разучивать трудные партесные вещи; не говорим уже о том, сколько приходится тратить времени и труда на то, чтобы полуграмотных певчих обучить такому пению; от исполнителей оно требует вкуса и значительной предварительной школы; от слушателей привычки к нему; но это не главное неудобство партесного пения; пение содействует заучиванию церковных молитв и песнопений, между тем при партесном пении, где одни слова повторяются несколько раз, другие, исполняемые одним голосом, проходят едва заметными, эта сторона значительно страдает: при партесном пении и привыкшее к нему ухо часто не различает слов; что же сказать о слушателях простых? Партесное пение отвлекает слушателей от молитвы: нам приходилось наблюдать в деревне, что крестьяне во время херувимской благоговейно преклоняют колени и усердно шепчут молитву. Когда же на клиросе исполняют какую-нибудь новую витиеватую херувимскую, большинство молящихся поворачивают головы к клиросу, подталкивают друг друга локтями, – делятся впечатлениями. Всего желательнее, чтобы в деревенском храме было простое, но стройное и четкое пение: оно и душу настраивает на высокий молитвенный лад и всем молящимся дает возможность усвоить слова исполняемого песнопения.

Если обыкновенное пение оказывает большую помощь в изучении молитв и песнопений, то тем более это нужно сказать о пении общенародном. Пение это существовало у нас на Руси давно: о нем сохранились свидетельства еще от домонгольского периода: пели хвалу Богу полки Изяславовы; пел весь народ при перенесении мощей свв. мучеников Бориса и Глеба, но до последнего времени на него у нас как-то мало обращали внимания; теперь, слава Богу, оно все больше и больше прививается в наших храмах, что в высшей степени желательно. Пение общенародное дает возможность молящимся активно участвовать в богослужении, быть посильными помощниками клиру; пение это отвлекает православных от религиозных собраний сектантов, куда часто привлекает простых людей желание послушать их пение, самим принять участие в нем. Общее пение окажет большую пользу и в рассматриваемом нами вопросе, в деле обучения прихода молитвам: участвовать в пении захочет каждый или большинство, но для того, чтобы петь, надо знать, что петь; каждый, желающий участвовать в пении, постарается заучить то или другое песнопение, будет усерднее прислушиваться к нему. При общем пении, песнопение будет заучиваться даже без особых усилий и напряжения со стороны участвующих; сначала некоторые будут только подтягивать, даже может быть в немногих местах; со временем песнопение будет становиться все более знакомым, усвоится вполне в течение нескольких богослужений. Знание молитв среди простых деревенских слушателей ограничивается только важнейшими; общее пение в церкви значительно увеличит запас их: кто узнает в церкви новое песнопение, тот пожелает и во время домашней молитвы повторить его, может быть даже споет его.

Как устроить общее пение, это зависит от того, кто будет руководить им – дело это должен взять на себя псаломщик, регент, если таковой есть, священник, если знает пение. Во всяком случае священнику в этом деле принадлежит высшее руководство другими: он должен вдохновлять остальных. Можно указать только некоторые главнейшие правила как вести это дело. Дело это трудное и начинать его нужно с простейшего. Спевки, какие нужно будет делать, всего удобнее производить в праздники, ибо в рабочие дни мало кто пойдет на них. Участие в общем пении должно быть совершенно свободным, чуждым какого-либо давления или принуждения: принуждение может породить нерасположение к доброму делу.

Не меньше чем церковное пение должен священник обратить внимание и на чтение: оно должно быть ясным, четким, неспешным. Помочь в этом случае причетнику могут грамотные из крестьян, особенно школьники; крестьяне грамотные любят участвовать в чтении, но они часто бывают робки и застенчивы: узнать, кто из прихожан более подготовлен к чтению на клиросе, приохотить их к нему дело совсем не трудное.

Мы указали только непрямые, косвенные средства, при помощи которых священник может учить прихожан молитве; главное же средство – это проповедь, катехизические беседы.

Молитва легко усваивается тогда, когда каждое слово ее понятно, когда в ней не остается ничего необъясненного и не истолкованного. Катехизические беседы можно вести приблизительно по такому плану: прежде чем изъяснять молитву, следует прочитать ее внятно и указать ее главное содержание; затем следует молитву разделить на части, но так, чтобы деление было вполне естественным, соответствовало самому содержанию молитвы; пред каждым отделом, прежде чем изъяснить его, нужно прочитать соответственный отдел молитвы; вести собственно обучение молитвам во время литургии не совсем удобно; напротив, после Богослужения, между утреней и литургией, на внебогослужебных собеседованиях можно вести обучение в собственном смысле. Особенно это удобно устроить там, где не один, а два или три священника; между утреней и литургией в деревнях обыкновенно бывает довольно длинный промежуток времени, когда священник для тех или иных треб отлучается из храма. Этим временем и может воспользоваться свободный от служения священник; в то время, когда нет Богослужения, дело обучения молитвам можно вести несколько свободнее: можно останавливаться на более трудных местах, повторять их, предлагать вопросы слушателям, просить того или другого прихожанина прочитать рассматриваемую молитву; впрочем, с последним средством нужно обращаться с осторожностью, так как можно иногда человека пожилого, почтенного, но не знающего молитв, заставить покраснеть перед молодежью, и тем ослабить, и даже совсем уничтожить у него желание участвовать в беседах; всего удобнее приглашать повторять молитвы лиц желающих. Так как деревенские жители, особенно старики, говеют несколько раз в году, то этим временем и можно воспользоваться для обучения их молитвам.

Узнать о том, какие наши прихожане знают молитвы, священник может на исповеди; здесь, когда священник остается с кающимся пред лицом всеведущего Господа, когда кающийся вручает свою совесть пастырю, здесь прихожанин не станет из ложного стыда, скрывать своего незнания молитв; здесь всего лучше можно узнать, какие пробелы у него в знании молитв и внушить ему восполнить эти пробелы.

Второе место, где каждый православный человек может учиться молитвам, есть школа, особенно церковно-приходская, главная цель которой религиозно-нравственное воспитание народа. В программу Закона Божия входит обучение молитвам, священная история Ветхого и Нового Завета, и начатки катехизиса. Думаем, что главное, на что нужно обратить внимание – это изучение молитв. «Дети, так любимые Господом, – писал нам приснопамятный владыка Филарет, – изучают Закон Божий, молятся Господу горячо и со смыслом. Не радость ли это для сердца, у кого сердце на месте?» Забудут дети многие факты из Священной Истории, – тексты из катехизиса, ибо не каждый день, по выходе из школы, придется школьнику иметь с ними дело; молитва же есть дело настоятельной необходимости; с нею человек каждый день будет обращаться к Господу. Не место здесь говорить о том, какие приемы и методы может употреблять священник при обучении детей молитвам; личный опыт, методика по закону Божию, укажут эти приемы. Обучение в народных школах молитвам поставлено довольно твердо: дети не только изучают молитвы, читают их по очереди в классе, но принимают посильное участие в Богослужении. Заботливость пастыря должна простираться и дальше. Многие дети остаются вне школы; пусть же дети грамотные будут помощниками священника: пусть учат своих неграмотных братьев и сестер молитвам; за это дело дети охотно возьмутся, будут рады ему, и сами в школе будут трудиться усерднее, чтобы быть достойными такого доверия со стороны священника.

Рассеянность, лень свойственны детскому возрасту: поэтому мало обучить детей молитвам в школе; нужно и после наблюдать за тем, чтобы они усердно молились. Служебные обязанности дают священнику множество случаев встречаться со своими бывшими учениками; здесь он и может следить за тем, помнят ли его ученики молитвы, часто ли молятся? Если явится усердие у священника, то он может устраивать для своих бывших учеников повторительные курсы, во время которых он мог бы повторить с ними кратко все, что пройдено было в школе.

Семья есть домашний храм христианина; отец в семье или старейший член, есть как бы предстоятель, пастырь этого храма. Брак имеет своею целью «благословенное воспитание детей». Молодые люди, желающие вступить в брак, должны предварительно доказать священнику, что они сами знают важнейшие молитвы и истины христианского учения; для этого они во время оглашения могут ходить к священнику для обучения молитвам на дом. Людям уже пожилым, имеющим детей, следует внушать, чтобы они располагали детей к молитве, учили бы их. Обучение молитвам, сначала только самым простым, необходимо начинать с ранних лет, когда ребенок начинает говорить; привычки, приобретенные в детстве – самые сильные; кто в раннем детстве привык к молитве, тот никогда не перестанет молиться. Особенно желательна в семье общая молитва, когда все члены семьи, собравшись воедино, едиными устами и единым сердцем славят Бога. Там, где в семье нет грамотных, общую молитву может читать старший в доме; если есть грамотный школьник, например, то это может делать он: для этого каждый грамотный мальчик должен иметь свой молитвенник, за этим должен наблюдать священник. Симпатичный обычай общей молитвы, особенно в торжественных случаях, например, в сочельник Рождества Христова и Крещения, во время Богоявления, нам приходилось наблюдать в некоторых украинских селениях, но этот обычай все же не настолько распространен, как было бы желательно. Обычай общей молитвы имеет то большое значение, что он незаметно сглаживает и уничтожает те ошибки, иногда очень важные, искажающие смысл молитвы, которые нередко вкрадываются в нее. Молитва, часто повторяемая, незаметно усвояется и именно в той форме, в какой ее читают.

В. Пестряков

Много еще темных сторон в жизни нашего простого народа, и темноты этой никак не могут прогнать ни школа, несущая свет в крестьянскую среду, ни церковная проповедь. Много еще всяких суеверий, невежества, и нравственных безобразий среди наших крестьян. Между прочим, большим злом являются так называемые «посиделки», на которые собирается молодежь – девушки и парни – иногда из нескольких деревень. Чего только не творится тут? Непристойные песни и шутки, соблазнительные игры, безнравственные разговоры, всякое бесчиние и безобразие – вот в чем проводится обыкновенно время на «посиделках». Особенно много бывает безобразий на «посиделках» во время святок, когда участники их ходят «ряжеными». При этом редко обходится без кощунства. Некоторые из парней наряжаются покойниками, для чего закрываются саваном или куском белого полотна, чтобы попугать более трусливых своих товарищей и девушек.

Известно, что наш простолюдин ничего на свете так сильно не боится, как покойников, хотя бы то были самые близкие и дорогие ему люди. Пройти мимо кладбища в темную ночь считается геройством, и на это решаются редкие смельчаки. Страх этот внушается детям с самых пеленок, так как матери и няньки в деревнях обыкновенно пугают детей покойниками, рассказывая всевозможные небылицы о страшных их явлениях.

Многие не могут потом во всю жизнь освободиться от этого страха и горько платятся за неразумие тех, кто поселил его в свое время в них, как это было, напр., в одном из сел Ч-го уезда, Новгородской губернии, в прошлом 1901 г., в Рождественский мясоед.

Молодой парень Николай Б., 17 лет, в первый раз в жизни пошел на «посиделки» в соседнюю деревню со своим товарищем. Было уже за полночь, когда молодежь стала расходиться по домам. Николай не заметил, куда ушел его товарищ, так что ему пришлось возвращаться одному. Жутко было ему идти через большое поле, разделявшее деревни одну от другой, тем более, что Николай, отличался крайнею боязливостью и нервностью. Возбужденное воображение его работало усиленно, и на него напал сильный безотчетный страх. Николай ускорил шаги. Вдруг он видит пред собою покойника в белом саване. Собрав последние силы, Николай пустился бежать, а страшное привидение неотступно гонится за ним; Николай слышит его шаги за собою, и вот оно готово уже схватить его своими холодными руками!.. Едва добежал Николай до своего дома. Его трясло, как в лихорадке... Не сказав ни слова о своем испуге родителям, Николай улегся спать. Наутро мать первая заметила в нем ненормальное болезненное состояние и необычайную бледность; но Николай успокаивал ее, говоря, что совершенно здоров. Родители были в недоумении и не знали причины внезапной перемены в сыне.

Прошло несколько недель после этого злополучного дня, а между тем Николай не поправлялся и становился все задумчивее и молчаливее. Для всех было очевидно, что с ним творится что-то неладное: то ответит не на вопрос, то скажет не то, что следует; от людей удаляется, и как будто всего боится. Мать горевала и плакала, глядя на своего несчастного сына. Нелегко было и отцу, который так недавно еще радовался, что у него есть, наконец, сын-работник. Добрые люди посоветовали ему свезти сына в уездный город Ч. и показать врачам. Отец отправился в г. Ч. Каково же было изумление бедного крестьянина, когда врачи признали Николая психически больным от сильного душевного потрясения или от испуга, и на казенный счет отправили его в губернскую земскую больницу для душевнобольных! Горько плакала мать, когда муж ее вернулся домой один, и она узнала, что сын ее – душевнобольной. Долго не могли доискаться, какая причина вызвала в Николае тихое помешательство. Затем мало-помалу выяснилось, что его испугал товарищ, с которым в первый раз в жизни пошел он на посиделки, – испугал, нарядившись покойником и погнавшись за ним, когда Николай один возвращался домой. Так печально закончилась неразумная шутка!..

Вначале была надежда на излечение, и главный врач прислал родителям Николая несколько писем, в которых сообщал, что больной сын их поправляется и скоро может вернуться домой. Но вдруг положение больного сильно ухудшилось, и в ноябре месяце тот же врач сообщил уже, что на выздоровление Николая надежды нет никакой. Бедная мать, собрав последние гроши, отправилась навестить его и проститься с ним. Николая почти совсем нельзя было узнать, до того он исхудал и изменился. К душевной болезни присоединилась и болезнь физическая. Он не принимал никакой твердой пищи. Матери своей он не узнал. Несмотря, однако, на полное физическое истощение, он жив еще пока; но конец его уже близок: по заявлению врачей, не бывало примеров выздоровления подобных больных.

На грустные мысли наводит этот факт. Он красноречивее всяких слов говорит о том, как невежествен и легкомыслен наш крестьянин, и в каких подчас диких формах выражается это его невежество. Он не задумывается о том, что может произойти, какими последствиями будет сопровождаться его поступок или шутка. Сколько преступлений и нарушений законов гражданских и церковных совершается им по причине его темноты!

Света и света требует наш простой народ, – но, конечно, не такого, каким хотят просветить некоторые радетели народного просвещения, устраивая для народа, далеко неподходящие театральные представления, а также, распространяя среди народных масс книги и брошюры, двусмысленного, подчас же даже прямо вредного, безнравственного содержания. Нужен для нашего народа свет, который шел бы от Церкви Божией. Что толку в том просвещении, которое не приводит человека к Богу, а лишь разрушает, уничтожает – правда, детски-наивную, но все же горячую веру простых людей и поселяет в них одни сомнения, отрицания, один душевный разлад? Такое просвещение, вырывая плевелы невежества, вырывает вместе с ними и ту пшеницу, которая должна питать душу народную. Между тем, в последнее время явилось так много непризванных «просветителей» простого народа, старающихся «освободить народ от предрассудков», под которыми они разумеют и веру в бессмертие и будущее мздовоздаяние, и посты, и религиозные обряды, и даже св. таинства... Нелегка борьба с таким духом и направлением «образованного общества», но святой и прямой долг пастырей Церкви – дружно выступить на эту борьбу и спасти народ от заражения растлевающим духом религиозного сомнения, неверия, отрицания, и попрания всего святого, что дорого каждому истинному сыну Церкви православной и верному подданному дорогого отечества нашего.

Свящ. Александр Ваучский

В настоящую минуту я нахожусь под неостывшим еще впечатлением очень оживленной и содержательной беседы, происходившей неделю тому назад в доме моего доброго знакомого, городского священника о. Павла. В небольшом кабинете радушного хозяина нас собралось пять человек, – все люди образованные и живо заинтересованные церковно-общественными вопросами. Кроме двух священников – о. Павла и меня, здесь были: родственник хозяина – молодой увлекающийся врач, наш общий знакомый – полковник, большой приятель о. Павла, человек лет сорока, с высшим военным образованием, и отставной педагог, больше двадцати пяти лет прослуживший в западном крае, самый старый из собеседников.

Не успели собраться, как уже завязался оживленный разговор по больному вопросу – об отношении современного образованного общества к Церкви, об отлучении Толстого, о «свободе совести» и т. д. Душою разговора оказались врач и полковник; сказал свое слово и педагог. При этом было высказано столько умных и искренних суждений, что я решаюсь поделиться ими с читателем «Руководства для сельских пастырей», тем более, что ближайшим поводом к разговору послужила статья, помещенная в № 1 журнала за текущий год: «На рубеже двух годов» (номер лежал на письменном столе).

– С какой это стати у вас «Руководство для сельских пастырей»? – спросил полковник у своего давнего приятеля о. Павла: – не думаете ли в село перебираться?

– Разве уж такая разница в положении городского и сельского священника, – ответил хозяин, – что нашему брату в «Руководстве для сельских пастырей» и искать нечего? Нет, – этого не говорите. Возьмите хоть эту статейку, – «На рубеже двух годов»: тут ставятся такие задачи, над которыми и нам, городским священникам, не мешает призадуматься, да не только нам, но отчасти и вам, светским людям, если вы еще не махнули рукой на нашего брата, на приход, на Церковь...

Пока подходили другие гости, полковник пробежал статейку. Впечатление получилось хорошее.

– Думается мне, обратился он к хозяину, – каждый пастырь, понимающий свое призвание, не может не откликнуться всем сердцем на горячие призывы автора. Но он не все сказал. Конечно, общение и единение пастырей, развитие приходской жизни – все это важно и очень важно, и хорошо, что автор напирает на это; но еще важнее, если хотите, высота пастырской личности. Поверьте, что без личного подвига, без борьбы с собою, со своими страстями и пороками может оказаться бесплодной самая неутомимая – в общественном смысле – деятельность. Помните Калиновича у Посемского в «Тысяча душ»? Уж на что, кажется, неутомимый был деятель, а много ли вышло из его деятельности? Недаром сказал поэт:

Чтоб мир признал твои права,

Ты должен сам стоять высоко:

Стрела тогда лишь бьет далеко,

Когда здорова тетива...

Если для гражданского чиновника имеет значение личная нравственная высота, то про священника и говорить нечего: можно ли говорить о добром нравственном влиянии такого священника, который в нравственном отношении не выше своей паствы? Едва ли... Я до некоторой степени знаю нашу интеллигенцию, – я даже из ее представителей, – и знаете? она жаждет видеть в представителе Церкви не только просвещенного и энергичного деятеля (хотя ценит и это), но и носителя духа Христова, христианского подвижника. Мне думается, не мешало бы вашему автору отметить и даже подчеркнуть эту сторону дела...

Слушали мы, священники, светского человека, – и невольное раздумье закрадывалось в душу: сколько условий требуется для того, чтобы наша пастырская деятельность имела хоть какой-нибудь успех?! Но вспоминались слова апостола о том, что сила Божия в немощи совершается, – и на душе становилось легче.

Между тем разговор шел уже о «свободе совести», точнее – о свободе исповедания веры. Поводом послужила речь о свободе не только исповедания, но и пропаганды веры, произнесенная г. Стаховичем на Орловском миссионерском съезде. Врач, человек искренне верующий и преданный Церкви, соглашался с основною мыслью речи г. Стаховича: за каждым человеком должна быть признана свобода исповедания той веры, которую он считает истинною. Он видел в праве каждого исповедовать любую веру необходимое – логическое, юридическое и нравственное – дополнение права религиозной общины выключать из своей среды тех членов, которые изменяют основным началам и уставам, определяющим жизнь общины: «Раз вы признаете, – говорит он, – за общиной право выключить из своей среды того и другого члена, вы должны признать и за последним право покинуть общину, если то требуется его убеждением, это право обоюдное. Странно держать насильно в общине того, кто уже внутренне давно не принадлежит ей». Раскрывая свои мысли, врач странно возмущался при этом выходкой одной газеты, которая, рассуждая о значении Церкви для государства, высказала такую мысль, что-де не беда, если Церковь при этом и пострадает: пусть-де Церковь страдает, за то государство, зато народ выигрывает. – «Что эти мысли появились на страницах светской газеты, которая издавна привыкла ценить православную веру не по ее существу, этому я не удивляюсь, – горячился врач: – грустно то, что эти речи берутся под защиту представителями Церкви».

Но тут хозяин остановил своего гостя.

– Позвольте, доктор, – сказал он: – можно, конечно, встретить и между пастырями таких лиц, которые становятся на точку зрения этой газеты: пусть-де Церковь страдает! Но, поверьте, что это – лишь по привычке видеть в этой газете своего союзника...

– Но согласитесь, – воскликнул врач, – что это ненадежный союзник.

– Согласны, согласны! Не горячитесь…

– Положим, вы согласны со мною; но много ли у вас единомышленников между вашими соработниками?

– Много ли, не знаю, но что они есть, это несомненно. Но что особенно для меня дорого, так это то, что я могу противопоставить неосторожному заявлению светской газеты авторитетное слово православно-русского архипастыря. Читали ли вы речь епископа Ямбургского Сергия о том, зачем дана св. Руси вера православная?

– Нет, не читал: я проповедей не читаю.

– Жаль! Вот если бы вы прочли речь преосвящ. Сергия, вы бы узнали, что наши архипастыри далеко не солидарны с вашей газетой...

– Не с моей, а с вашей, – горячился доктор...

– Не горячитесь... Прочтем лучше речь преосв. Сергия.

О. Павел читал: «Незаметно для себя мы и верой нашей стали дорожить лишь потому, что на ней покоится наша государственная мощь, благоустройство нашей общественной жизни, наше существование, как самостоятельного народа...; разумев истинную веру, мы не оценили ее, как должно, но, осуетившись, вздумали воспользоваться ею для своих земных надобностей... Но так не должно быть: если мы знаем, что Христово учение в его неподдельной чистоте хранится в Церкви Православной, если – следовательно – в ней источник истинной жизни и вечного спасения, то мы должны с своей стороны сделать все, чтобы только к этой Церкви принадлежать, и – в случае надобности – должны всем пожертвовать, чтобы только этой принадлежности как-нибудь не потерять. Наше личное земное счастье, забота о родных, польза общественная или государственная, – все это занимает место после веры, и не оправдает небрежения ею...»

О. Павел читал с большим чувством: видно, он всем своим существом переживал эти драгоценные мысли. Все слушали с затаенным дыханием. Когда чтение кончилось, экспансивный доктор прежде других нарушил молчание:

– Ну, виноват! не знал, что бывают такие проповеди... Вот это проповедь – так проповедь! Спасибо владыке – он сказал то, чего мы так ждали от православно-русских архипастырей: мы должны ценить православную веру самое по себе – вещь простая, а ведь так ее затуманили, что мысли преос. Сергия – чуть не открытие для нашего общества...

Говоря это, доктор нервно ходил из угла в угол по небольшой комнате; голос у него дрожал; глаза горели... Сколько негодования против непризванных радетелей православной веры, и вместе с тем – сколько искренней любви к ней, Православной Церкви светилось в молодых глазах его!.. Редко мне приходилось встречать в светских лицах такую любовь к Церкви!..

Когда доктор несколько поуспокоился, слово перешло к более сдержанному и уравновешенному полковнику. По существу, он соглашался с доктором:

– Действительно, – говорил он, – когда по поводу речи Стаховича посыпались статьи как бы из рога изобилия, то становилось иногда досадно и хотелось сказать: избави нас, Бог, от этаких друзей... Однако, господа, я не могу согласиться и с тем, чтобы правда была на стороне Стаховича. Если хотите, внешняя, юридическая, или даже логическая правда – на его стороне: трудно оспаривать мысль, что каждому из нас принадлежит право исповедовать ту веру, в истинности которой он убежден. Но, господа, кроме правды внешней, юридической, логической, есть правда внутренняя, нравственная, психологическая, и, по моему искреннему убеждению, Стахович погрешил против этой последней правды, – против той правды, которая должна быть в сердце православного человека, не на словах только, а и на деле любящего свою дорогую мать – Церковь. Мне думается, любящий сын Православно-Русской Церкви так бы не сделал, как сделал Стахович, – не захотел бы срывать съезда своею блестящею, эффектною речью, которую сейчас же и тиснул в газетном листке. Ведь съезд делал доброе дело, – зачем же было так глумиться над его деяниями? Зачем выставлять его на позор нашей интеллигенции, про которую ведь он знал же, что она – не из друзей Церкви? Я, господа, вполне понимаю Шарапова (публициста славянофильского лагеря, – знаете?), который, прочитав речь Стаховича в «Спб. Ведомостях», собрался было послать оратору приветственную телеграмму, да не послал: меня, – говорит, – смутил общий тон речи, страстный, вызывающий, по отношению к представителям Церкви... Нет, господа, я не могу сочувствовать поступку Стаховича: в нем мало любви к Церкви. Недаром его речи так обрадовались все наши гг. либералы, инородцы, иноверцы и атеисты...

– Пусть так, полковник, – возразил врач, – однако вы по существу-то ничего не сказали против основных положений Стаховича.

– Да, не сказал: я говорил о том, что я передумал, перечувствовал... Вы хотите от меня принципиальной оценки орловской речи, но я за это не берусь по той простой причине, что еще не успел разобраться в ее основных положениях: ведь это дело нелегкое. Конечно, «свобода совести» – хорошая, красивая формула; но ведь жизнь-то, доктор, шире всяких формул. Вот почему для меня остается еще вопросом – можно ли прилагать эту формулу к жизни без всяких ограничений?

– Мне кажется, господа, что нельзя, – вступил в разговор, молчавший до тех пор старик-педагог: – есть совесть и совесть, – есть совесть здоровая, добрая, а есть совесть больная и даже злая. Неужели и такая совесть не подлежит внешним ограничениям? В таком случае придется предоставить свободу скопцам, самосожигателям, или бегунам в роде тираспольских... Это раз. А второе дело, нельзя же, господа, забывать, что у нас, на Руси, союз Церкви и государства переплетен такими сложными нитями, которых теперь и не распутать: Церковь живет в государстве, и государство – в Церкви. Мне думается, православное правительство не может относиться к Православной Церкви так же, как и ко всякому другому исповеданию, – тем менее оно может относиться к ней безразлично. А если так, неужели оно не в праве положить предел иноверной или сектантской пропаганде? Не волнуйтесь, доктор: я говорю сейчас не против свободы исповедания, а против свободы пропаганды. Вы не знаете западного края, а я там прожил чуть не тридцать лет и успел наглядеться, как там действует латинская миссия: вздумается какому-либо униату переступить порог православного храма, ксендз тут-как тут, и начнет пугать темного мужика пеклом, а на нашу Церковь взводить такие небылицы, что просто волос дыбом становится; есть такие ксендзы, которые внушают бабам, что-де русские почитают не Христа распятого, а разбойника... А знаете, как ксендзы отговаривают униаток от вступления в брак с православными? Лучше, говорят, распутничать с униатами или католиками, чем вступать в брак с православными: за такое распутничанье можно получить прощение, а вступив в брак с православным – непременно угодишь в пекло... Я, разумеется, не решусь утверждать, что все ксендзы – такие, но за достоверность переданных фактов ручаюсь... Что-ж?! неужели православное правительство должно спокойно смотреть на это ужасное насилие над совестью и душою народною? неужели оно не в праве выдвинуть свою силу против такого насилия?.. Да не волнуйтесь же, доктор: ведь я желаю ограничения насилия, даже нахальства врагов церкви. Я хочу, далее, чтобы служители Православной Церкви были поставлены государством в условия, благоприятные для борьбы со врагами; чтобы они получали образование в хороших, благоустроенных школах; чтобы были обеспечены не менее инославного духовенства; чтобы жизнь прихода – не только как церковной, но и как гражданской единицы – была правильно организована и т. д. Вот, господа, мои pia desideria!..

Доктор хотел было кое-что возразить почтенному педагогу, но старые часы своим хриплым боем напомнили нам, что пора расходиться: было уже два часа ночи...

Свящ. Вас. Г-р-ский

«Вы есте свет мира. Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, иже на небесах (Мф.5:14, 16)».

«Вы слышали, возлюбленные братие и сестры, что известный, отторгнувшийся от православной Церкви русский писатель говорит: «стоит только почитать требник, проследить за теми обрядами, которые, не переставая, совершаются духовенством и считаются христианским богослужением, чтобы увидеть, что все эти обряды ничто иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни» (Мисс. Обозр. июнь 1901 г. 808 стр.) «Я действительно отрекся от Церкви и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне «церковных служителей» (?) и мертвое мое тело убрали бы поскорее без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым». (там же 809).

Одно и то же слово не может быть применяемо к разнородным понятиям. Если по отношению к священнодействиям православной Церкви употреблено, отступившим от Церкви, слово «колдовство», то под этим словом и нужно разуметь именно то, что оно означает. А оно означает отнюдь не безразличное действие, а действие темной силы врага рода человеческого – диавола. Но сего да не будет! Священнодействия православной Церкви – суть действия не темные, а светлые, действия таинственные, и освященные силой всемогущей благодати Божией. Сила диавола – по ту сторону Церкви, где нет веры в Бога-Отца, сотворившего мир, где нет веры в Бога-Сына, спасающего мир, где нет веры в Бога-Духа Святого, освящающего мир.

И как странно слышать слово – «колдовство» от того, кто не верует в Христа, как Бога «во плоти пришедшего» (1Ин.4:3), и в значение Церкви Христовой!.. Для кого нет Христа-Бога, для того, по-видимому, не должно быть и диавола. Но оправдывается слово некоего философа: «Чем меньше люди веруют в Бога, тем более боятся бесов».

Но если священнодействия православной Церкви наименовываются «колдовством», то, следовательно, совершители этих действий – священнослужители православной Церкви, – ничто иное, как колдуны, которых так боится ощутить при своем гробе отторгшийся от Церкви.

Уже не раз с этой проповеднической кафедры мы объясняли, что, – как человек по своей природе – существо, с одной стороны духовное, а с другой – телесное, – так и Церковь – предмет невидимый и видимый. Поскольку к Церкви принадлежат ангелы и святые человеки, а глава ее есть восшедший превыше небес Христос Спаситель, и освящающая сила – благодать принадлежит Духу Святому, постольку и Церковь есть предмет невидимый, предмет веры. В то же самое время Церковь есть предмет видимый, поскольку к ней принадлежат живущие на земле люди, через посредство совершаемых священнослужителями видимых таинств и обрядов, освящаемые невидимою благодатью Божией. Главный камень претыкания и соблазна заключается в этих видимых лицах иерархии и видимых священнодействиях, которые, будто бы как видимые, не должны иметь места в «царстве не от мира сего» – Церкви Христовой. Но доколе будем хромать на оба колена! Доколе будем провозглашать, что веруем в Евангелие и не будем принимать из него того, что говорится в нем об устроении царствия Божия на земле!..

Если ты веруешь, что Христос есть Бог, то должен веровать, что Он и Богочеловек. Если всемогущий Бог благоволил спасти род человеческий не иным образом, как пославши в мир Сына Своего Единородного, то, следовательно, мы должны веровать, что вочеловечение Бога было необходимо в деле Божия о мире промысления, что без Боговоплощения невозможно домостроительство нашего спасения. Если ты говоришь, что веруешь во Христа, веруешь в Евангелие, то, по слову Самого Спасителя, «испытай Писание» (Ин.5:39), и в нем ты увидишь Его – Христа-Спасителя нашего и «рождаемым, и пеленами повиваемым, и в яслях полагаемым, млеком питаемым, обрезание приемлющим и Симеоном носимым, и все это – не мнения, не привидения, а Сама Истина, явившаяся миру». (Стих. Срет. Госп.). Или веруй во Христа-Бога, явившегося во плоти, или не лги, что веруешь в Евангелие.

Но если для спасения рода человеческого потребовалось видимое воплощение Сына Божия, то, по вознесении Его на небо, необходимы и видимые действия спасающей благодати Божией, и видимые священнослужители, основанной Им на земли Церкви. Эти видимые действия – таинства и обряды Церкви, а совершители их – архипастыри и пастыри Церкви, имеющие преемственное рукоположение от святых апостолов. Как все это просто и ясно для верующего! А для неверующего – все тьма! «Веруяй в Мя, – говорит Христос-Господь, – во тьме не пребудет» (Ин.12:46); но «возлюбиша человецы паче тьму, неже свет» (Ин.3:19).

При свете веры в Бога и любви к людям остановим наше внимание на священнослужителях православной Церкви, при совершении ими святейшего священнодействия – Божественной литургии, безусловно установленного Самим Христом-Спасителем и завещанного Им совершать оное, в Его воспоминание, до скончания мира.

Прежде, чем совершить это таинство, священнослужащий должен выслушать – с вечера: 9-й час, малое повечерие, на нем правило; всенощное бдение, состоящее из вечерни, утрени и 1-го часа; а наутро – прочесть канон и молитвы ко св. Причащению, выслушать 3-й и 6-й часы, и тогда только приступить к совершению божественной литургии. Один этот перечень последований служб церковных уже свидетельствует о немалом молитвенном подвиге священнослужителя. Но если мы вникнем в то, с каким вниманием он должен пройти в своем уме и сердце все эти последования, то поймем, что это есть подвиг величайший, требующий великой помощи благодати Божией.

Придя в храм, и внимая чтению 9-го часа, священнослужитель должен вспомнить, что в это время «солнце померче, земля потрясеся, камениe распадеся, завеса церковная раздрася на двое с вышнего края до нижнего», ибо прешла сень закона ветхого, открылся новый завет Бога с человеком, так как «совершишася» рек Христос со креста, и «преклонь главу, предаде дух». Пред Ним, оставленным всеми во время страданий за весь мир, припадает священнослужитель своим умом и сердцем и молит Его, «вся претерпевшего за спасение мира», чтобы Он укрепил его на предстоящее великое служение, в котором всесильным действием благодати Божией он – убогий раб – становится сам совершителем божественной тайны – заклания Божественного Агнца.

На малом повечерии должно вспомнить священнослужителю, что в это время Он – Спаситель мира – «во гробе плотски, во аде же с душою, яко Бог, в рае же с разбойником и на престоле со Отцом и Духом, вся исполняяй неописанный». И, вспоминая это, священнослужитель многократно взывает: «Иисусе Сладчайший, спаси нас грешных» (канон Иисусу Сладчайшему), и читает правило или каноны, чтобы так направить свою душу, дабы она вся была преисполнена любви к Спасителю мира, чтобы Он был сладостью для его души, и чтобы самое тело, согретое внешними действиями молитвы, алкало вкусить Его в таинстве св. Причащения, в уповании жизни вечной, дабы там «истее причаститься Его в невечернем дни Его царствия».

Затем священнослужитель, многократно повторяя: «Пресвятая Богородице, спаси нас» (канон Божией Матери), обращается с молитвами к Деве Пренепорочной – Матери Христа Бога, пресвятую душу Которой прошло оружие острое, когда Она видела распинаемым Сына Своего и Бога, – чтобы Она – Преблагословенная, не переставала молить о прощении наших согрешений пред Сыном Своим и Богом, и, как «неугасимая лампада и заря присносиятельная», молитвами Своими «просвещала нас, обуреваемых нощию скорбей». Наконец, священнослужитель обращается с молитвою к Ангелу Господню – Хранителю своему (канон Ангелу-Хранителю), коему он вручен от рождения, и который «выну видит лице Отца Небеснаго» и умоляет его, чтобы он не отвратил Своего лица от своего раба, готовящегося стать совершителем великого таинства, и покрыл бы его крылами своей благости от всякого навета вражия.

В священнодействиях вечерни и утрени пред умственным взором священнослужителя Церкви проходит вся история Завета Ветхого: первозданный рай, падение Адамово, изгнание из рая, скорби и печали первого человека, и первые проблески надежды на спасение; патриархи, цари, пророки, и все большие и большие проблески и, наконец, заря грядущего Света, Света тихого «святыя славы Отца небесного», грядущего в мир Христа-Света, просвещающего и освещающего всякого человека во все времена.

Во время предначинательного псалма «Благослови душе моя Господа» на вечерне священнослужитель читает 7 тайных молитв, а во время шестопсалмия – 12, вознося в этих молитвах усердные прошения не только о всех молящихся с ним, но и о «всей братии, яже на земли, на мори, и на всяком месте владычествия Божия», и, вспоминая покаяние Давидово, умоляет Господа не отринуть священнодействующих от Его лица, и даровать, даже до последнего издыхания, приносить жертву правды и возношения во святых жертвенниках.

Но историческое последование вечерни и утрени всегда слагается в чине церковном или с воспоминаниями событий из жизни Христа-Спасителя и Его Пречистой Матери, или с воспоминаниями о пророках, апостолах, мучениках, отцах и учителях Церкви и преподобных. И вот эти-то образы подобострастных нам людей, с одной стороны, окрыляют наши души, ободряя нас своими примерами, а с другой, – они, как свидетели возможности истинно-христианской жизни на земле и спасения на небе, ведут к самоиспытанию самоосуждению, и к глубокому смирению, и заставляют нас падать ниц умом и сердцем в своем ничтожестве пред величием Божиим, и молить Спасителя мира, чтобы он согрел наши сердца любовью к Нему и распалил их к познанию Его, как некогда сердца Клеопы и Луки, спутешествуя им, «сердца которых к познанию Его распаластася» (5 Еванг. стих.).

Вот уже воспета ангельская песнь: «слава в вышних Богу и на земли мир», «слава Тебе, показавшему нам свет!..» Но сей Свет небесный сокрывается сначала в убогом вертепе, потом в далеком Египте, далее в бесславном Назарете, из которого «может ли что добро быть» (Ин.1:46), пока не возгласит Предтеча, свидетельствующий истину древнего пророчества: «се Агнец Божий, вземляй грехи мира» (Ин.1:29; Ис.53:7)... Царские врата закрыты, светильники угашены, и тихое чтение 1-го часа, при свете лишь немногих лампад, напоминает священнослужителю, как бодрствует теперь «Ирод, ищущий убить Отрочате»; как бодрствует предатель в этот час, за сребренники продавший Бесценного, когда Он – Свет истинный в тишине ночи молится в саду Гефсиманском, «пав на лице своем и глаголя: «Отче мой, если возможно есть, да мимо идет от Меня чаша сия: обаче не яко-же хощу, но яко-же Ты» (Мф.26:39). А очи любимых учеников сном отягчены. Усталые от бодрствования на вечери тайной, в беседе со Христом на пути в сад Гефсиманский, они уснули. Но вот приблизился час, в который Сын Человеческий должен быть предан в руки грешников. «Восстаните, идем: се приближися предаяй меня» (Мф.26:45–46), говорит Господь спящим ученикам. И ведут Его «к Анне первее» (Ин.18:13), потом в Каиафе, и от Каиафы в претор – на суд Пилатов. Было уже утро!..

Вот те священные воспоминания, которые от раннего вечера до рассвета должны приноситься уму и сердцу священнослужителя Церкви, укрепляемого в подвиге своего служения примером святых Божиих человеков.

«Умолчав» до утра, священнослужитель, восстав от сна, снова припадает ко всеблагому Богу, и в усердной молитве многократно взывает: «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отними от мене». «Пресвятая Богородица, спаси нас». К сим стихам присовокупляет он тропари канона ко св. Причащению и наставляет себя в том, что человек, желающий вкусить Владычного Тела, должен со страхом приступить, и желающий вкусить Христовой Крови должен примириться со всеми, и тогда уже дерзнуть вкусить Таинственной Пищи. Но прежде причастия страшные жертвы он начинает с трепетом молиться и читает 12 умилительных молитв, вопия, наконец, пред Богом: «Пред дверьми храма Твоего предстою, и лютых помышлений не отступаю: но Ты, Христе Боже... отверзи ми утробы человеколюбия Твоего, просвети моя душевные чувства, попаляя моя греховные вины». Во светлостех Твоих, како вниду недостойный; аще бо дерзну совнити в чертог, одежда мя обличает, яко есть брачна, и связан извержен буду от ангелов: очисти, Господи, скверну души моея, и спаси мя, яко человеколюбец».

Окончив это молитвенное действие, священнослужитель идет в дом Божий; со страхом поклоняется храму святому, и возлагает на себя священные одежды, из которых каждая имеет глубокий и назидательный смысл. Белый подризник знаменует ризу спасения и одежду веселия, и украшает священнослужителя, как невесту Христову. Епитрахиль напоминает о преизобильно излитой на священнослужителя благодати Божией. Пояс – утверждает в надежде на помощь Божию и направляет на непорочный путь – на высокое служение. Поручи вразумляют научаться исполнению заповедей Господних. Фелонь или саккос повелевают облечься в правду пред Богом, пред людьми, пред собою. Палица научает властвовать для достижения истины кротостью и правдою. Важнейшая из одежд – архиерейский омофор знаменует заблудшее естество, взятое Христом на рамена Свои, и повелевает архипастырю искать заблудшего в своей пастве с таким тщанием, с каким научает этому евангельская притча (Ин.10). Панагия архиерейская требует сердца чистого, а крест на персях научает заповеди Христовой – отвергнуться себя, взять крест свой и последовать Христу. Митра – этот венец от камений драгих – знаменует венец спасения, венец живота вечного, но вместе с тем напоминает и о том, что сей венец дается не без венца тернового, сплетенного искушениями и терпением – подвигом пастырского служения в жизни земной. Наконец, священнослужитель-архипастырь, облеченный во всеоружие Божие, прияв в свои руки светильники, знаменующие Пресвятую Троицу и единосущие двух естеств во Христе, слышит в великое назидание себе слова Христа-Спасителя: «Тако да просветится свет твой пред человеки, яко да видят твоя добрая дела и прославят Отца нашего, иже есть на небесах». (Мф.5:16) Чье сердце не содрогнется при этих глаголах Божиих? Чей ум не вверится к Богу? Чья воля не преклонится пред повелением Божиим? И вместе с тем, кто не проникнется сознанием своей немощи и не воскликнет: «Сила Твоя, Господи, в немощи совершается, воздвигни же силу Твою, прийди и спаси нас».

Выслушивая 3-й час, священнослужитель размышляет о том, как Спаситель наш в 3-й час дня был судим Пилатом, как претерпевал бесчисленные ругания, заушения, биения и оплевания, а равно и о том, как в 3 часа дня в виде огненных языков сошел на учеников Христовых Дух Святой. При чтении 6-го часа он размышляет о том, как в это время Спаситель, неся крест свой, был веден на распятие, и как пригвожден был ко кресту, как был поругаем, как хулил Его разбойник и как воины ризы Господни разделили между собою.

После всего этого священнослужитель приступает, наконец, к совершению величайшего священнодействия – Божественной литургии, предварительно умыв свои руки, в знамение невинности своей в тяжких грехах, и в знамение незлобия и правоты, которые требуются от него при совершении бескровной жертвы.

Последование Божественной литургии, как всем известно, представляет собою также священную историю, и именно историю земной жизни Христа Спасителя. Мы не будем останавливаться на изложении этой истории, ибо она более или менее всем известна.

Обратимся снова к молитвенному подвигу пастыря во время совершения им литургии. Должно знать, что священнослужитель теперь совершает величайшее Таинство. Его уста возглашают слова самого Христа–Спасителя: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов. Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя, Новаго Завета, яже за вы и за многие изливаемая, во оставление грехов». И он сам силою благодати Божией делается совершителем таинственного преложения хлеба и вина в истинное Тело и в истинную Кровь Христа Спасителя. Одно это сознание должно приводить в трепет всякого священнослужителя. Но в то же самое время он должен помнить, что все это совершается через него силою благодати Божией не для него только, но и для всего верующего христианского мира и за спасение его. Посему, предстоя престолу Царя славы, и исповедуя, что хотя «никто же достоин от связавшихся плотскими похотьми и сластьми приходити, или приближитися, или служити Царю славы», ибо «служити Царю славы велико и страшно и самем небесным силам», но, так как священнодействие бескровной жертвы предано нам Владыкою всех, то священнослужитель умоляет Господа не отвратить лица Своего и сподобить как его самого, так и всех верующих принести эти дары. И в то время, когда совершается страшная бескровная жертва Христова, священнослужитель, при сознании полного своего недостоинства, от своего ума и сердца должен возносить молитву к Богу не только от себя, но и от всех верующих чад Церкви Христовой, и держать на своих раменах всю тяжесть собственных своих согрешений и всего христианского мира. Он молится за царей и правителей; он молится за мирное течение мировой жизни; он молится за всех страждущих душевными и телесными недугами; он молится за богатых, чтобы они были щедродательнее и не превозносились; он молится за бедных и убогих, чтобы не угнетались скорбью; он молится за всех, находящихся в пустынях, горах, в вертепах, и пропастях земных; он молится о заключенных в темницах; он молится о мирном супружестве, о воспитании младенцев, о наставлении юношей, о поддержании старости, об утешении малодушных, об обращении к Церкви прельщенных; он молится о плавающих и о путешествующих, о вдовицах и сиротах, о пленных, и о находящихся на суде, и во всякой скорби, нужде и обстоянии сущих, просит на всех излить богатую милость Божию, «всем подая яже ко спасению прошения». Наконец, он молится и о всех в вере почивших. По совершении страшной жертвы и по причащении св. Таин, священнослужитель благодарит Господа, даровавшего страшные сии и животворящие Таинства, во благодеяние и освящение душ и телес наших и просит, чтобы Господь дал ему, и всем причастившимся, не для себя жить, но, в соблюдении заповедей и в любви нелицемерной жить для Него – Владыки и Благодетеля, а по окончании сей временной жизни достигнуть покоя присносущного там, где празднующих глас непрестанный.

Вот как величественна, обширна, глубока умилительна молитва священнодействующего!

И, о Боже, какой исполнена всеобъемлющей любви!

Вспомни при этом, всякий пасомый, что, если ты близок своему пастырю, если он знает твою семейную и внутреннюю жизнь твоей души, которую ты открыл ему в искренней беседе, и особенно в таинстве исповеди, то всякое твое горе, всякая твоя радость предносятся уму и сердцу твоего пастыря, молящегося этой великой любвеобильною молитвою. Он вспомнит твой семейный разлад, и молится о его прекращении. Он помнит непослушание твоих детей, и молится о вразумлении их. Он помнит нищету твою, и молится, чтобы Господь обогатил тебя. Он помнит труды и болезни твои, и молится, чтобы Господь вознаградил, исцелил и утешил тебя. Он помнит доброту твою, и молится, чтобы Господь воздал тебе вместо земных небесные. Он молится, чтобы Господь простил тебе все твои согрешения. Он молится, чтобы ты достойно причастился св. Христовых Таин и взошел в радость Господа Твоего.

Помни, каждый христианин, что совершение божественной литургии есть величайшее таинство, в котором Бог Отец заслугами Своего Сына и благодатью Духа Святого, через священнодействующего приемлет молитву всего мира. Убойся же всякий хулить таинства св. Церкви и их совершителей. Это страшное дело! Человек, лишенный веры, не может приблизиться к уразумению силы таин. Но если не уразумеваешь, то загради свои уста. Ведь к полному уразумению таин «желают приникнуть ангелы» Божии (1Петр.1:12). А ты, не имея веры и не ощущая силы таинств, хулишь их. Одумайся!..

Вы же, возлюбленные о Христе братия и сестры, помните, что не осуждать вам нужно пастырей ваших: ибо ведь вы не знаете внутренней жизни душ их, а лучше всего молиться за них, чтобы Господь даровал им право править слово истины. Разве вы не знаете, что каждый священнослужитель есть человек, поползновенный ко греху. Вы можете видеть его, увлекшимся общим течением жизни; но вы не видите его в уединении, когда он с молитвою на устах взирает на икону, осеваемую тихим светом лампады, когда он чувствует свое недостоинство и молит Господа о прощении своих и ваших грехов. Удержите же язык свой от зла, и сотворите благо. Воздайте вашим пастырям за молитву молитвой, да сподобит нас Владыко, возлюбившие друг друга и единомысленно исповедуя Отца и Сына и св. Духа, едиными усты и единым сердцем покланяться Единому, в Троице славимому, Богу. Аминь.

В своей беседе, произнесенной в собрании Киевского религиозно-просветительного общества в прошлом году²³⁴, мы вели речь о «Типиконе» или Церковном Уставе и указывали тогда на весьма прискорбное и малопонятное явление в религиозной жизни нашего современного общества – на явное пренебрежение или же на весьма поверхностное его знакомство с такою книгою, которая, по своему назначению, должна бы регулировать каждый день и каждый шаг нашей жизни. Событие величайшей важности в нашей религиозно-культурной жизни за истекший год, взволновавшее умы нашей интеллигенции, к глубокому сожалению, не могущей похвалиться твердостью и определенностью своих религиозных убеждений и основательным знакомством с учением и обрядами той церкви, к которой она себя причисляет, выдвигает на очередь и настойчиво требует ответа на новый вопрос из той же отрасли наших специальных занятий – на вопрос о значении другой, не менее важной в религиозной жизни современного верующего человека, церковно-богослужебной книги, которая именуется у нас Требником. Книга эта, как небезызвестно, подверглась осуждению со стороны маститого писателя русской земли, имя которого у всех на устах, в его «новой исповеди» или в ответе на постановление Св. Синода от 20–22 февраля прошлого года, по поводу его отлучения от Церкви. Крайне несправедливые, и заведомо пристрастные возражения против этой книги, вылившиеся из-под пера нашего великого писателя, несомненно под влиянием вспышки оскорбленного самолюбия и желчного раздражения, вспышки, навеянной актом, хотя и властным, но преисполненным высокой христианской любви и горячего призыва, обращенного к нему со стороны нашего высшего чиноначалия, к возвращению в лоно Церкви православной, а к нам, его почитателям, к молитве о нем, – особенно прискорбны для нас потому, что из среды русской интеллигенции нашлись такие единомышленники, которые, путем печати, в периодических изданиях²³⁵, постарались развить крайние воззрения нашего писателя на данную книгу с ссылкой на факты, якобы позаимствованные ими со страниц нашего Требника, и с несомненным намерением импонировать на людей, мало знакомых с его содержанием.

Требник или, более правильно, Потребник (так называлась у нас эта книга в древности), как показывает и самое наименование, есть такая церковно-богослужебная книга, в которой собрано и заключено все то, что потребно каждому сыну православной Церкви от дня рождения до последнего его вздоха на земле. С Требником в руках пастырь Церкви православной приветствует в христианском доме появление на свет каждого нового его члена и утешает болящую мать новорожденного, перенесшую смертельные муки рождения; при выполнении обрядов и молитв, положенных в Требнике «жене родильнице по четыредесяти днех», новорожденный вводится в собрание верующих, «нарицающихся именем Христа», воцерковляется, а матери его открывается доступ в храм славы Божией, куда, по естественным причинам, она лишена была права появляться; молитвословиями и обрядами в чинах таинств Крещения и Миропомазания того же Требника новорожденный соделывается сыном Церкви православной и получает благодатные дары Св. Духа, укрепляющие его духовные силы на всякое дело благое – в дни наших нравственных падений и искреннего сердечного сокрушения об этом, молитвами Требника пастырь Церкви утешает кающихся грешников указанием на всепрощающую любовь Божию и на Его безмерное милосердие к ним; при перемене жизни одинокой на супружескую, того или иного члена Церкви, христианский пастырь призывает на него благословение Божие и в молитвах Требника дает такое обилие добрых благопожеланий и поучительных примеров истинно счастливой супружеской жизни, какого не в силах высказать самый просвещенный и умудренный житейским опытом отец, и самая нежная, и горячо любящая своих детей, мать; в момент решимости посвятить себя на безбрачие и служение Церкви в образе иноческом, порывающий связь с миром, и всем, что близко и дорого человеку, состоящему из плоти и крови, через Требник в ободрение себя слышит напоминание о заповедях Божественного Учителя: «Иже любит отца или матерь паче мене, несть мене достоин: и иже любит сына или дщерь паче мене, несть мене достоин» (Мф.10:37) и еще: «Аще кто хощет по мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по мне грядет» (Мф.16:24), и получает целый ряд указаний на величайшие и удивительные в истории христианской Церкви примеры аскетизма и анахоретства, которые самым убедительным образом говорят, что люди, избравшие этот род жизни, не только спаслись и достигли царства небесного, но и оказали человечеству и Церкви Христовой бесценные услуги; в различных обстоятельствах нашей жизни, общественной или частной, при начатии всякого доброго и полезного дела, во время радости и тяжелого горя, пастырь церкви с Требником в руках, молитвами его, преисполненными искренних благопожеланий и неложных обещаний на успех, при глубокой, конечно, с нашей стороны вере в Бога, как источника и подателя всякого добра, вселяет полное сознание необходимости – не падать духом, не приходить в уныние в случае неуспеха или неудачи, памятуя всегда, что все исходит от воли Промыслителя, без Которого не падает и волос с нашей головы; в болезнях, постигающих верующего человека по грехам его, священник молитвами нашего Требника горячо убеждает исповедать перед Богом свой грех, как причину болезни и радостною надеждою на скорое выздоровление, при помощи Божией и по молитвам Церкви, поддерживает дух бодр у болящего, и окружающих его близких людей; в час ужасного томления духа, когда на глазах родных и друзей, употребивших уже все усилия к спасению жизни дорогого больного, происходит страшная борьба жизни и смерти, когда наступает мучительный момент разлучения души с телом, при котором ужас леденит кровь в жилах, и ум, окружающих одр умирающего, отказывается управлять мыслями и чувствами, св. Церковь, по Требнику, умоляет бессмертного Отца и единородного Сына и пресвятого Духа – «разрешить нестерпимые болезни, и содержащие его горькие немощи», «телу, от нихже сложися, разытися, души же тамо преселитися, идеже и еже быти прияла есть, даже до общаго воскресения»²³⁶; по смерти православного христианина умилительными песнопениями, трогательными обрядами, и возвышенными молитвословиями нашего Требника, св. Церковь, воздавая почести праху умершего, как органу и проводнику благодати Святого Духа в душу живу, молит Бога о разрешении грехов усопшему и «о вселении его души в недрах Авраама, Исаака, Иакова, идеже праведницы упокоеваются», и утешает, оставшихся в живых, объятых горестным чувством разлуки, упованием на взаимное общение живых и мертвых в молитве, и на встречу с почившим в том мире, куда со временем пойдем и все мы, как странники здешней жизни на короткое время. Скажем кратко: книга Требник, необходимая каждому православному христианину без различия пола и возраста, во всякое время, при всяком обстоятельстве в жизни, есть именно та книга, при посредстве которой Церковь, созданная Христом и состоящая из живых членов, верующих в Него, «благословляет именем Божиим, – как выражается супруга нашего писателя, в письме к высокопреосвященному Антонию, митрополиту петербургскому, – все значительнейшие моменты человеческой жизни: рождений, браков, смертей, горестей, и радостей людских»²³⁷.

Как книга, заключающая в себе чинопоследования почти всех христианских таинств, Требник в возвышенно-поэтических молитвах и песнопениях, и символических обрядах, удивительным образом гармонически слившихся в одно неразрывное целое, со всею ясностью и определенностью предлагает верующим глубокое догматическое учение о таинствах и делает понимание этого учения, благодаря отсутствию сухих схем и тонких школьных определений, доступным всем людям, на какой бы ступени умственного развития они ни находились.

Но книга Требник получила свое настоящее наименование у нас в России, на православном же Востоке, в церкви византийской, где эта книга создалась и приняла свой настоящий вид, она носит другое название: Евхологий или Молитвослов²³⁸. Это последнее название более доступно нашему пониманию, так как этим названием характеризуются с полною ясностью назначение и, отчасти, даже состав нашей книги. Действительно, Требник – Молитвослов, но не тот сокращенный, с которым мы встречаем утро и заключаем вечер каждого дня нашей жизни, но Молитвослов, как это ясно из вышесказанного, полный, обнимающий жизнь православного христианина во всех ее многообразных проявлениях.

Предмет нашей настоящей статьи, как показывает и сделанное нами сейчас определение, не только весьма обширен, но и весьма разносторонен. Настоит, следовательно, необходимость установить точку зрения, с которой мы намерены повести речь о Требнике, как важнейшей из церковно-богослужебных книг и полезнейшей каждому сыну православной Церкви. Думается нам, что таким исходным пунктом лучше и проще всего избрать те возражения и нападки на книгу Требник, какие были сделаны на нее в самое недавнее время нашим талантливым писателем и его единомышленниками, с целью, и дать посильный ответ на эти нападки, и поставить данную книгу на ту высоту, которую ей, по правилу, отводит в ряду других церковно-богослужебных книг наша Мать – православная Церковь. Но, при выполнении указанной задачи, на нас ложится прежде всего тяжелая необходимость воспроизвести здесь самый текст тех нападок на книгу Требник, какие были сделаны нашим писателем в его, так называемой, «новой исповеди».

«Я убедился, – исповедуется наш писатель в своем ответе на постановление Синода от 20–22 февраля об отлучении его от Церкви, – что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающих совершенно весь смысл христианского учения.

Стоит только почитать Требник проследить за теми обрядами, которые, не переставая совершаются духовенством, и считаются христианским богослужением, чтобы увидеть, что все эти обряды ничто иное, как различные приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям жизни. Для того, чтобы ребенок, если умрет, пошел в рай, нужно уметь помазать его маслом и выкупать с произнесением известных слов; для того, чтобы родильница перестала быть нечистою, нужно произнести известные заклинания; чтобы был успех в деле или спокойное житье в новом доме, для того, чтобы хорошо родился хлеб, прекратилась засуха, для того, чтобы излечиться от болезни, для того, чтобы облегчилось положение умершего на том свете, для всего этого и тысячи других обстоятельств есть известные заклинания, которые в известном месте, за известные приношения (sic!) произносятся священником.

Я, действительно, отрекся от Церкви, перестал исполнять ее обряды и написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы поскорее, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым...»²³⁹

Несколько ниже, в той же исповеди, наш писатель говорит: «Все таинства я считаю низменным, грубым, не соответствующим понятию о Боге и христианскому учению, колдовством, и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия»²⁴⁰.

Итак, обвинение, направленное против нашего Требника, при полном голословном отрицании обряда вообще, касается, главным образом и прежде всего, присутствия в нем в значительном количестве молитв заклинательных. Чтобы дискредитировать наш Требник в глазах тех слабейших из чад православной Церкви, которые, хотя и считают себя сынами ее, но мало, или вовсе не интересуются церковностью вообще, и нашими церковными богослужебными книгами в частности, наш писатель решается прямо отождествить заклинательные молитвы Требника, с ходячими среди простого народа заклинаниями и заговорами или волхованиями, при помощи которых знахари или так называемые колдуны эксплуатируют народные невежественные массы в свою пользу и держат их в рабском подчинении у себя.

Но добросовестно ли со стороны нашего мыслителя-писателя художника и его единомышленников делать заведомо преднамеренные сближения, и даже сравнения, предметов несравнимых и неоднородных, стоящих, как увидим сейчас, на крайних полюсах?

(Продолжение будет).

Милостивый Государь!

По требованию вашего сиятельства, я препроводил 5-х семинаристов для приуготовления их к учительской должности в нормальные училища. От эконома того училища первый класс для них открыт нарушением постов; один из них имеет отца, который сына проклинает, плачет, и меня бранит. Сей опыт подает мне случай просить ваше сиятельство, чтобы установления св. Церкви в сем училище хранить. Мы видим плачевный и ужасный пример Франции. Папы разрушали установления Церкви. Оттуду вышел Волтер и нынешняя Франция. Они почитали малостью; но сия малость хранила союз между государями и народом. Здесь, говоря истину, – усиливается разврат нравов, оное училище учреждено, чтобы нравы поправить. Первые времена России хоть иные и почитают непросвещенными, но только больше было и правительству, и Церкви приверженности и честности слова.

Долг мой велит ваше сиятельство просить, дабы благоволили эконому предписать, чтобы посты в нормальном училище хранимы были; нарушение их будет всеобщею проповедью для России. Могут ли преступники закона Церкви быть учителями закона. Я довольно приметил, что отступление от Церкви в народе обыкновенно начинается нарушением постов. Ваше сиятельство требует в сие училище из семинарии еще 45 человек; но они, слава Богу, для сего в семинариях не приуготовлены. Эконом училища может сказать, что сие дороже будет; но драгоценнее – обязанность к Богу, государю, церкви и союзу России. Покорнейше прошу запретить такие вольности делать, а приказать держать учеников в правилах христианской Церкви. Какое ваше о сем всепоследует определение, прошу меня уведомить. Я, получив сие, поспешу препроводить их (т. е. 45 семинаристов) к вам. Впрочем, с совершенным почтением имею честь пребыть.

21 июля 1794 года.

Г. м. Н. и С.

Преосвященнейший Владыка!

С душевным признанием благодарю ваше преосвященство за отзыв пастырский, который приемлю, как сын Церкви, благоговеющий ко всем установлениям оной, и глубоко почитающий ваши святительские наставления. По совести моей доношу к сведению вашему, что дошедший до вас слух не был никак мне известен, а еще менее попущаем; но паче со стороны начальства предостережет точным установлением в предписаниях гимназий, дабы в посты, согласно с правилами церковными, ученики употребляли постные яства. Возвергаемое на эконома принуждение, весьма напрасно, ибо он столов не учреждает, а от его только получают муку и крупу в натуре; на прочие же харчи отпускаются ученикам деньги, на которые сами они в своих обществах по своей воле распоряжаются вседневной трапезой. Таким образом впадшие в соблазн, произвольно грешат еще и клеветою. Исследовавши о том, я теперь вновь и строго предписал, чтобы все посты соблюдаемы были свято, и уверяю ваше преосвященство должным моим повиновением, что отселе не услышите о прокрадывающихся в том соблазнах. Я привержен вашей мысли, преосвященнейший владыко, и почитаю заключения ваши преисполненными в том благоразумии, что суемудрие во все веки и в нашем столетии губило и погубляет род человеческий. Но столько ж доказательно, что во тьме невежества род человеческий уподобляется скотам несмысленным и срамная совершает.

Парнас никогда не производил фурий ада, а сеющий пшеницу не сеял терния; подобным образом и науки клад только благодатный распространяют, не быв виною извергов, страстями развращенных, они правят ум и сердце к познанию Бога, к утверждению православной веры; образуют гражданина верного государю, усердного и полезного отечеству. Таковы суть главные предметы нормального учения. И как в сих чистых источниках возмутить воду? Вольтер изрыгал то, что прежде его Спиноза и другие лютые безбожники изблевали: а народ французский, давно уже утонувший в развращении, наполнил меру своей гибели. Богу благодарение, – мы помыслом и сердцем далеко отстоим от нечестивых, держась веры и правил святой Церкви, ограждаемые притом противу лукавого духа. Верующим в Бога, вся споспешествует во благая. Обнажив мое внутреннее убеждение пред пастырем, которого благодушие и талант смысла возгревает все стадо, пребываю с высокопочитанием и преданностью.

Вашего Преосвященства всепокорнейший слуга,

граф П. Завадовский

21 июля 1794 г.

В Русском собрании (в Петербурге), 22 февраля, С. Н. Сыромятников сделал, в присутствии многочисленных слушателей, сообщение «Из душевной истории Гоголя». После довольно обширного предисловия докладчик между прочим высказал, что о Гоголе издавна были довольно разноречивые мнения. Некоторые находили в нем следы резкого раздвоения. Белинский выражался, что Гоголь не исполнил упований; Гоголь, говорили, относился к крепостному праву без какой-либо критики и к простолюдинам, как бы к другой народности. Но у Гоголя мы часто встречаем такие, обрисовывающие характер его взглядов, выражения: «мужика не бей!.. Возьми сам топор и косу... Обедай с мужиком...» и вообще массу советов на основе, с одной стороны – народных, с другой – нравственных начал. Никакого, раздуваемого некоторыми раздвоения, у Гоголя не было. От природы нежный болезненный мальчик, он обладал сильно развитым религиозным чувством. Например, еще в юности он спрашивал в письмах к матери: отправили вы молебен и помолились ли перед началом предпринятого дела Богу? С одной стороны, Гоголь – поэт действительности. В первых очерках виден художник слова. Его пейзажи изумительны. «Мое дело – говорить живыми образами, а не рассуждениями, я должен выставить жизнь лицом, а не трактовать о жизни». С другой стороны, Гоголь – духовидец русской литературы, духовный отец В. Соловьева. Острый вопрос о взаимодействии личности и государства Гоголь разрешал в пользу личности. Гоголь могущественно участвовал в создании того нравственного настроения, которое дало ему по справедливости первенствующую роль в русской литературе. Сознание своей гениальности заставляло его тяготиться проживать вначале на счет бедных родителей. «Горько мне, – писал он, – что буду стоить вам дорого». Школа дала мало знаний Гоголю. Плетнев называет его гением-самоучкой, а друзья называли его невеждой. Будучи 19 лет, писал он: «Никто не разгадал меня, – одни называют педантом, другие смиренником, одни считают учтивым, иные неотесанным». В домашнем обиходе в юности отличался крайней простотой; сам хорошо заштопывал и шил простое платье, довольно удачно раскрашивал фрески и занимался живописью.

В Петербурге, куда он перебрался, постигло его первое разочарование. «Каждая столица отличается своею национальностью, здесь же русские обыностранились».

Малороссия и рассказы о ней спасли его и прославили. Смеялся он над влюбленностью в толстую бабу-Москву, от которой кроме щей и ругани ничего не добьешься. Малороссийские рассказы сблизили Гоголя с Пушкиным, который был его истинным литературным воспитателем. «Протранжирит Пушкин, – выражался о нем Гоголь, – всю свою жизнь на балах, если случай не зашлет его в деревню». «Я и сотой доли не могу выразить моей скорби, – писал Гоголь по случаю смерти Пушкина... – Когда творил, я видел только Пушкина... Ничего не предпринимал, ничего не писал без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою. Что скажет он, что заменит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое – вот что меня только занимало и одушевляло мои силы. Все, что есть у меня хорошего, всем я обязан ему». Первым ударом для Гоголя была постановка «Ревизора», когда возмутились купцы, чиновники и т. д. Только заступничество государя спасло пьесу и самого Гоголя. «Ревизор» дал автору возможность поехать за границу. Отзывы Гоголя о первых заграничных впечатлениях поражают своей скудностью. Чем дальше ехал и дальше находился Гоголь за границей, тем взоры его все чаще и чаще стали обращаться к России. Цензурные условия, неудачные переписки с друзьями, постоянные займы – все это не могло не отразиться на здоровье. С экзальтированным духом, больной, он тайно напечатал переписку с друзьями. «Я, – писал он впоследствии, – размахнулся Хлестаковым». Разочаровавшись в Западе, он поехал в Иерусалим, оттуда на родину, которую хотел изучать. «Нужно, – говорил он, – живое изображение России. Вся беспорядочность происходит от неведения земли своей. К несчастью, незнание родины кладется в основу нашего воспитания». Но смерть уже ждала Гоголя.

Проведя параллель между двумя знаменитыми русскими писателями – Гоголем и графом Львом Толстым, которые оба оставили поэтическое творчество для разрешения социальной проблемы, причем Гоголь отрицал человеческий разум, а Толстой веру, докладчик закончил пожеланием по отношению ко второму писателю, просветления и примирения с Вечным Откровением.

Под таким заглавием помещен в прошлом году в французском журнале «L’Ami du clergé» ряд статей, затрагивающих один из важнейших вопросов пастырской жизни. Статьи эти представляют, как бы очерк пастырской аскетики, разработанной, конечно, в духе католической дисциплины и в ближайшем применении к строю жизни католического духовенства. В прошлом году мы познакомили читателей Рук. д. с. паст. с вступительной главой этого трактата о пастырских привычках, которую мы озаглавили так: «Значение в жизни пастыря добрых привычек и строгого порядка» (№ 39, 1901 г.); теперь представляем еще несколько извлечений из него, частью в точном переводе, частью в переделке, полагая, что эти извлечения из католического пастырского журнала будут небезынтересны и полезны для православных пастырей, как с чисто теоретической, так и с практической точки зрения. Мы думаем, что было бы весьма полезно представить изображение хода внутренней жизни православного русского пастыря и указать те способы и приемы «внутреннего делания», т. е. те самовоспитательные меры, которые необходимы для постоянного возгревания и развития в пастыре духа пастырской ревности; иначе говоря, необходимо выработать, так сказать, православную пастырскую аскетику, по примеру аскетики монашеской. Но этот вопрос может быть разрешен только на почве практической. Поэтому желательно было бы, чтобы наши выдающиеся пастыри, умудренные опытом пастырской духовной жизни, высказались и, на основании личного опыта, представили изображение внутренней жизни пастыря, ход его деятельности, склад и порядок его внешнего поведения и т. п. Несомненно, что разрешение указанного вопроса могло бы иметь значение и для правильной постановки воспитания будущих пастырей в духовных школах.

В ряду пастырских навыков на первом месте бесспорно нужно поставить регулярность. Она состоит главным образом в верном соблюдении, разумно установленного порядка дня, в котором каждый час имеет свое определенное занятие, и из которого изгнаны произвол и фантазия. Равным образом она обнимает то, что должно быть совершено каждую неделю, каждый месяц, каждый год. В этом обширном и полном смысле мы и понимаем здесь священническую регулярность: она обнимает всю жизнь пастыря, ни малейшая частица от нее не ускользает.

Регулярность, правильная жизнь имеет для пастыря большую важность. Она созидает, сохраняет и укрепляет все другие пастырские навыки. Она – могущественное орудие дисциплины и совершенствования. Без сомнения, регулярность жизни не есть еще святость; но разумно понимаемая, и с постоянной верностью соблюдаемая, она есть надежный путь к достижению ее. Она также насаждает и укрепляет в душе пастыря те привычки, к которым главным образом клонятся все упражнения в семинарии; эти привычки составляют один из самых ценных плодов церковного ученичества. Счастлив тот пастырь, который сохраняет их всю свою жизнь! Они очень способствуют тому, чтобы его священнослужение сделалось спасительным и освящающим, как для него самого, так и для других.

Св. отцы и учители Церкви согласно учат, что соблюдение устава или правила составляет существенное условие жизни степенной, и жизни в Боге. Припомним здесь только некоторые более известные тексты, но, мало принимаемые в соображение. Святой Григорий Нисский говорит: «кто живет по правилу, живет для Бога».

Святой Киприан: «Дисциплина – путеводительница, наставница в добродетели, заставляет пребывать во Христе всегда, и в союзе с Богом жить, и достигать небесной награды».

Блаженный Августин: «Порядок ведет к Богу». Святой Ефрем: «Итак, не проводи сегодня жизни суровой, а завтра изнеженной и приятной; но содержи правило подобно тому, как делали и святые отцы». Авва Бернард: «Прошу тебя, брат, стань в Господе, всегда стараясь о соблюдении порядка, чтобы порядок тебя охранял».

Эти наставления пригодны для всех людей; но они особенно направлены к пастырям, людям порядка по преимуществу. Необходимо, чтобы их занятия были определены точным образом, и часы их дней были благоразумно распределены. Пастырю нужно буквально соблюдать наставление св. ап. Павла: вся благообразно и по чину да бывают (1Кор.14:40). Эта чинность, эта регулярность сообщит его жизни особенную черту сходства с Божественной премудростью, Которая все располагает числом, весом, и мерою. Благодаря этому средству, его поведение приобретет некоторую законченность, приятную всем. Напротив, недостаток порядка всегда производит неприятное впечатление; он омрачает то, что есть наиболее прекрасного и дорогого в человеке. Поведение человека может быть похвально и совершенно во многих отношениях; но если ему недостает порядка, то оно будет представляться, как бы обезображенным произведением искусства, или собранием ценных, но разрозненных книг. Удивляешься тому, что видишь; но сожалеешь о том, чего недостает. Вообще, выгоды, доставляемые правильной жизнью, огромны, и цены несравненной. Мы не можем лучше изложить их, как приведя слова Бюатье об этом предмете, в его превосходном сочинении «Священнослужение», гл. XVI.

«Правило – вот спасение. Для души, – говорил Валентин Риан, – все заключается в этих двух словах воли: да или нет, хочу или не хочу! Возмущения ума, страдания сердца – суть только чистые частности. Определение воли составляет все, это – единое на потребу. И вот, ничто не определяет волю так действительно, как правило; ничто не устанавливает ее более прочно, ничто не делает ее более могущественною. Без правила душа похожа на корабль, качающийся в открытом море без паруса, без руля, без компаса, и без кормчего; для потопления его не нужно и бури – достаточно первого взрыва ветра. Правило, напротив, сосредоточивает силы как сопротивления, так и действия; оно управляет их употреблением, оно препятствует их рассеянию и содействует победе. Постоянным призывом к обязанности, оно еще обуздывает страсти и укрощает ярость их. Оно, наконец, размечает, как чертой, труд каждого дня, будет ли это труд физический, или умственный, нравственный и духовный. Правило для воли есть то же, что артерии для крови, и слои дерева для сока, – путь, который содержит в себе и несет жизнь. «Кто хранит наставление, тот на пути к жизни» (Притч.10:15).

Кто не знает его неоцененной силы? Как день представляет последование минут, жизнь есть сочетание частных случаев, и чрез христианское исполнение каждого из них, мы постепенно приобретаем заслуги. Героические жертвы представляют исключение. Бог редко требует их, и когда Он их требует, они, быть может, сто́ят для душ, хорошо направленных, менее, чем относительно слабые, но постоянно повторяемые усилия. Многие предпочли бы осушить одним глотком горькую чашу, чем пить по капле. Умереть в один раз, для Божественного Учителя казалось бы делом легким и почти радостным: но умирать медленно и по частям, умирать, по слову апостола, каждый день, – вот что трудно и, однако, это главное условие всякого благочестия, стремящегося к возрастанию. В этой тайной, но постоянной борьбе мы и должны завоевывать свой венец.

Каким же образом исполнять эти многочисленные обязанности каждого дня, если они наперед не предусмотрены, и если они затем не напоминаются и как бы приказываются правилом? Каким образом они освящаются, если не возведены к средоточию христианской жизни деятельным вниманием, которое само имеет свое начало, в заранее определенной воле? Все человеческие действия, все порывы души должны направляться к Иисусу; но в действительности они достигают Его только посредством правила, единственно верной дороги, ведущей к Спасителю и через Спасителя ко спасению. Только правило приводит всякого человека к порядку: оно исправляет то, что есть порочного, умеряет то, что есть неумеренного, сдерживает то, что есть чрезмерного, но вместе с тем и возбуждает то, что уснуло, и толкает то, что неподвижно. Будучи выражением Божественной мысли относительно каждого из нас, оно по этому самому есть неиссякаемый источник добрых дел. Горе тому, кто отвергает его, ибо презирающий мудрость и наставление несчастен. (Прем.3:11). Без правила бывает бесполезная трата времени, и дни проходят в пустоте. Одно оно способно создать людей, христиан и святых, будучи вместе с тем прочным средством для приложения человеческих сил. Под его ярмом душа, приучаемая к трудностям, прямо идет своей дорогой, и воля человеческая, даже непокорная, принуждена стать в согласие с волею Божественною. Несомненно, в мире и во всех условиях правило необходимо. Правило – это порядок, а порядок необходим всюду: управление жизнью, польза труда, чистота прав, сила и святость души происходят от него».

К этим столь реальным и ценным выгодам присовокупим еще, что регулярность для пастыря служит защитою и залогом постоянства, и источником чистых и спасительных радостей.

1. Регулярность для пастыря служит защитою и залогом постоянства. Молодым клирикам ничего нельзя рекомендовать более настойчиво, как ее. Если бы они оставались верными доброму правилу жизни, и если бы соблюдали его ради любви к Богу, то они имели бы полное основание надеяться, что они живут сообразно с волей Божией; но, если они не тверды в этой решимости, то им нужно опасаться за свое спасение. И действительно, так как священнослужение не освобождает нас от нравственной слабости, и от стремления к злу, составляющих печальный удел падшего человечества, то случается, что пастыри подвержены и всем тем опасностям, которые окружают других людей, и многим еще другим, которым подвергается только пастырь. Поставленные вверху и обязанные продолжать дело Спасителя, пастыри являются в особенности мишенью для враждебных нападений со стороны мира и диавола. Но если опасности пастыря велики и многочисленны, то у него есть также великие и многочисленные средства защиты и регулярность, т. е. жизнь по правилу, бесспорно, одно из самых могущественных. Она не только укореняет в нем прочные добродетели и удостоверяет его в благодати избрания; но делает еще более – она немедленно возбуждает ее, если он доходит до падения. И действительно, если священник, по привычке верный доброму правилу своей жизни, испытывает некоторое ослабление, то не опомнится ли он скоро, и не примется ли опять с жаром за благородную борьбу, на мгновение оставленную? Напротив, священнослужитель, живущий без правила, склонен впасть в бездну, не замечая этого, и оставаться в ней иногда надолго. Нет причины более деятельной в разрушении священнической жизни и поведения, как отсутствие регулярности.

2. Регулярность служит для пастыря источником чистых и спасительных радостей. Разве не великое счастье и не сладчайшее утешение для пастыря, благоговейно соблюдающего свое правило, иметь возможность сказать вместе с Иисусом Христом: «Я всегда творю то, что угодно Моему Отцу». Регулярность устраняет праздность, источник скуки и тысячи других зол; она освобождает ум от тягостных предубеждений, столь обычных в жизни пастыря, занимая его трудами столько же полезными, сколько и разнообразными, и время исправного пастыря проходит радостно, так что он почти не замечает тяжести дня и труда. Есть и еще выгоды для пастыря от регулярности. Время для всех людей чрезвычайно дорого, потому что оно даровано человеку для того, чтобы заслужить посредством доброго употребления его вечное блаженство, обетованное ему. Для всех людей время полно вечности, но время пастыря не только исполнено собственной вечности для него самого, но и вечности множества других душ. Поэтому он должен стараться не терять из него ни малейшей частицы, и вот, самое надежное и удобное средство достигнуть этого счастливого результата состоит, очевидно, в регулярности, т. е. в точном соблюдении правила, которое мудро определяет пользование нашим временем.

Регулярность еще заключает в себе тайну увеличивать время и посредством порядка, налагаемого ею на все вещи, она облегчает исполнение их и пролагает путь к успеху. Под влиянием порядка, как последствия регулярности, дела упрощаются, распутываются, приходят в согласие и, наконец, удивительным образом преуспевают. «Когда все делается в свое время, – говорит Бессон, – и всякая вещь поставлена на своем месте, то беспрепятственно можно делать и повелевать». Опыт подтверждает это. Встречаются люди, которые одновременно и с успехом ведут многочисленные и запутанные дела; в чем тайна их успеха? Ни в чем ином, как в порядке, регулярности, которая сделалась их привычкой и управляет всеми их предприятиями.

Регулярность не только обеспечивает верное отправление благочестивых упражнений, столь существенных в священнической жизни, но и дает возможность исполнять их в наилучших условиях, с спокойствием и сосредоточенностью, следовательно, и с большей пользой. Напротив, пастырь, живущий без правила, часто будет склонен совершать службу без надлежащего приготовления, торопливо, рассеянно, допуская в ней сокращения, и будучи занят в душе различными посторонними мыслями и стремлениями.

Наконец, регулярность жизни пастыря доставляет большие выгоды и пасомым, ибо она облегчает ему исправно отправлять службу всегда в одно и то же время. Прибавим к этому и то, что она есть самая сильная проповедь. Ибо невозможно, чтобы пастырь, подающий в течение двадцати или тридцати лет пример вполне регулярной жизни и всегда точного исполнения своего священнического долга, не производил полезного воздействия даже на самых индифферентных. Не будем думать, что пастырь не может принудить себя к жизни столь определенной. Без сомнения, пастырское служение, иногда очень обремененное, препятствует некоторым пастырям буквально и всегда соблюдать правило жизни; но отсюда до жизни без правила и порядка – огромное расстояние. Иногда приходится, например, отлагать молитву, чтобы спешить к постели больного; но это не может служить основанием для того, чтобы вообще отвергать спасительное иго правила жизни. Кроме того, мы должны сказать, что оно не стесняет свободы, и только побуждает управлять и поставлять ее в границы порядка и мудрости. Конечно, не всегда удобно и приятно принуждать себя к правилу; но это всегда полезно и спасительно.

(Продолжение следует).

В. П.

Близкое и постоянное знакомство с печатными органами всех епархий русской земли невольно останавливало наше внимание на деятельности приходских пастырей Церкви, и на том, в какой мере эта деятельность соответствует действительной жизни современного православного прихода. И эта сторона нашей общественной и государственной жизни тем более обращает на себя внимание, чем, с одной стороны, все яснее и яснее делается значение для этой жизни церковных начал, и с другой – чем резче обрисовываются разные отрицательные стороны нашей современности. Есть и еще одна причина, настойчиво заставляющая мысленным взором обойти русские селения, веси, и города, и все, достойное внимания свести в одно, и это объединенное сопоставить с деятельностью тех, кто Промыслом Божиим поставлен на страже самых жизненных интересов народа. Припомним, что XX век уже вступает во второй год своего существования. Наследию, полученному им от былых времен и в частности от XIX века в области политической, общественной, умственной, промышленной, кажется, быстро и точно подвели итоги; но очень мало пока еще сделано для того, чтобы подвести итоги всему, унаследованному нами от прошлого, в области религиозной, нравственной, в области церковной, и еще меньше сделано в этом направлении для более или менее ясного представления о том, что делается в жизни народной. Вероятно, мы не преувеличим, если даже скажем, что церковная жизнь, насколько она выражается в тех или других религиозных, нравственных, и всех других движениях среди народа, вообще-то мало интересует, как мало интересовала в прошлом, и считается как бы не только второстепенною, но и совершенно малозначащей в нашей общественно-государственной жизни, а потому успехи и неуспехи в этой жизни на весах ценителей человеческого прогресса не представляют ничего серьезного. Совершенно справедливо в одном из епархиальных органов («Костр. Епарх. Вед.» № 11, 1901 г.) сказано: «признавая умственные и другие интересы общенародными, присущими не только интеллигентному классу, но и серой деревне, у нас как-то плохо пока мирятся с тем сознанием (мнением?), что духовного, религиозного удовлетворения ищет как «душа мужицкая», так и душа интеллигента, и что все вообще, и порознь, должны быть на страже этих интересов, а не одно только то сословие, которое, по уверению гг. отрицателей, живет на счет этих интересов» (стр. 708). В действительности же, если кто хотя в малой степени и касается вышеуказанных вопросов, то одни только «духовные», или соприкасающиеся к ним, а «светские» совершенно обходят эти вопросы, считая, очевидно, их ничтожными в общем итоге человеческого совершенствования.

Такой не только несправедливый, но и вредный взгляд на значение в нашей жизни церковно-религиозных вопросов становится положительно опасным, если мы вспомним, какое всегда в жизни народов вообще, и особенно в жизни нашего народа, значение имела Церковь и ее строй, какое, далее, имеет в жизни народов значение борьба различных мировоззрений, к каким печальным последствиям всегда приводили все классы народов вспышки народных страстей, – на почве ли религиозной или политической, – вовремя не предусмотренные, а потому и не предотвращенные. А что в жизни нашего народа, не только высших образованных классов, – это у всех на виду, – но и простого народа, идет брожение, – в этом едва ли можно сомневаться. И такое брожение чувствуется от края до края всей необъятной России, чувствуется оно и в центрах фабричной жизни, и в самых отдаленных захолустьях, чувствуется оно и в былых центрах особенной привязанности к Православной Церкви, и там, где иноземные и иноверные ветры не раз вихрем проносились по полю духовной жизни населения и всегда оставляли свои следы. Очевидно, пережитое русским народом не только в отдаленном, но и недавнем прошлом всколыхнуло море русской жизни, и многое, что неведомо ни для кого лежало на дне души русской, вынесло наружу, а многое, что и совершенно чуждо было душе народной, привило к ней или продолжает прививать.

Вот почему кажется не безвременным будет остановиться на уяснении характерных явлений нашей современности в области церковно-религиозной, а равно на уяснении, вновь возникших потребностей этой современности. Мы избрали для этого приход, как такую церковно-общественную единицу, в которой, собственно говоря, сосредоточено все, чем болеем мы, и вместе с тем все, что может дать средства для излечения болезни или по крайней мере указать путь к исцелению.

Что же такое приход?

В обыкновенной речи и обиходе житейском всем это слово понятно, но в строго юридическом смысле, особенно если принять во внимание всю сумму правовых отношений населения, понятию «приход» до настоящего времени не дано точной определенности и полного согласования в нем церковного и гражданского элементов. Отсутствие такого точного определения не могло, и не может давать себя чувствовать на всей жизни прихода. Когда и пока «Русь и Церковь» были почти синонимами и сами цари, напр. Алексей Михайлович, величали себя, по отношению к Церкви и ее представителю – патриарху, не более, как «первыми прихожанами», тогда и до тех пор принадлежность того или другого сына Церкви к приходу влекла за собою самым естественным путем и известные, определенные для него обязанности и права. Но с того уже времени много воды утекло, много и существенных перемен произошло и в настроении общества, и в порядках государственной жизни, и эти перемены не могли не отразиться и на взаимных отношениях «прихода» и приходского духовенства, и таковых же отношениях самих прихожан между собою не только в гражданских делах, но даже в более специальных – церковно-приходских.

Существенно важным и крепким звеном, связующим известное количество населения, и дающим этому, иногда разнородному количеству, единство, является в приходе – храм, а затем уже – обязанности и права, вытекающие и основывающиеся на необходимости, в силу принадлежности к Православной Церкви, исполнять требования последней, поддерживаемые уже государством, относительно участия в св. таинствах, – обязанности, наконец, по отношению к приходскому духовенству. Государство таким образом входит в жизнь прихода с своим юридическим элементом не в начале, так сказать, сложения прихода, объединяемого храмом, а уже в последующей стадии слагающейся приходской жизни, стадии, являющейся непосредственным следствием, но не всегда неизбежным, основного элемента прихода. Можно даже сказать, что государство только пользуется возникшей формой общественной жизни для своих юридических целей и потому привносит в приходскую жизнь, необходимые для достижения этих целей, начала. Отсюда – вся довольно сложная система метрических записей, которая, по-видимому, является, как и храм, точно также крепким связующим элементом прихожан в приходе, – в действительности же может быть таковою только до тех пор, пока на то есть добрая воля отдельных лиц – прихожан. Ограничивая свою долю участия в сложении приходской жизни только вышеуказанною системою, государство совершенно уже не касается всех других сторон этой жизни, даже более, – оно нередко вносит такое раздробление в общественные интересы прихожан, из-за которого почти невидимым становится и главное связующее в церковно-приходской жизни звено. Как известно, у нас очень много приходов с так называемыми приселками; таких приселков бывает иногда в приходе довольно много. Что их соединяет в «приходе»? Единый для всех храм и причт церковный, и из этого единства вытекающие обязанности – участвовать в построении и поддержании храма, и в содержании причта, посредством «наделов» церковною землею. Во всем остальном – все они составляют вполне самостоятельные общественные единицы, так как имеют свои «сходки», своих особых должностных лиц, и свои особые же отношения к более крупной общественной единице – волости. Такою раздробленностью интересов общественных в приходе и объясняется, что иногда части одного и того же прихода находятся между собою во вражде из-за разных, напр., земельных или дорожных, тоже общественных интересов. И эта вражда или простой спор почти всегда закрывают собою интересы церковно-приходские, и иногда так и окончательно разрывают последние. Иначе сказать – раздробленность общественных интересов в приходе, разграничение их на чисто церковные и чисто гражданские, нарушая в существенном юридическую целость прихода, и раньше, и теперь еще чаще превращают «приход», как понятие об известной общественной единице, в фикцию. А такая легкость превращения не может не отражаться на жизни прихода, особенно когда состав населения в нем разнороден.

Известны в церковно-приходской жизни, к сожалению, все более и более учащающиеся случаи, когда не только некоторые отдельные части прихода, но и весь он, во всем составе своем, оказывается небрежным даже к интересам храма своего; не говорим уже – к другим сторонам церковно-приходской жизни. Конечно, великое множество на православной Руси храмов Божиих, и они все множатся и множатся. Но тот факт, что единодушие, среди прихожан с разобщенными общественными интересами, к построению храмов все более и более ослабевает, остается печальным фактом. Прекрасные, обширные, нередко каменные храмы, особенно часто попадающиеся в центральных епархиях, более всего свидетельствуют о былом церковном и религиозном усердии прихожан из помещиков и других благотворителей. Современный же прихожанин мирится и с ветхим, деревянным, тесным храмом. Особенно это печально, когда приход по числу прихожан большой, когда торговля и другие промыслы придают им вид зажиточности, когда малый и ветхий храм не может вместить в себе и десятой доли прихожан. В таком явлении коренится между тем начало многих других, еще быть может более печальных явлений. Конечно, в создании этого явления участвовала не одна только неопределенность понятия «приход» в юридическом и государственном отношениях, и существующая в церковно-приходской жизни раздробленность общественных интересов прихожан. Нет, здесь немало других причин, но при внимательном и всестороннем рассмотрении, естественным является вопрос – последующие причины не были ли, хотя бы в каком-нибудь одном отношении, прямыми или косвенными последствиями первой? Такая связь между многоразличными причинами, и, указываемой нами как первичной, особенно делается ясной и очевидной для всех, если мы обратим внимание на другие стороны церковно-приходской жизни, которая более, чем что-либо другое требует единства, и притом сознательного, общественнейших интересов. Это напр., учреждение братств, попечительств, школ, – учреждение, требующее всегда не только сознания единства интересов, но и фактического объединения последних. Между тем, кому из приходских пастырей неизвестно, сколько, вышеуказанные учреждения, становящиеся положительной необходимостью в современной жизни, встречают, при своем зарождении и дальнейшем развитии, препятствий, коренящихся главным образом, именно в отсутствии и сознания единства интересов и фактического объединения последних в приходе? В этом последнем отношении небезынтересна может быть, данная знаменитым русским педагогом К. Д. Ушинским, характеристика нравственности русского народа. В нашем народе, по его мнению, с давних времен укоренилась патриархальная нравственность, которая христианское понятие – ближний, часто принимает в значении родственника, семьянина. Выходя же за пределы тесного кружка родни и ближайшего знакомства, русский простолюдин нередко не знает никакой нравственной узды. В нем два поведения: одно моральное – для тесного кружка семьи, другое своевольное – для всех, с кем приходится иметь ему сношения. В русском народе очень сильна патриархальная нравственность, просветленная христианством, но она очевидно бессильна удержать простолюдина за пределами семьи, и «не выдерживает столкновения с широкой общественною жизнью». Отсюда задача народной школы, – Ушинский, конечно, говорит с точки зрения этих только задач, – в том, чтобы при содействии Церкви «вывести наш простой народ из тесной отжившей сферы исключительно патриархального быта в более обширную и свободную сферу гражданского общества, государства, человечества». Нет сомнения, со времен Ушинского в жизни народной произошло много уже перемен и создалось немало новых черт в мировоззрении народном; но главная характеристическая черта этого мировоззрения – отсутствие более или менее широкого общественного интереса, – продолжает господствовать и теперь, и руководить всею жизнью народа, тем более, что со времен Ушинского очень и очень мало сделано для правильного воспитания истинных начал общественности в народе.

Создавшийся под влиянием различных, иногда случайных причин, и при слабом участии государства, церковно-приходский строй жизни очевидно нуждался для своего усовершенствования, широкого развития своих общественных интересов, в какой-либо другой силе, с более духовным характером, и потому ближе отвечающей потребностям руководства в столь важной, и в то же время сложной области, как возбуждение общественных чувств и интересов. Такою силою могло быть только воспитательное воздействие пастырей на пасомых. Воздействие это и должно было направляться главным образом на те черты народного характера, которые бы могли восполнить в церковно-приходской жизни то, чего в ней недоставало, которые бы могли оживить, укрепить, сделать достоянием сознания пасомых те связи, которые, в силу тех или других обстоятельств, соединили пасомых в одно целое. Но что же сделано у нас в прошлом для такого воспитательного воздействия на пасомых? Мы должны сказать, что за последние два века (XVII и XIX) не только ничего не делалось в этом направлении, – напротив – бессознательно или даже сознательно разрушалось и то, что было в прежнее время сделано и делаемо. Как известно, высшего развития церковно-приходская жизнь достигла у нас в западных окраинах, где печальные тяжелые обстоятельства заставляли всех членов прихода соединиться возможно теснее вокруг своего храма и пастырей, развивать в возможно широкой степени все силы – духовно-нравственные и материальные – прихода для самозащиты. Вследствие этого приход являлся в своей жизни и деятельности действительно единою силою, создавал могучие братства, попечительства, школы, и потому, борьба для него с «ветрами буйными, шедшими с запада», хотя и казалась и должна была быть тяжелой, но далеко не безнадежной. Потом, с постепенным угасанием борьбы, начинает угасать и тот дух церковно-приходской жизни, который единил и живил приход, придавал последнему все необходимое для его внутренней силы и для укрепления внешних его связей. В других же местностях России такого оживления и в это время не было. Жизнь церковно-приходская шла тихо, в большинстве рутинно, по избранному руслу. Не нарушили, не заставили встрепенуться эту жизнь, наступившие у нас, правда не столь тяжелые, но не в меньшей мере опасные для чистоты веры и церковной жизни, времена увлечения западом, идеями XVII века, всем тем практическим и теоретическим неверием, которое без задержки и быстро распространилось по лицу нашей земли в течение всего XIX века. Это увлечение не могло не ослабить и без того некрепких уз церковно-приходской жизни, особенно если принять во внимание, что оно нередко проявлялось в жизни государственной и церковной с определенными тенденциями. А с средины XIX века шли реформы за реформами, которые, или отнимали от прихода и те внешние связи, которые хотя грубо и сурово, но все-таки заставляли смотреть всех членов прихода на себя, как на части единого целого, или вносили в приход нечто новое, и всегда почти разъединяющее. И при таких условиях церковно-приходская жизнь продолжала держаться только прежними, старыми узами, внешний и случайный характер которых очевидно был уже крайне недостаточен. Невольно здесь припоминается известная попытка сократить количество приходов, вследствие чего оказалось очень много «приписных церквей». Ясно было, что и храм – это главнейшее звено, объединяющее приход, в сознании иных деятелей перестал быть таковым, и, что всего важнее, может перестать быть таковым во всякое время, когда это нужно будет признать по тем или другим соображениям.

Подобные явления должны бы обратить особенное внимание православного пастырства на необходимость изыскания и внедрения в жизнь народную иных, чем эти внешние, начал, которые бы лучше, вернее связывали пасомых в такие, крайне важные общественные единицы, как приход. Но обратили ли?

В последнее время все чаще и чаще, особенно в земских собраниях, поднимаются вопросы об образовании низших земских общественных единиц. Очевидно, в этом назрела уже потребность. Какие, т. е. из каких элементов создадутся эти новые единицы, – это вопрос далеко не безразличный для церковно-приходской жизни. С точки зрения интересов этой жизни, да и самого земства крайне желательно, чтобы приход стал искомою низшею земскою единицею всего общественного строя. С таковым превращением, без сомнения, прекратилась бы раздробленность общественных интересов к приходу и наступило бы единство их, что для церковно-приходской жизни не только небезразлично, но положительно необходимо.

(Продолжение будет).

Главным отличием служб первой недели великого поста, называемой неделею православия, считается обряд анафематствования, который совершается у нас ныне в соборных кафедральных храмах или после часов пред литургией, или после литургии, епископами, при участии всего городского духовенства. Обряд этот, обставленный необыкновенною торжественностью, умилительными и своеобразными песнопениями громогласного протодиакона и всего сонма священнослужителей, привлекает под своды соборных храмов массы богомольцев, и производит на слушателей глубокое впечатление. Молебное пение о сохранении мира в Церкви, и об обращении заблудших на путь истины, чтение Синодика²⁴¹ (помянника) архидиаконом, возглашение вечной памяти ревнителям православия и анафемы (отлучения) еретикам и отступникам от Церкви православной, составляли и составляют у нас доселе все содержание данного обряда, именуемого «чином православия».

Чин православия во всей своей совокупности, за самыми незначительными дополнениями, появившимися у нас в России под влиянием местных исторических и церковно-религиозных условий жизни, начавший свое существование в Церкви византийской с 842 года, со времени торжества православия над иконоборчеством, выработался на православном Востоке и перешел в практику нашей Церкви из Византии. Однако же, Церковь православная греческая, в виду тех тяжелых и крайне стеснительных условий жизни, в которые она была поставлена со времени завоевания Константинополя в 1453 году Мурадом II, и основания на берегах Босфора столицы Османских турок, не могла совершать торжественно этот чин, и совершенно забыла о нем. Память же о величайшем торжестве Церкви православной, бывшем в Константинополе в 842 году, восточная Церковь всегда живо хранила и не забывает до настоящего времени, но выражает это несколько иначе, чем наша русская церковь. Познакомить наших читателей с особенностями торжества православия на православном Востоке вообще, и в церкви иерусалимской в частности – вот цель нашей настоящей заметки.

По Типикону Великой Христовой Церкви, порядок службы утренней и вечерней недели православия сходен с порядком, практикуемым и у нас, если, конечно, не принимать во внимание тех особенностей, которые имеют место в богослужении восточной православной Церкви в каждое воскресенье. Торжество православия в Церкви Христовой выражается, во первых, в том, что по окончании чина великой вечерни, в первую субботу великого поста, приготовляется коливо и поется краткая панихида: «Со духи праведных» и проч., на которой патриарх поминает умерших царей, патриархов, архиереев, и всех «от конец до конец вселенныя» скончавшихся благочестивых и православных христиан; во вторых, совершением такой же краткой панихиды после отпуста литургии в самую неделю православия о всех почивших православных христианах, но уже в присутствии всех архиереев и многочисленных священников, и в третьих, совершением литании или крестного хода вокруг храма, или в промежутке между утреней и литургией, или чаще всего, после литургии.

Храм воскресения Христова в Иерусалиме в канун недели православия убирается весьма благолепно. Стены храма, иконостас и кувуклий гроба Господня украшаются небольшими иконками, которые для сего имеются в большом количестве в скевофилакии. Возжигаются не только свечи и кадила пред наместными иконами, но в верхних ярусах иконостаса, у кувуклия, и по всему храму. Богослужения вечерние и утренние совершаются патриархом с собором епископов и почетных клириков. Приходы патриарха в храм и возвращение его в патриархию устрояются торжественные, как и в дни других величайших праздников христианской Церкви. Встречу патриарху делают святогробские клирики в южных дверях, против камня помазания, и оттуда вводят его, после поклонения Гробу Господню, в трон, стоящий под величественным балдахином в храме Воскресения, на правой его стороне у стены. В мантии и с посохом в руках стоит в троне патриарх, при совершении вечерни и утрени, возглашая отсюда народу: «Мир всем», и читая предначинательный псалом и «Сподоби Господи» за вечернею, и шестопсалмие за утренею.

По принятому обычаю, первая литургия в этот день совершается одним из архиереев в кувуклие Гроба Господня, патриарх же совершает вторую литургию на рассвете дня в храме Воскресения, после того, как окончатся служения литургий в Гробе Господнем армянами и католиками.

Патриаршее служение литургии в этот день бывает весьма торжественное, благодаря сонму сослужащих ему архиереев и иереев, и великолепию дорогих церковных облачений, выносимых для сего торжества нарочито из заветной скевофилакии²⁴². Храм переполнен громадным количеством богомольцев, которые стоят не только внутри его, но и во всех его многочисленных полутемных галереях или проходах. Для поддержания порядка, в виду наплыва богомольцев и любопытствующих иноверцев, в храме присутствует во время богослужений большой парад войска. Солдаты образуют шпалеры для того, чтобы дать свободный проход священнодействующим и почетным посетителям этого торжества, напр., консулам русскому, греческому и др.

После окончания патриаршей литургии, священники, число которых бывает на этом торжестве весьма велико, облачаются в блестящие священные одеяния и получают в руки по иконе и по свече. На патриарха надевают роскошный саккос, по которому золотом и шелками расшиты иконные изображения, а на голову богатую, с драгоценными украшениями, старинную митру. По сторонам патриарха идут два старейшие митрополита с епитрахилями и малыми омофорами на шее и с евангелиями в руках.

Из алтаря храма Воскресения процессия, при пении тропаря: «Пречистому Твоему образу поклоняемся, Благий», направляется к кувуклию Гроба Господня, обходит его трижды кругом, и затем по крытым ходам, окружающим храм Воскресения, направляется к Голгофе мимо камня помазания, и затем окружает весь храм Воскресения. Когда процессия подойдет к дверям кувуклия, то патриарх прочитывает здесь евангелие, положенное на молебне Спасителю, архидиаконом произносятся ектеньи о всех православных христианах с испрошением для них у Господа богатых милостей, и по отпусте возвращается обратно в алтарь храма Воскресения.

Крестный ход этот движется весьма медленно по галереям храма Воскресения и длится около полутора часа времени, потому что в это время многие из богомольцев выступают из рядов вместе с малыми детьми, приближаются к священникам, держащим в руках святые иконы, целуют и эти иконы, и иногда даже края священнических риз. Все это совершается чинно, благообразно и без всякого замешательства. Турецкие солдаты поддерживают в храме во все время этой литании образцовый порядок.

По возвращении процессии в храм, патриарх раздает присутствующим богомольцам антидор, стоя в троне, и потом, разоблачившись, в сопровождении всего многочисленного духовенства, торжественно шествует в патриархию, где почетных посетителей угощает по восточному обыкновению.

Торжественные литании с ношением св. икон в руках священнослужителями устрояются в этот день и на Синае, и в обителях св. Афонской горы, и в монастыре св. Иоанна Богослова на острове Патмосе, и в других знаменитых обителях православного Востока, и несомненно свидетельствуют всему миру о том, что память о торжестве православия после ниспровержения иконоборчества, живо хранится в преданиях православной восточной Церкви даже до сего дня.

По поводу Л. Толстого и его ответа Св. Синоду в «Московских ведомостях» приведена была историческая справка о другом совопроснике века сего – А. И. Герцене. Но какая разница между тем и другим!

Покойный Л.Н. Майков свидетельствовал, и его свидетельство врезалось в мое сердце, что в бытность свою в Лондоне, в начале 60-х годов, он посетил с одним из соотечественников, Герцена. Спутник Майкова, желая блеснуть своим образованием пред тогдашним кумиром, стал говорить ему, что Россия погрязла в самом грубом суеверии и для примера привел богомольное поклонение верующих чудотворной иконе Божией Матери, этой «доске» (!) в Казанском соборе.

К величайшему изумлению «образованного» человека, Герцен, выслушав его, так разразился:

«Какое вы имеете право, милостивый государь, глумиться над тем, что составляет святыню для миллионов, и оскорблять их самые высокие чувства? Если мы с вами потеряли веру, то это наше несчастье».

Приведенное свидетельство Л.Н. Майкова вполне подтверждает и сам Герцен. Вспомним, как скорбел он о том, что его отделяет от И. В. Киреевского церковная стена, и как умилительно передает Герцен в своих воспоминаниях следующий рассказ И. В. Киреевского.

«Я раз стоял в часовне, – говорит Киреевский Герцену, – смотрел на чудотворную икону Богоматери и думал о детской вере народа, молящегося Ей; несколько женщин, больные, старики, стояли на коленях и, крестясь, клали земные поклоны. С горячим упованием глядел я потом на святые черты, и мало-помалу тайна чудесной силы стала мне уясняться. Да, это не просто доска с изображением... Века целые поглощала она эти потоки страстных возношений, молитв, скорбящих несчастных людей. Она сделалась живым органом, местом встречи между Творцом и людьми. Думая об этом, я еще раз посмотрел на старцев, на женщин с детьми, поверженных во прах, и на святую икону, – тогда я сам увидел черты Богородицы одушевленными. Она с милосердием и любовью смотрела на этих простых людей... И я пал на колени и смиренно молился Ей». (Дон. епарх. ведом.).

Что такое заклинательные молитвы нашего Требника и откуда они ведут свое происхождение в практике христианской Церкви?

Вера в то, что злые демоны овладевают иногда человеком и доводят его до исступления и беснования, присуща была всем народам древности в дохристианское время, на какой бы ступени культурного развития ни стоял народ. Из истории Христа Спасителя, рассказанной святыми евангелистами, мы со всею поразительной очевидностью убеждаемся, как в факте существования злых демонов, так и в том, что они нередко овладевали людьми и причиняли им жестокие мучения и болезни. Христос Спаситель, во время земной своей жизни и проповеди, исцелявший многих людей от духов злых (Лк.7:21, 8:2), передал власть над духами нечистыми св. апостолам и верующим в Него, как одно из могущественных средств для убеждения народа в истинности Его учения. Посылая 12 учеников на проповедь к погибшим овцам дома Израилева, Он дает им власть над духи нечистыми (Мк.6:7) и заповедует: «болящия исцеляйте, прокаженныя очищайте, мертвыя воскрешайте, бесы изгоняйте» (Мф.10:8). Семидесяти апостолам, когда они возвратились с проповеди и рассказывали с радостью о своих успехах, говоря: «Господи, и бесы повинуются нам о имени Твоем», Христос Спаситель сказал: «Видел сатану, яко молнию с небес спадшего. Се даю вам власть наступать на змею и на скорпию, и на всю силу вражию: и ничесоже вас вредит» (Лк.10:17–19). По воскресении Своем, Спаситель ко всем верующим, посылаемым на проповедь в мир весь проповедати евангелие всей твари, обращается с такою речью: «знамения же веровавшим сия будут: именем моим бесы ижденут» (Мк.16:17).

Господь наш Иисус Христос своим ученикам и последователям указал и средства для борьбы с демонами. Кроме призывания имени Его, Он потребовал от них веру в Него, хотя бы и с зерно горушно, а также пост и молитву. «Сей же род не исходит, – говорит Спаситель Своим ученикам, – токмо постом и молитвою» (Мф.17:20–21; Мк.9:29).

Примеры могущественного значения имени Христа Спасителя в борьбе с злыми духами, и ужасный страх этих последних пред ним, мы находим в евангельской истории. Гадаринский бесноватый, при виде Господа, вопиет гласом велием: «что мне и Тебе, Иисусе Сыне Бога Вышнего; заклинаю тя Богом, не мучи мене» (Мк.5:7; Лк.8:28). Обь исцеленных от бесов в Капернауме говорится: «Исхождаху же и беси от многих, вопиюще и глаголюще, яко ты ecu Христос Сын Божий. И запрещая не даяше им глаголати, яко ведяху Христа самаго суща» (Лк.4:41).

В Церкви апостольской мы видим не только пользование, верующими во Христа Спасителя дарованным им правом, изгонять бесов (Деян.5:16, 8:7, 19:12), но и поразительные случаи злоупотребления этим правом со стороны людей неверующих. Семь сыновей первосвященника иудейского Скевы «начаша именовати над имущими духи лукавыя имя Господа Иисуса, глаголюще: заклинаем вы Иисусом, егоже Павел проповедует» (Деян.19:13). Но злоупотребление именем Господа со стороны непризванных заклинателей не прошло им даром. Лукавый дух, ответив на их заклинание: «Иисуса знаю, и Павла свем, вы же кто есте» (ст. 15), привел в ярость больного, который разорвал на них одежды и избил их.

Дарованные верующим во Христа полномочия над демонами, продолжали жить в основанной Им Церкви и при мужах апостольских. Призывание имени Иисуса Христа распятого, и молитва, остаются грозными средствами в борьбе с нечистыми духами и в это и в последующее затем время. «Всякий демон, – говорит св. Иустин мученик, апологет II века, в разговоре с Трифоном иудеянином, – побеждается и покоряется именем этого самого Сына Божия, перворожденного всей твари, Который родился от Девы и сделался страждущим человеком, был распят народом высшим (иудейским) при Понтии Пилате и умер, и воскрес из мертвых, и вознесся на небо»²⁴⁴. В III веке в Церкви Христианской мы видим и заклинателей, которые, однако же, не рукополагались в это звание, потому что, как говорится в постановлениях апостольских, «славный подвиг заклинания есть дело добровольного благорасположения и благодати Божией через Христа наитием Св. Духа»²⁴⁵. Власть изгонять нечистых духов по-прежнему принадлежала преемникам апостолов, пастырям Церкви Христовой, и верующим, удостоенным особой благодати Божией через наитие Св. Духа. «Бояся Христа и Бога во Христе, – по словам Тертуллиана, христианского апологета IV века, – они, т. е. демоны, покоряются служителям Бога и Христа»²⁴⁶.

Страшны были демонам и имена Бога Авраама, Бога Исаака, и Бога Иакова, но если эти имена праотцев произносились заклинателями на еврейском языке. «Имена Авраама, Исаака, и Иакова, – говорит Ориген в сочинении против Цельса, – переведенные на греческий язык не имеют никакого значения. Если ты скажешь – Бога отца избранного народа, и Бог смеха, и Бог держащегося за пяту, то этими именами ты не больше сделаешь, как и произнося те, которые не имеют никакой силы»²⁴⁷.

Экзорцисты, или заклинатели демонов, вскоре, однако же, заняли место и в клире Церкви православной наравне с клириками. По 26 правилу Лаодикийского собора, «не следует делать заклинаний ни в Церквах, ни в домах лицам, не получившим на то власти от епископов»²⁴⁸. Экзорцисты или заклинатели посвящались архиереем по особому чину²⁴⁹, который сохранял свою силу у нас на юге России даже и в XVII столетии²⁵⁰.

Причина учреждения такой должности в практике древнехристианской Церкви вытекла из необходимости производить заклинания не над одержимыми только злыми демонами, но и над всеми оглашенными, приступающими к таинству крещения. По учению апостола Павла, люди, не верующие во Христа, ходят «по веку мира сего, по князю власти воздушныя, духа, иже ныне действует в сынах противления» (Еф.2:2). По свидетельствам писателя III века, священномученика Киприана Карфагенского²⁵¹ и патриарха иерусалимского IV века Кирилла, заклинания совершались уже над всеми, готовящимися к крещению, и заклинания эти длились довольно продолжительное время. «Нам нужно иметь у себя одно золото, а золото не может быть очищено без огня, – говорит в объяснение указанного обычая учитель христианской Церкви св. Кирилл иерусалимский. – Как опытные в мастерстве золотых дел, тонкими орудиями поддувая в огонь и направляя оный на скрытое в плавильном сосуде золото, через усиление окружающего пламени достигают желаемого, так, когда заклинатели божественным духом внушают страх и в теле, как в горниле, разжигают душу, – убегает враг демон, остается же спасение, остается надежда жизни вечной, и душа, очистившись от грехов, приемлет, наконец спасение»²⁵². «Если вражья сила с великою жестокостью нападает на чье-либо тело, смущает и обольщает ум, то, – по словам Оригена, – христиане прибегают к частым молитвам, постам, и призываниям заклинателей»²⁵³.

Итак, дарованная Христом Спасителем апостолам, их преемникам, и даже верующим, власть над демонами продолжала сохранять свою силу в Церкви Христовой всегда; практиковались в Церкви,и указанные Спасителем средства для борьбы со злыми духами – молитвы, пост и призывание имени Божия или имени Иисуса Христа. Следует ли удивляться после этого, что в практике христианской Церкви были всегда заклинательные молитвы и некоторые из них сохраняют свою силу даже до настоящего времени.

Над составлением этих молитв трудились святые отцы Церкви. Церковное предание, наиболее всего потрудившихся в этого рода произведениях, считает Григория Чудотворца, св. Василия Великого, и св. Иоанна Златоустого²⁵⁴, славные имена которых составляют блестящие страницы всемирной истории. Молитвы заклинательные, составляя некогда отдельную самостоятельную книгу, которая вручалась экзорцисту архиереем при его поставлении – «диаконы подают ему (т. е. архиерею) книгу в ней же суть заклинательные молитвы...»²⁵⁵ юже взем, святитель подает рукою новополагаемому глаголет: «Приими власть еже наступати на всу силу диаволю и на змие и злокзньство их. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа Аминь»²⁵⁶, проникали и на страницы нашего Требника и Молитвослова. За чистоту и возвышенность христианских воззрений этих молитв и их неподражаемые блестящие литературные достоинства, говорят нам лучше всего, названные великие имена их составителей и то, что Церковь православная хранит эти молитвы до настоящего времени в своей практике без всякого сомнения в их пользе для благочестивого назидания людей верующих.

Но злоупотребления, как известно, проникают во все сферы жизни и деятельности человека: не избежали этой участи и христианские заклинательные молитвы. В Церкви Христовой находились всегда подражатели злополучным сыновьям иудейского первосвященника Скевы, незаконно присвоившим себе власть изгонять нечистых духов. Непризванные заклинатели брались и за труд составления своих собственных заклинательных молитв, стараясь подражать в этом авторитетным произведениям вселенским учителей В. Великого, Иоанна Златоуста и др., но их молитвы, в отличие от последних, получили, и по справедливости, название молитв апокрифических, ложных, отреченных. Составители этих молитв, будучи людьми простыми, простодушно верующими, начитанными в книгах Св. Писания, в свято-отечественной литературе, и в творениях апологетических (жития святых) и апокрифического характера, лишенные научного богословского образования и навыка судить здраво о предметах возвышенных, и уметь различать в христианской литературе истинное от ложного, полезное от вредного, написали немало таких молитв, которые представляют смесь действительных исторических событий с фактами и рассказами, коренящимися на апокрифах и легендах, заимствований из общеупотребительных христианских молитв и произведений собственного творчества невысокого достоинства, чередование мыслей глубоких и возвышенных, чистого христианского миросозерцания с мыслями и идеями простого народного мировоззрения, нередко коренящегося на вымыслах досужей фантазии и даже на народных суевериях. Имена этих авторов неизвестны.

При широком распространении в среде народной в древнее время «Потребника» или Требника, при отсутствии, и даже возможности строгого контроля за переписчиками церковно-богослужебных книг со стороны церковной власти, указанные апокрифические и отреченные молитвы свободно проникали на страницы Требника, как на Востоке в Византии, так и у нас на святой Руси. Борьба с этим злом со стороны высшей духовной иерархии стала возможна лишь после изобретения книгопечатания, со времени установления строгой духовной цензуры. У нас в России Требник впервые подвергся тщательному пересмотру только в 1658 году, когда он принял приблизительно тот состав, с каким мы имеем его в настоящее время. Много в это и последующее время всякого рода отреченных и апокрифических молитв было выброшено из нашего Требника нашими справщиками по указанию патриархов и Св. Синода, но, к глубокому сожалению, труд очищения Требника от наносного, народного элемента еще не доведен до желанного совершенства и полноты. И доселе еще в нашем Требнике можно находить, хотя и незначительные остатки христианской легенды или апокрифа, напр., рассказ «о сне угодника Авимелеха в храме Агриппове», еже не видети падения Иерусалимова, в молитве «святых седми отроков на немощного и неспящего»²⁵⁷ и отражения народного понимания сил природы, как, напр., «презор очес» в молитве «в первый день по внегда родити жене отроча»²⁵⁸, «великое имя, на камени написанное», «расседшееся яко воск от лица огня» «в чине, бываемом на нивах, или винограде, или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов»²⁵⁹. Эти и весьма немногие другие остатки или пережитки нашего христианского религиозного миросозерцания, коренящиеся глубоко в историческом прошлом нашего великого отечества, и суть те «сучцы» (Мф.7:3) и зазоринки, о которые крушится слабая вера в авторитет Церкви нашего интеллигента, и на которые не без злорадства он указывает нашим пастырям и архипастырям.

Но противники и хулители нашего Требника не считают нужным сравнивать, содержащиеся в нем чины и молитвы, с указанными нами, апокрифическими и отреченными молитвами, составленными людьми хотя и простодушно, но нередко глубоко религиозными и искренними, а для большого принижения и издевательства (другого выражения мы подобрать не можем) над этою важнейшею церковно-богослужебною книгою, сопоставляют, и даже прямо уподобляют низшему роду народного творчества, которое известно под именем заговоров, заклинаний, прямо волшебства, или, как выражается наш писатель, колдовства. В этого рода произведениях, людей невежественных, даже безграмотных, полухристиан, полуязычников, мы видим самую странную смесь христианских воззрений с остатками грубого язычества и темного суеверия, действительных фактов с нелепыми вымыслами досужей, и иногда прямо больной фантазии; со стороны литературной это набор фраз и слов без всякой связи и последовательности, а иногда даже прямо бессмыслица. В этого рода произведениях невежественной народной массы мысль человека обращена не к Богу Отцу, как источнику света и всякого добра, не к Сыну Божию, как Искупителю рода человеческого и Исцелителю нашей души и тела, и не к Духу Святому, которым живится всякая душа, чем переполнены молитвы нашего Требника, а к неразумной твари, к темным силам природы, и иногда к самому источнику зла демону и его служителям – ведьмам, колдунам, знахарям и т. п. Человек в них ищет помощи в тяжелых обстоятельствах жизни и облегчения от мучительных болезней, обращаясь к «солнцу жаркому», к «месяцу с серебряными рожками с золотыми ножками», к матери – сырой земли, к зеленой дубраве, к Окиан-морю и т. п. В символике и обрядах, которыми сопровождаются эти народные заговоры, фигурируют остров Буян, Алатырь – камень или Бел-латырь (янтарь), Петров-крест, спрыг-трава и разрыв трава, растения, разыскиваемые народом в ночь под Ивана-Купала²⁶⁰ и т. п.

Для примера вот несколько образчиков этого народного творчества²⁶¹: «На море на окияне, на острове Буяне, стоит соборная апостольская церковь; в той соборной апостольской церкви стоит Мать пресвятая Богородица и преподобный Антоний, зубной исцелитель. Он просит и молит угодников Божиих о рабе Божием (имярек): как у вас, угодники Божии, зубы не болели, так бы у раба Божия (имярек) зубы не болели. Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь, аминь, аминь».

Это заговор против зубной боли. А вот образчик молитвы, приписываемой даже священномученику Антипе, которую следует читать, положивши «челюсть на камени»: «Радуйся стено и корение ее, измий, Господи, болезнь от моих челюстей и зубов моих, да не обрушатся стеною в век, Христе Боже, и даждь помощь, Христе, и здравие исцеление главе и челюстем рабу твоему (имярек) молитвами святаго священномученика Антипы и св. Богородицы и святых безмездных Козьмы и Дамиана и всех святых Твоих ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Образцом заклинательной молитвы может служить заговор от лихорадки или от трясавицы, которых народ насчитывает 12: «Заклинаю вас св. великим апостолом Сисинием и святыми евангелистами Лукою, Марком, Матфеем, Иоанном! Побегите от раба Божия (имя реке) за три дня, за три поприща; а если не побежите от раба Божия (имярек) и я призову на вас великого апостола Сисиния, святых Сихайла и Аноса, и четырех евангелистов Луку, Марка, Матфея, Иоанна и учнут вас мучить, даючи вам по четыре тысячи ран на день».

К такого-то рода нелепым молитвам и заговорам относит молитвы и обряды нашего Требника наш великий писатель и его последователи. Но есть ли в этом хоть какая-нибудь доля правды, научной добросовестности и беспристрастия со стороны противников данной церковно-богослужебной книги? Обстоятельный анализ содержания тех молитв и обрядов, против которых так беспощадно вооружается в своей «новой исповеди» наш великий писатель – вот, по нашему мнению, лучший и прямой ответ на поставленный вопрос. Пусть факты, так сказать, говорят сами за себя.

Высокое призвание женщины, указанное ей Творцом в раю словами: множитеся и наполняйте землю (Быт.1:28), было омрачено, на первых же порах существования на земле человека, тяжелым наказанием ей. За преступление заповеди Божией в раю, женщина получила от Бога такой приговор: «Умножая умножу печали твоя и воздыхания твоя: в болезнях родиши чада» (Быт.3:16). И мы наблюдаем повседневно, какими тяжелыми страданиями телесными и душевными сопровождается для женщины весь период ее плодоношения. Но эти болезни и муки только лишь предвестники более тяжелых физических страданий, которые переживает женщина в момент акта рождения. В это время, когда нередко висят на волосе от смерти жизнь родильницы и рождаемого, среди окружающих больную близких людей, исчерпавших уже все человеческие усилия для облегчения страданий ее, царят нередко полное уныние и душевные тревоги, причиняющие им не менее тяжелые нравственные страдания. Но вот раздается крик рождаемого дитяти – этот первый привет, хотя и прекрасному, но исполненному скорбей и воздыханий нашему миру – и прежний страх у всех исчезает и сменяется самой светлою радостью. Естественно вполне, объятому чувством глубокого удовлетворения христианскому семейству, разделить свою радость с своею матерью св. Церковью, которая всегда отзывчива на призыв своих истинных чад, в каких бы обстоятельствах жизни они не находились. Пастырь Церкви спешит к одру болящей в самый «первый день, по внегда родити жене отроча», на призыв верующих и молит Вседержителя, Господа, исцелителя всякого недуга и всякой болезни, чтобы Он, родившую рабу «исцелил, восставил от одра болезни, нанем же лежит», простил ей «вольныя и невольныя ее прегрешения, сохранил от всякого диавольского мучительства», «здравие и благомощие душе и телу даровал, ангелы светлыми и сияющими ее оградил», соблюл «от недуга и слабости, от ревности и зависти, и от очес презора», очистил «от телесные скверны» и «от различных утробных стужений» и привел своею милостию «во смиренном ея теле в исправление»²⁶². Не забыты в этих молитвах новорожденный – предмет ожиданий и надежд, о котором просит пастырь Церкви Бога, чтобы Он сохранил его «от всякаго яда, от всякия лютости, от всякия бури сопротивнаго, от духов лукавых, дневных же и нощных» и сподобил «поклонитися земному храму, его же уготовал еси славословитися имени твоему святому», не забыты бабка и женщины, присутствующие при рождении и прикоснувшиеся родильнице, и даже дом, «в немже родился отроча»²⁶³. Для всех их испрашивает св. Церковь прощения грехов и милостей от богатых щедрот Спасителя, изволившего родиться на земле от пр. Девы Марии.

Не менее возвышенны по содержанию и молитвы «жене родильнице по четыредесятих днех», которые читаются пастырем Церкви над женщиною, чтобы она, выражаясь языком нашего писателя, «перестала быть нечистою». В этих молитвах св. Церковь молит Господа Иисуса Христа очистить «от всякаго греха и от всякия скверны приходящую ко Твоей Церкви, да неосужденно сподобится причаститися святых твоих Таин» и удостоить «честным пресвитерством входа в храм славы Его»²⁶⁴.

Средство для получения царства небесного указано самим Христом Спасителем: «Аще кто не родится водою и духом не может внити в царствие Божие» (Ин.3:5).

Но, не достаточно еще для этого одного таинства крещения, или, как выражается наш писатель, – «уменья помазать его (т. е. младенца) маслом и выкупать с произнесением известных слов», а необходимо иметь веру в спасительную силу таинства крещения. «Иже веру имет и крестится, – по словам Спасителя, – спасен будет, а иже не имет веры осужден будет» (Мк.16:16). Формула таинства крещения, или слова, произносимые священником при погружении крещаемого, указаны в Евангелии самим Господом. «Шедше научите вся языки, – говорил Иисус Христос своим ученикам по воскресении, – крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф.28:19). Отступающих от этой формулы, правила апостольские строго карают. «Аще кто епископ или пресвитер крестит не по Господню учреждению во имя Отца и Сына и Святого Духа, – говорит 49 правило апостольское, – да будет извержен». Что же касается помазания маслом, ближе к истине, елеем, то на этот предмет от пастыря Церкви уже не требуется никакого уменья. В древности в Церкви христианской помазывали елеем не только пресвитеры, но даже диаконы, восприемники, и бабка, помазывали не только определенные части тела младенца, но и все его тело²⁶⁵. Цель установления этого обычая в Церкви Христовой – не заклинательная волшебная, что чудится всюду нашему писателю, но «во исцеление души и тела, в слышание веры (Христовой), во еже ходити ему по стопам заповедей Твоих»²⁶⁶. Обрядом этим св. Церковь желает показать верующим, что из каждого нового своего члена она приготовляет доброго воина для борьбы со всякого рода врагами, и особенно с врагом нашего спасения диаволом, который «яко лев рыкая ходит, иский кого поглотити» (1Пет.5:8), а поэтому, подобно атлету древности, приготовляющемуся к состязаниям и борьбе на арене, умащает его тело елеем.

Итак, в учении о таинстве крещения – единственном из таинств, подвергнутом нашим писателем не голословному осуждению, а с указаниями на факты, мы не находим «ничего низменного, грубого, несоответствующего понятию о Боге и христианскому учению», никакого «колдовства», а тем более «нарушения прямых указаний Евангелия».

(Продолжение следует).

По-видимому, даже странно возбуждать вопрос о ношении волос священнослужителями нашей православной Церкви. Мы так привыкли видеть служителей православной Церкви с известной, уже веками существующей, формою ношения волос, а именно – с длинными волосами, – что иначе их и представить себе невозможно. Вновь посвященный иерей или диакон, не успевший еще отрастить себе длинных волос, представляет в наших глазах довольно странную фигуру, вызывает в нас чувство неудовлетворенности, неполноты в облике служителя нашей родной Церкви. Известной же формою ношения волос, в связи с другими чертами во внешности нашего духовенства, служители православной Церкви отличаются от служителей Церквей инославных. Наконец, что самое главное, ношение длинных волос освящено примером Самого Господа И. Христа, Который, подобно ветхозаветным назореям, носил длинные волосы. В силу всего этого было бы странно, даже дерзко, возбуждать вопрос о ношении волос священнослужителями в смысле отрицания длинных волос; но злоупотребления в ношении волос лицами духовного сана позволяют сказать несколько слов по этому предмету.

Прежде всего, наше духовенство злоупотребляет, усвоенной ему формою ношения волос, в смысле излишней неряшливости своей прически. Кому из нас не приходилось видеть представителей духовенства с самыми невозможными, в смысле неблагоприличия, прическами? У некоторых духовных особ на голове целые копны нечесаных, или плохо причесанных волос. Невольно приходит в голову мысль, что у некоторых духовных лиц не только «бритва не всходила на главу их» (как это требовалось от ветхозаветных назореев), но даже и гребень не касался головы их. Особенно печально то, что некоторые духовные особы в таком виде совершают богослужения и требоисправления. Служитель Церкви во всем должен быть прост, скромен, уравновешен, и благоприличен. Светское общество, с предубеждением относящееся ко всему церковному, даже во внешнем виде служителей Церкви старается найти повод к злословию духовенства. Само собою понятно, что представители Церкви, особенно в настоящее время – время брожения умов и всевозможных яростных нападков на религию и Церковь – должны блистать внутренними достоинствами, достоинствами ума, сердца, и воли, должны быть верными «стражами, вверенного им духовного Израиля», готовыми дать ответ всякому совопроснику, и отпор всякому врагу церковному, но в то же время они должны быть вполне благоприличны с внешней стороны, поскольку внешность прежде всего бросается в глаза, и с внешности обычно начинают свои нападки враги, немогущие внутренне, более существенно «зазрить» Церковь Божию. Нужно стараться везде и во всем обезоруживать врагов своих!

Кроме того, даже на лиц из среды духовенства неряшливое ношение волос духовными особами производит неприятное впечатление, о чем нередко приходилось и приходится слышать.

С другой стороны, духовные особы часто злоупотребляют ношением волос в смысле излишней заботливости о своей шевелюре, в смысле особой пышности прически, усвоенной лицам духовного сана. Неприятное впечатление производят священнослужители со слишком длинными, плохо расчесанными волосами, но едва ли лучшее впечатление производят духовные особы, слишком много уделяющие внимания, подобно светским щеголям, своей шевелюре, у которых волосы, пышно завитые, пышно расчесанные, представляют, правда красивые, но вовсе неуместные каскады. Между тем, многие духовные особы очевидно щеголяют своими пышными женственными волосами. Некоторые священнослужители в своих заботах о волосах доходят до того, что чуть ли не после каждого возгласа или каждой ектении, чуть ли не на глазах молящихся, на амвоне, поправляют, и даже расчесывают свои волосы, которые для них представляют очевидно предмет первой заботы. Служитель Церкви должен быть благоприличен во всех отношениях, не исключая даже мелких черт в своем внешнем облике, но в то же время он должен быть скромен, в заботах о своей наружности не должен переступать границ скромного благоприличия, должной благопристойности. Служитель Церкви, одетый не благопристойно только, с сохранением должной скромности, но щеголевато, со щеголевато-пышною шевелюрою, производит впечатление не скромного служителя Церкви, каким должен быть по идее священнослужитель, но светского франта, по какой-то странной случайности одетого в костюм служителя Церкви, и исполняющего соответствующие обязанности. Духовное лицо, уделяющее слишком большое внимание своей внешности: своему костюму, своим волосам и пр., как-то невольно получает вид человека, находящегося не на своем месте, мало интересующегося своими обязанностями, важным значением и содержанием последних, только машинально, по-чиновьичьи, отбывающего свои столь важные, для него же скучные, обязанности. Так и кажется, что такому духовному лицу более подходит быть в гостиной за светскими разговорами и развлечениями, чем в церкви или за требоисправлениями.

Печально, повторяем, то, что многие, из сельских в особенности, пастырей слишком невнимательны к своей внешности, являются нередко «косматыми» существами, но не менее печально и то, что многие из духовенства столичных, губернских, уездных городов, и даже иногда деревень, слишком заняты своею внешностью, своими волосами.

В заключение считаем нелишним сказать кое-что о «косичках», практиковавшихся у духовенства в старину, и не прекращающих своего существования и до настоящего времени. Нам кажется, что косички, как служащие только для удобства ношения волос священнослужителями, могут быть допускаемы лишь у себя дома, среди домашних, но никак не могут быть употребляемы вне дома, и даже дома при выходе к посторонним. Между тем, как это ни странно, косички носятся с не меньшим успехом и беззастенчивостью на улицах, даже при требоисправлениях. Подобная форма ношения волос, при всей своей странности, повторяем, является даже неприличною и, как таковая еще может быть допускаема, пожалуй, дома (хотя благоприличный священнослужитель, думается нам, даже и дома будет по возможности избегать «косички», дабы везде быть благоприличным), а употребление «косички» вне дома должно быть сочтено верхом неприличия.

Просим извинения за резкость выражений, но право же страшно досадно на подобное искажение величественной, освященной веками, формы ношения волос священнослужителями. Зачем искажать один из символов «особого звания, христианской серьезности, христианского отречения от мира и возвышения над его обычною низменною суетою»? Зачем искажать то, что напоминает самому служителю Церкви о «его высоком служении, для которого избираются люди, отделяемые из среды мирян»? Зачем искажать одну из черт того, что и окружающим напоминает об особенном, отрешенном от мира, служении духовенства, что может казаться неуместным и смешным только людям, «воспитанным не на национальных началах, и под влиянием заносной цивилизации, утратившим в себе дух церковный»²⁶⁷?..

Смеем уверить, что и вообще вся эта статья направлена не к осуждению духовенства, но наоборот, автор желал бы своею статьей послужить к тому, чтобы родное, а потому и дорогое для него сословие, не было посмешищем для светского общества, которое, с пренебрежением и предубеждением относясь иногда к духовенству, как-то особенно строго судит последнее за что только можно. Конечно, нам могут возразить, что чувство собственного достоинства не позволяет духовным особам обращать внимания на мелочные придирки светского общества, но и мы, в свою очередь, можем возразить, что истинная гордость, истинное чувство достоинства заключается в том, чтобы ни в чем, не исключая даже мелочей, не давать повода к осуждению или нареканию. Нам кажется, что с этим нельзя не согласиться.

А. Т.

Жизнь пастыря должна протекать по известному правилу: регулярность – есть одна из существенных и исконных форм священнической жизни. Но что должна обнимать эта регулярность, и на что должна она простираться?

Конечно, правило священнослужителя, живущего в мире и несущего приходские обязанности, не может быть так же точно, как правило монашеское, потому что в его жизнь необходимо входит много непредвиденного; но при всем том, доброе и разумное правило пастырской жизни должно обнимать все дни пастыря, и все часы каждого его дня; ни одна частица столь дорогого времени не должна от него ускользать.

В частности, это правило должно определить для каждого дня время вставания от сна и отхода ко сну, час совершения церковных служб, время домашней молитвы и других благочестивых упражнений, время для чтения и литературных занятий, время для посещения больных и бедных, время отдыха и некоторого развлечения после трудов и проч. Оно должно затем указать, насколько возможно точно, количество времени, потребного для каждого из ежедневных занятий. Невозможно указать определенный образец распределения пастырских занятий и трудов, пригодный для каждого пастыря; порядок дня и его трудов, а также порядок дел, предназначенных для каждой недели, месяца, и года, может быть различно определяем и видоизменяем, соответственно особому положению и обстоятельствам, среди которых живет и действует тот или иной пастырь. Не следует забывать, что правило есть только средство; поэтому оно не должно служить для пастыря помехой или препятствием, но пособием, помогающим ему лучше исполнять все свои обязанности. Оно не должно быть ни слишком строгим, ни слишком широким. Точное соблюдение слишком строгого правила трудно, и оно обыкновенно было бы пренебрегаемо, слишком же широкое правило не было бы для пастыря достаточной поддержкой и не давало бы его священнической жизни необходимой пищи.

Правило жизни, установленное каждым пастырем для себя, сообразно с своими личными особенностями и внешними обстоятельствами его пастырской жизни, должно быть для него предметом священного уважения и возможно строгого исполнения.

Для того, чтобы практическое исполнение этого правила было полезно и спасительно для него, необходимо, чтобы оно оживлялось христианским духом, воодушевлялось любовью, и направлялось благоразумием; необходимо, чтобы оно было точно и постоянно.

1. Пастыри должны соблюдать свое правило в духе христианском и пастырском, т. е. с верой и с намерением исполнить волю Божию, трудясь над исправлением своих недостатков и приобретением христианских и пастырских добродетелей. Их регулярность должна быть духовна и добродетельна, и служить ежедневным свидетельством их сыновней любви к Отцу Небесному; она должна быть практическим выражением их искреннего желания уподобить свою жизнь, жизни Пастыреначальника Иисуса Христа. При этих условиях она будет для них средством совершенствования и святости: правило указывает дорогу, обязанность, а одно только постоянное упражнение в добродетели действительно освящает.

Затем, во 2-х, пастырское правило должно быть для него ярмом любви. Он должен быть счастлив, исполняя его в духе любви, а не по внушению страха в той мысли, что чем менее оно обязывает, тем более мы должны выражать Богу нашей любви и доброго желания повиноваться ему. Без этого внутреннего расположения наша регулярность не будет ни совершенной, ни прочной.

В 3-х, пастыри должны соблюдать свое правило с рассудительностью. Исполнение его должно быть направляемо мудростью. Им нужно поэтому избегать формализма и не допускать в свою регулярность узости ума; им нужно уметь сочетавать два дела: служение душам и своему личному спасению. Никогда не должны они допускать никакого опущения и перемены в своем правиле, кроме тех случаев, когда сами признают при свете разума и веры их действительную пользу и необходимость.

При этом нужно избегать двух крайностей: 1) чрезмерной легкости, с какой иногда позволяют ближнему без достаточного побуждения употреблять наше время и расстраивать порядок наших занятий, и 2) фарисейской привязанности к букве нашего правила. Если дело усердия и любви призывает нас, то мы должны без колебания идти на него, оставляя Бога ради Бога, но мы не должны забывать, что если крайние обстоятельства обязывают нас изменить порядок нашего дня, то мы должны озаботиться о том, чтобы дать место и тому, что не могло быть исполнено во время, определенное нашим правилом.

В 4-х пастырь должен быть точен в практическом исполнении своего правила. При правильном понимании и направлении, все предписания, заключающиеся в правиле, взаимно подтверждают одно другое: пренебрегать одним только, даже маловажным в самом себе, предписанием – это значит подвергать себя опасности пренебречь многими другими, более важными. Наше правило должно быть настолько целостно, чтобы в нем не было опущения. Независимо от того, нет ничего незначительного и ничем не следует пренебрегать, что может содействовать возрастанию в нас энергии воли.

Наконец, нужно быть постоянным в соблюдении своего правила. Вот трудное дело! Непостоянство так свойственно нам! Небрежность, инертность, эта прирожденная расслабленность, столько имеют для нас очарования! И, однако, одно только постоянство обеспечивает нам те неисчислимые сокровища, которые приносит с собой регулярность.

Перерывы в правильном образе жизни, отклонения от правила хотя бы на время, не могут ни укрепить нашей воли, ни способствовать преуспеянию нашему в благочестии и добродетели, ни благоприятствовать успеху наших дел. Нерадение о завтрашнем дне уничтожит плод усилий, сделанных накануне. «Претерпевый до конца, той спасен будет», говорит Господь (Мф.10:22). А св. Василий Великий учит: «душе не пользует вчерашнее доброе дело, если в сей день оставлено исполнение правды».

В. П.

Как пришествие на землю Сына Божия составляет основание Нового Завета, так Благовещение Архангелом Гавриилом Пр. Деве Марии составляет начальный факт в истории Новозаветного домостроительства о спасении людей. Оно есть воистину главизна нашего спасения, явление таинства, от века предопределенного, и исполнение благословения всем народам, данного Богом Аврааму, Исааку, Иакову, Давиду.

Событие Благовещения Пресвятой Деве Марии навсегда осталось в Церкви Христовой всерадостным и священнейшим. В память его, еще с первых времен христианства установлен праздник Благовещения Пресв. Деве Марии, названный так сообразно с значением приветствия Ангела: радуйся, благодатная! и вообще – той радости, которую принесло миру воплощение Сына Божия (Лк.1:28, 41, 44, 47). О древности этого праздника свидетельствуют в своих поучениях на сей праздник св. отцы: в III в. св. Григорий Неокесарийский, в IV в. св. Афанасий Вел., св. Иоанн Златоуст, блаженные Иероним и Августин и др. Бл. Иероним пишет, что в Назарете, на том самом месте, где Архангел благовествовал Деве Марии о зачатии от Нее Спасителя, сооружен был храм в честь Благовещения Пресв. Богородицы. Бл. Августин говорит: «предками предано Церкви, что воплощение Бога Слова совершилось 25 марта». В последующие века многие церковные писатели (в V в. Анатолий, патр. Константинопольский, в VII в. Андрей Иерусалимский, в VIII в. св. Иоанн Дамаскин, в IX в. Феофан и др.) составили хвалебные песни на день Благовещения Богородицы, коими наша Церковь прославляет на службах это великое всемирное и всерадостное торжество.

Празднование Благовещения в Церкви считается одним из важнейших в году. Богослужение в сей праздник начинается всенощным бдением, на великом повечерии которого прославляется, как и в дни Рождества Хр., и Богоявления, воплощение Сына Божия пением пророческих слов: с нами Бог, разумейте язы́цы. Праздник этот бывает большею частью в великий пост, но, по определению VI всел. собора (691 г.)²⁶⁸, в этот день никогда не совершается литургия Преждеосв. Даров, когда бы ни пришлось праздновать его. Ввиду важности этого праздника, празднование его не откладывается даже на Пасху, и самый пост ослабляется, если праздник этот случится в 40-цу.

Как важно в истории Новозаветного домостроительства Божия о спасении людей, Благовещение Пр. Деве от Архангела Гавриила, о зачатии Ею Сына Божия по наитию от Духа Святого, так дорого и священно сердцу истинного христианина место Благовещения и воплощения Бога Слова, – Галилейский город Назарет. С древнейших времен он привлекал к себе внимание христианских паломников. И в настоящее время Назарет посещается богомольцами, в особенности в праздник Благовещения, и притом в большинстве, богомольцами русскими. Едва ли кто, из посещавших этот город, на который впервые излилась милость Божия с неба, не унес отсюда самых отрадных, священнейших воспоминаний. Скажем здесь как о самом граде Назарете, так и о тех впечатлениях, которые переживают паломники, посещающие его в праздник Благовещения Пр. Богородицы.

В течение года наши богомольцы, посещающие Св. Землю, далеко не все имеют возможность быть в Галилее, а следов., и в Назарете, на родине Богоматери и Ее Божественного Сына. Причинами этого служат трудность, отдаленность, и отчасти опасность пути из Иерусалима. В Галилею в обыкновенное время в году идут паломники только при более или менее благоприятных обстоятельствах климатических, при отсутствии сильных жаров (весною и в начале лета), и дождей (осенью), а также еще при наличности достаточного количества спутников, не говоря уже о большем свободном времени, материальных средствах, и самоотверженной решимости. Остальные же, побывав в Иерусалиме и других местах Иудеи, спешат в обратный путь. Несомненно, однако, что кто не был в Галилее, тот далеко еще не мог составить себе понятия о земле Обетованной. Путь в Назарет совершается двумя дорогами: один через Самарию, другой – через Кайфу. Первый длиннее и труднее, зато более разнообразен и поучителен. К празднику Благовещения из Иерусалима в Галилею отправляется обыкновенно более или менее значительный караван богомольцев (тысяч до двух) на мулах, лошадях, пешком, в сопровождении кавасов, лиц духовных из Русской Миссии и прислуги из Русск. Палест. Общества. Богомольцы, отслушав напутственный молебен на русских постройках, отправляются из Иерусалима по Дамасской дороге. Сначала местность вокруг пустынная. Лишь изредка встречаются участки, засеянные хлебом, или засаженные маслиной, инжиром, виноградом. К вечеру обыкновенно приходят в христианское местечко Рамаллу и останавливаются на ночлег в греч. монастыре Авраама, на том месте, где по преданию, отец верующих стоял шатром и стадами своими, и пил воду из колодезя, находящегося отсюда в полуверсте расстояния. Далее путь идет также по пустынной местности среди скал и развалин, из которых особенно замечательны деревни Ель-Бире, древний Михмас, где, по преданию, Иосиф Обручник и Матерь Божия на пути из Иерусалима заметили отсутствие 12-летнего Богоотрока Иисуса и стали искать Его (Лк.2:42–45), и Бетил, древний Вефиль, где патриарх Иаков видел некогда во сне таинственную лестницу, утвержденную на земле и досязающую до небес. За Вефилем вскоре путники вступают в знаменитые горы Ефремовы. Здесь картина сразу изменяется: всюду почти сплошные виноградники и сады. Вправо от дороги, как раз в средине земли Обетованной, указывают развалины древнего города Силома (ныне Сейлун), где пребывали некогда скиния и ковчег завета. К вечеру приходят к древнему Сихему, ныне Наблусу. За версту от города богомольцы останавливаются у колодца Иакова, у которого беседовал Господь наш с самарянкой, и служат молебен с чтением Евангелия о Самарянке²⁶⁹. Самый город Сихем лежит в продольной долине среди двух высоких гор. Вид этих скалистых бесплодных гор, в связи с памятью, совершившихся на них благословения исполнителям закона Моисеева, и проклятия нарушителям его (при И. Навине), а также – особенной роли Гаризина в истории Самарянского раскола, столь ненавистного Иудеям, производит впечатление чего-то величественного, грозного, потрясающего. Самый город Наблус довольно населен и обилует растительностью. К сожалению, истомленных путников-христиан встречают здесь почти так же враждебно, как и в Хевроне. Мальчишки магометане не дают проходу богомольцам, преследуя их позорными кличками в род «гяур», бросая в них чем попало, и забираясь к ним чуть не в карманы. С трудом доходят усталые путники до здешнего греческого монастыря, очень тесного и бедного, но они и тому бывают рады, если найдется здесь для каждого из них хоть маленький уголок. На другой день, отслушав литургию, большею частью Преждеосв. Даров, богомольцы идут далее. Дорога трудная, по горам, и притом завалена грудами камня, но вид местности приятен вследствие множества садов и рощ. Часов через 5 приходят в Себастию, древнюю Самарию, бывшую столицу Израильского царства, стоящую на высокой, совершенно изолированной горе. На окраине ее, при дороге существуют развалины древней христианской церкви, принадлежащие здешним мусульманам, а внутри их подземелье, в котором томился в узах и был усечен во главу св. Иоанн Креститель, по приказанию Ирода Антипы, из угождения Иродиаде. С благоговением сходят сюда православные христиане, лобызают место усекновения и поют тропарь св. И. Крестителю: «Память праведнаго с похвалами». Еще и теперь в Себастии сохранились некоторые остатки древних иудейских сооружений (напр., колонны), но они христианскому сердцу ничего не говорят, и наши путники, минуя их, спешат далее. Дорога снова трудная, каменистая, но затем делается более удобною. К вечеру усталые паломники приходят в город Дженин, древний Дофагин или Дотею, памятный, продажей Иосифа братьями измаильтянам, жительством здесь пр. Елисея, и исцелением 10 прокаженных Иисусом Христом (по преданию, в этом месте). Приюта христианам здесь нет, так как жители все магометане. Поэтому часто богомольцы, оставляя вправо Дженин, идут на село Буркин, где есть православное население (арабы), есть православная церковь, и даже хан или гостиница, правда, очень бедная и малая для приема каравана богомольцев. Дженин и Буркин стоят на границе Самарии.

Отдохнув здесь, богомольцы на другой день вступают в чудную Ездрелонскую или Израильскую долину, вид которой служит прекрасным приготовлением к лицезрению Назарета, города, в котором обитала Пресв. Дева Мария, бывшая садом добродетелей и раем Божественных таин, и где жил 30 лет Господь наш в кругу Св. Семейства, возрастая, укрепляясь в премудрости, и находясь всегда под сенью благодати Божией. Долина эта тянется в длину на целые десятки верст от Средиземного моря до Иордана, в ширину же имеет верст 10. Всюду она представляет гладкую поверхность, состоящую из прекрасного тучного чернозема. Нигде не видно ни одного камня. Дорога ровная, удобная для езды, даже экипажной. По самой середине ее находится ложе знаменитого потока Киссона, окруженного болотами и трясинами, в которых некогда погибла часть конницы военачальника Сисары. Несмотря на свою способность к производству хлебных растений, долина эта, однако, мало обработана и занята большей частью пастбищами. Зато она щедро наделена от Бога природными красотами, чудной растительностью, и очаровательными видами. Когда бы вы ни ехали по этой долине, вас приятно поразит здесь обилие зелени (даже в самые жаркие летние месяцы). В особенности богата здесь растительность весною: всюду по зеленому полю красуются во всей своей роскоши, превосходящей Соломонову, цветы белые, красные и др. Местами зеленая поверхность долины буквально усеяна цветами, так что кажется самым дорогим ковром, сотканным щедрою и искусною рукою Всесвятой Обитательницы Назарета, и разотканным для увеселения взоров утомленных паломников, и напоминания им о близости места мирного жительства Ее, и всерадостной вести, принесенной Ей с неба Архангелом Гавриилом. Благодаря прозрачности здешней атмосферы, взор человека далеко проникает вдаль. По краям долины возвышаются горы, а на взгорьях расположены селения. И сколько прелести и таинственной силы в этих, обрамляющих долину, горах и рассеянных среди них поселениях! сколько связано с ними важных исторических воспоминаний, то славных и отрадных, то позорных, мрачных и ужасных! Горы Гелвуйские, виднеющиеся путникам вправо, следующие за ними Малый Ермон и Фавор, поднимающийся далеко влево, в конце Ездрелонской долины, Кармил, встречаемые по пути, или виднеющиеся вдали селения – Санпур, древняя Ветилуя, отечество славной патриотки Иудеи, Зераин – древняя столица Израильского царства Изреель-Ездрелон, резиденция нечестивого Ахаава и Иезавели, Наин и мн. др. – как много говорят сердцу эти имена о величии, всемогуществе, правосудии, и милосердии Божием, о превратности счастья человеческого, о ничтожестве порочных человеческих замыслов и деяний!..

Но вот Ездрелонская долина кончилась. Паломники по крутой дороге подымаются на возвышенность, идут по ней, и спустя около получаса им открывается вид города Назарета. Они падают на колени и со слезами на глазах благодарят Господа, сподобившего их узреть сей достопамятный град, с чувством радости поют они тропарь «Днесь спасения нашего главизна» ... «Архангельский глас вопиет Ти, Чистая: Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!» «Достойно есть величати Тя, Честнейшую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим!» С горы панорама Назарета и окружности его очаровательна. Недаром название Назарет (в настоящее время en-Nâsira) на еврейском языке означает «цвет», и подлинно, это цвет не только Галилеи, но и всей Палестины. Огромные горы, раскинутые кругом, образуют здесь прекрасную, защищенную со всех сторон долину, покрытую садами и виноградниками. По горам, огибающим город, также растут раскидистые деревья и виноград: весной все соседние горы и долины бывают одеты в зелень и блещут богатством и свежестью трав и цветов. Все это придает этому укромному уголку, бывшему долго приютом Пресв. Деве, Иисусу Христу и всему Св. Семейству, какой-то необыкновенный, мирный, всерадостный характер. С трепетным сердцем вступают паломники в Назарет. Город расположен по склону западной возвышенности. Дома подымаются по склону почти до вершины горы; своими плоскими крышами они производят впечатление, простирающихся одна над другой, террас. Внизу идет прекрасная шоссированная дорога, по которой паломники идут вдоль всего города к русской странноприимнице Православного Палестинского Общества, где, наконец, находят себе родственный привет, приют, и отдых.

Если паломники приходят за день, за два перед 25 марта, то они стараются познакомиться ближе с этим священным городом и его святынями. Назарет делится на три квартала: северный – греческий, южный – латинский, и средний – мусульманский. В настоящее время в нем около 10 тыс. жителей-арабов, из которых большинство христиан (3500 правосл., 1500 латин., 1000 униат., 200 маронитов и 250 протест.; магометан 3500). Лучшие постройки (церкви, благотворительно-просветительные заведения и пр.) принадлежат христианам-европейцам. Большая часть святынь находится в руках латинян.

(Продолжение следует).

От тайных моих очисти меня. (Пс.18:13).

Иду я медленно во храм; вхожу, поникший от смущенья: как часто предан я грехам, как редко жажду я прощенья!.. Я ныне здесь не потому, чтобы душа того желала, а лишь по страху одному, чтоб после власть не покарала... Но как мне стать пред алтарем с душой, рассеянной и хладной! как разогнать в уме моем туман какой-то непроглядный!.. Дай вспомню здесь вот, в уголку, свои дела, свои паденья, чтобы их открыть духовнику в свободном чувстве сокрушенья...

Начать бы мне от детских лет, но сердце их почти забыло... и чуть мерцает тихий свет, что нечто доброе в них было. А ныне – все потрясено! где стыд и страх, где скорби мера, когда я вспомню лишь одно, что в сердце оскудела вера! Мне жутко видеть каждый день, как стал беспечен я к молитве, и в Божий храм пойти мне лень, и некогда в житейской битве. И между жизнию моей, и верой – вечно раздвоенье, и спит душа среди страстей, – но страшно будет пробуждение. И ныне, с холодом в крови, я слышу совести укоры: «в тебе ни веры, ни любви, лишь речи праздные, да ссоры!..» О, да! По временам и я впадаю в тяжкие сомненья, и не страшат тогда меня ни смерть, ни вечные мученья... Я лишь в страданиях детей боюся Бога, – и мгновенно (о, горе немощи моей!) охладеваю совершенно... Я и при таинствах святых болтаю в церкви, раздражаюсь, служу соблазном для других, крещусь небрежно, усмехаюсь. И не утешить мне себя, что лишь по-своему я верю; о, нет! Я чувствую, скорбя, что я постыдно лицемерию. О, грешен – грешен я душой в делах, словах и помышлениях!..

К отцу и матери родной я был в лукавых отношеньях... Я меж родных и меж чужих все самовольничать стремился, и честными трудами их всегда бесчувственно рядился. А чуть мог я кому-нибудь помочь случайно и ничтожно, – тщеславьем закипала грудь, и похвалы я ждал тревожно. Как часто я трудом своим гордился, словно плодовитым, а что устроено другим – встречал я смехом ядовитым. Язвительный всегдашний смех, на всяком месте, без предела – преобладающий мой грех, не чтущий ни лица, ни дела! Как часто время тратил я в занятьях праздных, глупых, грешных! Как беспокоилась семья от похождений безутешных! Как часто тело я губил грехом и явным, и келейным, и сам себе врагом я был, и язвою друзьям семейным...

А все ж, при помощи связей, и встреч, и слов притворно-лестных, с обычной гибкостью моей достиг я степеней известных... Я старшим ногу подставлял – и выше шел, и мимоходом труды чужие выдавал я за свои перед народом. Служивших мне – слегка ласкал, хвалил их в фразах лицемерных; служивших делу – избегал и не ценил трудов их верных. Что было дельно по всему, что только лучшего имелось – я отвергал лишь потому, что просто так мне захотелось! На службе, в нескольких местах себя лишь выдвигал ретиво; при разногласии в делах, «здесь старший я!» кричал спесиво. И что случалося порой, я заносил в журнал служебный, себе – с прозрачной похвалой, другим – с заметкою враждебной. Я оттолкнул своих друзей высокомерием безбрежным, без счету раздражал людей пренебрежением мятежным. А сам служил я как-нибудь, спеша отделаться скорее; одно заботило – чтоб грудь обвешать ярче и пестрее. Подчас и я, не без труда, невольно следовал закону, но лишь для виду; а всегда работал верно я мамону!

Мне нипочем было занять, и обмануть доверье – любо; от должника вдвойне взыскать, от долга уклоняться грубо. Долги я делал без границ – ведь нынче труден заработок! – а долг себе с умерших лиц я брал, с имущества сироток. Я жил, лишь только б не прослыть пред всеми тяжко виноватым, а, чтобы легче было жить, я поклонялся лишь богатым. Любви к ним не было и нет, одно влеченье к их карману, и для него десятки лет служил я лести и обману. Другим, кто делал мне добро, платил поспешно я забвеньем, или обманывал хитро своим двуличным отношеньем. По глупой вспышке иногда я оскорблял людей публично, но не винился никогда, как будто вел себя прилично. А чуть затронули меня, хотя б друзья, хотя бы дельно, – как порох вспыхну было я; возненавижу вдруг смертельно!.. Я слепо мстил своим врагам, и часто в мести ненасытной, я шел молиться в Божий храм, глядел в нем с злобою нескрытной. Я предавался даже в нем движеньям мстительным и страстным, или в бессилии своем, грозил полицией подвластным. Я зло любил припоминать; хотя б кто искренно винился, я не прощал; я – страх сказать – над умирающим кичился!..

Но Боже! Как с такой душой, надменной, дерзкой, и суровой, я приступать дерзал порой к святейшей Вечери Христовой! И ей (несчастнейший гордец!), отдавши несколько мгновений, я снова падал, как слепец, поспешно в пропасть прегрешений. И так почти всю жизнь свою вредил себе, вредил собою, и даже кровную семью я разгонял и бил порою!.. И при ничтожестве таком, я все ж себя высоко ставил, дурачил немощных умом, а перед сильными лукавил... О, чем я был, и что я стал, пройдя путем своим некратким! Религиозный либерал с умом поверхностным и шатким!.. Ах, жизнь прошедшая моя, передо мной не вся раскрыта: весьма немного вспомнил я, а часть великая забыта... А сколько раз я приносил с невольным страхом покаянье, и быть послушным Богу сил давал благое обещание! Солгал я Богу!.. Этой лжи избегну ль я перед могилой?!..

О, Боже! Гибну: поддержи! О, Господи, спаси, помилуй! Ты зришь печаль мою о всем, содеянном моей душою, и о бессилии моем, и о Тебе, забытом мною!.. Стою, не подымая глаз... Мне страшно здесь, в Твоей святыне, и может быть, в последний раз перед Тобой я каюсь ныне. О, даждь мне силу лучшим стать; пошли, какую хочешь, долю, но только даждь мне благодать любить Твою святую волю. О, даждь, да веру сохраню, и да услышу в сердце слово: «Покайся! Я не изгоню! прийди: прощение готово!..».

(Черн. Еп. Вед.).

С. П.

В «Новом Времени», одной из распространеннейших наших газет, не так давно (17 февраля с. г. № 9324) напечатана статья «Дома» с большими претензиями на разрешение важнейших вопросов современной нашей жизни. В этой статье, стремящейся охватить «почти все», затрагивается и православное русское духовенство, и притом, хотя и кратко, но настолько существенно, что мы сочли необходимым и небесполезным сделать несколько замечаний по вопросам, обсуждаемым в этой статье, – тем более, что мысли ее принадлежат далеко не одному автору. Автор статьи совершенно справедливо говорит, что у нас теперь «так много говорят и думают, к сожалению, больше говорят, чем думают, о реформе различных сторон русской жизни, что, пожалуй, за формами забудут ее содержание. И если бы каждый из нас понимал, чего от нас требует история (наша, следовало бы добавить), не было бы диких и нелепых голосов, раздающихся из отдельных кружков и кучек», не было бы, добавим мы, и того общерусского современного шатания мысли, и дела, которым мы так богаты в настоящее время и которое должно быть названо только печальным. Впрочем, автор, укоряя всех и в многоговорении и в малопонимании исторических задач наших, остается небезгрешным и сам в этих отношениях. В своей небольшой статье фельетонного характера он смело разрешает самые сложные вопросы не только современной, но и будущей нашей истории, смело и сплеча указывает всем сословиям русского народа и место в жизни, и задачи их деятельности, попутно произнося над ними свои безапелляционные приговоры. С такою же смелостью он говорит о школах и о «нашей молодежи». Послушать автора «Дома», – так у нас все легко разрешается! Пройдет каких-нибудь пятьдесят лет – и мы докатимся до Южного Океана, как докатились уже до Восточного, и тогда закончится постройка нашего русского дома, сведутся стены его в одно, перестанем работать «помощью», начнется децентрализация, и Тульская губерния будет жить самостоятельною жизнью без Варшавы и Владивостока, а когда мы найдем свои границы, когда человеческий слой будет толстеть и толстеть на нашей земле, тогда улучшится земледелие, ископаются недра, явится автономия общин. «Ясно, что настало время воспитывать государственную мысль, раз ослабевает государственное чувство. Ясно, что пора говорить детям о задачах Российской империи, когда чувство не подсказывает им более задач этих, а развивающийся скептицизм находит обильную пищу в невежественно отрицательной или заведомо отрицательной книге». «Но государство, если оно желает существовать, должно выработать некоторые границы прав и обязанностей, границы, которые все сближаются и сближаются». «Самопожертвования никакого не должно быть в современном государстве, да его почти нет. Но нет и понимания государственных интересов среди образованного класса. Вырождение государственного чувства началось совсем не среди крестьян или купцов, а среди чиновничества и духовенства, среди людей, от земли отошедших, и потому живущих не представлениями земли своей, а представлениями своей фантазии, хотя бы и обработанными логикой. По самому закону общественной психологии, эти слои должны были скорее всего выветриться, что с ними и случилось. Они были идеологами русского радикализма, тогда как земельное дворянство никогда не шло дальше прошений о правах своих, требований всесословности, проектов организации деревни. Земля всегда консервативнее города. Земля медленнее, но прочнее мыслит». На этом, очевидно, основании автор приглашает к «разоружению городов» и к «дарованию деревне таких прав и преимуществ, которые бы сделали жизнь в деревне более выгодной, чем жизнь в городе». «В деревню должны быть переведены все школы, а во всех школах должны быть преподаваемы земледелие, ремесла, искусства». «Школа должна быть в постоянной связи с действительной жизнью страны, эта жизнь не должна быть тайной для юношества, потому что наша жизнь произведена нами самими, а не создана кем-то посторонним». «Современная молодежь не та, что была в начале восьмидесятых годов, и нельзя требовать, чтобы она была такою, как тогда. Если среди отцов нет никакого идеализма, нет его и среди детей... Кроме того, развитие молодежи все ускоряется и ускоряется, а потому и годы ученья должны сокращаться. Современный юноша в двадцать лет должен быть занят каким-нибудь делом, а он учится до двадцати пяти... Какое содержание, какие жизненные устои даем мы той молодежи, которая так возмутительно ведет себя? Есть у нас семейная жизнь, есть у нас жизнь общественная, которую мы можем поставить в образец молодежи? Ставим мы в пример кого-нибудь нашим детям? Где они, устойчивые и прочные светочи русского оптимизма?» «Бодрость и радость уходят из нашей жизни и на место их входит усталость и скука... И, конечно, не театрами возвратим мы ушедшую радость и бодрость».

Только с крайним недоумением можно остановиться над многим из вышеприведенного! Что за смешение понятий, что за эклектическое, сборное миропонимание! И правда и ложь, и свет, и тьма, – все в одном море слов и выражений совмещено, а автор, набрасывая самые разнообразные штрихи нашего «Дома», в полной уверенности, что он призвал «людей доброй воли» к объединению, к мирному, самостоятельному и полезному труду! Забывая, что «требуется, – как он сам же говорит, – гораздо больше тонкости (должно быть ума), чтобы изучать народное содержание, чем чтобы изучать внешние формы жизни, в которые оно отливается», что «содержание, отливаемое в эти формы, бесконечно разнообразно, изменчиво и в одной и той же форме дает различные отливки», автор не остановился ни на одну минуту над вопросом, что же составляет сущность этого содержания, и почему оно настолько всесильно, что он сам же, ознакомившись со множеством племен и народов, из которых многие жили в одних и тех же государственных формах, не видит двух одинаковых народов, даже двух одинаковых племен внутри одного народа? Совершенно справедливо указывая на необходимость понимания задач истории для избежания «нелепых голосов из отдельных кружков и кучек», автор сам же нимало не считается с указаниями нашей истории, – даже более – с указаниями нашей современности, ознакомиться с которыми для всякого, действительно боящегося «кружков» и «кучек», не составило бы и особенно большого труда, да, собственно говоря, и необходимо для всякого выступающего в роли разрешителя тяжелых вопросов, и глашатая мирного и плодотворного труда. В наш век душевного упадка особенно полезно справляться с историей, и ее указаниями поверять современность, объяснять те и другие явления ее. А автор «Дома» все с птичьего полета осмотрел, всего бойко коснулся и, увлекшись полетом своей фантазии, уже нисколько не обработанной логикой, не смутился ни на одну минуту перед парадоксальностью некоторых своих суждений, а смело выдал их за истину. Забыл он, что так создается общественное мнение, что таким неоглядным наскоком на существеннейшие и наболевшие в то же время вопросы нашей жизни и прививается то невежество, против которого сам автор вооружается, и плодом которого является современная нам ложь, находящая в наши дни такой обширный спрос и сбыт.

Все, приведенное нами из статьи «Дома», возбуждает сомнение, все требует пояснений, но в особенности то место в ряду разорванных и противоречивых рассуждений автора, где он с такой легкой душой говорит о православном духовенстве. «Вырождение государственного чувства, – говорит автор, и нужно заметить – говорит необыкновенно туманно, – началось среди чиновничества и духовенства, – среди людей, от земли отошедших, и потому живущих не представлениями земли своей, а представлениями (?) своей фантазии, хотя бы и обработанными логикой (!!). По самому закону общественной психологии (?) эти слои должны скорее всего выветриться, что с ними и случилось. Они были идеологами русского радикализма (!!)» ... Если бы не было известно, что автор только что приведенных слов, человек уже пожилой, действительно на своем веку много видевший, то можно было бы подумать, что эти речи плод юной фантазии, мало умудренной логическими законами, но зато успевшей из разных книжек набрать, если и не образов, то по крайней мере отдельных трескучих фраз и слов. В самом деле – русское православное духовенство было «идеологом русского радикализма»! Русское православное духовенство, от земли отошедшее, живущее не представлениями своей земли (должно быть, Франции или Америки!), а представлениями своей фантазии, создавшей эти представления с помощью логики, подверглось вырождению государственного чувства! Ведь эти выражения, если только они должны действительно выразить ту мысль, которая может в них заключаться, по меньшей мере требуют, хотя бы и не тщательно обработанных логикой, пояснений. И это уже по тому одному, что до открытий, нужно сказать совершенно неожиданных, автора «Дома» все – и «крайняя правая», и «крайняя левая» единодушно признавали, что именно православное духовенство стоит на страже государственного чувства, и такое его стояние для одних крайних было, да и есть, предметом злобы и войны, для других – предметом, хотя и приятным, но далеко не всегда понятным, для третьих – предметом, хотя и не подлежащим сомнению, но, или безразличным, или удобным при осуществлении тех или других целей, – но как бы то ни было – для всех предметом существующим. И вдруг – все, как дым исчезает! К сожалению, у нас нередки подобные фантасмагории, и сколько-сколько они зла внесли в нашу жизнь, сколько они способствовали вырождению и даже вытравлению в душах русского человека истинного государственного чувства!

Спрашивается, когда же началось это вырождение государственного чувства в душе духовенства, когда началось, согласно каким-то, миру неведомым, «законам общественной психологии», «выветривание» того же духовенства? Ведь, наши «периоды» истории у всех налицо, периоды, когда мы шатались и туда, и сюда, и в сторону Азии, и в сторону Европы, когда мы с легкостью неопытных юнцов искали и находили последние слова науки во всем, что приходило с Запада, оставаясь в то же время и усердными хранителями крепостных традиций, со всеми «культурными» прелестями, роскошно произраставшими на почве этих традиций. В какой же из периодов нашей многострадальной исторической жизни православное духовенство начало отходить от земли и выветриваться вплоть до вырождения государственного чувства? Не укажут нам такого периода, ибо его не было, ибо он еще, к счастью России и всех племен, объятых этим именем, и не настал. Горе современной жизни нашей велико, но оно умеряется сознанием, что два сословия, действительно близкие к земле и всей родной истории, крепко стоят за правду государственную, завещанную нам всем прошлым нашей жизни, всем великим трудом государственного домостроительства, крепко берегут душу свою от растлевающих «диких и нелепых голосов, раздающихся из отдельных кружков и кучек», и в этой душе хранится согретое любовью «государственное чувство», покоящееся на государственной мудрости, в обыденной речи называемой государственным здравым смыслом. Эти сословия – духовенство и крестьянство, неразрывно между собою связанные. Что общего между духовенством и чиновничеством – было и есть, чтобы они вместе стали «выветриваться»? Между тем так легко найти общее между духовенством и крестьянством, – для этого нужно только присмотреться к нашей жизни, – не той жизни, которая блещет всеми новинками, вывезенными с Запада, для которой Европа, действительно, «есть неизменный и конечный судья всего мира», а той, которая, если и не хитрыми, то во всяком случае разнообразными «извивами» неумолимо поглощает «ручейки, и льется к великому неведомому, к последнему действию земной драмы, которая «несомненно», а не может быть, явится прологом драмы небесной».

И прежде всего это общее между духовенством и крестьянством создано историческим бытием нашим. От времен Владимира Святого и до сего дня оба эти сословия жили и живут рядом друг с другом, бок о бок. И горе, и радости их были одни и те же, одни и те же были для них и условия их общественного быта: вместе они терпели нужду, забвение со стороны «высшего», якобы образованного класса, вместе удостаивались в былые времена и наименования «подлого». Так когда же на этом длинном общем жизненном пути духовенство начало отходить от земли и «выветриваться» вместе с чиновничеством? Тогда ли, когда во время княжеских междоусобиц оно учило лучших из князей миру, любви, и государственному строительству? Или тогда, когда оно являлось печальником пред татарскими ханами за народ, когда оно возгревало в душе народной, измученной злой татарщиной, надежду на светлое будущее, просто, но для народа понятно, быть может грубо, но зато всесильно воспитывало душу народную в преданности Церкви, вере, отечеству, незаметно, но неуклонно внедряло в сознание, раздробленного между многими княжескими родами народа, самое понятие отечества? Или тогда, когда Москва начала объединять Русь, когда открылась вековая борьба с Литвой и Польшей за русские земли, за православную веру, когда все духовенство от мала до велика крепко стояло за единодержавие, за единую Русь, за единство Церкви православной русской? Или, быть может, в период великих смут на Руси духовенство поколебалось в своем государственном чувстве? Но ведь в это время были Гермоген, Дионисий, Авраамий, Филарет! Когда же могучею рукою Петра прорублено было «окно в Европу», когда известная часть русского народа была оторвана от целого, и когда эта часть стала усердно заглядывать в это окно, не обращая внимания, и даже не понимая, какие ветры дуют с Запада, – кто остался с народом-то, на той же земле, мало и плохо возделанной, на которой сидели все до Петра? Кто далее, в течение всего XVIII века бережно хранил, хотя опять-таки быть может и в довольно грубой форме, предания родной старины, мудрые государственные заветы, душу русскую народную, как не духовенство, которое и сохранило эту душу народную, несмотря на «бироновщину», несмотря на всю вакханалию «вольтерианства». Стойким и правым в своем государственном чувстве и самым близким к народу духовенство перешло и в XIX век. Таким оно оставалось в течение всего этого века, несмотря на множество испытаний, искушений. Страдая с крестьянством от крепостничества, оно вместе с тем же крестьянством ожидало медленно восходящей зари освобождения, и в то же время, терпя нищету и унижение, нередко поругание, оставалось верным своему просветительному призванию: учило, как могло, своих детей, учило, где и как могло, народ, и это учение было строго русским, строго православным, и было оно одинаково далеким как от гегелианства, так и от заветов (эгалитарных и утопических) «великой французской революции». И наконец настал день свободы, 19 февраля 1861 года! Для кого этот день свободы был действительно днем свободы? Для простого народа и православного духовенства. Восставшее над Русью солнце свободы, должно было озарить всю русскую жизнь, должно было всюду внести лучи света и тепла. Но так ли в действительности то было? Пригрело ли оно русское дворянство на родной его земле? Стал ли мир чиновничества ближе к народу, светлее своею жизнью и правовернее в своем государственном чувстве? Ведь не духовенство же отправилось «проедать» выкупные свидетельства в Париже и вообще «по заграницам»?! Ведь не оно же, как это часто указывалось и указывается в печати, «извратило», сузило «великое дело реформ Императора Александра II»? Нет, оно и теперь, как и прежде, вместе с народом, близко-близко припав к своей земле, своей родной старине, стойко, бодро, и с верою на будущее переносило все разочарования, все неудачи, все «эксперименты» рьяных искателей житейской и государственной правды на Западе. Кто оставался тверд как скала, в своих государственных верованиях, в то время, когда Русь подгоняли видимыми и невидимыми средствами, словами и делами как можно скорее идти на дорогу западно-европейского просвещения, за идеалами европейской культурной жизни, когда старались всеми мерами разорвать вековые связи духовенства с народом разные культурртрегеры, устраивавшие и «хождения в народ», и почти полное изгнание духовенства из школ, и сокращения причтов и церквей, – кто оставался в эти тяжелые времена, и среди этих тяжелых испытаний по прежнему стойким в своих политических верованиях и чувствованиях, как не православное – высшее и низшее духовенство? И это очень хорошо понимала и понимает «крайняя левая», а потому возненавидела духовенство и открыла против него злобную войну, которая и до сего времени не прекращается, которая, напротив, приобретает все большее и большее напряжение, выражаясь в разных формах навеваемого из «высших» сфер сектантства, Пашковщины, Толстовства, в открытой борьбе против Церкви, в практическом и теоретическом неверии и т. д. Спросите, почему это так ополчились на Церковь и духовенство поклонники «прогресса», народного просвещения, разных видов самоуправления? Неужели вы думаете, что и Церковь, и духовенство в глазах этих поклонников составляют такой же предмет борьбы, как, например, взяточничество и другие недостатки государственного механизма? Нет, Церковь и духовенство потому, главным образом, являются предметов ожесточенных нападок, что они служат самым могучим оплотом государственного порядка, ими воздвигнутого, ими поддерживаемого, государственного чувства, ими воспитанного и воспитываемого, и за этим оплотом стоит весь народ, над которым, благодаря этому оплоту, хотя и делаются «просветителями» иногда разные опыты, но далеко неудачные, и во всяком случае не настолько блистательные, и душу просветителей радующие, насколько это им желательно. Нужно для целей радикализма, да не идеологического, а практического, унизить духовенство, оторвать его от народа, а не народ от него, нужно, чтобы оно действительно отошло от земли и преданий родной старины, – и тогда настанет царство искомых «братства, равенства, и свободы». Наконец, неужели тогда православное духовенство начало выветриваться и стало носителем радикализма, когда оно словом и волею Царя-Миротворца призвано к церковно-школьной просветительной деятельности, когда оно в течение каких-нибудь десяти–пятнадцати лет создало десятки тысяч школ, создало, не имея не только казначейских миллионов, но и медной полушки? Прислушайтесь к звукам современной деревенской жизни, загляните из своего прекрасного далека в медвежьи углы русской жизни, и вы увидите, какая явная и подпольная идет война с духовенством за школы, увидите и услышите в этой войне и скрежет зубовный, отчаявшихся в благополучном для себя исходе этой борьбы, и злорадство, всегда радующихся чужим ошибкам, всегда живущих чужими недостатками. Да зачем идти в захолустья, – в Петербурге эта война и ее причины виднее, стоит только призадуматься над вопросом, зачем это на столбцах «либеральных» газет и в не менее либеральных гостиных собирают отовсюду весь сор, все свидетельствующее о тех или других недостатках церковных школ, хотя бы не по их вине существующих, зачем это в тех же самых местах с необычною желчью «критикуют» ассигновки государственного казначейства известных сумм на улучшение церковных школ? Да уж, конечно, не потому, что духовенство страдает вырождением государственного чувства, что оно выветрилось и стало «идеологом русского радикализма»! Нет, не сказал бы этих, созданных его фантазией, слов автор «Дома», если бы он прислушался только к голосу истории, и мы не слыхали бы от него действительно «нелепых» речей о вырождении духовенства, его выветривании и радикализме, найденных им, очевидно, не в представлениях своей земли, а в представлениях своей фантазии, совершенно необработанных логикой. Не сказал бы он этих слов, если бы прислушался к указаниям хотя бы недавнего прошлого, уже потому одному, что он в этих указаниях встретил бы такие имена, как Филарет Московский, Иннокентий, Димитрий, Феофан, Иоанн Смоленский, Леонид, и много-много других имен, с которыми связаны представления всего русского народа совершенно иного порядка.

Общее между крестьянством и духовенством и все, проистекающее из этой общности, твердо, незыблемо установлено тем, что на всем многовековом пространстве нашей сознательной исторической жизни православное духовенство является неизменным, и в огромном большинстве случаев, единственным учителем народа. Мы, правда, под влиянием разных веяний, под учительством понимаем только школьное учительство, а в последнее время среди известного разряда людей это понятие еще более сужено, – именно учить и учиться можно только в светской школе. Но ведь это дела и правды не изменяет. Учило духовенство свою паству везде, где только можно было: и в храме с церковной кафедры, и в школе, и в последней, не только в качестве законоучителя, но и простого учителя. Мало того, деятельность учебно-воспитательная духовенства, не только не ограничивалась указанными формами учительства, но и не могла ими ограничиться: живя рядом с народом, одною с ним сохою и бороною обрабатывая землю, вместе с ним прокладывая «пути» и «путики» с юга на север, с берегов Днепра до Волги, Урала, и по всей Сибири, думая одною с ним думою, разговаривая одним с ним языком даже до сего дня, – какое могучее и всестороннее воспитательное влияние должно было иметь и имело духовенство на «свой» народ! Ведь, поистине, народ русский духовенство может назвать «своим» народом, ибо все, чем богата душа народная, все, чем она действительно живет и что составляет силу, славу, и украшение ее, – все это выработано и приобретено народом не только вместе с его пастырями, ставшими для него «батюшками», но и под неотразимым влиянием и водительством этих батюшек. Мы, увлеченные «современными» понятиями, взглядами, совсем кажется забыли, что душевный мир наш, что наше «миропонимание» созидаются далеко не из одних книжек, своих и чужих, что в этом деле созидания мировоззрения человеческого имеет величайшее значение та среда, в которой приходится человеку, или целой группе человеческих существ, постоянно вращаться. Кто же из «интеллигентов» был постоянным другом, близким другом народа на пространстве почти десяти веков? Кто из бывшего «служилого» сословия, а потом помещичьего и дворянского класса жил с народом так душевно близко, так «душа в душу», – как жило с ним духовенство? Именно этою близостью объясняется и «одинаковость» мировоззрения народа и его пастырей, одинаковость, конечно, в существенных его чертах, – и для всех заметное сходство в образе жизни, и, наконец, та легкость обоюдного понимания, которая сказывается во всем, – и в добром, и в дурном, но особенно резко в том взаимном всепрощении, которому нередко людям, далеко стоящим от этой жизни деревенской, приходится только удивляться. Пред взорами простого народа в течение многих веков стояли батюшка и вся его семья, стояли так, как они были и есть, без всяких прикрас, – и в бедности, и в богатстве, и с умом, и в простоте, и с добром, и с недостатками, и с горем, и радостями. Как же после этого не понять, почему именно народ и духовенство, и в прошлом, и в настоящее время представляют из себя единое целое? Как не понять, что только фантазия и легкомысленное отношение к указаниям истории могут отрывать духовенство от народа, от «земли» и ставить его в этом отношении наряду с чиновничеством? Нет, вопиет сам народ на многочисленных страницах своей истории, духовенство учило меня словом, делом, всею своею жизнью, учило в церкви, в школе, в поле, в огороде, на улице, в курной избе, на погосте, – везде, где я был, где мне нужно было утешение, и оно там было. Спрашивается, когда же духовенство, являющееся учителем и воспитателем народным на пространстве чуть не тысячелетия, когда же оно учило народ радикализму, само выветривалось и выветривало народ? Никто не укажет нам этого времени. Не могло быть, конечно, духовенство идеологом радикализма, не могло быть и речи о вырождении государственного чувства и о выветривании тогда, когда все слои народа были безграмотны, когда еще не существовало у нас и пресловутой «интеллигенции», – когда духовенство, будучи одно только грамотным, учило народ слову Божию, учило как могло и по книгам божественным. Безусловно, чуждым, всем указанным великим грехам государственным, оставалось духовенство и тогда, когда народилась у нас светская школа, а за нею европейничающая интеллигенция, когда именно за отсутствие радикализма и за верность государственному чувству и долгу духовенство, сначала постепенно, а потом и круто, начали оттирать от школьного учительства народа; но мало сказать, оставалось чуждым, – нет оно всеми, находившимися в его распоряжении средствами, старалось бороться против новых веяний, за что не раз и подвергалось обвинению в «мракобесии», «обскурантизме», но не в радикализме, хотя бы идеологическом. Современная же церковно-школьная деятельность духовенства, уже одним тем, что возбуждает против себя всех крайних и красных либералов, не говоря даже о самом содержании этой деятельности, свидетельствует, каково действительное настроение духовенства в рассматриваемом отношении. Именно отсутствием радикализма и крайнею неподатливостью, полным отсутствием «эволюционизма» в духовенстве в сторону радикальных и иных влияний и объясняется, почему так усердно ныне стараются все приверженцы эволюции народных, опять отнять у духовенства его школьную деятельность, стараются все наши прогрессисты запугать общество самыми разными пугалами в роде «клерикализма», отсталости народной, надвигающейся на нас экономической катастрофы и т. п. жупелами.

Проверяя таким образом слова автора «Дома» историей и современностью, можно только с изумлением спросить его, откуда он почерпнул свои представления о вырождении государственного чувства в духовенстве, о радикализме его? Не сон ли это? Нет, это не сон, а это плод того легкомысленного, не вдумчивого, а истинно-фельетонного отношения всех, или почти всех наших интеллигентов к нашей же жизни, к тому даже, что причиняет немалую боль, что действительно способно возмущать всякую благородную душу, плод того отношения, от которого мы страдали и страдаем – этот плод всегдашней нашей партийности, мешающей людям думать и решать беспристрастно, мешающей заняться, усидчиво заняться изучением своего, потому что «легче прочесть иностранную книжку», легче и повторить с чужих слов, чем проверить, насколько истинны эти слова.

Наконец, возводящему на православное духовенство вышеуказанные небылицы, далеко не безразличные, следовало бы остановиться над вопросом – откуда это духовенство могло заразиться радикализмом, что в его жизни и деятельности, в его воспитании и служении могло вызвать вырождение государственного чувства и подвергнуть, наряду с чиновничеством, выветриванию? А ведь на этот вопрос могло бы натолкнуть автора «Дома» и то, что он видит, или лучше – должен видеть постоянно пред собою, если только он видит пред собою храмы Божии, если он, конечно, слышит божественные службы. Мало того, на этот вопрос должно было навести его и то известие, которое он сам же приводит в своей статье. Это «известие» таково: «Установленная трудами великих языковедов прошлого века, – говорит проф. Вязигин в своем предуведомлении, к вновь издаваемому журналу «Мирный труд», – тесная и неразрывная связь между языком данного народа и его миросозерцанием дает правильное и беспристрастное решение столь жгучего и спорного вопроса о национальной самобытности, ставя его на вполне научную почву: строй мышления каждого человека, угол его зрения определяются, помимо его сознания, постоянным и могучим воздействием его родного языка, хранителя мыслительной работы целого ряда угасших поколений; всякое заимствованное понятие неизбежно пропитывается национальным духом, приспособляется к его особенностям, и подвергается творческой переработке. Эти выводы точной науки наносят смертельный удар космополитическим мечтаниям и увлечениям: вне народности нет мышления, нет познания, нет творчества. Стало быть, и каждый русский не может отрешиться от своей национальности, ибо еще ребенком, с первым своим лепетом начал проникаться он, постепенно все теснее и неразрывнее сливаясь всем существом с родной стихией. От света науки исчезают не одни только призраки «мирового гражданства»; она решительно осуждает и не в меру усердные стороны рьяных охранителей, бьющих в набат пред мнимой опасностью: наш великий народ, не утратит своего облика и своей духовной самобытности, пока на земле будет звучать живая русская речь». На каком же языке говорит наше православное духовенство, в кругу каких понятий оно вращается с первых минут своей жизни? Достаточно было задать себе эти вопросы, чтобы не только усомниться в радикализме духовенства, но и с негодованием отвергнуть это «представление» «плохо воспитанной фантазии». В самом деле – с первых минут своей жизни и до конца ее, духовенство слышит ежедневно и многочасно в течение дня слова молитв, в которых не только нет призыва к радикализму или намеков на это, но, напротив, все направлено против этого государственного греха. Во время богослужения оно так часто молится о мире всего мира, о благосостоянии церквей, о Царе, об избавлении от труса, потопа, нашествия иноплеменников, и междоусобной брани, что в нем, хотя бы оно не желало, невольно должно складываться совершенно чуждое радикализму мировоззрение о людских отношениях, об общественном строе жизни, о государстве, наконец, о самых началах жизни, созидающих ее. Почти ежедневно, стоя пред престолом Всевышнего, принося бескровную жертву, поучаясь и научая других заповедям Божиим о любви даже ко врагам, о необходимости внутреннего нравственного совершенствования, как единственно верного и истинного условия счастья человеческого на земле, и вечного блаженства на небе – как может духовенство превратиться в идеолога-радикала, как оно может допустить в себе выветривание государственного чувства, которое так тесно связано со всем учением Церкви и слова Божия?! Поистине, для этого нужны особые уже «законы общественной психологии», тайна познания которых, очевидно, хранится между теми представлениями, которые не от «земли своей», а из фантазии автора «Дома». Кроме того, ведь, все наши прогрессисты давно уже ставят в вину духовенству, что оно каста, замкнуто; хотя это и не правда, но все-таки нужно же себя спросить, как это, воспринимая дело многих угасших поколений, притом воспринимая в том самом виде, в каком оно было всегда – вращаясь в течение многих веков в кругу одних и тех же идей, дыша постоянно одною и тою же атмосферою – как это духовенство так легко ударится в радикализм и подвергнется выветриванию? Нет, такие переломы в духовной жизни сословий и даже отдельных лиц совершаются с большим трудом, после долголетней борьбы нового со старым, после своего рода душевных катастроф. К счастью, таких катастроф нашему духовенству еще не приходилось переживать, и потому оно остается, не на радость врагам Церкви и отечеству, верным государственному чувству и долгу, им же самим воспитанному и в себе, и в народе. Правда, хотят ревнители просвещения вызвать так или иначе такую катастрофу – или посредством сектантства, или посредством реформированного воспитания детей духовенства по образцу светских учебных заведений, и посредством отдаления его от народа – но пока все это только еще попытки, не имеющие серьезного значения для миросозерцания всего духовенства. Конечно, эти попытки не бывают без жертв со стороны духовенства, но ведь у нас речь идет не о единицах, а о всем сословии, да и самые жертвы, увлекаемые духом времени на распутья безбрежных и безумных мечтаний, только свидетельствуют о крепости всего целого. Верим и надеемся, что никогда не придется русскому народу видеть своих учителей-пастырей учениками радикализма и без государственного чувства. Верим и надеемся, что оно, духовенство, верное заветам истории своего отечества и незыблемому учению своей Церкви, будет не только само твердо в служении государственным задачам Православной Руси, но и поможет и всем другим разрозненным силам в борьбе с теми недугами, которые вошли в наш дом – государство, которые стремятся охватить все большее и большее пространство, и о которых, хотя тоже легко, говорит и автор «Дома».

М. Гн.

Но наш Требник, как мы сказали, обнимает самые разнообразные стороны жизни и деятельности православного христианина; нет ли в самом деле каких-либо «приемов колдовства» и «грубых суеверий» поэтому в других молитвах его, указанных нашим писателем?

В молитве, напр., «когда кто имать внити в дом нов» пастырь церкви просит Спасителя мира, не возгнушавшегося войти в дом мытаря Закхея, «всех, здесь жити восхотевших и недостойныя мольбы тебе и моления приносящих» «от всякаго вреда соблюсти, благословляя тех зде жилище и не наветен тех живот сохраняяй»²⁷¹.

В молитве «о храмине стужаеме от злых духов» Церковь просит Господа, чтобы Он в «бегство претворил всякое диавольское действо и всякое сатанинское нахождение, всякий навет сопротивныя и належащия силы от крова сего и от одержимых от него и от обходящих под ним, знамение страшныя на демонов победы креста твоего носящих и призывающих имя твое благое», молит, что Он Владыка – «крепкая стена уповающих» и «надежду возлагающих» – вытти всякаго вреда и искушения сущыя в дому сем сохранил, избавляя от страха нощнаго, и стрелы, летящия во дни, от вещи, во тьме преходящия, от сряща и демона полуденнаго: да твои рабы, твоя рабыни и младенцы, Твоея наслаждающеся помощи и ангельским воинством храними, яко един вси в единомыслии верно поют: Господь мне помощник, и не убоюся, что сотворит мне человек; и паки: не убоюся зла, яко Ты со мною еси»²⁷².

Молитва «над сеянием» (ржи, пшеницы и других плодов) так возвышенна по идее, положенной в основу ее, и так глубоко-назидательна по мыслям, что мы приведем ее текст здесь в цельном виде:

«Господи Боже наш, от пречистыя и пребогатыя длани Твоея, предлежащее пред очима Твоима семен подаяние принесохом, Владыко, и сему Тебе вручитися молимся: не бо смеяхом в бездушных земли недрах заключити сия, аще не воззрим на повеление Твоего величества, повелевающее родити и прозябати земли, и дати семена сеющему, и хлеб в снедь. И ныне молимся Тебе, Боже наш, услыши ны молящыяся Тебе, и отверзи нам сокровище Твое великое, и благое, и небесное, и излей благословение Твое, донеле же удовлимся, по неложным Твоим обещанием: и отжени от нас вся снедающая плод наш земный, и всякое наказание праведно наводимое на ны, грех ради наших: и богатыя Твоя щедроты низпосли на вся люди Твоя»²⁷³.

В «последовании в бездождие» во всех семи молитвах, составленных Каллистом, патриархом константинопольским, мы умоляем Владыку всех: «согрешенная нами презрев, дожди Твоя низпосли на требующия и просящая места: возвесели лице земли нищих ради людей Твоих, и младенцов, и скотов, и иных всех: зане к Тебе чают еже дати пищу им во благо время»²⁷⁴.

Молитвы эти исполнены глубокого сокрушения и самообличения. «Мы только облагодетельствовали бывше, – говорится в третьей молитве, – якоже врази представихомся: и Тебе благодетеля заповеди презрехом, и житие порочно и мысль скверну и нечисту стяжахом: и не точию Твою любовь отвергохом, но якоже зверие друг на друга носимся, и плоти друг друга снедаем лихоимствованными образы и неправедным произволением нашим. Како убо достойни есмы Твоих благодетельств восприяти: Ты бо праведен, мы неправеднии; Ты любиши, мы враждуем; Ты благоутробен, мы неблагоутробни; Ты благодетель, мы хищницы»... Но «на неизследимое Твое милосердие и непамятозлобную утробу дерзающе, приступаем к Тебе, благодетелю, неразумнии и неблагодарнии: не предаждь нас грех ради наших в руце сухости, ниже беззаконий ради наших сокруши нас узами глада, но благости ради Твоея подаждь земли, юже определил еси, и наследию Твоему, дождь волен и исполни недра земная живородными твоими водами»... «милостию посети ю и водными облаки воздух благораствори и богатым Твоим дождем землю ороси, и прозябения ея оживи, и возвеянием добрейших ветров плоды целы и полны сотвори и умножи я благоутробием Твоим»²⁷⁵.

«Помилуй нас, Господи, помилуй нас, – взывает страждущая душа от засухи, в четвертой молитве, – помяни, яко дела руку Твоею есми, вонми неможению естества нашего, яко Ты сотворил еси нас: виждь птиц стенание, скотов вопиение, младенческий плач, юнош вопль, старых окаянство, сирот лишение, вдовиц уединение, убогих недостаточество, и всех людей Твоих молебный глас, и посети землю и упой ю тучными дожди, мокроты бо питающися, своим убо прозябениям увядение, человеком же и скотом пагубно претить»²⁷⁶.

Те же мысли и прошения составляют содержание и прочих трех молитв «о сухости бездождия»²⁷⁷.

В «молитве на всякую немощь» пастырь воссылает моления к Вседержителю Владыке, врачу душ и телес «посетить немощствующаго брата», простереть Свою мышцу, «исполнену исцеления и врачбы» и возставить его от одра немощи. «Запрети, – молится священник, – духу немощи, отстави от него всяку язву, всяку болезнь, всяку рану, всяку огневицу и трясавицу (лихорадку); и аще есть в нем согрешение, или беззаконие, ослаби, остави, прости Твоего ради человеколюбия»²⁷⁸.

Молитва, читаемая в Церкви при совершении поминовений, молений за упокой души усопшего или, как выражается наш писатель, «чтобы облегчилось положение умершего на том свете», одна, и она хорошо известна каждому православному христианину, а именно: «Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый и живот миру Твоему даровавый»²⁷⁹. Ею Церковь молит человеколюбца Бога душу усопшего упокоить «в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюду же отбеже болезнь, печаль и воздыхание» и простить «всякое согрешение, содеянное словом или делом, или помышлением». Мы хорошо сознаем, «яко несть человек, иже жив будет и не согрешит: Ты бо един кроме греха, правда Твоя, правда во веки, и слово Твое истина». Молитва эта, употребляемая в Церкви христианской с глубокой древности, заключает самые задушевные мысли и чаяния, искренне верующего человека, и преисполнена глубоких симпатий к почившему. С данною молитвою в самом живом и непосредственном отношении по содержанию стоит и возглас отпустительный в чинах погребений и панихид, предваряемый, ввиду своей особой важности, возглашением диакона: «Премудрость». «Воскресый из мертвых Христос истинный Бог наш», по молитвам святых мы веруем, «душу от нас представившегося раба в селениях праведных учинит в недрах Авраама упокоит и с праведными причтет»²⁸⁰.

Но самым тяжким нареканиям и даже, скажем прямо, издевательствам со стороны нашего маститого писателя подвергся чин христианского погребения, и те обряды, какими воздают «последний долг» умершему человеку св. Церковь и близкие, оставшиеся в живых. Мы уверены, что и с этими обрядами, и с главнейшими из песнопений этого умилительного чина православной Церкви знакомы более или менее все из наших читателей, а поэтому льстим себя надеждою ни в ком из них не видеть сочувствующих крайним взглядам на данное чинопоследование нашего писателя.

В самом деле, обряды, какими мы воздаем «последний долг» почившему, ясно говорят нам, что и мы сами, а тем более св. православная Церковь, далеки от мысли, что почившие наши: отец, брат, сын, мать, дочь – «противная, ненужная вещь, от которой мы спешили бы отделаться, чтобы она не мешала нам живым». Напротив, все мы, без различия общественного положения и материального благосостояния, удрученные тяжелым горем потери и предстоящей разлуки с дорогим существом, спешим проявить к нему самые нежные знаки внимания и попечительности, на которые, к глубокому сожалению, мы не всегда бываем щедры при их жизни. Мы одеваем умерших в лучшие чистые одежды, украшаем цветами, полагаем в богатые гробы, возлагаем венки, устрояем пышные погребальные церемонии, устилаем путь покойника до могилы зеленью, воздвигаем им склепы, ставим над прахом их дорогие мавзолеи и памятники и т. д.

Св. Церковь, разделяя скорбь с плачущими и болезнующими, и чающими Христова «утешения», с своей стороны дарит прах усопшего еще большими знаками внимания и почтения. Главу усопшего, как доброго воина своего, подвизавшегося за благо св. Церкви и течение свое скончавшего, она увенчивает венцом с изображением ликов Христа, Богоматери и св. Иоанна Предтечи, в руки влагает крест – символ нашего спасения, или полагает на персях его св. икону, как знак его веры и принадлежности к Церкви, гроб покрывает покровом с изображением креста из парчи, из которой обыкновенно приготовляются священные облачения священнослужителей и одеяния предметов священных, употребляемых в храме, указуя, что прах усопшего – святыня и находится под особым попечением, покровом матери св. Церкви. Прах почившего она именует «мощами» (τὰ λείψανα)²⁸¹, т. е. таким именем, которое усвояется только телам святых мужей, и прославленных чудесным нетлением, близ гроба почившего, как у святыни, она возжигает свечи; воскуряет фимиам, воздает усопшему целование, начиная с предстоятеля Церкви до последнего верующего, присутствующего при совершении обряда, возливает на него св. елей, а в древности и св. миро умащал его, по словам экзегетов православного богослужения, за то, что «усопший потрудился в священных подвигах и достиг совершенства»²⁸² и сопровождает, наконец, до могилы ангельским песнопением: «Святый Боже». Одним словом, к праху почившего православного христианина св. Церковь наша относится, как нежная любящая мать.

По ее воззрению, прах усопшего не «противная, ненужная вещь», «мешающая живым», а «по образу Божию созданная красота»²⁸³, храм Божий, жилище Духа Божия (1Кор.3:16–17, 6:19–20), удове Христовы (1Кор.6:15), орган и проводник благодати Духа Святаго в душу человека (Ин.3:5, 6:56–58) через таинства крещения, миропомазания, приобщения Тела и Крови Христовых и через другие обряды и молитвословия св. Церкви, а поэтому предмет священный и достойный благоговейного почитания.

И у кого из нас достанет смелости отрицать тот общеизвестный факт, что эти-то именно, указанные нами сейчас торжественные обряды христианского погребения, и нежное любовное отношение к нашим бренным останкам со стороны нашей матери Церкви, и дают всем умирающим с упованием (1Фес.4:14) тот подъем нравственных сил, при котором и сама смерть не есть страх, а желанная гостья, предвестник новой жизни с Господом навсегда (ст. 17). Умирающий в мире с Церковью, спокоен и хорошо сознает, что св. мать наша Церковь не только воздает достодолжную дань почтения его бренному телу, но не забудет и о жившей в нем душе до скончания века, доколе стоит, молясь об ее упокоении «со святыми», в месте злачне», в «месте покойне». Умрут все близкие, родные, горько оплакивающие гроб почившего, забудут «сродницы и знаемии», могильный холм зарастет травою и утратит всякий след того, что под ним покоится прах почившего, но св. Церковь будет достойному своему сыну возглашать «вечную память» и притом, воистину вечно, до скончания мира. (О, какое было бы счастье для человека, если бы он когда-нибудь сподобился вечной памяти с похвалами). Напротив, каким холодом и ужасом охватывает душу человека мысль о смертном часе при сознании, что он одинок в этом мире и ему некому, как говорят, «закрыть глаза» при последнем вздохе. Нужно ли рисовать нам теперь мрачную картину смерти человека, который заранее знает, что св. Церковь не прострет своего покрова над его прахом, и не проводит его своими умилительными песнопениями до могилы?

Но христианское погребение не есть только награда со стороны св. Церкви своему сыну за доблестный подвиг преданности ей, и служения по мере сил ее интересам и благу, но есть, так сказать, религиозная манифестация, торжество православной Церкви, созданное ею с тою целью, чтобы, с одной стороны, возбудить ревность и усердие в живых членах, изнемогающих нередко в несении возложенного на них креста, с обещанием и им такой же награды от нее в будущем, а с другой, пользуясь наглядным доказательством, пред прахом почившего, предложить в своих религиозных обрядах, молитвословиях и песнопениях самые красноречивые уроки суетности и скоротечности нашего пребывания на земле, необходимости презрения ко всему мимолетному и преходящему, и достойного приготовления себя здесь, на земле, для царства небесного – одним словом, всего того, что касается неба и мало относится к земле, с чем имеют дело «волхвования, заговоры, волшебства, суеверные заклинания и т. п.». И нужно отдать полную справедливость, что для выполнения указанной цели, св. Церковь весьма искусно воспользовалась произведениями двух величайших церковных писателей св. Ефрема Сирина и св. Иоанна Дамаскина. Горячий и воодушевленный проповедник покаяния и бренности человеческого естества и суетности жизни на земле, – св. Ефрем, дает прекрасный материал для высокоталантливых и поэтических творений знаменитого Иоанна Дамаскина, скромно именующего себя в надписаниях «монахом Иоанном»²⁸⁴, и оба они вместе переполняют чин христианского погребения такими образцовыми во всех отношениях исповедью и молитвами, которые производят неотразимо глубокое впечатление даже на людей, не принадлежащих к православной Церкви.

(Продолжение будет).

Проф. А. Дмитриевский

Всякому паломнику дорого видеть то место, где по преданию был дом Иосифа Обручника, и где Архангел Гавриил благовестил Деве Марии о зачатии от Нее Бога Слова. Место это находится в стенах францисканского монастыря, в южном конце города. Богомольцы идут по главной шоссированной дороге Назарета почти на самую окраину города (где они вступили в Назарет) и здесь, свернув влево от этой дороги, приходят в католический францисканский монастырь. Здесь издавна указывалось место Благовещения. Уже царица Елена, говорят, построила над сим местом церковь, может быть ту самую, о которой упоминает и бл. Иероним. Впоследствии магометане (с полов. VII в.) не раз опустошали храм и место. Крестоносцы возобновляли храм (с XII в.) и снова потом должны были оставить его (в XIII в.). Со временем (в XVII в.) место это перешло было опять к грекам; но потом ими было упущено (неизвестно, каким образом), после чего здесь крепко утвердились латиняне (в XVIII в.). В настоящее время над местом дома Иосифа Обручника стоит великолепный католический собор, состоящий из трех кораблей, и осеняемый большим куполом, утверждающимся на четырех средних столбах. Впереди величественный главный алтарь, посвященный Архангелу Гавриилу; он стоит на возвышении, к которому ведут с двух сторон лестницы, по 12 мраморных ступеней. За престолом художественное изображение Благовещения. Самое место Благовещения находится над главным престолом в пещере. К этому месту спускаются по 18 широким мраморным ступеням. Сперва входят в просторную четырехугольную комнату, именуемую капеллой Ангела; в ней впереди два католических престола – св. Иоакима и св. Архангела Гавриила. Между ними широкий вход в главное святилище – капеллу Благовещения, самое место этого всемирного и всерадостного события. С великим благоговением паломники входят за порог сего святилища. Капелла представляет комнату небольших размеров и не совсем правильной квадратной формы. Она сделана в скале и теперь внутри обложена мрамором. Здесь было жилище Пресв. Девы и сюда вошел к Ней небесный вестник – Архангел Гавриил. Прямо против входа, у противоположной стены, латинский престол, осеняемый изящным балдахином. Над престолом художественная икона Благовещения, а под ним в полу мраморная звезда с латинской надписью: Verbum caro hic factum est (здесь Слово стало плотию). На сем месте, говорят, стояла Пречистая Дева Мария за молитвенным чтением Слова Божия, когда вошел к ней Ангел и благовествовал Ей о зачатии и рождении от Нее Сына Божия. Над звездою, и по всей капелле множество лампад. Богомольцы повергаются пред звездой на землю и в различных молитвах изливают свои благоговейные чувства: кто читает «Богородице Дево, радуйся»…, кто «О всепетая Мати», иной – «Всесвятая Богородица, во время живота моего не остави мене» и т. под. Влево от престола, шагах в 6–7 от него, есть две мраморные красноватые колонны, из которых одна, ближайшая к престолу, представляет нечто необыкновенное: она свешивается с потолка, и посреди, ближе к основанию (приблиз. на 2½ арш. от земли) усечена; нижняя часть ее (ок. 1½ арш.) и теперь стоит на своем месте; расстояние между верхним и нижним концами колонны около аршина. Говорят, она означает место стояния Архангела Гавриила при Благовещении. Колонне этой даже мусульмане приписывают чудотворную силу²⁸⁶. За переднею стеною комнаты, или капеллы Благовещения есть другая, называемая капеллой св. Иосифа Обручника. В нее входят по трем ступеням вверх через узкую дверь, находящуюся вправо от престола Благовещения. Она менее первой и оставлена в своем естественном виде. В ней указывают стенную нишу с углублением внизу для лежания, служившую Богомладенцу колыбелью. Пред этим местом сооружен престол, а над ним висит картина, изображающая Христа, возлежащим в колыбели. На престоле имеется надпись: hic erat subditus Illis (здесь он бе повинуяся им). Комната эта считается детской или спальной Богомладенца. Далее идут вверх по 18 ступеням узкой, пробитой в скале лестницы, и приходят в третью комнату Св. Семейства, довольно неправильной формы, тоже оставленную в первобытном виде. Здесь, говорят, жил праведный Иосиф, хранитель Богоматери и Ее Божественного Сына, и здесь же помещалась кухня и прочее насущное хозяйство Св. Семейства. В северо-восточной ее части указывают следы выходной двери, через которую Пресв. Дева ходила ежедневно за водой к источнику, как то делают всегда Назаретянки. Были ль еще поверх этого жилища надстройки, неизвестно. Простота и убожество настоящего жилища весьма поучительны всякому. С лестницы влево есть выход в латинскую ризницу, где показывают древний Нерукотворенный Образ Спасителя, хотя и не подлинный, но замечательный видом кротости, милосердия, любви и Божественности.

Посетив место Благовещения, богомольцы заходят и в находящуюся здесь недалеко, так называемую плотничью мастерскую Иосифа. Она находится на возвышении к северо–востоку от дома Иосифова. По преданию, здесь св. Иосиф трудился совместно с своим Божественным Питомцем для прокормления Семьи. Место мастерской огорожено стеною. Посредине видны развалины древней православной Церкви, с тремя абсидами, и на некоторой части этих развалин устроена лет 40 тому назад (1858–9 г.) католическая церковь, состоящая из двух отделений: первое, большее составляет собственно церковь и выдается католиками за мастерскую Иосифа; в ней над престолом большая художественная картина, изображающая Богоотрока Иисуса, помогающего Иосифу в трудах древоделия; вторая комната, служащая собственно ризницей, будто бы была местом склада и продажи изделий Иосифа и Богоотрока.

Спустившись вниз к западу, посещают низкую греко-униатскую церковь, стоящую, по преданию, на месте древней Назаретской синагоги, в которой проповедовал Господь наш Иисус Христос во дни Своего общественного служения, и встретил в своих соотечественниках неверие, лицемерие, озлобление, и намерение тотчас погубить Его через свержение с высокой Назаретской горы. Церковь эта наполовину в земле. Нижние части стен ее, говорят, принадлежат древней синагоге. Внутренность церкви бедна и не представляет ничего замечательного.

Более предприимчивые и здоровые богомольцы посещают и ту гору, с которой, по православному преданию, Назаретяне-иудеи хотели свергнуть Иисуса Христа (так наз. «гору свержения»). Она находится к юго-востоку от нынешнего Назарета, в расстоянии 3–4 верст от места бывшей синагоги. Путь к ней чрезвычайно труден и идет по камням и по над обрывами. Часа через три приходят к высокой утесистой горе; в одном месте она представляет крутой обрыв в пропасть, саженей 20 выс. Сюда, полагают, и привели Назаретяне Господа Иисуса. Против обрыва есть полуобрушившаяся пещера, в которой заметны следы бывшей здесь живописи; полагают, здесь была церковь; в глубине ее есть ниша, служившая может быть престолом. Сюда, говорят, скрылся Господь, когда прошел посреди ведших Его. Если есть с богомольцами священник, то он совершает здесь молебен, с чтением соответствующего месту Евангелия. Полагают, до сей горы простирался древний Назарет.

Заходят также богомольцы в Назарете в одну латинскую церковь, где хранится Mensa Christi, т. е. трапеза или стол Христов. Церковь эта находится в латинском же квартале на склоне горы к северо-западу от места Благовещения. Mensa Christi – это большой камень овальной формы (6 арш. длины, 3 арш. ширины и 1½ арш. высоты). На нем, по преданию, неоднократно вкушал пищу Иисус Христос вместе с Апостолами, в особ. пред Своими крестными страданиями и по воскресении из мертвых. Лежит он среди церкви и служит престолом при совершении латинской мессы.

В северной части Назарета есть еще одно место, несомненно освященное частым посещением Пресв. Девы и Ее Божественного Сына: это источник Марии с соборной греко-арабской церковью Благовещения. Здесь-то, собственно, и сосредоточивается торжественное празднование православными Благовещения Пресв. Богородицы. Источник Марии (также – Иисуса и Гавриила) издавна имел важное значение для города, так как он есть почти единственный во всем Назарете и к нему всегда ходили, как и теперь ходят, за водой Назаретские женщины. Так делала несомненно и Матерь Божия; приходил сюда и Господь наш Иисус Христос, так как эта окраина всегда служила местом народных собраний. Священный источник поэтому издавна был окружен почтением в народной памяти и в настоящее время он заключен в стенах греко-арабской соборной церкви Благовещения. Церковь эта стоит на самой северо-восточной окраине города, недалеко от дороги, ведущей из Назарета в Галилейские города Кану и Тивериаду. Вокруг ее небольшая каменная ограда. Греко-арабская соборная церковь невысока и не особенно просторна, внутри благолепна, о двух престолах. Главный алтарь тесноват. Утварь церковная и иконы не блещут богатством. Все, что здесь подороже (напрестольное Евангелие, чаши и проч. напрестольная утварь, иконы) – дары из России. В средней части храма перед алтарем место для митрополита. В западной части храма – отделение для женщин, внизу и вверху на хорах, отделенное решеткой. Главная святыня – источник Марии находится в левом приделе, устроенном гораздо ниже главного алтаря. Спускаются к нему по мраморной лестнице из шести ступеней. В глубине придела – престол из одной верхней мраморной доски; боковые стороны открыты, как в Иерусалиме на Голгофе. Под престолом в мраморном полу круглое отверстие величиною в обыкновенную тарелку: это и есть устье источника Марии. Отверстие это обложено по краям серебром и закрывается серебряной крышкой с рельефным изображением Благовещения. Над источником теплится множество лампад. Выше престола икона Благовещения, пред которой также пылают лампады и свечи. Иконостаса и алтаря здесь нет. Здесь постоянно совершаются службы богомольцам – литургия и молебны. После обедни и раздаяния антидора, а также при молебнах, открывается крышка у источника, и из него серебряным ведром на серебряной цепи черпают воду для питья, умывания, и кропления. Поклонники кроме того набирают ее в жестянки и склянки и бережливо уносят ее на родину для всякого важного случая в жизни. Существует древнее предание, что у сего источника было первое Благовещение Пресв. Деве от Арх. Гавриила. По словам нашего древнего паломника, (XII в.) игумена Даниила «у сего кладязя было первое Благовещение Св. Богородицы от Архангела. Ибо, когда Она пришла сюда за водой и зачерпнула водоносом из источника, то услышала глас Ангела, которого не видела: «радуйся, Обрадованная, Господь с Тобою!» Оглядевшись вокруг и никого не увидев, Она взяла водонос и пошла домой, дивясь в уме своем и размышляя: «Что бы значил этот глас, который Я слышала, но никого не видела?» И пришла в Назарет, и вошла в дом Свой, и села на Своем месте, и начала прясть волну; и тогда явился Ей Арх. Гавриил открыто... и благовестил Ей Рождество Христово» ... – Вправо от источника есть и древняя каменная лестница к источнику, по которой спускалась и Божия Матерь. Из-под церкви вода проведена большим каналом к наружному городскому резервуару, который находится у Самой Галилейской дороги, в 15–20 саж. от церкви, ближе к городу²⁸⁷. Здесь, под каменным навесом, есть несколько кранов, из которых и набирают воду. Сюда постоянно стекается много Назаретских женщин в их характерных костюмах из пестрой рубашки и шаровар, – с высокими глиняными кувшинами древней библейской формы, и наполнив их, возвращаются домой, держа свою ношу свободно на голове. Так, конечно, делала некогда и Божия Матерь.

Приведенное богослужение накануне и в день Благовещения в Назарете совершается чрезвычайно торжественно и является, так сказать, чрезвычайным событием для населения Назаретского и окрестного. В Назарете, в другое обычное время под праздничные и воскресные дни, в православном греко-арабском соборе совершается только вечерня. Утреня же всегда совершается на другой день перед литургией. Исключением является Богослужение накануне 25 марта: тогда вечером совершается полностью всенощное бдение с благословением хлебов и полиелеем. Делается это ради русских богомольцев, которых в это время почти всегда бывает много. Совершает это бдение русское духовенство по благословению и в присутствии местного митрополита. Богослужение это привлекает в церковь всех почти православных Назаретян, которым «русское» богослужение очень нравится, и которые ожидают его с нетерпением из года в год. Присутствующий при этом митрополит Назаретский обыкновенно стоит облаченный в мантию в своем седалище посредине церкви, рядом с правым клиросом. При благословении хлебов, ему подносят один из пяти, и он, по прочтении молитвы, преломляет его надвое, как то бывает и всегда при благословении хлебов²⁸⁸. На другой день совершается одна общая соборная литургия самим Митрополитом в сослужении местного и приезжего русского духовенства. Богослужение тогда отличается необыкновенною торжественностью. Греко-арабская соборная церковь, в другие праздники обыкновенно почти пустующая, теперь не вмещает всех желающих помолиться. Почти все богомольцы приобщаются св. Таин. По окончании Божественной литургии вокруг церкви совершается крестный ход. В нем принимают участие в полном св. облачении Митрополит и русское и греко-арабское духовенство; крест, икону Благовещения, и хоругви несут впереди хода русские богомольцы. Обхождение вокруг церкви совершается трижды с пением тропаря «Днесь спасения» нашего главизна»… на трех языках – арабском, русском и греческом, с чтением Евангелия и ектений. Этот крестный ход, действительно торжественный и величественный, сильно трогает сердца присутствующих христиан и умиляет их до слез. После обхождения церкви в 3-й раз, шествие направляется к митрополичьему дому, находящемуся почти рядом с русской странноприимницей, где в домовой церкви совершается краткая лития и священнослужители разоблачаются. Этим собственно церковное торжество в Назарете и заканчивается.

Целый день потом Митрополит принимает поздравления с праздником. Едва ли не весь Назарет перебывает тогда у него, и Архипастырь Назаретский, доступный всякому, принимает в своей гостиной поздравления от всех своих духовных чад без различия сословия и состояния, – принимает с теми простотой и отеческою снисходительностью, которые так нередки и так приятно поражают посетителей православного Востока!

П. П.

Вопрос о семье и школе, о тесном единении и взаимодействии их в деле воспитания, в настоящее время сделался одним из злободневных вопросов, в равной степени занимающим внимание печати и общества. На страницах ежедневной прессы, в толстых журналах, в разговорах, вопрос этот занимает одно из главных мест, и не напрасно. Будущее общества и родной страны всецело зависит от будущих его членов, подрастающего поколения: чем прочнее будут заложены в сердца грядущих поколений семена добра и правды, чем крепче они будут психически и физически, словом, чем лучше они будут воспитаны, тем спокойнее и увереннее можно смотреть в глаза будущему. Если таково значение воспитания, то не удивительно, что вопрос о нем вызвал такой живой обмен мыслей в печати и обществе. Общее положение, на коем основываются все настоящие толки и разговоры, можно выразить так: «одна школа, как бы она высоко ни стояла, не в состоянии воспитать человека; необходима для этого деятельная работа не только со стороны педагогов, коим поручается воспитание и обучение детей в школе: необходим воспитательный труд со стороны родителей». Положение это вовсе не новое, мысль старая, но безусловно верная.

Затронутый нами вопрос рассматривался главным образом на страницах светской печати, но это не значит того, будто духовная печать и духовная школа игнорирует воспитательное влияние на детей духовной семьи: напротив, это влияние необходимо предполагается. Духовная школа имеет своею целью приготовить будущих деятелей на ниве Христовой, будущих пастырей Церкви. Одна, только своими средствами, школа сделать этого не в состоянии: в этом случае для нее необходима самая деятельная, самая усердная помощь со стороны семьи.

Общепризнанная истина, что школа учит лучше, чем семья, семья зато воспитывает лучше, чем школа. Причина этому заключается в том, что семья располагает такими воспитательными средствами, находится в таких условиях по отношению к ребенку, каких никогда не будет в распоряжении у школы. Не только нравственная, но и физическая близость, близость по крови, всецелая зависимость ребенка от родителей в материальном отношении, постоянное пребывание вместе, высокий авторитет родителей в глазах ребенка – все это открывает родителям возможность самого широкого воспитательного влияния на детей. Воспитатель, как бы он близко ни стоял к ребенку, пусть он будет самый идеальный человек, искренно привязанный к детям, все-таки для детей, хотя некоторое время, он будет чужим; стать на место отца и матери, заменить их, он никогда не сможет. Духовная школа берет под свое руководство мальчика 10–11 лет; если предположить, что до этого времени не было никакого доброго влияния на душу ребенка со стороны родной семьи, или, еще горше – влияние было отрицательное, то можно с уверенностью сказать, что духовная школа не в состоянии будет исправить такого ребенка. В самом строе духовных школ есть немало таких условий, которые затрудняют ее воспитательное влияние на детей. Усложнившиеся условия жизни, развитие науки и общества, требует от пастыря обширной научной подготовки. За 10 школьных лет воспитанник духовной школы должен изучить обстоятельно до 30 предметов. Все это требует громадной затраты времени и сил, как со стороны учащихся, так и со стороны педагогического персонала; на воспитание в собственном смысле времени остается очень мало. Учитель у нас есть именно учитель, а не воспитатель; даже в низшей духовной школе воспитатель всего чаще носит название надзирателя-репетитора и занимается больше приготовлением уроков с детьми, чем их воспитанием. А между тем вовсе не многознание – сила: нравственное образование души важнее, необходимее, и несравненно труднее обучения; знание без нравственного развития души не только не полезно, но прямо вредно; по словам Сперанского, учение и многознание без нравственности – то же, что безумному – меч. В школе, где собрано несколько сот детей, обыкновенно бывает 5–6 воспитателей; спрашивается, что они могут сделать для сотни детей в воспитательном смысле? Обыкновенно дело ограничивается одной отрицательной стороной; воспитатель старается исправить те или другие недостатки, ярко бросающиеся в глаза, в том или другом индивидууме; следить в равной степени за всеми, подметить психику каждого, дать надлежащее направление индивидуальным особенностям – это дело прямо невозможное для воспитателей.

Духовная школа имеет свою целью приготовить пастыря Церкви: служение это самое высокое, какое только дается человеку в удел; это великая честь, но вместе с тем и самый трудный подвиг, требующий от человека таких нравственных качеств, такой чистоты сердца, высоты и силы духа, какие во всяком другом звании требуются в меньшей степени. Пастырь воспитывает других, ведет их по пути нравственного совершенствования; его цель – сделать своих пасомых достойными нашего вышнего звания, горнего отечества, да совершен будет Божий человек, на всякое дело благое уготован. Для того, чтобы воспитывать других, самому надлежит быть воспитанным; чтобы призывать других к совершенству – для этого самому нужно идти по пути к совершенству. Отсюда, воспитать истинного пастыря, совершенного по жизни, есть задача в высшей степени трудная; осуществить ее школа может только при самом деятельном участии со стороны семьи.

Три периода предшествуют зрелому возрасту: детство, отрочество, и юность; в каждый из этих периодов духовная семья должна действовать в благоприятном смысле на своих детей. Рассмотрим эти периоды и укажем хотя некоторые средства, коими могут пользоваться родители в деле воспитания своих детей.

Христианский идеал воспитания есть единственно верный; только этот идеал способен преобразовать естественную детскую природу к лучшему во всех отношениях, только он один может возвести человека от греховного состояния в состояние высшее, совершенное. Если для всякого христианина этот идеал обязателен, то тем более должны воспитываться по нему дети духовенства, будущие пастыри. Приготовляющим себя на святое и великое служение иерейское, необходимо заранее приготовить себя к этому служению; кандидатам священства должно «заранее быть иереями для христиан еще до священства», как выразился св. Григорий Богослов о своем друге Василии Великом. С самого раннего возраста, с первыми проблесками сознания должно начинать христианское воспитание человека; духовная жизнь в человеке нарождается вместе с крещением; как дитя в утробе матери, как зерно в земле, семя добра живет в душе ребенка и требует питания и укрепления, и чем раньше начнется это питание, тем лучше, тем в лучший плод возрастет душа человека. Задача семьи состоит здесь в следующем: с пробуждением сознания в ребенке, она сначала сообщает ребенку первоначальные религиозные понятия, самые конечно элементарные: о Боге, как Творце и любящем Отце, о необходимости обращаться к Нему с молитвою. Это такие понятия, которые усвоит всякий ребенок, научившийся говорить: родители учат затем детей молитвам самым простым. Это будет, так сказать, теоретическое научение в самой элементарной форме; здесь всего полезнее беседа, краткое наставление любящей матери, так как она ближе всего стоит к ребенку, только одна она способна говорить детским языком и понимать его.

С возрастом, круг религиозных понятий, запас молитв постепенно должен расширяться. Религиозные понятия, приобретаемые в детстве, самые прочные и самые устойчивые. Василий Великий, вспоминая с глубокою благодарностью своих первых воспитательниц: мать и бабку, говорит: «то понятие о предмете веры, какое приобрел я с детства от матери и бабки Макрины, возрастало во мне, и я усовершал только преподанные ими мне начала» (Письмо 196). Но одних только религиозных понятий, сведений в области религиозной, далеко недостаточно для истинно-христианского воспитания, а тем более недостаточно их в деле воспитания будущего служителя Церкви Христовой. «Христианство не есть сборник проповедей или учебник по закону Божию, а молитвенная, целомудренная, смиренная, и благодатная жизнь»²⁸⁹. Важен, следовательно, тот дух, то настроение, каким напитают ребенка с детства. Пусть духовная семья разовьет в своем дитяти то особое настроение, какое требуется от пастыря Церкви: имя этому настроению – набожность и религиозность. Определить это настроение кратко, трудно; учить ему еще труднее; но указать некоторые средства, его развивающие и укрепляющие, возможно: эти средства: церковно-богослужебная жизнь и пример родителей. Пусть ребенок с малых лет посещает вместе с родителями храм Божий. Торжественные и величественные службы, песнопения и молитвословия церковные, самая обстановка храма настраивают человека, а особенно чистую детскую душу, на высокий лад, оставляют в ней неизгладимый след, вырабатывают особое настроение, которое выражается в любви к храму и богослужению, в благочестивом направлении мысли. Настроение это дети унесут с собою и в духовную школу, оно навсегда сохранится в их душе.

Набожность и религиозность, заложенные в детстве, в громадном большинстве случаев навсегда, на всю жизнь сохраняются в человеке.

Недостаточно ребенка только учить, нужно показывать пример тому, чему учишь. Восприимчивая детская натура легко воспринимает то, что она может видеть; ребенок всегда переимчив; отсюда открывается вся важность примера со стороны родителей; мало сказать ребенку: «делай то, или другое», нужно указать в своем лице пример или образец, как нужно делать; важен в этом деле не внешний авторитет, а живой пример родителей, та атмосфера набожности и церковности, которая должна царить в семействе духовных.

В семействе духовном свято должны быть соблюдаемы заветы Церкви о молитве, о временах праздничных, о постах. Ребенок не только посещает богослужение, но и молится дома; пример этому должны подавать родители. Если от детей требуют молитвы пред столом, а сами родители не исполняют этого требования, то ясно, что дети привыкнут смотреть на эту молитву, как на дело второстепенное, неважное, которое исполнять нужно только потому, что требуют того родители. Семейство священника свято должно хранить посты. Иногда поступают так, что сами родители, исполняя пост, детей кормят скоромным, не понимая того, какой вред они приносят им. Привыкнув с детства не соблюдать постов, дети и в училище будут тянуться ими; такие дети будут непременно осаждать родителей, особенно в посты, жалобами, что их морят голодом. Еще горше обстоит дело в том случае, если сами родители не соблюдают постов… В этих случаях дети привыкают смотреть на пост, как на дело обязательное только для простого народа. Нарушение постов родителями часто ставит их в фальшивое и неловкое положение пред детьми, и не сомневайтесь: дети всегда поймут это положение, чем конечно подрывается авторитет родителей. В Петровский пост пришлось нам обедать у одного священника, стол подавали для всех один – скоромный; вдруг к дому подкатила коляска соседней помещицы, женщины благочестивой, доброй, и всеми уважаемой. Надо было видеть лицо священника, чтобы понять, как он себя неловко чувствовал, когда барыня, вошедшая прямо в столовую, на его приглашение к столу отвечала, что она постится; по лицу мальчика, лет 9, сидевшего за столом, казалось, пробежала улыбка, говорившая: «а, что попался, папа?» И так еще до школьных лет духовная семья должна заложить в душу своих детей прочные семена веры и нравственности; пусть она научит их молиться, приучит к храму, к богослужению; укрепившись в душе ребенка с детства, эти добрые навыки навсегда сохранятся в его душе: «как маленькое деревцо, – говорит святитель Тихон Задонский, – к какой стороне наклонено будет, так и до конца будет расти, так и малый отрок, чему сначала наставлен будет, к тому и до кончины жизни своей склонность будет иметь»²⁹⁰.

За годами детства начинается для детей духовенства время обучения в духовной школе: мальчика 10–11 лет отдают в духовное училище, затем в семинарию; на все это расходуется minimum 10–12 лет. Большинство родителей на это время расстается со своими детьми и видится с ними только в вакационное время.

Как у нас относятся к учащимся детям? В большинстве случаев не так, как следовало бы. Воспитательные заботы взваливаются на школу, и обязанности родителей понимаются в самом узком смысле: взнести за мальчика плату, приобрести книжки, одеть и обуть его; в остальном дети предоставляются самим себе. Школа всегда отделяет детей от родителей, и родители нисколько не заботятся о том, чтобы заглянуть в душу ребенка, приобрести его доверие; чрезмерное ли тут доверие к школе, просто ли лень родителей, но нравственное влияние родителей на детей в годы учения бывает очень слабым. В свое время, занимаясь уроками, мы видели десятки духовных семейств и везде вынесли одно впечатление от воспитательного влияния в это время родителей на детей: оно слишком слабо. Отец на детей-подростков обыкновенно не обращает никакого внимания; дети бегают, где хотят, делают, что угодно – свобода полная. Главный интерес для родителей – отпускной билет мальчика с отметками; около отметок сосредоточиваются все родительские наставления и весь интерес. Что касается матерей, наших первых учительниц, от которых мы впервые научились молиться, узнали о Боге, то и их воспитательное влияние на детей в школьные годы понижается. Приезжают сыновья в деревню, и сердобольные маменьки начинают охать и вздыхать, глядя на детей: как они похудали да побледнели: «наука подтянула», объясняют родители, «кормят вас совсем плохо», и начинается кормление; хлопотливая заботливость сердобольных матерей на этом и сосредоточивается. Стол училищный виноват в худобе детей мало; при незначительной плате, какая взимается за содержание в училищах, кормят здесь сносно: миллионы простых людей живут во много крат хуже, чем наши воспитанники, и все же выглядят здоровыми и бодрыми; всего более виновата в этом скученность помещений, недостаток свежего воздуха и отдыха. Чувство родительское есть чувство высокое, заботливость родителей о здоровье детей заслуживает всякой похвалы, но разве только в этом должна сказываться их любовь к детям?

Духовная семья должна внимательно следить за своими детьми в школе, за ее воздействием на душу ребенка, восполнять те недочеты в воспитательном деле, какие могут быть в школе. Часто родители не узнают своих детей: так меняется их нравственная физиономия в школе; за более или менее продолжительный срок в душе мальчика могут родиться такие мысли, выработаться такие привычки, которые совершенно видоизменяют доброе настроение ребенка, полученное дома. Исправить мальчика в том или другом отношении всего скорее могут родители, так как это исправление будет согрето и обвеяно родительской лаской и любовью.

В. Пестряков

(Продолжение следует).

§ 19. Порядок чина и его происхождение. Особенности практики в этом отношении ныне на православном Востоке. Знаки игуменского достоинства и характер власти его.

При архиерейском служении, подведение, возводимого в сан игумена, совершается на малом выходе тем же порядком, как и подведение возводимого в сан протоиерея. Но возведение в сан игумена, по Чиновнику, может быть совершено архиереем и тогда, когда он сам лично не участвует в совершении богослужения. И в этом последнем случае возведение совершается также на малом выходе, по возложении архиереем на себя епитрахили, поручей и омофора. После того, как возводимый приблизится к кафедре, и преклонит главу пред архиереем, сидящим на кафедре, последний благословляет голову, возводимого в сан игумена, крестным знамением трижды и, по возгласе протодиакона: «Господу помолимся», встает с седалища и читает молитву: «Боже, всегда человеков спасения промысл творяй». Певцы поют: «Аминь», архиерей возглашает: «Мир всем», певцы: «И духови твоему», протодиакон: «Главы ваша», певцы: «Тебе, Господи», и архиерей читает тайно вторую молитву: «Приклони, Господи, ухо твое». По возгласе архиерея: «Благодатию и щедротами», протодиакон возглашает: «Повели, владыко», а архиерей «велегласно» произносит; «Благодать всесвятаго Духа чрез нашу мерность производит тя, игумена честной обители Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа (имярек, его же есть храм), или Пресвятыя Владычицы нашей Богородицы (ея же есть храм, имярек), или святого (имярек, его же есть храм)» и, положа руку на голову возводимого, восклицает: «Аксиос». Священнослужащие на средине храма и певцы повторяют то же возглашение по трижды. Возведенный в игумена целует омофор в оба плеча, руку архиерея, кланяется ему земно, отходит к священнослужителям, целует в руку архимандритов и иереев, сослужащих архиерею, и занимает среди них подобающее ему место. Протодиакон берет из рук второго диакона Евангелие и совершает малый вход, по обычаю.

По окончании литургии, если возводимый в игумена не назначается быть настоятелем обители, то он, сняв с себя священные облачения и одевшись в обычные одежды, ожидает, когда архиерей разоблачится и наденет на себя мантию и клобук. В это время возведенный в игумена приближается с правой стороны престола к архиерею, кланяется ему земно, целует руку архиерея и, по благословении крестным знамением от архиерея игуменской мантии, надевает ее на себя, снова кланяется земно архиерею, целует ему руку, удаляется в диаконник и снимает ее с себя. Если же возведенный в игумена назначается настоятелем обители²⁹², то, надев на себя игуменскую мантию, с престола через северные двери он выходит из алтаря и становится за солеей, имея позади себя и некоторых иноков, вверяемой его водительству обители. Архиерей выходит через царские двери на солею и, взяв из рук посошника игуменский жезл, подходит к возведенному в игумена и вручает ему жезл со словами: «Приими сей жезл, имже утверждей паству твою да правиши: яко слово имаши отдати за ню нашему Богу во дни суда», и произносит к игумену, и стоящей за ним братии, назидательное поучение. Игумен, принимая жезл из рук архиерея, целует руку архиерея и земно ему кланяется.

Шествует новый игумен, если возведение происходит в той обители, в которой он избран в настоятеля, в мантии и с жезлом позади архиерея до своих покоев и там, разоблачившись, принимает поздравления от братии и всех бывших на торжестве. Если же возведение в игумена совершено в соборном храме или в ином монастыре, то, по получении жезла, новый игумен, поклонившись владыке, отходит в сторону и слагает с себя знаки своего достоинства здесь же в храме.

Возведение в сан игумении совершается по чину, описанному нами, но с некоторыми дополнениями, вызванными особенностями положения, возводимой в этот сан инокини. Последняя, канун своего возведения в сан игумении, проводит в посте и молитве, так как по принятому обычаю, в день своего возведения она приобщается Св. Таин Христовых. Если возведение это совершается не в своей обители, то возводимая вместе с почетными сестрами обители является в храм до прихода в него архиерея, имея с собою из обители и игуменский жезл. Вместе с своими сестрами, возводимая в игумению занимает место в храме, или на левом клиросе, если оно свободно от певцов, или же на левой стороне близ солеи, а жезл игуменский отдает в алтарь. Приведение к архиерею возводимой в игумению совершается на малом выходе по тому же порядку, каким совершается оно и над возводимым в сан игумена. По прочтении архиереем всех молитв чина и по произнесении формулы: «Благодать всесвятаго Духа через нашу мерность производит тя игумению честныя обители», – архиерей, возложив руку на голову возводимой, возглашает: «Аксия». Священнослужители и певцы повторяют тоже возглашение по трижды. Получив затем благословение архиерея, поцеловав руку, и поклонившись ему земно, возведенная в игумению становится за кафедру архиерея и ожидает здесь конца малого выхода. По удалении архиерея и священнослужителей в алтарь, возведенная в игумению идет или на прежнее место к солее, или становится на солее пред иконою Божией Матери²⁹³. Во время пения причастного стиха, она прикладывается к наместным иконам, и по возгласе диакона: «Со страхом Божиим», приступает к принятию Св. Таин. По вкушении антидора и теплоты, в ожидании конца литургии, она стоит на прежнем месте. После литургии, когда архиерей разоблачается перед престолом, возведенная в игумению становится за солею, имея за собою сестер своей обители. Архиерей, облачившись в мантию и клобук, выходит из алтаря, берет у посошника игуменский жезл, который к этому времени выносится из алтаря, вручает его новопоставленной в игумению со словами: «Приими сей жезл» и произносит поучение ей и сестрам. По получении жезла, игумения целует руку архиерея, земно ему кланяется и удаляется в сторону, чтобы дать проход владыке. Если возведение совершается в своей обители, то игумения с жезлом в руке шествует из церкви до своей келии за архиереем и здесь принимает от всех поздравления, если же в иной обители, или в соборном храме, то жезл свой она отлагает в сторону еще в храме.

Прямого оригинала нашего чина «на произведение в игумена» в литургических памятниках греческой церкви мы не находим. Ближе всего, по своему распорядку составных частей и даже некоторыми своими обрядовыми подробностями, стоит к нашему чину «Εὐχή, γινομένη τοῦ ἡγουμένου», в рукописи 1407 года патриаршей Александрийской библиотеки № 371²⁹⁴ и отчасти «Εὐχὴ ἐπὶ προχειρίσει ἡγουμένου ἐν τῷ πατριαρχείῳ»²⁹⁵ (молитва на произведение в игумена в патриархии), имеющаяся в Барбериновском евхологии Св. Марка VIII–IX века. В обоих греческих памятниках имеются налицо молитвы нашего чина «на произведение в игумена», причем в первом памятнике мы видим и возглашение диакона: «Повелите», и формулу: «Благодать всесвятаго Духа чрез нашу мерность производит тя игумена», которые, однако же, занимают место в самом начале чина, а не в конце его, как ныне в нашем чине. Из греческих памятников древнего времени нам известен еще чин XIV века с надписанием: «Τάξις καὶ χειροτονία εἰς ἡγούμενον καὶ ἡγουμένην»²⁹⁶. Это надписание, а равно и состав чина свидетельствуют с полной наглядностью, что в древнейшее время чины возведения в игумена и в игумению имели много общего между собою.

Нынешний чин возведения в игумена, надписываемый так: «Τάξις, γινομένη ἐπὶ προχειρίσει ἡγουμένου»²⁹⁷ и практикуемый на православном Востоке, содержит в себе много особенностей сравнительно с нашим чином. Игумен по этому чину приводится братией обители, после обычного начала, причем иеромонахи обители произносят следующее: «Приводится достопочтеннейший иеромонах, имярек, избранный законно, на восприятие святых молитв, для возведения на трон (ἐνθρονιασθῆναι) игумена и вождя честной обители, имярек». Архиерей на это говорит: «Благодать святого Духа да будет с тобою, просвещающая, укрепляющая и дающая разум тебе во все дни живота твоего». Священник возглашает: «Вонмем», а архиерей, положивши руку на голову возводимого, читает первую молитву. По возгласе первой молитвы, один из иереев произносит великую ектенью, в которой молится между другими прошениями о епископе и о деле рук его, и о возводимом в игумена, прося человеколюбца Бога, чтобы Он сохранил, вверяемое ему братство, в мире, единомыслии и благосостоянии. По прочтении на главопреклонение второй молитвы, надевают на возводимого игуменскую мантию и ведут в игуменский трон, стоящий в средине храма с правой его стороны. Архиерей произносит: «Возводится на трон игумена и вождя честныя обители, имярек, раб Божий, иеромонах, имярек». Монахи поют при этом трижды: «Аксиос». Архиерей и монахи целуют нового игумена. В заключение епископ вручает игумену жезл со словами, которые находятся и в нашем чине, а клир поет многолетие епископу и новому игумену²⁹⁸.

На Афоне, по издавна установившемуся обычаю, возведение в игумена совершается архиереем, но жезл игуменский вручается уже не епископом, а одним из старейших антипросопов (представителей монастырей в Карейском протате), в присутствии которых всегда происходит возведение в игумена. Этим правом пользуются три антипросопа старейших афонских монастырей: лавры св. Афанасия Афонского, Ватопедского монастыря и Хиландарской обители, хотя бы эти антипросопы и не имели духовного сана, а были лишь простыми иноками. Афонские игумены носят архиерейскую мантию с источниками²⁹⁹, но вместо скрижалей имеют шитые золотом изображения святых, и по преимуществу патронов обители, и архиерейские жезлы без сулка. Игумен русского Пантелеимоновского на Афоне монастыря, по примеру архимандритов русских монастырей, носит при священнослужении и митру, которая возлагается на него архиереем в конце литургии пред чтением 33 псалма, во время которого, стоя в троне и имея на голове митру, он раздает молящимся антидор. Если возведенный в игумена не служит с архиереем, то он всю литургию стоит в троне, принимая от братии поздравления с метаниею (т. е. земным поклонением), и в положенное время за литургией читает Символ веры и молитву Господню.

В первой молитве чина «на произведение игумена» архиерей молится, чтобы Бог, всегда промышляющий о человеческом спасении и «собравший сию паству купно во едино», по безмерному своему человеколюбию, соблюл ее непорочно, «заповеди непрестанно хранящу, ко еже не погибнути от нея ниединому овчати и от волка противорастлетися», чтобы поставленного над этою паствою игумена всякими добродетелями украсил, и чтобы он служил примером для подражания своим подчиненным, с которыми неосужденным мог бы предстать и на страшном суде. Во второй молитве архиерей призывает Господа, чтобы Он, возводимого в игумена, показал «верна и мудра иконома вверившияся ему от Твоея благодати словесной паствы», исполняющим Его волю и достойным Его царствия. Знак того, что игумен делается пастырем «словесной паствы» и принимает на себя заботу «не погубити от нея ни единому овчати и от волка противорастлетися», ему и вверяется жезл со словами: «Приими сей жезл, имже утверждей паству твою да правиши, яко и слово имаши отдати за ню нашему Богу во дни суда».

Многочисленные наименования игуменского жезла: ῥάβδος, βακτηρία, πατερίτζα и πατερίσσα и δικανικόν определяют и самый характер той власти, какая дается в обители возводимому в сан игумена.

Первые два наименования: ῥάβδος, βακτηρία, переводимые так: посох, жезл, трость, палка, указывают на его пастырские обязанности игумена по отношению, к вверенному попечению духовному, стаду, на его всегдашнюю заботливость о целости и сохранности стада. «Дадеся тебе жезл сей, – говорится в поучении к игумену, – не властельства мирскаго, еже гордетися над порученными тебе, или бити их безсловесно: но яко кормчию кормило вручися тебе, во правительство корабля духовнаго, плавающаго по многобурноволненном море жития сего: жезл, яко истинно пастырю, и не яко наемнику: не еже овцы поражати, но от волков мысленнохищающих защищати я и соблюдати»³⁰⁰.

Название πατερίτζα или πατερίσσα указывает на кроткий, любовный, и истинно отеческий характер игуменской власти по отношению к подчиненным духовным детям. «Долженствуюши, – говорится в том же поучении к игумену, – отечески утверждати братию немощствующую в житии их монашеском, не жезлом ярости и биения, но словесы кратконаставления, и образом жительства святаго твоего, и немощи их носити терпеливно. Времени же ключимствующу, настояти, понуждати, благовременно и безвременно обличати, запрещати и умоляти со всяким долготерпением»... – «Паси богоданное тебе стадо, яко отец чадом равную любовь всем показуя, малодушныя утешая, немощная утверждая и врачуя, грешащыя исправляя духом кротости»³⁰¹.

В названии δικανίκοѵ и δικανικόν³⁰² , корень которого несомненно в глаголе δικάζω – сужу, произвожу расправу, наказываю, дается знать, что игумену, как начальнику обители, принадлежит также власть судебная и карательная. «Непокоряющыяся монашеским уставом, но ходящыя противно монашескому чину, и иным преткновение и блазн бывающыя, – читаем мы далее в поучении к игумену, – сия благопокорны и благоумны твори словом и духовными повествовании. Преслушанием же ожесточенныя, и к смерти грех делающия: сия яко непокоряющыяся слову учительну, должным подлагай запрещением, да наказуемии научатся, и инии оных целомудрием трезвшии в духовном деянии да будут»³⁰³.

Жезл игуменский устрояется у нас из черного дерева и представляет из себя обыкновенную палку с небольшою поперечною перекладиною наверху, иногда загибающеюся к низу по концам³⁰⁴.

Вторым отличием игуменского достоинства считается у нас мантия, которая от монашеской обычной мантии отличается некоторою пышностью и качеством материала, из коего она приготовляется³⁰⁵. В нашем чине «на произведение игумена» не упоминается о возложении на игумена новой игуменской мантии, но в греческих чинах с древнейшего времени, до чина, практикуемого ныне на Востоке, об этом всегда определенно говорится «Ἐπαίρει (т. е. архиерей) τὸ ἐπικείμενον αὐτῷ παλλίον καὶ περιτίθησιν αὐτῷ ἕτερον»³⁰⁶, т. е. снимает архиерей надетый на нем паллий (т. е. монашескую мантию) и облекает его в другой», читаем мы в чинах возведения в игумена греческой церкви. Что касается других отличий, жалуемых у нас некоторым игуменам, как напр., набедренника³⁰⁷, палицы и даже наперсного креста³⁰⁸ с украшениями, то все эти отличия даются за личные заслуги игуменов и не считаются принадлежностью сана.

(Продолжение следует).

Профессор А. Дмитриевский

Первое положение всякого ежедневного правила пастырской жизни естественно имеет своим предметом определение часа вставания от сна. Этот час должен быть ранний, определенный, и обыкновенно один и тот же во всякое время года. Привычка к раннему, в определенный час, вставанию от сна, воспитывается уже в школах, приготовляющих к пастырскому служению, и этот факт представляет первый и сильный довод в пользу практики ее, особенно в жизни пастыря.

В настоящем случае мы имеем в виду исследовать основания привычки раннего вставания и показать великую важность ее, особенно в священнической жизни. Затем мы скажем о тех средствах, при помощи которых можно усвоить эту благодетельную привычку и, наконец, обратим внимание на то, каким образом и с каким настроением пастырь должен отправлять это первое действие своего трудового дня.

1) Прежде чем исследовать особенные основания, доказывающие, если не необходимость, то по крайней мере высокую благопристойность и полезное значение раннего вставания для совершенного осуществления священнической жизни, мы приведем одно прекрасное место из Лякардера, в котором он требует раннего вставания и осуждает продолжительные ночные занятия. Это место мы извлекаем из его двенадцатого письма к Эммануэлю о чтении Св. Писания. «Утро есть пробуждение мира, таковым пусть оно будет и для вас. Этот момент пробуждения в сумраке или сиянии утра, смотря по времени года, есть момент священный. Душа, не знающая его цены, никогда хорошо не познает путей Божиих, которыми управляется движение звезд также, как и жизнь человеческая, и создается из обоих стройная гармония. Пренебрежение этой гармонией, гибельное для здоровья и труда, еще более пагубно для благочестия. Кто продолжает свой сон дальше утра вследствие того, что продолжал свое бдение до поздней ночи, тот находит у своего изголовья шум и дела мирские. Он охватывается их шумным отголоском и тщетно ищет для Бога спокойного часа, который он упустил по своей ошибке. Он находит только быстро сменяющиеся обязанности, скорби, забвение о своей душе и молчание истины. Во времена более христианские, чем наше, также было правилом всех прочных семейств и сильных умов рано ложиться, чтобы так же рано встать, и когда я 20-ти лет оставил свою родину, чтобы отправиться в Париж, один превосходный человек, интересовавшийся моей юностью, сказал мне следующие слова, навсегда оставшиеся мне памятными: «если вы хотите быть всем тем, чего требует от вас Бог, и жить столько, сколько дозволяет ваша природа, никогда не бодрствуйте дольше десяти часов вечера». В настоящее время, вследствие всеобщего, но строго наказываемого уклонения, хотят соединить обаяние серьезных трудов с пользованием ежедневными удовольствиями. Хотят быть светским человеком после полуночи и пробуждаться писателем, ученым, даже министром, пока природа, отягощенная этим двойным бременем, отомстит даже самому гению ослаблением сил, которого не знала древность. Как ни мало позволяют ваши занятия беречь ночи, уважайте предназначение Божественное; следуйте и во сне, как и во всех своих действиях, священному порядку природы. Не напрасно вы будете нарушать ее величие; не напрасно вы будете чтить в ее законах ту руку, которая установила их, и которая, создавая вселенную для человека, положила всюду в своем творении благодеяние для того, кто ее почитает, и наказание для того, кто ее оскверняет».

Раннее вставание сообразно с порядком, установленным Провидением, которое назначило ночь для отдыха и день для труда. Восходит солнце, говорит псалмопевец, и они (звери) собираются и ложатся в свои логовища. Выходит человек на дело свое, и на работу свою до вечера. (Пс.103:22–23).

Конечно, вставать поздно, долго спустя после восхода солнца, не значит нарушать божественную заповедь, положительную или естественную; это значит только идти против доброго порядка и подвергать себя тысяче неудобств. Режим поздних вставаний, вообще говоря, – режим дурной как для тела, так особенно для души, и в частности для души пастыря.

Сон есть закон нашей природы и вместе с тем великое благодеяние Божие, как потому, что он служит отдыхом, соответствующим нашим трудам, так потому, что он есть верное убежище от наших забот, печалей и страданий, так, наконец, еще и потому, что он поневоле прерывает нить наших ежедневных слабостей. Но мы можем злоупотреблять этим благодетельным даром и, продолжая его, по привычке, без важных побуждений и в утренние часы, можем сделать из него весьма вредное употребление. Сон, продолжаемый сверх меры, отягощает и ослабляет тело, которое тогда легко становится тем рабом, который для того, чтобы с ним хорошо обходились, ведет себя, по слову Соломона, гордо и мятежно. Но поздние вставания особенно вредны для души и духовной жизни. Если по привычке не умерщвляют себя в правиле относительно своего сна, то нет никакой надежды серьезно подвигаться вперед в жизни внутренней и совершенно невозможно достигнуть совершенства.

Действительно, весьма часто, кто долго остается в постели утром, тот или не спит или предается соблазнительным грезам полусна. «Пустые и обольстительные грезы, – говорит Гэй, – рождаются как-то невольно во время этой чувственной спячки, и тотчас же развиваются в искушения, которые весьма часто производят свой естественный плод, т. е. грех… Желать устроить свой день на утре, отданном лености, хуже, чем пытаться строить здание на песке; это значит строить на облаках и иногда даже на гное».

Сверх того, сколько времени теряется вследствие поздних вставаний! Час, два быть может ежедневно отнимаются у действительной жизни и как бы отдаются смерти! Вычислим теперь. Это составит 60 часов в месяц, т. е. пять или шесть дней труда; таким образом 60 или 70 дней в году похищаются у труда священнического и дел пастырских! Не заслуживает ли это обстоятельство внимания, особенно когда поразмыслить о тех важных интересах, которыми пастырь обязан заниматься и которые он должен защищать? Правда, можно вознаградить за эти утренние часы, продолжая бдение с вечера, но обыкновенно эта замена вечерними часами утренних не лучше, чем замена понедельником воскресенья. «С точки зрения труда и выгоды, это, – говорит Гэй, – безусловно одно и то же». Затем, позднее вставание часто служит причиною того, что ежедневные занятия скопляются и стесняют одно другое; приходится во всем опаздывать, ничто не делается вовремя, особенно ничто не делается спокойно, сосредоточенно и с постоянным усердием, чего требует исполнение священнических и пастырских обязанностей. Наконец, когда начало дня не принадлежит Богу, то он весьма вероятно будет нехорошим, сердце будет не удовлетворено и отягощено в продолжение дня тем гнетущим беспокойством, которое составляет первое и неизбежное наказание всякого акта лености.

Но что особенно должно побуждать пастыря усвоить и практиковать спасительную привычку раннего вставания, это те драгоценные выгоды, которые она ему доставляет. Пастырь есть молитвенник; молитва составляет одну из главных его обязанностей и вместе с тем самое необходимое средство освящения как для него самого, так и для тех душ, о которых он имеет попечение. И вот раннее вставание особенно облегчает ему достойное выполнение этой великой обязанности. Действительно, по всеобщему признанию, утреннее время, на заре, удивительно прилично для молитвы и благословляется Богом. «Премудрость светла и неувядающая, – говорит Соломон, – и легко созерцается любящими ее и обретается ищущими ее. С раннего утра ищущий ее не утомится; ибо найдет ее сидящею у дверей своих» (Прем.6:12, 14). «Для собирания манны нужно было вставать до рассвета, пока лучи солнца не растопили ее, дабы известно было, – говорит тот же священный писатель, – что должно предупреждать солнце благодарением Тебе и обращаться к Тебе на восток света» (Прем.26:28).

Привычка рано вставать поэтому особенно благоприятствует упражнению в молитве и опять свидетельствует, что пастырь, остающийся постоянно верным ей, исполняет свои благочестивые обязанности, особенно обязанности относительно ежедневного упражнения в богомыслии, и относительно необходимого приготовления к совершению церковного богослужения, с такой же точностью, как и с усердием. Напротив, позднее вставание чаще всего приводит к опущению в домашней молитве и к небрежному приготовлению к Божественной службе.

Есть и другие выгоды от привычки рано вставать от сна.

Раннее вставание в определенный час и обыкновенно в один и тот же час во всякое время, есть действие спасительного самоограничения, умерщвления плоти. Оно угодно Богу и обеспечивает нам Его благословение на предстоящий день. Наша душа получает от него возбуждение, энергию и свободу, которая укрепляет наш духовный характер и делает нас чрезвычайно способными к состояниям и делам совершенной жизни и особенно к сохранению нравственной чистоты.

Наконец, пастырь, приучивший себя рано вставать, находит время для всего: он предусматривает и направляет свои ежедневные занятия таким образом, что каждое исполняется в свое время и в своем месте тщательно, спокойно, с тем прекрасным порядком и добрым расположением, которые составляют отличительные черты всякой священнической жизни.

2) Для того, чтобы усвоить себе привычку рано вставать, прежде всего необходимо определить время, потребное для сна и отдыха тела. Вообще, для этого признаются достаточными 7–8 часов. Венсан Поль допускает только семь часов, причем утверждает свое мнение на единодушном признании медиков, которые говорят, что семь часов сна достаточно для всякого человека. Нужно довольствоваться числом часов сна, мудро соразмеренным с действительной потребностью. Хорошо также ограничивать себя в сне, как и в пище; в противном случае человек отяжелевает телом и слабеет духом; когда же, вследствие стечения особых обстоятельств, встречается необходимость прибавить к привычному времени часть или два сверх, то лучше взять их вечером, чем утром. Затем, нужно рано ложиться и не продолжать слишком долго занятия ночью. Сон есть потребность нашей природы, которой мы должны удовлетворять в достаточной и разумной мере.

Правда, многие святые не довольствовались одними дневными часами, чтобы утолить свое желание молитвы и благочестивых упражнений; их бдения были угодны Богу, полезны человечеству и не мешали им, часто по крайней мере, достигать глубокой старости. Равным образом история представляет нам много выдающихся людей, ученых, писателей, которые, увлекаясь любовью к научным занятиям и желанием сделаться полезными, не боялись посвящать большую часть своих ночей умственным трудам. В этом случае можно указать на Сенеку, св. Иеронима и многих новейших писателей. Но все это исключения, в принципе же благоразумно не продолжать трудовых бдений ночью и увеличивать время дня посредством раннего вставания. Кто хочет рано встать, должен рано ложиться. Пастырю, в частности, необходимо убедить себя в важности рано вставать для своего пастырского труда и, ложась спать, предать себя Богу и просить у Него сил преодолеть наклонность к сну и лени, которая обыкновенно проявляется после утреннего пробуждения. Затем легкий ужин вечером также очень облегчает раннее вставание и упражнение в богомыслии.

Для того, чтобы употребление всех этих средств было действенным, нужно, чтобы оно опиралось на твердое и решительное желание достигнуть предположенной цели, т. е. совершенной правильности сна и образования прочной привычки рано вставать. Без этого желания очевидно ничего нельзя сделать. Сверх того, употребление этих средств должно быть постоянным; почему бы не взять его в течение нескольких дней или недель предметом особенного испытания себя?

3) В практике, раннее вставание должно быть точно без промедления, скромно и благочестиво. Точно: когда настал установленный час, не должно допускать никакой отсрочки и промедления. Скромно, как подобает пастырю, личность которого всецело посвящена служению Богу. Благочестиво: будем исполнять это первое действие с намерением угодить Богу и верно служить Ему во все продолжение дня; твердо будем управлять течением наших мыслей и чувств; в частности, будем занимать свою душу чувствованиями, соответствующими предмету благочестивого размышления, которое нам придется в тот день совершить.

Один великий служитель Божий имел обыкновение говорить, что с утра он уже знал, каково должно было быть остальное время его дня, т. е., что если он хорошо совершил свою утреннюю молитву, то все продолжение дня соответствовало этому доброму началу, если же он дурно ее исполнил, то был испорчен весь день.

В. П.

29 января настоящего года скончался на 60 году своей жизни небезызвестный композитор духовной и светской музыки Леонид Дмитриевич Малашкин, одно время принимавший участие и в нашем журнале в качестве сотрудника. Покойный композитор был человек не без дарования, всесторонне образованный и чрезвычайно трудолюбивый; но в жизни оказался неудачником и не успел создать ни прочной известности, ни материально независимого положения.

Большая часть жизни Малашкина прошла в Москве; там получил он общее, и отчасти музыкальное образование, там и скончался. По его словам, он слушал выдающихся профессоров, как напр., знаменитого историка С. Соловьева. Каким образом у него явилась впервые мысль заняться музыкой, и кто был его первым учителем в этой области, мы не знаем; известно только из его собственных рассказов, что музыкальное образование свое он окончил в семидесятых годах за границей, главным образом в Берлине, где он занимался теорией композиции и изучал органную игру. В области органной игры (виртуозы, специально изучавшие игру на этом инструменте, среди русских весьма редки) он достиг значительной степени виртуозности, хотя в публике и среди музыкантов не пользовался известностью как выдающийся артист, потому что вообще очень редко выступал в концертах (известны такие его концерты в 1888 г. в некоторых провинциальных городах).

По возвращении из-за границы, Малашкин выступил в Петербурге в концерте с своей Es-dur’ной симфонией, но успеха не имел. Вскоре после этого он переехал в Киев, в котором и прожил более 10 лет. В течение короткого времени он был здесь хормейстером в опере, а впоследствии исключительно занялся педагогической деятельностью. В 1879 г. Малашкин поставил в Киеве же свою оперу «Илья Муромец» и опять потерпел неудачу, которая, быть может, обусловливалась отчасти неудовлетворительным исполнением. В течение своей тридцатилетней композиторской деятельности Малашкин пробовал свои силы почти во всех родах музыкальных сочинений, и написал немало инструментальных и вокальных произведений, из которых получили известность, и более или менее широкое распространение, только некоторые его романсы, действительно певучие и задушевные, а также его хоровые песни в народном духе, каковы напр., былины, с успехом исполняемые известным Д.А. Славянским. К числу его музыкальных трудов, заслуживающих внимания, относится также его обработка и гармонизация народных песен.

В Киеве Малашкин впервые выступил и в качестве духовного композитора. В начале он отдавался творчеству в этой области музыки только случайно; но, вступив с 1883 г. в более или менее близкие отношения к редакции Руковод. д. с. пастырей, по по заказу которой он написал несколько произведений (гимн при встрече преосвященных, кантату в память 1000-летия кончины св. Мефодия, юбилейную кантату по случаю 900-летия крещения Руси), а также, сблизившись вообще с духовной средой с того времени, как был приглашен давать уроки музыки в Киевской духовной семинарии, он начал посвящать сочинению духовной музыки много сил и труда. Мало того, сближение с духовным миром и ознакомление благодаря этому с нотно-богослужебными книгами и древними церковными напевами, благотворно отразилось на характере и стиле его духовно-музыкального творчества в смысле большей его строгости и церковности. Правда и более ранние его духовно-музыкальные произведения, каковы: «Душе моя», «Помышляю день страшный», «Покаяния отверзи ми двери» и друг. обращают на себя внимание своей стильностью и довольно близко выражают настроение и мысль богослужебного текста; но все же они далеки были от нашего традиционного церковного пения и написаны под несомненным влиянием западной церковной музыки, и даже с заметным подражанием в некоторых гармонических приемах старинным мастерам западного церковного пения. Теперь он стал изучать подлиннейшие церковные напевы и под влиянием тогдашнего редактора Руководства для сельских пастырей, ныне преосвящ. Иринея, еп. Екатеринбургского, обратил особенное внимание на Киево-Печерский лаврский напев и его своеобразную гармонизацию, выработавшуюся в лаврском клиросе практически, непосредственным чутьем старинных простых певцов, и сохраняющуюся в практике по преданию. Плодом занятий Малашкина лаврским напевом было полное издание этого напева. В начале он издал только литургию лаврского напева, причем гармонизацию исправил по правилам строгого стиля, а по местам и изменил, руководясь собственным музыкальным чувством; но в дальнейших своих трудах по изданию лаврского пения, обнимающих полный богослужебный круг пения, он уже отрешился от правил строгого стиля и старался, по возможности, сохранить неприкосновенною не только мелодию, но и традиционную гармонию лаврского напева, с ее даже недостатками, в отношении строгой чистоты голосоведения; он не без основания видел в лаврском пении замечательный памятник самобытного церковно-народного, безыскусственного творчества, заслуживающий верного сохранения. Внимательное изучение особенного склада этого пения, по его мнению, прямо необходимо для композиторов, желающих сочинять церковную музыку, и могло бы дать ключ к созданию истинно художественного церковного пения в духе народном. Увлекаясь этой, во всяком случае небезосновательной мыслью, Малашкин начал смотреть на те особенности лаврского пения, которые обусловливались отсутствием музыкального образования старинных творцов его, как на характерные, чисто национальные черты православно-русского церковного пения и одно время начал усердно применять в своих собственных духовно-музыкальных сочинениях и переложениях, напр., ходы голосов параллельными квинтами, думая этим придать им народный характер. Немаловажная заслуга Малашкина в отношении к церковному пению заключается в том, что он впервые издал лаврский напев и познакомил с ним во всей его оригинальности всю православную Русь. Долгие занятия Малашкина лаврским напевом наложили отпечаток, по мнению некоторых, и на его собственное духовно-музыкальное творчество в отношении мелодическом. По мнению, напр., о. Металлова³¹⁰, его мелодии напоминают лаврский напев. Мы не можем этого утверждать со всей положительностью; нам думается, что характер самостоятельных мелодий этого композитора обусловливался скорее его индивидуальностью, чем зависимостью его от лаврского пения; мелодии его вообще тягучи, несколько заунывны, не лишены задушевности и искреннего чувства. Простые и доступные, написанные с безусловным пониманием вокального стиля, певучие, хотя и не особенно глубокие по своему содержанию, духовно-музыкальные произведения Л.Д. Малашкина представляют благодарный материал для церковных хоров, и в исполнении при церковном богослужении производят доброе впечатление. Правда, в них встречается иногда один недостаток, требующий исправления – нарушение просодических ударений в тексте, напр., в его псалме «Услышит тя Господь в день печали» звучит «помя́нет» вместо «помяне́т», «защити́т тя» вместо «защи́тит тя»; в лаврской всенощной – «избави́телю» вместо «изба́вителю».

В заключение нельзя не упомянуть еще о полезной педагогической деятельности покойного композитора. Как учитель на фисгармонии (мы не говорим о его преподавании фортепианной игры, потому что не знакомы с этой стороной его деятельности, хотя знаем, что он давал уроки и на фортепиано), он преследовал самые серьезные задачи, стараясь знакомить своих учеников с выдающимися классическими музыкальными произведениями, причем освещал всякий музыкальный образец теоретическими и историческими сведениями. Его метод обучения игре на гармониуме имел ту важную особенность, что не требовал предварительного знакомства с фортепиано, и соединялся с изучением гармонии, что весьма важно и полезно для регентов и учителей церковного пения. В таком духе им составлена школа игры на фисгармонии (в 3-х частях) с исторической хрестоматией, заключающей много образцов церковной и светской музыки, как западной, так и русской. Эта хрестоматия может служить полезным пособием при изучении истории музыки, так как в примечаниях автор дает много историко-критических замечаний, часто весьма метких и справедливых, хотя по местам, не вполне литературно изложенных. Школа Малашкина, насколько нам известно, является единственной в русской музыкально-педагогической литературе.

В. Н-кий

Около семи часов вечера великой субботы богомольцы начинают переполнять храм Воскресения. По улицам Иерусалима, освещенным ярко пылающими кострами, беспрерывно до десяти часов ночи тянутся вереницы поклонников, желающих встретить светлое Христово Воскресение пред Гробом Господним. К 10 часам ночи храм Воскресения, и окружающие его галереи, бывают переполнены богомольцами. Около 11 часов ночи приходит в храм с архиереями и духовенством патриарх, которого встречает обычным порядком святогробское духовенство близ камня помазания. Надев мантию, и приложившись к камню помазания и ко Гробу Господню, патриарх идет в храм Воскресения в трон. Сев на стоящее в нем кресло, патриарх дает благословение екклисиарху, который начинает торжественный звон «во вся тяжкая». Два иеродиакона в светлых облачениях с ладонницами на плечах, получив благословение у патриарха, начинают совершать каждение святых мест.

По окончании звона совершается агрипния, называемая у нас неправильно «полунощницею», с пением канона: «Волною морскою», причем патриарх и все духовенство облачаются в светлые священные одежды. На патриарха надевают в этот день белый глазетовый саккос, шитый золотом и жемчугом, и богатую, с драгоценными украшениями митру. Патриарший посох, дикирий, и трикирий, кресты, евангелия и вся прочая богослужебная утварь употребляется за этим богослужением самые дорогие, блещущие богатством украшений, и ценные или за свою древность, или по именам жертвователей.

Опытные и неутомимые екклисиархи быстро зажигают люстры и лампады, развешенные в храме по различным направлениям на веревках, и через полчаса в храме «вся исполнишася света». «Источник нашего воскресения» – «светлейший Гроб Христов», весьма старательно убранный разноцветными лампадами и свечами по всем карнизам, в несколько рядов, от множества огней «воистину и чертога всякаго царскаго показася светлейший».

По окончании канона, когда облачится духовенство, из алтаря выносят 12 богато шитых золотом, и украшенных жемчугом, бархатных хоругвей, около каждой из них становится мальчик в стихаре с лампадою, между хоругвей идет псалт с запрестольным крестом; за хоругвями следуют многочисленные диаконы, далее иеромонахи и архимандриты, потом архиереи попарно, диаконы с дикириями, трикириями, и кадильницами в руках и, наконец, патриарх с драгоценным крестом в руках. Священники и архиереи несут в руках иконы, евангелия и ковчеги с мощами. При пении тропаря: «Воскресение Твое, Христе Спасе», крестный ход трижды обходит кувуклий и останавливается пред дверьми Гроба Господня. Патриарх входит внутрь предела ангела и, став в дверях Гроба и обратившись лицом к народу, читает евангелие о воскресении Спасителя (Мф.28:1–10)³¹¹. Потом, взяв из рук диакона кадило, кадит Гроб Господень, святые иконы, и всех предстоящих, а потом входит с архиереями внутрь св. Гроба и произносит возглас: «Слава святей, и единосущней и животворящей, и нераздельней Троице», после которого все архиереи поют трижды тропарь: «Христос воскресе». После архиереев трижды повторяют тот же тропарь певцы, стоящие пред кувуклием, причем раздается звон на колокольне, а держащие рипиды послушники, начинают вертеть ими. Патриарх произносит затем обычные стихи: «Да воскреснет Бог» и др., на которые певцы отвечают пением тропаря: «Христос воскресе». После пения этого тропаря на «Слава и ныне», архидиакон здесь же, пред кувуклием Гроба Господня, произносит великую ектению, по заключительном возгласе которой патриарх начинает петь первую песнь канона: «Воскресения день, просветимся людие». При пении этой песни, крестный ход возвращается в храм Воскресения³¹². Оставшийся в св. Гробе один из синодальных архиереев с частью клириков начинает совершать литургию, которую поют русские поклонники и поклонницы. Евангелие и апостол на этой литургии читаются на славянском языке.

Торжественная патриаршая утреня в храме воскресения совершается с некоторыми особенностями, неизвестными в нашей практике. Песни канона с тропарями его поются только на шесть. К каждому тропарю, вместо нашего припева: «Христос воскресе», положено припевать стих: «Слава святому воскресению Твоему, Господи». В конце катавасии, после каждой песни, кроме троекратного «Христос воскресе», поют тропарь «Воскрес Иисус от гроба». Ектению после каждой песни диаконы произносят, имея в руках крест и свечу. Возгласы после ектений обычные и следуют в таком порядке: «яко твоя держава», «яко ты еси Бог наш», «яко благ и человеколюбец Бог», «яко освятися и прославися царство Твое», «Ты бо еси Царь мира», «Буди держа царствия Твоего», «яко благословися и прославися имя Твое» и «яко Тя хвалят вся силы небесныя». Пред девятою песнью архидиакон возглашает: «Богородицу и Матерь света в песнях возвеличим». За катавасию поют: «Ангел вопияше» и «светися, светися». После стихир на хвалитех и «Да воскреснет Бог» и «Пасха священная нам днесь показася»³¹³ непосредственно начинается пасхальная литургия.

Пасхальная литургия в воскресенском храме совершается более торжественно, чем в храмах константинопольских. В виду присутствия за этой литургией множества богомольцев, и притом разноплеменных, пасхальное евангелие читается по-гречески, по-арабски, по-славянски и на других языках, но без разделений на статьи и без звона в колокола, как это делается у нас. В конце литургии, после заамвонной молитвы читается патриархом слово св. Иоанна Златоуста: «Аще кто благочестив и боголюбив», и поется тропарь его: «Уст твоих, якоже светлость огня». По отпусте литургии, и после троекратного возглашения патриархом: «Христос воскресе» с ответами на него всякий раз со стороны народа: «Воистину воскресе», патриарх заключает: «Слава Его тридневному воскресению», а народ дополняет: «поклоняемся Его тридневному воскресению». Литургия оканчивается «еще сущей тьме». Патриарх в сопровождении архиереев и духовенства, торжественно возвращается в патриархию, где бывают «розговины» для участников богослужения и почетных паломников.

После 12 часов дня патриархия переполняется духовенством и почетными гостями-паломниками, желающими присутствовать на вечернем пасхальном богослужении, которое на всем православном Востоке совершается с необыкновенным великолепием и носит название «второго Воскресения». Все гости и участники богослужения радушно приветствуются патриархом, получают по два пасхальных яйца с рисунками на них, соответственно воспоминаемому событию, и угощаются по-восточному: кофе, вареньем, сластями и разноцветными ликерами.

Патриарх, архиереи, и множество архимандритов и иеромонахов облачаются в блестящие священные облачения и готовятся к крестному ходу для совершения вечерни, при пении пасхального 9 часа. На патриарха надевают великолепный из золотой парчи саккос, с вышитым на нем серебром изображением воскресения Христа, на голову возлагают драгоценную, художественной работы митру, грудь его украшают панагиями, сверкающими массою драгоценных камней, в правую руку дают зажженную свечу и чудный эмалевый образ воскресения Христа, в рамке из изумрудов, рубинов, и бриллиантов (подарок покойного великого князя Константина Николаевича), и в левую руку не менее драгоценный посох. Когда все облекутся в ризы, начинается тотчас же торжественное шествие из патриархии в храм Воскресения.

Впереди процессии несут хоругви, за ними следуют послушники в стихарях с возжженными свечами, потом диаконы с рипидами, за ними попарно иеромонахи, архимандриты, архиереи, и, наконец, патриарх. Все улицы, по которым шествует крестный ход, усыпаны зеленью и цветами, и переполнены густыми толпами народа. Дождь цветов непрерывно сыплется под ноги патриарха с крыш домов и из толпы богомольцев.

По приходе в храм Воскресения, при торжественном колокольном звоне, патриарх со всем духовенством вступает в алтарь и пред престолом совершает обычное начало вечерни, с каждением престола. При пении «Да исправится молитва моя» и первой стихиры на «Господи воззвах», патриарх совершает каждение всего храма и народа, и после того становится в свой трон. Вход с евангелием совершается торжественно всем духовенством. При пении: «Свете тихий», патриарх вступает в алтарь, и после пения прокимна священнослужителями в алтаре и по клирам, возглашает: «И осподобитися нам слышанию святаго евангелия». Это возглашение повторяют потом двенадцать чтецов – епископы, иеромонахи, и иеродиаконы, занимающие места в различных частях обширного воскресенского храма вплоть до кувуклия Гроба Господня, и громогласный архидиакон, восходящий на амвон, устроенный над иконостасом храма Воскресения. Евангелие вечернее читается на двенадцати языках, и по отделам или статьям. После каждого отдела совершается торжественный звон на колокольне воскресенского храма. При пении стихир на стиховне, патриарх со всеми архиереями, имея в руках кресты или евангелия, выходят из алтаря, садятся в поставленные близ патриаршего трона полукругом золоченые кресла и христосуются с народом. Патриарх каждого богомольца оделяет пасхальным яйцом. При христосовании народ целует лишь крест или евангелие и руку владыки. Поздним вечером оканчивается эта вечерня. Патриарх, разоблачившись, возвращается домой в сопровождении многочисленного духовенства, предлагая ему обычное на востоке угощение.

Проф. А. Дмитриевский

Религиозное настроение, какое дается в детстве, необходимо поддерживать и в отрочестве; к несчастью, родители часто упускают из виду это требование, не обращают внимания на то, что дети, несмотря на требование училищных правил, ленятся на вакациях бывать в церкви, не желают участвовать в чтении и пении. Правда, и духовная школа заботится о том же, но там все это – есть обязательство, за нарушение которого виновного ждет кара; в родной семье, напротив, должен действовать не внешний авторитет, а живой пример родителей, та атмосфера набожности и церковности, которая царит во многих наших духовных семействах.

В каникулярное время родители могут приучить детей своих к назидательному и полезному для них чтению. Часто семинаристы бывают очень неразвиты, потому что ничего не читают; в школе у них не хватает на это времени – оно все уходит на уроки и сочинения, а дома или нечего читать, или привычки к чтению совсем нет. На эту сторону могли бы обратить внимание родители и принести этим большую пользу, как самим детям, так и школе.

В отроческие годы в детях развивается чувство дружбы, которое естественно направляется прежде всего на товарищей. В каждой школе, конечно и в духовной, собираются дети самых разнообразных настроений; часто дети с дурными задатками сближаются с детьми благовоспитанными, скромными, и действуют на них прямо гибельно: «касайяся смоле, – говорит Премудрый, – очернится и общаяйся гордому подобен ему будет» (Сир.13:1). Много духовных юношей гибнет для Церкви и родины, многие губят здоровье и жизнь, и вовсе не потому, чтобы были с дурными задатками, а просто потому, что подпали дурному влиянию. Кто же, как не родители, должен предостерегать своих детей от таких знакомств? К ним дети относятся с большим доверием, чем к воспитателям; им охотнее расскажут о житье-бытье, о своих знакомствах, о волнующих их вопросах. Особенно должны родители наблюдать и руководить знакомствами детей в семинарии, где детям предоставляется больше свободы, где знакомства на стороне заключаются легче.

В старших классах семинарии для воспитанника наступает пора, когда он должен задуматься над своим будущим, куда ему идти, какую избрать дорогу. К этому времени характер человека, направление его мыслей начинает определяться. По нашим наблюдениям, всех семинаристов в эту пору можно разделить на три категории. Есть юноши, как бы с детства, предназначенные к служению пастырскому; родная семья и духовная школа выработала в них твердую решимость – потрудиться на пользу Церкви и на благо ближним, сообщили им нравственный закал, необходимый для этого трудного дела. Семье, по отношению к таковым юношам, остается одно: благословить их на трудное дело, и пожелать успеха в их подвиге.

Есть другого рода семинаристы – колеблющиеся; часто приходится видеть, что юноша религиозно-настроенный, честный, и добрый не желает принимать священного сана; юноши с самыми идеальными порывами, с искренним желанием потрудиться на благо других, бегут куда угодно, только лишь бы не в духовные. В настоящее время сотни семинаристов каждый год бегут в университеты; они буквально ломятся в высшие учебные заведения; пользуются всяким случаем, всякой лазейкой, какая только открывается туда. Высшее образование – дело высокое, желание учиться – желание законное; против призвания трудно возражать. Но загляните в душу бегущих, и поверьте, что большая половина их идет в университеты не потому, чтобы там было их призвание, а к духовному званию у них нет никакого расположения. Смело утверждаем, что многие семинаристы бегут от духовного звания потому, что боятся тех трудностей, тех неудобств в жизни, и терний, какие встречаются на пастырском поприще. Из всех сословий, после крестьян, духовенство – едва ли не самое обездоленное, если принять во внимание ту массу всяких нареканий, какие приходится на каждом шагу выслушивать священнику, трудности самого служения, материальную необеспеченность, способ вознаграждения и т. д. Часто сами родители при детях не стесняются говорить об этих трудностях и нередко сгущают при этом краски своего бедственного положения. Капля точит и камень; постоянные разговоры о трудности положения священника тяжелым камнем ложатся на душу юноши, отзываются на его настроении. Наставники, – часто рассуждает окончивший семинарию, – говорили нам о высоте пастырского служения, указывали примеры идеальных пастырей, звали на трудное делание на ниве Христовой, но сами они говорили только от теории, а устами отца говорит сама жизнь, сама правда. Что же выходит из таких разговоров? Дети начинают чуждаться звания своего отца, бегут из духовного сословия, и в других сферах ищут себе служения, хотя могли бы, по своим внутренним качествам, быть хорошими пастырями.

Что же должна сделать родная семья по отношению к таким колеблющимся детям, чтобы расположить их к пастырскому служению – скрывать от них те трудности и горести, какие приходится испытывать на трудном служении, обманывать детей? О, нет! Пусть юноша знает, что ожидает его впереди, но пусть вместе с тем разъяснят ему, что не одни только огорчения дает это служение, но вместе с тем доставляет она и много светлых радостей, самых высоких, какие только возможны на земле. Священник совершает богослужение, а для искренно верующего человека может ли быть радость выше той, какую доставляет оно? Священник есть руководитель и воспитатель своего прихода. Заронить в чужую душу семя добра и правды, спасти хотя одну погибшую овцу, облегчить горе страждущего или умирающего, утереть бедному слезу – да есть ли на земле радость выше этой радости? Священник в деревне часто единственный представитель просвещения; ему открывается возможность самого широкого культурного влияния на темную деревенскую массу. Народ наш любит духовенство, верит ему; к доброму пастырю придут не сотни, а тысячи доверчивых простых сердец с своим горем и радостями, и возлюбят его, и к каждому его слову станут прислушиваться. Звание пастыря имеет свои радости чистые и высокие, но кто же скажет о них кандидату священства, как не отец, ибо для других эти радости не видны. Юное, хотя и колеблющееся, но благородное, на все отзывчивое сердце, поймет эти радости, а кто поймет их, того не испугают трудности иерейского звания, тот смело станет в ряды скромных борцов за дело веры и за спасение ближних.

Многие кандидаты священства не идут в духовное звание потому, что стесняются отношения светского общества к этому званию; многих смущают те упреки и нарекания, какие стали обычными по адресу духовенства. «Я не пойду в духовные, – заявляет иной семинарист, – известно, как относится к нам общество». Что другое показывают эти слова, как не то, что юноша молчаливо признал все укоры по отношению к духовенству справедливыми, признал даже невозможным бороться с ними? Пусть же отец родной и своею жизнью, и беседами с сыном разъяснит ему, как часто несправедливы к нам, пусть рассеет укоры эти, и этим подвигнет решимость юноши, с колебанием стоящего на пороге священства.

Наконец, есть еще третий тип семинариста – человек равнодушный к делу веры. Где и как вырабатывается этот тип, под какими влияниями он образуется – проследить трудно, но он несомненно есть, хотя и нечасто встречается. Если грустен факт появления таких субъектов в семинарской семье, то еще грустнее, что иногда такие люди принимают священный сан, совсем без всякого расположения к нему, не имея с духовным званием никакой связи, кроме происхождения и учения в духовной школе; принимают такие субъекты священный сан потому только, что нет другой дороги, или вернее – лень поискать такой дороги, а нужно же человеку чем-нибудь питаться? Кроме унижения, и без того всеми унижаемому духовному сословию, от таких членов ожидать нечего. По отношению к таким юношам родители могли бы быть лучшими помощниками епархиальной власти в выборе кандидатов священства, отклонять от духовной службы лиц, к ней не расположенных. Знать всех ищущих священства физически невозможно; судят обыкновенно по семинарскому аттестату, но всегда ли это верный критерий для определения пригодности человека к пастырскому служению? Для всякого ясно, что нет; можно иметь и в поведении, и в науках высшие баллы, и быть дурным человеком, плохим христианином, а тем более пастырем. Детей своих родители всегда знают лучше, чем семинарское начальство, перед которым всегда можно носить личину; родители скорее, чем семинарское начальство, заметят в детях доброе благочестивое настроение, расположение к духовному званию или наоборот – дурные инстинкты, страсть к развлечениям, отсутствие благочестия и скромности; родители всего скорее могут заметить, что юноша неохотно посещает богослужение, тяготится постами, любит веселую жизнь; пусть же родители всячески удерживают таких детей от принятия священного сана; ибо от такого неосторожного их шага будет страдать пастырское дело, да и сам юноша никогда не будет счастлив на чуждом для его сердца поприще. К греху наших родителей нужно сказать, что они, располагая детей к духовному званию, больше говорят о материальной стороне жизни, чем о нравственных мотивах.

Родители, располагая детей к священному званию, часто обнаруживают неразумную поспешность: лишь бы скорее отправить сына на свои хлеба. По существующим правилам, для принятия священства, от кандидата требуется известный определенный возраст, но закон этот далеко не везде исполняется. Частью за недостатком кандидатов священства, частью по другим мотивам, семинаристам даются священнические места сейчас по выходе их из семинарии, к этому располагают детей и родители; раннее поступление на служение священническое имеет то неудобство, что не дает возможности кандидату обдумать свой шаг, проверить свои силы, достойно приготовиться к предстоящему служению.

Духовная семья, собственно отец, много может помочь кандидату священства в деле практической подготовки его к священству. Главнейшая обязанность пастыря есть совершение богослужения, для чего необходимо знание церковного Устава. Бесспорно, что семинария в этом отношении многое делает для семинариста, но бесспорно и то, что одной семинарской подготовки для этого далеко недостаточно. Есть преподаватели литургики, которые обращают главное внимание на изучение церковного Устава, прямо заявляя воспитанникам, что это для них главное, это хлеб их; но в очень многих семинариях, как это можно видеть из бесед с бывшими воспитанниками различных семинарий, преподавание литургики поставлено не совсем правильно: заучивают учебник по литургике Лебедева, а на устав не обращают никакого внимания. В Х. семинарии преподаватель считает своим долгом заявить, что «литургики он не знает, это не его специальность». Из 10 человек, спрошенных у него на экзамене, ни один не мог найти Марковых глав. Положим, семинаристы сами отправляют богослужение в своих училищных церквах, но и это мало помогает делу: в каждой семинарии не менее 300–400 человек; часто ли придется за год каждому из них участвовать в чтении? Обыкновенно в семинарии из старших воспитанников семинарии выбирается один, лучше других знающий устав, он и указывает остальным, что нужно читать и петь, он все найдет и укажет. По нашим наблюдениям, такие уставщики узнают устав вовсе не в семинарии, а дома под руководством отца. Воспоминается такой случай из семинарских годов. Один раз в субботу на клиросе собрались очередные чтецы на проверку; так как и в понедельник был праздник, то чтецов собралось человек 15. Канон назначались читать воспитанники 5-го класса; уставщик перед приходом преподавателя литургики указал каждому, что следует читать. Пока читали младшие, один из воспитанников 5-го класса закрыл, назначенное ему уставщиком место, и после, как ни бился с ним преподаватель, не мог найти его. Это факт. В деревне, где на клиросе стоит один дьячок, для семинариста открывается полная возможность принять самое деятельное участие в отправлении службы Божией; указания дьячка могут быть иной раз полезнее, чем разъяснения ученого литургиста. Самое деятельное участие семинаристов в богослужении в деревне желательно еще и потому, что в вакационное время – на рождественские праздники, на страстной неделе совершаются самые трудные и самые интересные в литургическом отношении службы. В деревне, помогая псаломщику, кандидат священства может получше ознакомиться с совершением тех треб и служб, которые в семинарском храме совершаются редко: молебны на разные случаи, водоосвящение, таинство крещения, брака и т. д. По наблюдениям можно сказать, что современный семинарист не всегда охотно участвует в чтении и пении, считает себя выше этого дела, сторонится от него и, вместо того, чтобы стоять на правом клиросе, предпочитает левый, где обыкновенно стоит деревенская аристократия (старшина, писарь, лавочник с домочадцами).

«Священнику знать, как порученную себе паству добре управить, есть наука всех наук и художеств высочайшая», – так говорит Св. Григорий Богослов о трудности духовного руководства паствою. Никакая школа и наука не в состоянии дать точных правил, указывающих, как вести себя пастырю с приходом, какие меры нужно считать лучшими в смысле желательного их воздействия на сердца пасомых. Каждая губерния нашего обширного отечества имеет свои бытовые и религиозные особенности; каждая предъявляет к пастырю свои особые местные требования: в одной приходится иметь дело с коренным русским населением, в другой – с инородцами и т. д. Отсюда многие молодые священники на первых порах чувствуют себя неподготовленными, теряются; опыт родителей мог бы принести им существенную пользу, так как сыну и отцу приходится часто работать в одинаковых условиях, в одной губернии и уезде. Пусть отец делится с сыном своими практическими сведениями, своими знаниями, радостями и горестями, успехами и неудачами, и эти беседы послужат сыну лучшей школой, школой жизни. От отца может сын приобрести навыки и приемы пастырского обхождения с пасомыми, узнать запросы народного духа, его отношение к духовенству; на примере отца пусть учится он одному из главных качеств, требующихся от пастыря – терпению. В каникулярное время семинаристы могут учиться произносить перед народом проповеди, пользуясь указаниями и руководством отца. В семинариях очень основательно поставлена теоретическая сторона проповеди; но мало обращают внимания на практическую. За весь курс семинаристу приходится написать не больше 2–3 проповедей, а произносят проповеди в семинарской церкви только избранные, получившие полный балл. В некоторых семинариях разрешают семинаристам проповедовать в приходских церквах, но большинство смотрит на это не сочувственно: «проповедь в приходских церквах будет отвлекать-де учащихся «от прямой их обязанности – учить уроки»». Проповеди, какие обыкновенно пишут семинаристы, мало пригодны для жизни. Маститый профессор Киевской Академии В. Ф. Певницкий так отзывается о них. «Проповеди, составляемые в семинарии, пишутся на общие темы без всякого почти отношения к запросам тех лиц, перед которыми кандидат священства впоследствии явится учителем; пишутся больше для голых стен, чем для живых людей»³¹⁵. Уменье писать проповеди и произносить их вырабатывается практикой; где же для семинариста искать лучшей практики, как не в деревне: здесь он знает народ, его жизнь и недостатки; здесь у него времени свободного больше, чем в семинарии; здесь он будет себя чувствовать не так робко, как в семинарии, где на его проповедь найдется много критиков; здесь есть указания и руководство опытного пастыря.

Семья, наконец, должна воспитать кандидата священства и во внешнем отношении, приучить его к внешнему благоприличию, к скромной непритязательной жизни сельского пастыря. Что касается первого, то здесь много говорить не приходится, внешние манеры вырабатываются постепенно по мере обращения и знакомства с людьми; гораздо важнее второе. Потребности в жизни, тот или иной образ ее, складываются обыкновенно под влиянием пережитого: здесь особенно много значит привычка. Семинарии, давая своим питомцам все необходимое, удовлетворяя minimum’у потребностей, далеки от роскоши и не балуют своих питомцев. Не то бывает иногда в семействах: общее направление жизни нашего времени – стремление к роскоши, к наслаждению, как яд начинает проникать и в духовное сословие: стремление жить также, как живут люди состоятельные, званые обеды, вечера, иногда появляются и в духовных семействах. Все это отображается и на детях, предрасполагая их к такому же пустому, бессодержательному образу жизни; жизнь родителей, если не во всех частностях, то в общем, повторяют и дети.

Среди нежелательных и вредных развлечений, какие практикуются в духовно-учебных заведениях, можно указать на попойки и карты. Эти навыки семинаристы приносят откуда-то совне, и всего вернее из дому. Молодость имеет все права на радость и веселье, пусть и духовному воспитаннику будет чем вспомнить молодость; но пусть родители дадут детям радости и развлечения высокие и облагораживающие – а таковых не мало в жизни: одна, например, музыка, как может усладить и скрасить жизнь человека! К таким радостям и развлечениям относится пение, хорошая книга, легкий физический труд на открытом воздухе и т. д.

В. Пестряков

– Нет, что ни говори, не особенно-то нравится мне бойкая, шумная жизнь ваших мест, твоего прихода. Тревогой, беспокойством отзывается она, заставляет крепко-крепко задумываться. Совсем у вас здесь не то, что в наших благословенных местах!..

– Что ж делать? Каждое место имеет свои особенности. Вот тебя удивляет наша жизнь: кажется, и слишком бойкой, и неспокойной. А я успел уже присмотреться к этой житейской сутолоке – и ничего! Даже лучше, пожалуй, – некогда задумываться, опускаться: должен поневоле быть вечно на стороже. У нас не заспишься!..

Такую беседу вели два священника, сидя за вечерним чаем на балкончике сельского церковного дома, и наслаждаясь чудным летним вечером. Пред ними открывался красивый вид на реку, и широко раскинувшееся село, утопавшее в зелени садиков, имевшихся почти при каждом доме. Село Крутые Верхи стояло на высоком берегу судоходной реки, впадающей в кормилицу-Волгу; место было бойкое благодаря торговой пристани, и оживление здесь не прекращалось ни зимой, ни летом. Пристань находилась как раз против церковного домика, скрытая от взоров собеседников высоким крутым берегом. По берегу тянулись длинные ряды амбаров для склада всевозможного рода товара. С пристани доносился смешанный гул голосов, слышались звуки гармоники и, затянутой пьяным видимо человеком, песни. Время от времени шум этот покрывался резким свистком парохода… Село было большое, населенное, в несколько улиц, из которых выделялась особенно одна своими большими каменными домами; здесь жили по преимуществу раскольники – богачи, державшие в своих руках всю местную торговлю. Православная приходская церковь, деревянная, маленькая, окрашенная в белую краску, скромно стояла на сельской площади, кротко сияя позолотой крестов в лучах летнего заката...

Сидевшие на балконе священники были родственники. Один из них – сухощавый брюнет, средних лет, с черными выразительными глазами и короткими вьющимися волосами, отличался подвижностью и живостью речи. Это был хозяин, местный священник о. Петр Главизнин; он уже более десяти лет служил в Крутых Верхах и пользовался репутацией деятельного примерного пастыря. И надо сказать правду – успел он за это время немало сделать на пользу прихода: ввел постоянные беседы с раскольниками и православными, заботился о благоустройстве церкви, и принимал деятельное участие, в заведенных им чтениях с туманными картинами при местном земском училище. Прихожане любили о. Петра; не без уважения к нему относились и сами раскольники.

Другой собеседник был о. Аркадий Попов. Женат он был на родной сестре о. Петра и теперь приехал навестить его из отдаленного захолустного села Ровного, где священствовал немало уже лет, поступив на место прямо с семинарской скамьи. Гость и видом, и характером являл резкую противоположность с хозяином. Круглое, полное лицо с голубыми глазами, обрамленное русыми длинными волосами, падавшими на плечи, и широкой бородой, дышало простотой и добродушием; в движениях, в речи замечалась медлительность – неотъемлемое свойство флегматика. Видимо, по природе был он врагом каких бы то ни было тревог и волнений; бойкая жизнь паствы о. Петра даже как будто пугала, непривыкшего к подобной сутолоке, кроткого о. Аркадия. Вот уже третий день гостил он у о. Петра, и перед ним открывались все новые и новые стороны здешней приходской жизни, давая обильный материал для родственных задушевных бесед.

Подолгу затягивались их разговоры, среди которых забывались и время, и место, и даже более насущные общепринятые требования гостеприимства. Так было и на этот раз. Давно успело закатиться солнце, становилось почти темно, а собеседники все еще сидели за остывшими стаканами чая; только приглашение матушки к ужину обратило их внимание к действительности.

На следующий день гостю о. Петра предстояло ближе познакомиться с его миссионерской деятельностью – побывать на его вечерней беседе со старообрядцами. Собеседование предполагалось серьезное; в нем обещал принять участие знаток раскола и умелый полемист, сам бывший раскольник – беспоповец, и обратившийся в православие, благодаря большой начитанности в старопечатных книгах.

Собрание было назначено в доме одного раскольника. Когда явились о. Аркадий и о. Петр, то застали здесь известного полемиста во всеоружии, окруженного множеством старопечатных книг. Он поджидал священников, и с приходом их не замедлил начать беседу с собравшимися слушателями. Народу, по правде говоря, собралось немного – человек 30–40, и то – главным образом православных. Местные раскольники, несмотря на приглашение, почти отсутствовали, – пришло их всего пять человек, и в том числе два начетчика: можно было подумать, что они убоялись, прибывшего для полемики с ними, знатока раскола. О. Аркадий с любопытством и вниманием присматривался и прислушивался ко всему на этой беседе, и – странное дело – вынес далеко не успокоительное впечатление. Своими впечатлениями он не преминул поделиться с о. Петром, возвратившись с беседы, тогда же вечером, несмотря на поздний час.

– Дивлюсь я только твоей охоте и терпению вести подобные беседы – так, по моему, в них мало отрадного, утешительного, – говорил о. Аркадий разочарованно: – посмотрим – сошлись две стороны, которые не понимают и даже не хотят понимать друг друга. Один говорит про то, другой про иное, и в конце концов каждый остается при своем, раскольники не признают своего явного поражения. Странно упорство их против очевидности и желание непременно уклониться в сторону от намеченного предмета. Вот и сегодня – о чем только не было у вас речи: и о необходимости причащения, и о троеперстии, и о догмате, – а окончились споры ничем. Видно было по всему, что нет в совопросниках искренности, искания правды. А без этого, согласись, какой может быть успех, какая может быть польза?..

* * *

Но о. Петр не хотел согласиться и настаивал на полезности собеседований, которые не всегда же оканчиваются безрезультатно, и мало-помалу убеждают некоторых раскольников.

– Пусть и так; но часто ли, скажи мне, случаются такие отрадные явления? – продолжал развивать свой мрачный взгляд о. Аркадий: – а потом есть и еще одна сторона в ваших беседах, которая не особенно меня радует. Ты скажи мне вот что: не могут ли они вредно повлиять на православных слушателей? Что, если раскольническое совопросничество приучит и православных относиться так же казуистически к вопросам веры, расшатает целостность и простоту их православного миросозерцания? Станет после такой беседы твой православный прихожанин на молитву – и задумается о троеперстии, о его превосходстве над двуперстием, вместо того чтобы сосредоточиться на самом предмете молитвы. И в других подобных случаях разве не может случиться нечто подобное?.. Вот это-то и наводит меня невольно на невеселые размышления!..

Такие впечатления производила приходская жизнь Крутых Верхов на кроткую, не способную к кипучей деятельности натуру о. Аркадия. На каждом шагу поражала его энергия, стойкость о. Петра, удивлялся немало он, как его родственник при таких условиях не падает духом, бодро ведет свое пастырское дело и при неприглядной действительности со светлой надеждой смотрит в будущее. Честь и слава ему, убежденному борцу!.. Нет, его бы, самого о. Аркадия, не хватило на такое трудное дело, не сохранить бы ему здесь душевного равновесия!.. Совсем другое дело – его село Ровное, где он столько лет служит с любовью и, по-своему, не без пользы… Боже мой! какая страшная разница! После всего, что он наблюдал здесь, так и тянет скорее возвратиться в этот благословенный, мирный, родной его сердцу уголок! И слава Богу, что завтра утром он отправится туда на пароходе, опять будет дома, увидит свою церковь, свой приход!..

– Приезжай теперь ко мне, дорогой брат и друг, – приглашал о. Аркадий о. Петра: – отдохнешь хотя душой от здешней сутолоки в наших палестинах. Не поверишь, какая у нас тихая, благодатная жизнь. Чужды мы еще ваших тревог и волнений. Нет, ни на какое другое место не променял бы я свое родное сердцу, милое Ровное!..

О. Петр обещал исполнить его желание, но только не теперь, а зимой, когда легче, удобнее будет ему покинуть на короткое время свой приход, оторваться от кипучей деятельности. Предвкушая радость возвращения, мирно провел последнюю ночь о. Аркадий под гостеприимной кровлей о. Петра: и снилась ему своя семья, своя церковь и простые, бесхитростные ровненские прихожане.

Было еще совсем рано, когда о. Аркадий, простившись с радушными родственниками, поспешил на пароход и теперь, сидя на палубе, совершал свое обратное путешествие. Свежесть летнего ясного утра, смена красивых береговых видов, и ровный ход парохода, мерно подвигавшегося вверх по реке, сообщали ясное и мирное настроение его думам и чувствам. Теперь, наедине, он мысленно переживал и суммировал впечатления четырехдневного пребывания в Крутых Верхах – и пред ним вставала более целостная картина приходской жизни, только что покинутого села, и больше смысла и значения видел он в деятельности энергичного о. Петра.

– Да, хорошо еще, что в такие приходы, тронутые «культурой», и подтачиваемые расколом, попадают духовные руководители, подобные о. Петру – размышлял о. Аркадий – а то страшно и подумать, что бы сталось с православным людом!.. Под рукой всякие соблазны, трактиры, пивные; легкий способ наживы, постоянный приток разного рабочего и праздного люда – и тут же рядом – раскол, с его фарисейством в старших представителях, и развратом в молодом беспоповщинском поколении. Кто, как не священник и в церкви, и на чтении, и на беседе – может объединить православных, оградить их от гибельной силы соблазнов? И какая при этом требуется от него мощь на подобное трудное дело! Только вот такие о. о. Петры и способны вынести на своих плечах, не падая, не унывая, подобное бремя; но много ли их?..

И снова, при этих размышлениях, в душу о. Аркадия закрадывалось скорбное чувство сожаления: зачем не везде так мирно, невозмутимо течет жизнь, как в его приходе, который еще не тронула пока грязная волна «новой» жизни. Но надолго ли? Рано или поздно захватит эта губительная волна и его уголок, с шумом ворвется в него, и беспощадно унесет его светлое счастье, мир и покой. Смутная тревога щемила сердце о. Аркадия, и минутами казалось ему, что не застанет уже он прежнего «Ровного», что роковая перемена уже успела коснуться и дорогого ему уголка… Но это были только минуты; яркое солнце, радостный день, скоро и властно разогнали его мрачные думы, и ему хотелось только одного – скорее возвратиться домой, к своим славным, простым, доверчивым прихожанам, где ждала его привычная мирная деятельность, не возмущаемая пока никакими житейскими противоречиями, диссонансами…

На обратное путешествие о. Аркадию предстояло употребить не меньше трех дней – двое суток до последней пристани и еще верст восемьдесят на лошадях. Но время для него текло незаметно среди дум и разнообразия дорожных впечатлений… Вот, наконец, о. Аркадий вздохнул облегченно, сойдя с пристани, и усевшись в наемный тарантас, запряженный парой сытых лошадок. Каждая верста, каждый поворот дороги удаляли его от тревожной, непривычной, и смущавшей душу житейской сутолоки, и он с радостным чувством приближался к своему милому, дорогому Ровному.

Село Ровное своим положением на ровной, плоской местности оправдывало данное ему название. На десятки верст от села не было ни одного значительного пригорка или возвышенности; расстилалась вокруг необъятная равнина, покрытая хвойными перелесками, которые окаймляли поля, примыкающие к небольшим деревенькам, домов в 20–30. Благодаря такому положению и сохранению леса, местность благоприятствовала земледельческому труду. Им безбедно существовало население; про хронические засухи и недороды не слыхать было в этом благодатном краю. К селу, небольшому, однопричтному, принадлежало около десятка небольших деревень, дышавших довольством, и выгодно отличавшихся типичной простотой и исконным православием, населявших их крестьян.

Был прекрасный летний вечер, когда о. Аркадий въезжал в пределы своего прихода. Тарантас его только что выткнулся из небольшого зеленого перелеска, и по узкому проселку чрез яровое поле приближался к первой деревне Ровненского прихода – Потанину. Въезжая в Потанино, о. Аркадий испытывал особенно успокоительное радостное чувство: каждая изба и двор были ему знакомы; простодушно улыбались кланялись ему, проходившие и встречавшиеся на улице, прихожане, – видимо, им всем приятно было приветствовать любимого батюшку. Немало пришлось ему при этом увидеть знакомых лиц: был канун воскресения, и народ, покончив раньше работы, проводил время на улице, – одни сидели на завалинах у своих изб, другие собирались в кружок и вели немудрые крестьянские разговоры.

И знал, и чувствовал о. Аркадий, что все эти простые люди, его прихожане, от мала до велика, привязаны к нему, как малые дети, верят ему во всем и любят его; и он с своей стороны чувствовал к ним теплое, искреннее расположение,

– Хорошо иметь такой приход, служить среди таких прихожан, вместе с ними возносить Господу Богу в мире и единомыслии свои недостойные мольбы и благодарения – думалось ему, когда он уже оставил за собою деревню.

Мирное настроение не покидало более о. Аркадия до самого въезда в село. Скоро «Ровное» открылось пред ним во всей своей скромной красе.

Средину площади, зеленеющей подобно газону, занимала небольших размеров каменная церковь с невысокой колокольней, тщательно ремонтированная, окруженная низкой оградой, из-за которой выглядывали ряды сиреней, шиповника и других кустарников, заботливо насаженных рукой самого настоятеля. По краям площади ютились причтовые дома, содержимые в большом порядке, благоустроенные; позади их тянулись усадьбы с садиками и огородами, принадлежащими причту. Как раз против церкви находилось здание церковной школы, устроенное заботами о. Аркадия и выгодно выделявшееся своей величиной и красотой постройки. Крестьянских изб в селе совсем не было, отчего Ровное больше напоминало собой уединенный, мирный поселок… Бойко подкатил тарантас с о. Аркадием к его дому и скоро скрылся в широко растворенных, в ожидании хозяина, воротах. Дома ожидала его радостная семейная встреча со стороны соскучившейся матушки и самые мирные сообщения хозяйственного характера...

Оказалось, что в отсутствие о. Аркадия, по собственному доброму желанию, прихожане совсем бесплатно скосили и сметали сено на лугу его; в приходе все было благополучно. Скоро явился и церковный сторож Михей, добродушный славный старик, с ключами от церкви. Приняв благословение и спросив о времени благовеста, старик не уходил и участливо смотрел на батюшку: ясно было, что ему хотелось о чем-то еще поговорить.

– А что, батюшка наш, о. Аркадий, каково-то тебя Господь носил-миловал? – спросил он, наконец, – соскучились здесь мы по тебе; словно потеряли что без тебя…

– Слава Богу, Михеюшко, все хорошо. Спасибо тебе за участливое, доброе слово. И я, милые, без вас да по вас тоже порядком скучал. Рад вот теперь радешенек своему возвращению!..

– Знаем, батюшка, знаем все мы довольно про любовь твою!.. Вот и слава Богу, опять будешь с нами! – с глубоким чувством промолвил старый служака и, еще раз благословившись от о. Аркадия, отправился в церковную сторожку.

Спал после дороги крепким спокойным сном о. Аркадий эту ночь, а на утро бодро, благоговейно совершал в своей церкви воскресную службу. С каким умилением, с каким молитвенным, возвышенно-чистым чувством служил он в этот день! Пред ним была полная церковь молящихся его бесхитростных прихожан; в рядах мужчин не виднелось пестрых пиджаков и пальто, на женщинах не было «модных» кофт, и вычурных до смешного, нарядов. Все были в простой праздничной крестьянской одежде, и в душе они были также просты и искренни. Вся паства, вместе с своим пастырем, молилась одной искренней чистой молитвой, и простые души были полны умиления и веры в эти святые минуты…

Немало утешения, духовного удовлетворения получил о. Аркадий, и возвращаясь из храма: на каждом шагу выслушивал он от прихожан искренние выражения любви, преданности и доверия.

– Вот, – думал он, – скорее бы приезжал о. Петр и узнал бы поближе мой славный приход: что-то сказал бы он про него?.. Впрочем, кто знает, не показался ли бы он ему на первый раз сонным царством?.. А я, во всяком случае, назвал бы его нетронутым святым уголком. И дай Бог, чтобы побольше сохранялось в нашей родной земле таких уголков и на долгое-долгое время!..

Свящ. Афанасий Веселицкий

«Саратовский Дневник» передает, что среди гласных губернского земства циркулирует доклад чернского предводителя дворянства А. П. Сухотина, разосланный уездным предводителям дворянства и некоторым гласным, следующего содержания:

XXXVII тульскому очередному губернскому земскому собранию. С недавнего времени от губернского земства открыт склад, в коем продаются предметы первой необходимости, и между прочим, в числе предметов первой необходимости продаются и портреты выдающихся деятелей, но, к сожалению, не всех деятелей, а почему-то особенно излюбленных, как-то: гр. Л.Н. Толстого, Чехова, Максима Горького и им подобных. Не отвергая вообще пользы в ознакомлении населения с выдавшимися и выдающимися деятелями, работавшими и работающими на пользу «малых сих» и вообще родине в духе православия и самодержавия, т. е. в духе общегосударственной пользы, я не могу согласиться с тем, чтобы гр. Толстой, как прославившийся за последние 15–20 лет свою литературною деятельностью в духе антиправославия, мог бы быть признанным таким полезным деятелем, чтобы являлась потребность в сохранении памяти о нем не только среди «малых сих», но даже и среди интеллигенции, не проникнутой пока еще бесовскою гордыней, слепо и свято чтущей свою православную веру со всеми ее обычаями и обрядностями – интеллигенции, каковой во всяком случае больше сравнительно с интеллигенцией, проникнутой бесовскою гордыней своего учителя гр. Толстого. Спрашивается, можно ли признать следующие сочинения гр. Толстого достойными памяти: «Власть тьмы», т. е. сплошную ложь на крестьянскую жизнь автора, только кажущегося народолюбцем, ибо картин, какие он выводит в своем произведении, никто из живущих в деревне никогда не видал; «Воскресение» – полную ложь и кощунственное издевательство над всем святым, что чтит и во что верует многомиллионный русский народ; «Крейцерову сонату» – поучение к полнейшему разврату; учение о непротивлении злу, ведущее к анархии; кощунственный протест против Св. Синода? Можно ли признать достойным памяти того человека, который нашею верховною властью признан не принадлежащим к Церкви, который по правилам Церкви должен быть предаваемым анафеме? По-моему – нет! Подобный человек не может быть признан за такого деятеля народного, о котором желательно было бы сохранение памяти, ибо какую назидательную память может оставить по себе гр. Толстой для будущего и настоящего, неиспорченного еще поколения? Думаю, что всякий, любящий свою родину, искренно должен по совести ответить: «самую зловредную память». Так каким же образом мы, верные защитники самодержавия и православия, и верные слуги нашего Царя и своей родины, можем допустить, чтобы наш магазин служил пособником пропагандирования среди малых сих памяти не только имени гр. Толстого, но еще и портрета того, который желал развратить малых сих, и которого, слава Богу, большинство не видало, да и не желает видеть, как своего оскорбителя.

(Крымский Курьер).

§ 20. Порядок, место и время происхождения чина. Влияние на его состав чина на произведение игумена и отличия богослужебные. Значение титула архимандрит на православном Востоке. Отличия богослужебные и внешние архимандритов у нас и на Востоке.

Возводимый в сан архимандрита, подводится к архиерею, сидящему на кафедре, на малом выходе так же, как и возводимый в сан протоиерея и игумена. Если возводимый в этот сан – игумен, то над ним не читаются молитвы, имеющиеся в чине «на произведение игумена», но сейчас, по приведении его к кафедре, протодиакон возглашает «велегласно»: «Повели, владыко», и архиерей произносит формулу: «Благодать всесвятаго Духа чрез мерность нашу производит тя архимандрита честныя обители Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа (имярек, егоже есть храм), или Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы (имярек, еяже есть храм), или святаго (имярек, егоже есть храм)». Затем, возложив руку на голову возводимаго, архиерей возглашает: «Аксиос». Священники и клир поют троекратно: «Аксиос». Ключарь собора подносит в это время к архиерею на блюде знаки архимандритского сана: палицу, наперсный крест, и митру. Архиерей делает над каждою из этих принадлежностей крест, и дает возводимому целовать свою руку и каждую из принадлежностей и, при помощи иподиаконов, возлагает их на возведенного в архимандрита. По возложении знаков сана, новый архимандрит целует плечо и руку архиерея, кланяется ему и занимает первое место среди священнослужителей, вышедших на малый выход к кафедре архиерея.

По окончании литургии, когда архиерей сложит с себя священные одежды и облачится в мантию и клобук, произведенный в архимандрита, сняв с себя облачения и надев рясу и наперсный крест с клобуком, подходит к архиерею с правой стороны престола, кланяется ему земно, и, поцеловав руку архиерея и крест на воротнике мантии, надевает архимандритскую мантию. Если новый архимандрит назначается в настоятели обители, то он северными дверями из алтаря выходит в храм и становится за солеей против царских дверей. Архиерей, благословивши сослуживших ему иереев у престола, выходит через царские двери на солею и, взявши у посошника жезл архимандрита, вручает его новопроизведенному со словами: «Приими сей жезл, имже утверждей паству твою да правиши: яко слово имаши отдати за ню нашему Богу в дни суда», причем произносит в назидание ему, и стоящей за ним братии, поучение. Возведенный в сан архимандрита, идет за архиереем и у порога церкви, по удалении епископа, отлагает жезл и снимает с себя мантию. Иногда со славою он провожается до настоятельских покоев и здесь, разоблачившись, принимает от всех, бывших на возведении в архимандрита, поздравления. Удостоенный награждения саном архимандрита, но не имеющий в своем управлении обители, жезла не получает и мантию архимандрита слагает с себя в алтаре.

Греческая церковь не знала и не знает до настоящего времени «чина, бываемого на произведение архимандрита». В нашей церкви самостоятельный «чин на постановление архимандрита» появляется не раньше XVI столетия, и притом сначала лишь в богослужебных памятниках южной России³¹⁷, но ни этот древнейший чин «на поставление архимандрита», ни современный нам чин «на произведение архимандрита» ничем не говорят о самостоятельности своего происхождения в нашей богослужебной практике. Зависимость их от чина «на произведение в игумена» вне всякого сомнения, и с поразительною очевидностью ясна, особенно из чина «на произведение архимандрита», ныне практикуемого у нас. Чин этот прежде всего не имеет самостоятельных молитв, о которых в Чиновнике читаем следующее замечание: «И аще производимый архимандрит не бысть игумен, глаголет архиерей над ним молитвы, яже над игуменом. Аще же бысть первее игумен, молитвы над архимандритом не глаголются»³¹⁸. Не имея главнейшей самостоятельной составной части у себя – молитв, чин «на произведение архимандрита» копирует и все остальное из того же чина «на произведение игумена». Так, формула производства в архимандрита: «Благодать всесвятаго Духа через мерность нашу производит тя архимандрита», возглашение: «Аксиос» с возложением руки архиерея на голову возводимого, слова при вручении жезла: «Приими сей жезл», и даже поучение к игумену и братии – все это дословное повторение того, что находится в чине «на произведение игумена».

Но не имея у себя особого чина на «произведение архимандрита», православный Восток, однако же, не чуждался никогда названия ἀρχιμανδρίτης³¹⁹, в значении почетного титла, даваемого некоторым настоятелям знатнейших монастырей, с сохранением в официальных документах³²⁰ преимущественного значения за титулом игумен³²¹. Титло архимандрит носят на Востоке и заслуженные иеромонахи, занимающие служебное положение при патриархиях, при церквах в заграничных миссиях, в патриарших метохах (владениях или подворьях) и т. п. Эти архимандриты и считаются кандидатами на епископские кафедры. Они, в отличие от рядовых иеромонахов, носят в торжественных случаях и на богослужениях поверх камилавки наметку (ἐπανω-καμηλαύκιον), епигонатий, и даже наперсный крест с украшениями³²². На богослужении эти архимандриты в подобающих случаях называются не священно-архимандритами, как у нас это принято, а иеромонахами. С Востока это титло было перенесено и к нам в русскую церковь очень рано³²³, и до XVI века, до времени появления у нас особого чина на возведение в архимандрита, употреблялось почти с тем же значением³²⁴, как и на православном Востоке.

Архимандриты получают у нас многие богослужебные и внешние отличия, принадлежащие высшему в иерархии сану архиерейскому. Так, на архимандритов у нас возлагают ныне палицу, наперсный крест, и митру и вручают им архиерейский жезл. Впрочем, что касается жезла архимандритов, то в древнее время он у нас отличался во многом от жезлов архиерейских.

«Жезл пастырский, именуемый у грек патерисса, от отча попечения, – описывает архиерейский посох собор 1674 года, – руками носится, иногда сребрян, частее же слоновою костью, или звеном (древом) упещряется, его же высшая часть при руце украшенна, преложенным древом, или слоновыми змиями, к себе главы взаим обращенными, аки ковами, имже архиерей утверждается путешествуя»³²⁵. Архимандриты наши стали употреблять такие жезлы не раньше второй половины XVII столетия, довольствуясь дотоле в практике обычными игуменскими жезлами. Исключение в этом отношении сделано было лишь для архимандрита Троице-Сергиевой лавры.

Право ношения архиерейских жезлов, некоторым архимандритам русских монастырей было даровано восточными патриархами – Паисием александрийским и Макарием антиохийским, которые в этом случае руководились практикою православного Востока и обычаем св. Афонской горы. «В руце держати жезл пастырский, – пишут восточные патриархи в грамоте архимандриту московского Чудова монастыря Иоакиму, – «и по нем будущим преподобным наследникам», мая 8 дня 1667 года, воеже пастырски пасти овцы себе врученныя, на прогнание же волков душехищных, якоже обычай жезлодержание имеют и нашея страны архимандриты и во святой именитой горе Афонской предстателие, и здесь в Великой России во святой великой лавре Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря³²⁶ архимандриты³²⁷. Московский собор 1674 года, однако, не нашел возможным обычай православного Востока перенести в русскую церковь целиком, и сделал относительно жезлов архимандритов самые обстоятельные постановления, а именно: «жезлы имети им (т. е. архимандритам Сергиева монастыря Радонежского, Владимира града Рождественского монастыря, на Москве архистратига Михаила Чудова монастыря) епископстии древнии с шипками (яблоками или перехватами), верхнюю часть и шипки позлащенны имущии: златом же или сребром кованных же не имети им, токмо Чудова монастыря архимандриту»³²⁸, причем делается ссылка на вышеприведенную граммату восточных патриархов. «Прочих же всех обителей великих и малых, всех архиереев во епархиях архимандритом и игуменом… жезлы имети простии игуменстии»³²⁹.

Собор московский 1674 года, впрочем, предоставлял широкое право награждения архимандритов богослужебными отличиями царю и патриарху, говоря: «впред же, аще кому благоволит благочестивейший царь, по совету со святейшим патриархом, дати что кому, тогда велети оному быти»³³⁰. Поэтому мы видим в практике русской церкви, что в XVIII столетии очень многие архимандриты получают такие отличия, в которых им собор положительно отказывал. В частности относительно жезлов архимандритов русских монастырей находим в документах указания, что в 1705 году, по указу Государя, митрополит Стефан Яворский разрешил архимандриту Соловецкого монастыря Фирсу «посох носить с яблоками» «против Чудовскаго архимандрита»³³¹, т. е. архиерейский посох. В 1715 году³³² тот же митрополит Стефан Яворский архимандриту Донского московского монастыря повелел служить «с сулком»³³³. Жезл епископский в 1717 году от того же митрополита получает архимандрит родного ему Нежинского – Благовещенского монастыря³³⁴. В 1727 году «сулог» на жезл получил архимандрит Спасо-Прилуцкого монастыря³³⁵, в 1730 году – архимандрит новгородского Николаевского-Вяжицкого монастыря³³⁶ и архимандрит валдайского Иверского монастыря Филарет³³⁷ и др.

Со второй половины XVIII столетия жезл с сулком дается архимандритам очень часто³³⁸, но архимандритские жезлы в это время отличаются еще от архиерейских количеством на них яблок или шипов. Так, в 1759 г. архимандрит новгородского Тихвинского монастыря получает деревянный посох с тремя позлащенными яблоками³³⁹; в 1761 году посох с четырьмя серебро-позлащенными яблоками получает архимандрит Козловского монастыря тамбовской епархии³⁴⁰, а в 1763 году такой же посох – архимандрит Лихвинского Покровского монастыря, именуемого Добрым, калужской епархии³⁴¹. Одним словом, к концу XVIII столетия жезлы архимандритов все более и более приближаются к епископским посохам, и к началу XIX столетия утрачивают почти всякое различие. В описях архиерейского имущества XVIII столетия упоминаются, кроме обычных посохов, еще «понахидные», т. е. траурные, черные³⁴².

Мантия архимандрита имеет свою историю. «В древнем чиноположении со времен российских патриархов, архимандрит Киево-печерский в ношении имеет мантию, на скрижалях образ Антония и Феодосия Печерских… Троицы-Сергиева монастыря в ношении на скрижалях образ Сергия и Никона Радонежских… из Владимира-Рождествена монастыря имеет в ношении на мантии скрижали лазоревыя…, Чудова московского монастыря скрижали вишневыя»³⁴³. Собор московский 1674 г., указанным сейчас трем архимандритам великорусских монастырей, повелел «мандии носить монашеския чернаго сукна, со едиными верхними поматами (скрижалями), багряно-виднаго цвета атласными, или камчатыми, за честь великих оных лавр, и в них святых чудотворцев преславных»… «прочих же всех обителей великих и малых, всех архиереев во епархиях архимандритом и игуменом, носити мандии протомонашеския»³⁴⁴. Но и с мантией архимандритов у нас на Руси повторяется та же история, какую мы видели при награждении архиерейскими жезлами, т. е. скоро же начались отступления от постановлений собора 1674 года, и мантии шелковые и со скрижалями не только вверху, но и внизу стали давать архимандритам весьма многих монастырей. В 1705 году «мантию с поматами» получил архимандрит Соловецкого монастыря Фирст³⁴⁵. В 1717 г. архимандрит Нежинского Благовещенского монастыря награжден не только мантией со скрижалями, но и с изображениями в них на одной стороне образа Богоматери, а на другой – архангела Гавриила³⁴⁶. В 1732 году дана, по повелению императрицы, мантия со скрижалями архимандриту Донского монастыря Кириллу³⁴⁷. В 1750 г. мантию черную, но шелковую, без скрижалей получил архимандрит костромского Богоявленского монастыря³⁴⁸; в 1759 году архимандрит Николаевского верхотуровского монастыря пермской епархии – мантию со скрижалями верхними и нижними бархатными³⁴⁹; в 1760 году архимандрит тобольско-томского Богородичного монастыря – мантию со скрижалями верхними и нижними зелеными³⁵⁰ и т. д. Такому разнообразию в украшениях на мантиях архимандритов русских монастырей, был положен предел учреждением штатов для великорусских монастырей в 1764 году и делением их на классы, причем в первых двух классах настоятелями назначались архимандриты, а в третьеклассных монастырях игумены. Классом монастыря определялся и цвет скрижалей на мантиях: архимандриты монастырей первого класса скрижали носили вишневого или малинового бархата, а архимандриты второго класса – зеленого бархата. С 1797 г. и настоятели третьеклассных монастырей возводятся в архимандриты, но, в отличие от архимандритов первых двух классов, с правом ношения мантий камлотовых без скрижалей³⁵¹.

О митре, палице, и наперсном кресте, как принадлежности у нас сана архимандрита, мы уже говорили выше. Что же касается других отличий, даваемых у нас архимандритам, как, напр., право служения с дикирием и трикирием, то все эти отличия составляют или привилегии монастыря, или же плод личных заслуг того или иного архимандрита. К чину на «произведение архимандрита» эти отличия не имеют никакого отношения и нашему рассмотрению не подлежат.

Профессор А. Дмитриевский

Никто не станет отрицать, что взаимообщение между пастырями Церкви настоятельно необходимо. Не может подлежать сомнению и то, что, посещая друг друга, равно, как собирались время от времени по несколько вместе у того или другого собрата по службе, или и у людей светских, но христиански настроенных, священнослужители могут позволять себе в пределах умеренности и закона, и такие или иные развлечения. Сам Пастыреначальник – Господь наш Иисус Христос не чуждался мирских собраний и развлечений (см., напр., Лк.7:36, 11:37; Ин.2:1–11). Весьма лишь прискорбно, если пастыри в собраниях друг у друга, а тем более у лиц светских, позволяют себе игры и удовольствия, отнюдь их сану не соответствующие, и даже нередко унижающие пастырское достоинство.

Чего же пастырям избегать во время дружественных собраний, и в чем проводить их?

Не беремся ответить на эти вопросы во всей их широте. Наша цель – наметить главное лишь, как из неприличествующего духовенству, так и из вполне соответствующего и благопотребного ему.

К непозволительным для пастырей Церкви и предосудительным для священнослужителей развлечениям мы относим, прежде всего, отмечаемые иногда в отчетах архипастырей, после объезда ими своих епархий, игру в карты, винопитие, и курение табака. Игра в карты, как несомненно согласится всякий, развлечение не только пустое, но часто и весьма вредное. Не давая ровно ничего ни уму, ни сердцу, карточная игра расслабляет волю: переходя нередко в привычку, пристрастие, она отвлекает человека от его прямых обязанностей. В то же время, предающиеся ей безвозвратно, теряют не только драгоценное время, а нередко и здоровье, вследствие бессонных ночей, постоянного нервного напряжения во время, и даже иногда долго спустя после игры и т. п. Довольно ощутительно подчас отражается она, помимо всего, и на материальном благосостоянии игроков. А сколько из-за нее бывает в семьях пререканий, слез и, вообще, «семейных сцен»!.. При вреде с общечеловеческой точки зрения, игра в карты вредна священнослужителям, и как пастырям именно. Каждый пастырь Церкви все вообще ненормальное в обществе должен обличать и искоренять. Как же он выступит с обличением других в карточной игре, если сам предается ей? Да и какое значение и авторитет могло бы иметь в этом случае его обличение? Обличаемые будут в полном праве сказать обличителю: врачу, исцелися сам… Наконец, «есть апостольское правило, – говорит высокоавторитетный в вопросах пастырской деятельности проф. В. Ф. Певницкий, – которое хотя не называет по имени нынешней игры в карты, но своим смыслом и содержанием запрещает ее священнику. Оно (42-е) гласит: Епископ, или пресвитер, или диакон, игре и пьянству преданный, или да престанет, или да будет извержен» («Священник», изд. 2-е, 1886 г., стр. 120–121).

Итак, предосудительность для священника игры в карты слишком явна и очевидна, чтобы могли быть об этом различные мнения.

Из того же 42-го апостольского правила вполне очевидно, что пастыри Церкви во время своих дружественных собраний, а тем более при посещении своих светских знакомых, отнюдь не должны предаваться винопитию. Нечего и говорить о том, насколько унизительно для священнослужителя охмеление от излишка выпитого вина. Но даже и умеренное употребление его без нужды, пастырями Церкви по возможности не должно быть допускаемо. Постоянное же, хотя бы то и очень умеренное, употребление вина, через повторение, как показывает опыт, часто доводит и до пристрастия к вину. А тогда – погибла и пастырская деятельность, исчез и мир душевный, испорчена и семейная жизнь, пойдет в расстройство и разорение и хозяйство, – наступит вообще непрерывный и бесконечный ряд бед!..

Итак, каждый пастырь должен непрестанно памятовать, что винопитие есть порок, вполне ясно и прямо указанный в Свящ. Писании (см., напр., Ис.5:11; Лк.21:34; Еф.5:18 и др.), и потому вино в доме священника должно появляться в особых случаях, а иногда лишь как лекарство, по заповеди св. апостола (1Тим.5:23).

В гораздо большей степени, чем вино и карты, распространено среди духовенства, как в домашнем его быту, так в особенности во время дружественных собраний, курение табака.

Не входя в научное исследование вреда привычки курить табак, мы рассмотрим ее с точки зрения благоповедения и благоприличия. – Правда, ни в Свящ. Писании, ни в канонических постановлениях Церкви на курение табака, как на порок, нигде не указывается. И это вполне понятно: первенствующим христианам самый табак был даже не известен. Но есть у св. ап. Павла указание об «идоложертвенных приношениях», которое читается так: «пища не приближает нас к Богу; ибо едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. Берегитесь, однако, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. Ибо если кто-нибудь увидит, что ты, имея знание, сидишь за столом в капище, то совесть его, как немощного, не расположит ли и его есть идоложертвенное. И от знания твоего погибнет немощный брат, за которого умер Христос. А согрешая таким образом против братьев, и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа. И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего» (1Кор.8:8–13). Эти слова св. апостола вполне приложимы и к курящим. И прежде всего, разве курящие родители не соблазняют своих детей? Разве эти последние, видя, что родители их, «имея знание», курят, не стремятся подражать им? А чтобы удовлетворить это свое стремление, не приходится ли им нередко красть у взрослых табак или деньги на покупку его, прятаться, таиться, лгать, божиться и т. п.? Всего этого, думаем, отрицать никто не станет. Таким образом, курящий наносит тяжкий и часто непоправимый вред самым близким и дорогим для себя лицам. Аще же кто о своих, паче же о присных не промышляет, веры отверглся есть и неверного горший есть (1Тим.5:8).

Соблазняя своих присных, курящий пастырь соблазняет и вообще малых сих, вверенных его духовному водительству, темных и невежественных простецов, которые, видя, что пастырь их, «имея знание», курит, будут смотреть на курение табака, даже, пожалуй, как на что-то доброе, «благородное». Таким образом выйдет уже соблазн общественный, преступление против пастырской присяги, против Христа Спасителя, изрекшего великое наказание даже за соблазн единого от малых (Мф.18:6). Весьма важным побуждением для пастырей оставить привычку курить табак должно служить и то обстоятельство, что враги православия и нашей св. матери Церкви, раскольники и сектанты, зазирают этот порок не только в духовенстве, а и вообще в православных.

Наконец, в последние годы и наши архипастыри, эти зоркие и неусыпные стражи веры и благочестия, прямо и властно призывают священнослужителей к оставлению дурной привычки курить табак. Вот что, напр., пишет по этому поводу преосв. Ювеналий, бывший еп. Курский: «из личных бесед со многими священнослужителями нашей епархии, равно как и из письменных присылаемых мне жалоб, со скорбию убеждаюсь, что некоторые из священнослужителей, и даже жены их, имеют отвратительно дурную и вовсе неприличную для служителей алтаря Господня привычку курить табак. Привычка эта, сама по себе противная здоровью и здравому смыслу, служит сверх того большим соблазном для прихожан, а в Евангелии, как все мы знаем, Господь возвестил великое горе тем, кто производит соблазн (Мф.18:6–7); потому и считаю своим долгом предложить оо. благочинным обратить на это особенное внимание и от моего имени требовать от всех подчиненных им священно- и церковнослужителей, подверженных нравственной болезни табакокурения, чтобы они, имея в памяти свои пастырские обязанности, из страха суда Божия за соблазн ближних, понудили себя оставить эту греховную привычку. С своей стороны, через эти строки, также усердно прошу о том же всех священно- и церковнослужителей нашей епархии, имеющих эту гибельную привычку. Конечно, не трава грех, но пристрастие грех, тем более что оно дает пасомым повод к справедливому осуждению своих пастырей. Тако согрешающе в братию, и биющие их совесть немощну сущу, во Христа согрешаете (1Кор.8:12). Если скажут: трудно оставить долговременную привычку, – отвечаю: правда, но возможно и должно это сделать ради Бога и Его повелений, в силу своего пастырского долга (Киевск. епарх. вед., 1896 г., № 9, стр. 365–6, ч. не офиц.). И высокопреосв. Феогност, митр. Киевский и Галицкий, предписал благочинным и окружным духовникам всячески (игру в карты и табакокурение) братски искоренять, при недействительности же принимаемых мер первыми, и увещаний со стороны вторых, доносить о неисправных епархиальному начальству».

Какие-либо комментарии к столь трогательно сердечным призывам и положительным предписаниям со стороны наши архипастырей, конечно, излишни.

Карты, вино, и табак – главнейшие немощи, от которых пастыри обязаны всеми силами воздерживаться, как во время своих дружественных собраний, так в особенности при посещении светских лиц. Вообще, надо сказать, что священнослужители по возможности не должны позволять себе всего того, что позволяют себе люди светские, и всегда должны помнить наставления св. ап. Павла: «все мне позволено, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною; все мне позволительно, но не все назидает» (1Кор.6:12, 10:23); и его прямой завет всем пастырям в лице Тимофея: образ буди верным словом, житием, любовию (1Тим.4:12).

Чем же приличнее всего заниматься пастырям во время дружественных собраний?

Обыкновенно принято за правило и, как выражаются, «веками освящено» среди духовенства (не из подражания ли светским?) собираться по воскресным и праздничным дням, непременно поздно вечером, и на собраниях этих предлагать угощение, чаще всего покупное, не дешево стоящее, и уж неизбежно обильное. О полном несоответствии дней воскресных и праздничных для устройства собраний, с характером хотя бы и скромных увеселений, нечего и говорить: «день седмый, суббота – Господу Богу Твоему», гласит прямая заповедь Божия. В такие дни пастыри Церкви должны отправлять торжественные вечерни, устраивать религиозно-назидательные беседы и чтения с прихожанами и т. п. Неудобно также лишать праздничного отдыха как прислугу (Кол.4:1), так и животных (Втор.25:4; 1Кор.9:9; 1Тим.5:18).

Настоятельно необходимо, по нашему разумению, оставить и укоренившийся обычай собираться по ночам: это, во-первых, противоестественно. Ночь дана для отдыха, а не для бодрствования, никакою нуждою не вызываемого; во-вторых, собираясь по ночам сами, что могут сказать пастыри против ночных сборищ приходской молодежи? Наконец, ночью вообще совершаются главным образом дела темные, боящиеся света и людей.

Относительно обильных и дорогих угощений на этих собраниях, считаем достаточным привести мнение проф. В. Ф. Певницкого: «могут быть собрания, – говорит он, – без отяготительных угощений, и таковыми они должны быть, если они повторяются периодично, и, если хотят иметь характер дружеский или товарищеский. Гораздо более свободы будет чувствовать хозяин, открывающий свой дом для близких людей, если обычай не будет налагать на него обязанности заботиться об угощении их и предлагать им больше, чем сколько требуется для них в своем углу. И гости, собирающиеся к священнику или к доброму мирянину, само собою разумеется, собираются не с тем, чтобы на чужой счет удовлетворить потребности своей природы более той меры, какая предписана им благоразумием» («Священник», стр. 121–122). К тем, которые собираются нарочно ради угощения, вполне приложим вопрос св. ап. Павла: еда бо домов не имате, во еже ясти и пити? (1Кор.11:22).

Итак, пастыри должны собираться в дни будничные или попразднства непременно днем, а не по ночам, и на своих собраниях избегать обильных, и особенно покупных угощений, довольствуясь в этом отношении лишь самым необходимым.

(Продолжение следует).

Священник А. Т-ий

В настоящее время очень много пишут о необходимости обеспечения духовенства казенным жалованьем, и справедливость требует сказать, что пора изменить существующий порядок вознаграждения духовенства за совершение таинств и других треб, так как поручная плата за требоисправление унизительна для духовенства и нередко является причиной отрицательного отношения пасомых к своим пастырям, поводом к насмешкам, порицанию, и глумлению и т. п. Уже одно то обстоятельство, что отовсюду раздаются единодушные голоса по этому больному вопросу, ясно говорит, что наступило время подумать о том, как бы вывести духовенство из этого тяжелого положения, для многих являющегося камнем преткновения на нелегком поприще пастырского служения, а для некоторых даже и причиной уклонения от священства. Но к прискорбию, нужно сказать, что вместе с этими громкими голосами за необходимость дать духовенству приличное казенное содержание, слышатся и другие голоса, которые настойчиво утверждают, что жалованья духовенству не нужно. При этом одни указывают на то, что, когда священники будут получать жалованье, по примеру чиновников, тогда и сами они обратятся в чиновников; другие говорят, что тогда порвется та внутренняя связь между пастырями и пасомыми, которая существует теперь; третьи опираются на пример и слова св. апостолов; четвертые говорят, что духовенство ни в каком жалованье не нуждается, что оно, мол, и «без того хорошо обеспечено»: у него есть земля, которая может давать хорошие средства к жизни, и при этом указывают на сельских священников, занимающихся обработкой земли и иногда, действительно, живущих безбедно и даже богато.

В настоящей своей заметке я и хотел бы коснуться жизни этих пастырей-хлебопашцев и показать, какою ценою приобретается это видимое благосостояние. Мой родитель принадлежит именно к числу таких пастырей, и все свои молодые годы провел в земледельческом труде, и только теперь, когда уже стало не под силу, сдал землю в арендное пользование своим же крестьянам. Кто не знает сельской жизни, кто мало знаком с условиями жизни деревенского священника, тому она, пожалуй, покажется привлекательной, а есть и такие люди, которые даже склонны чуть ли возводить в идеал священников-земледельцев. Но кто знает эту жизнь, знает, чего стоит сельскому священнику это видимое благосостояние, какую нравственную пытку должен переживать священник, сколько непосильных хлопот и труда выпадает на долю его и его жены, и домочадцев в течение шести-семи месяцев в году, то невольно откажется и от земли, и от тех продуктов, которые дает она в виде хлеба, гороха, сена, а также мяса, молока и т. п. Трудно совмещать священнику, в особенности в большом приходе, пастырские обязанности с правильным ведением своего земледельческого хозяйства; трудно одновременно и одинаково служить двум господам. Кроме того, зависимость его от прихожан и в самой обработке земли нередко ставит священника в такие положения, которые противоречат его словам, его убеждениям, и являются причиною всевозможных на него нареканий.

Для иллюстрации этой мысли я нарисую следующую картину из своей детской жизни.

Я уже сказал, что отец мой сам занимался обработкой земли и слыл в своем округе хорошим хозяином. В северных уездах Н-ской губернии большинство полевых работ производится прихожанами, которых для этого и созывают «на помощь». «На помощь» звать ездил обыкновенно сам отец. – Вот, например, праздничный воскресный день в конце июля. В это время бывает, как известно, самая горячая пора в деревне. Вдруг подоспели все работы: нужно сеять рожь, жать, доканчивать сенокос.

Отец, придя на короткое время домой из церкви после обедни, спешит в приход звать на помощь, – в один конец – звать мужиков пахать и боронить, а в другой – баб жать рожь. В понедельник собрались пахари человек 35, а иногда и 40.

Дорог крестьянину рабочий день в такое горячее время, когда все полевые работы подоспели и идут одна за другой. Понимает это мужичок, явившийся на помощь на целый день со своею лошадью, и дает это чувствовать. Сознает это, и родитель мой и старается ласково обойтись с каждым из них и угостить их. И вот на обед прежде всего собственноручно подносит каждому по две рюмки водки, и первую рюмку, по просьбе их, выпивает сам. Затем садятся за столы. Господи, какое тут обилие кушаний! Тут и студень, тут и щи с мясом; тут и масляная каша, тут и пироги со всевозможными начинками, и молоко; одним словом, кушаний столько, сколько не бывает у другого крестьянина в Пасху. Мать и тетушка еще с вечера наварили, напекли, и нажарили всякой всячины, чтобы все были довольны. Кончился обед; отдохнули мужички и лошадки и отправились вместе с отцом опять в поле на работу.

Но матери и тетушке некогда отдыхать: они собирают, так называемую «поужну», т. е. закуску около 4 часов вечера в поле. Несколько корзин с пирогами, два деревянных ведерка: одно с творогом, а другое с молоком, отправляются с двумя прислугами в поле, где пашут. Там, прямо на траве расстилаются скатерти, раскладываются деревянные ложки, ставятся такие же чашки с молоком, и приглашаются мужички закусывать. Между тем у нас в кухне топится вторично русская печка и готовится ужин, который по числу блюд должен быть еще обильнее обеда. Сколько изводится мяса, масла, сметаны, молока! Если бы все это перевести на деньги, продав по тем ценам, которые существуют на городских рынках, то, наверное, получилась бы довольно внушительная цифра. Но на это не обращается внимания: мать и тетушка заняты одною мыслью, чтобы мужичков накормить хорошенько. – 8 часов вечера… Пашня подходит к концу; остается только несколько полос не вспаханных… Отец рассчитывает, что эти полосы спашет и работник на нашей лошади, приказывает заканчивать работу, благодарит за труды, и приглашает ужинать. В начале угощают всех чаем в одной половине нашей огромной кухни; и затем переходят в другую половину и усаживаются все за накрытые столы ужинать. Подается до 5 или 6 блюд. Отец же опять является с графином водки, опять выпивает первую рюмку и угощает всех. Но теперь угощает беспрерывно в течение всего ужина. Не один раз осушивается графин, и наполняется вновь одурманивающим напитком. Сосредоточенные и угрюмые лица пахарей начинают просветляться; тихий и сдержанный разговор в начале ужина переходит в шумный говор. Некоторые уже начинают отказываться от подносимой рюмки, а пьяницы все пьют и пьют, и напиваются до полного опьянения.

Наконец, подается последнее кушанье, т. н. «саломата»³⁵² с молоком. На средину комнаты выходит мать или тетушка, кланяется в пояс и извиняется, что больше потчевать нечем.

Крестьяне встают из-за стола, молятся Богу, и начинают прощаться. Некоторые с трудом держатся на ногах. Тут уже забыто всякое уважение к священнику: фамильярно подают руку батюшке и матушке, другие тут же и закуривают свои «цыгарки». С помощью более трезвых соседей запрягают лошадей в телеги и направляются к своим домам версты за три, за четыре, с пьяным говором и с песнями, которые в вечерней тишине раздаются долго и после того, когда уже поезд скроется из виду. Так заканчивается помочь. Завтра будет то же самое, что и сегодня.

Только завтра соберутся бабы и девушки жать рожь, числом 50 или 60 человек, и их будет угощать водкой не батюшка, а мать или тетушка с 2 работницами. Крику будет еще больше. Некоторые бабы напьются допьяна и будут плясать, и пойдут домой с громкими песнями. Иная бабенка доплетется до дому только к полуночи, а там грудной ребенок, оставленный на девчонку-подростка или на дряхлую старуху, перекричался в ожидании матери.

Я помню, что меня ужасно поражало все это, и я не раз приставал к отцу и матери с вопросами, почему же отец в своих поучениях в церкви убеждает своих прихожан не пить вина, а сам угощает их, даже напаивает их до опьянения. И я всегда видел страдальческое выражение на лице отца, всегда слышал, что без водки крестьяне не придут и на «помочь», и что угощать их вином заставляет необходимость. Нередко при этом указывалось на пример соседнего священника, который не угощает водкой своих прихожан, а только кормит обедом, что к нему на помощь являются только по праздникам, и то не на целый день, а на полдня.

Да не подумает кто-либо, что я намеренно сгущаю краски. Нет, эти грустные картины мне знакомы с детства. Угощение вином крестьян, являющихся на помощь, всегда было самым больным моим местом, когда я и подрос, и стал учиться в училище и семинарии – больным потому, что и на мою долю нередко выпадало несчастье угощать «помощников» водкой вместо отца или матери.

Бывало рад что угодно сделать, лишь бы только не подносить водки; но мать начнет просить, и не смеешь не послушаться, так как знаешь, что в противном случае эту тяжелую обязанность придется исправлять ей самой. Эти помочи положительно отравляли наши летние каникулы, отравляли тем, что мы видели измученных непосильным трудом мать и тетушку, которым приходилось спать не больше 4 или 5 часов в сутки, и которые должны были почти ежедневно кормить по несколько десятков человек чужого народа; что мы чувствовали те нравственные пытки, которые переживал отец, у которого слово расходилось с делом, и что, наконец, мы являлись невольными свидетелями и даже виновниками народного пьянства в доме священника, который и словом, и примером своей жизни должен быть образцом воздержания и трезвости.

Много раз я и братья мои заводили с своими родителями разговор о том, чтобы они сдали землю в аренду, на что нам они обыкновенно отвечали, что тогда и жить будет нечем, не на что будет содержать нас в училище и семинарии, т. к. приход хотя и многолюдный, не давал и 400 р. дохода на весь трехчленный причт (священник, псаломщик, и пономарь). Доколе у родителей моих были силы, они так и мучились всю свою жизнь, не зная ни покоя, ни отдыха, никакого удовольствия. И только недавно, когда нас трое старших сыновей окончили семинарский курс, и поступили на места, и на их попечении остались два младших сына, и когда их силы ослабели, они решили расстаться с землей и отдать ее в аренду своим же прихожанам. В настоящее время хлеба только хватает на прожитие, а продавать уже не приходится ни одного зерна; а раньше продавалось рублей на 200, а иногда и больше.

Я бы хотел спросить у всех защитников существующей системы материального содержания духовенства, неужели нормален такой порядок, неужели в этом призвание священника, чтобы большую часть года быть занятым одною землею, не имея возможности в течение 6 или 7 месяцев даже взять книги в руки, т. к. присутствие священника, как доброго хозяина, постоянно необходимо в поле, на сенокосе, на дворе, в гумне, в амбаре? – Нам скажут, что можно и не созывать прихожан на помочи, а обрабатывать землю наемными руками. Да, это можно было бы тогда, когда земля была бы более плодородною, как, напр., на юге, или рабочие руки были дешевле. Но при существующих высоких ценах на рабочие руки, и при той скудости почвы, которою отличается наш север России, обработка земли наемными рабочими обойдется разве немного дешевле того, что священнику дает земля.

Затем, по отзыву всех опытных священников и сельских хозяев, земля тогда только и представляет доходную статью, когда священник самолично будет входить во все хозяйственные мелочи, будет с любовью заниматься ею и, главное, хорошо понимать сельское хозяйство. Но при современных условиях жизни и тех требованиях от священника, которые налагаются на него епархиальным началом и обществом, такая жизнь, без ущерба прямому пастырскому делу, почти невозможна. Нет, прошло то время, когда духовенство спокойно жило, занимаясь хозяйством, и когда интересы его не выходили из узких рамок крестьянской жизни, когда не было ни школ, ни внебогослужебных собеседований, когда духовенство не было обременено тою массою канцелярской работы, требующей времени, внимательности и аккуратности, когда к духовенству начальство и пасомые не предъявляли тех требований, какие предъявляются теперь, с развитием грамотности и просвещения. Чтобы крепко держать в иерейских руках знамя незыблемого, истинного православия, и с пользою проходить великое пастырское служение в настоящий век индифферентного, и часто враждебного отношения в православной Церкви, в век маловерия и увлечения всевозможными неправыми учениями, священнику надо заниматься побольше умственным трудом, чтобы быть готовым выступить на борьбу во всеоружии богословских знаний, – а не земледельчеством.

Я не отвергаю в принципе пользы земледельческого труда, труда святого и прекрасного, но настаиваю на том, чтобы земля для пастыря была второстепенным делом, а на первом плане стояли бы пастырские обязанности, умственные интересы, и добрый пример жизни. А это возможно тогда, когда духовенство будет материально обеспечено и не будет находиться в той зависимости от прихожан, в какой находится в настоящее время.

Свящ. А. В-ий

В № 5-м журнала «Руководство для сельских пастырей» за текущий год, в статье: «Из дневника священника» достопочтенный о. К. Аггеев изъявляет желание прийти на помощь нам, сельским священникам, в нашей пастырской деятельности. Благое желание! Да поможет ему Господь Бог в том!

Действительно, положение очень многих сельских священников, если не всех, в глуши, без интеллигентного общества, без книг, при необеспеченности материальной, таково, что духовенство это нуждается в помощи.

Многие из нас, сельских священников, по выходе из семинарии, имеют в мечтах своих «хорошие стремления», думают привнести новое в жизнь; но жизнь эта слагается так, что все «хорошие стремления» забываются, заглушаются без посторонней поддержки. Вот эту-то, именно, поддержку и может оказать нам городское духовенство, которое поставлено в совсем другие условия.

Совершенно справедливо говорит о. К. Аггеев, что «несравнимая выгода положения городского духовенства – совокупная жизнь многих священников, а также близость и общедоступность всевозможных книжных сокровищ, каковы являются для одних вдохновителями, для других выразителями их credo». Им значит, городским священникам, как говорится, и книги в руки. Необходимость и важность такого пособия сельскому духовенству со стороны духовенства городского ясно выражена преосв. Никодимом, еп. Приамурским (см. «Церк. Ведомости», № 3, 1902 г.). Он обратился к Благовещенской духовной консистории с таким предложением: «при крайне разбросанном составе пасомых в нашей обширной, раскинутой на тысячи верст, епархии для более единообразного пастырского действования, и вообще для оживления пастырской и законоучительной деятельности, было бы в высшей степени полезно, чтобы приходские священники чаще совещались между собою, делились бы друг с другом каждый своим опытом, впечатлениями и недоумениями и совокупно вырабатывали бы меры и способы к единодушному и, по возможности, единообразному действованию в пастырском отношении и т. д. Ввиду этого, я признаю необходимым и полезным учредить в г. Благовещенске особую комиссию из опытных, конечно, городских священников, в которую все священники епархии могли бы присылать свои недоумения, вопросы, и проекты мер и способов пастырского действования и благоустройства церковно-приходской жизни, для предварительного их рассмотрения, разработки и систематизирования, а затем и представления их с своим мнением, по особенно важным из них, на епархиальные съезды депутатов или о.о. благочинных и т. д. на утверждение епархиального начальства».

Вот каким способом городское духовенство может оказать содействие нам, сельским священникам, и вообще сельскому духовенству. Настоит необходимость, чтобы такие комиссии учреждены были в каждом епархиальном городе.

Здесь нужно сказать, что епархиальное начальство обременено массою текущих дел (напр., в некоторых епархиях бывает по консистории более 20000 «дел»), да оно может и не знать всего того, на что бы нужно обратить внимание – жизнь так сложна и разнообразна…

А потому, комиссии, предлагаемые преосв. Никодимом, могли бы оказать громадную и весьма существенную и важную помощь в епархиальном управлении. Хотя наши епархии и не так пространны, как Приамурская, но все же они и не малы, по густоте же населения, конечно, другие епархии превосходят Сибирские. А где гуще население, понятно, там и больше представляется жизнью вопросов, которые могут быть решены только коллективно.

Комиссия могла бы заняться между прочим рассмотрением поучений духовенства, изданием лучших из них, а также изданием книжек для народного чтения, в чем чувствуется в настоящее время большая потребность, особенно изданием житий местночтимых угодников, описанием чудотворных икон и т. п. Кстати, весьма хорошо было бы при каждых епархиальных ведомостях открыть особый отдел народного чтения: ведь епархиальные ведомости издаются, так сказать, на средства народа, а потому, по всей справедливости, должны же дать хоть что-либо народу. – Вот тут-то и может быть особенно полезно городское духовенство; это его дело, и лучше всего, если будет организовано для этого коллегиальное учреждение – не официальное, а добровольное, из лиц, вполне сочувствующих делу и вполне подготовленных к нему. Вот те немногие мысли, на которые невольно навела меня статья почтенного о. Аггеева: «Из дневника священника».

Свящ. Василий Дроздов

Среди того немногого, что сделано в нашей педагогической литературе для принципиального решения вопросов воспитания, не обошлось без опыта радикально отрицательного направления. Такова оригинальная педагогика графа Л. Н. Толстого.

Еще в 60-х годах наш великий писатель, можно сказать, весь отдался заинтересовавшим его вопросам воспитания: решал их не только в теории, но для проверки своих выводов открыл у себя в Ясной Поляне (Крапивенского уезда, Тульской губернии) школу, в которой сам непосредственно заправлял всем ходом обучения крестьянских детей. Результаты не замедлили тогда же явиться в печати, и таким образом, вместе со статьями позднейшего времени, образовался довольно большой отдел в литературных произведениях Толстого – специально педагогического характера³⁵³.

Популярность Толстого известна: имя его облетело весь культурный мир. Но никогда интерес к личности и воззрению нашего писателя не достигал такого широкого развития, как в настоящее время. Причины тому различны, и нет необходимости обсуждать их здесь; но мы считаем вполне благовременным именно теперь, когда замечается особенное стремление к возможно полному анализу всего, что связано с именем Толстого, произвесть оценку и педагогических воззрений его. Нас интересует основная или принципиальная часть в них, вызывающая обсуждение с христианской точки зрения.

В основании воспитания, в какой бы форме мы ни взяли его, по словам Толстого, «лежит один и тот же принцип: признанное за одним человеком, или небольшим собранием людей, право делать из других людей таких, каких им хочется»³⁵⁴. Между тем, существует ли такое право? «Вопрос поставлен так, – говорит Толстой, – имеет или нет один человек право на воспитание другого?» И решение должно быть категорически определенным: «нельзя отвечать – нет, но однако же… Необходимо отвечать: да или нет»³⁵⁵. Такой решительный ответ на этот вопрос и дает сам Толстой: «воспитание, – говорит он, – как умышленное формирование людей по известным образцам, неплодотворно, незаконно и невозможно… Права воспитания не существует… Воспитание, есть возведенное в принцип стремление к нравственному деспотизму…, явление, доказывающее неразвитость человеческой мысли»³⁵⁶.

Как видим, взгляд на предмет устанавливается вполне определенный, в форме самой категорической. Но где же основания для такого оригинального решения вопроса? Здание педагогики покоится на двух столбах: это – этика и психология. Следовательно, и разрушить его легче всего – пошатнув эти его опоры. Попытку в этом направлении мы и находим у Толстого.

По мнению нашего писателя, человечество до сих пор не имеет определенных, вполне сложившихся идеалов, которые могли бы служить конечною целью для воспитания. Что такое наилучший человек, мы не знаем. «Все философы отыскивают законы добра и зла; отыскав эти законы, они, касаясь педагогики…, заставляют образовывать род человеческий по этим законам. Но каждая из этих теорий, в ряду других теорий, является неполною… Всякий мыслитель выражает только то, что сознано его эпохой… Платон не сомневается в истинах своей этики… Шлейермахер говорит, что этика еще наука не законченная»…, и все это отражается и в их теориях воспитания³⁵⁷. Между тем, так не должно быть: если все идеалы этики философской имеют лишь временное, а не абсолютное значение, то и класть их в основу воспитания нельзя.

Но может быть, большую силу должны иметь те идеалы, какие предлагает этика религиозная, а именно – христианская. Категорический ответ на этот вопрос мы находим у Толстого уже в позднейшее время. Религиозное воспитание – это обман, сознательный обман взрослыми людьми детей, отражающийся крайне гибельно на детской душе. Это – «прием обмана веры, – говорит Толстой, – самый жестокий, потому что он состоит в том, что ребенку, спрашивающему у старших – о том, что такое этот мир и его жизнь – отвечают не то, что думают и знают эти старшие (?), а то, что думали люди, жившие тысячи лет тому назад, и во что никто из больших уже не верит и не может верить (?). Вместо духовной, необходимой ему пищи, о которой просит ребенок, ему дается, губящий его здоровье яд, от которого он может исцелиться только величайшими усилиями и страданиями»³⁵⁸. В этих строках вполне выразился категорический отрицательный взгляд Толстого на религиозное воспитание: это сознательный обман, отравляющий детскую душу. Да иначе Толстой и не мог решить этого вопроса – в силу закона последовательности: такого решения требовала его «этика», как выразилась она уже в 60-х годах.

Основная мысль этой «этики» – отсутствие и даже невозможность законченных нравственных идеалов с абсолютным значением – слишком ясно и твердо проведена в его педагогических статьях. Идеалы эти находятся в процессе постоянного развития, который совершается бессознательно, независимо от воли отдельных личностей, всем человечеством. «Мы убеждены, – говорит Толстой, – что сознание добра и зла, независимо от воли человека, лежит во всем человечестве и развивается бессознательно вместе с историей³⁵⁹. Оно есть, следовательно, и в каждом молодом поколении, которое подобно всякому другому неизбежно должно пройти свой путь прояснения для себя этого сознания, каковой оно и пройдет непременно, совершено независимо от наших воздействий в этом отношении: мы, взрослое поколение, не в силах ни помочь, ни помешать ему в этом. Своею, якобы, помощью мы скорее приносим лишь вред, тормозим естественный ход развития мировых идеалов».

Такова этика графа Толстого. Очевидно, что на такой основе не может быть построена никакая, прочная теория воспитания, понимаемого в обычном смысле слова. Перейдем к его психологии.

«Воспитывая, образовывая, развивая, или как хотите действуя на ребенка, – говорит Толстой, – мы должны иметь, и имеем бессознательно, одну цель – достигнуть наибольшей гармонии в смысле правды, красоты и добра. При этом мы, конечно, «видим свой идеал впереди. Между тем, так ли это? Может быть, он уже дан детской душе, заложен здесь самою природой?» «Здоровый ребенок, – говорит Толстой, – родится на свет, вполне удовлетворяя тем требованиям безусловной гармонии в отношении правды, красоты, и добра, которые мы носим в себе… Во всех веках и у всех людей ребенок представлялся образом невинности, безгрешности, добра, правды, и красоты. Человек родится совершенным – есть великое слово, сказанное Руссо, и слово это как камень, останется твердым и истинным»³⁶⁰.

Если такова природа детской души, то возрастание и развитие ее сил нужно предоставить ей самой, тем естественным законам, которым необходимо подчиняется все живущее. Всякое воздействие с нашей стороны, в смысле сознательного направления духовных сил питомца в ту или иную сторону, не только не может быть полезным здесь, но должно быть признано прямо вредным. Именно оно-то является причиной постепенной утраты всяким подрастающим ребенком своего первоначального совершенства. «Ребенок живет, каждая сторона его существа стремится к развитию, перегоняя одна другую... И вот, мы стараемся содействовать этому развитию… Ребенка развивают все дальше и дальше, и все дальше и дальше удаляются от бывшего и уничтоженного первообраза, и все невозможнее и невозможнее делается достижение воображаемого первообраза совершенства взрослого человека. Идеал наш сзади, а не впереди»³⁶¹.

От этого идеала мы, взрослые люди, ушли слишком далеко. Почему? Потому что все то, чем так гордится человечество, что считает оно признаком и доказательством своего духовного роста, развития, так называемого прогресса, вся наша культура и цивилизация, науки, искусства, все видимые улучшения жизни – все это, по мнению Толстого, ложно, испорчено в самом корне своем, все это идет по ложному пути, противно и духовной, и физической природе человека.

Какое бы явление из области этого прогресса ни взяли мы, оно, по мнению Толстого, всегда будет служить только подтверждением этого взгляда его. Телеграфы, книгопечатание, железные дороги, по-видимому, приносят пользу; но польза эта лишь кажущаяся: для громадного большинства, для всего народа они не только не нужны, но даже прямо вредны. Напр., распространение книгопечатания, а вместе с ним и грамотности, всегда считается несомненным благом для всего народа. Между тем, так ли это? «Книгопечатание, грамотность и то, что мы называем образованием, суть коренные суеверия религии прогресса, – говорит Толстой. – Польза от них – только для писателей, редакторов, издателей, корректоров и наборщиков»³⁶². Что же касается народа, то «всякий добросовестный судья, не одержимый верой прогресса, признается, что выгода книгопечатания для народа не было». Почему? – потому что «ни пахать, ни делать квас, ни плести лапти, ни рубить срубы, ни петь песни, ни даже молиться – не учится, и не научился народ из книг»³⁶³.

То же самое представляет, по мнению Толстого, и та обширная область прогресса высшего порядка, в которой проявилась творческая деятельность лучших человеческих сил и дарований – область наук и искусств. И здесь – непригодность, ненужность, и даже непонятность произведений культурного человека для громадного большинства людей. Среди своих «жреческих занятий» люди науки даже не видят, что нужно народу. «Каким топором, каким топорищем выгоднее что рубить; какая пила самая спорая; как месить лучше хлебы – из какой муки, как ставить их, как топить, строить печи; какая пища, какое питье, какая посуда самая удобная и выгодная в данных условиях…, про это наука никогда и не думала. А ведь все это дело науки»³⁶⁴. То же и в области искусства: самые лучшие, по нашему мнению, произведения его совершенно непонятны для народа. Напр., «картина Иванова (явление Господа Иисуса Христа народу) возбудит в народе только удивление пред техническим мастерством, но не возбудит никакого ни поэтического, ни религиозного чувства… Квартет Бетховена последней эпохи представится неприятным шумом… Лучшее произведение нашей поэзии, лирическое стихотворение Пушкина представится набором слов, а смысл его презренными пустяками³⁶⁵.

Такие факты, по мнению Толстого, служат показателем не малоразвитости народа, как то принято думать, а ложности направления и нашей науки, и наших искусств, как и всей культуры вообще. «Знания эти и искусства не те, которые нужны вообще»… Они «нехороши, ненормальны… Пушкин и Бетховен нравятся нам не потому, что в них есть абсолютная красота, но потому, что мы также испорчены, как Пушкин и Бетховен»³⁶⁶…

Такими мрачными чертами изображает Толстой состояние всего культурного человечества. Везде, по всем направлениям этой культуры, ложь и извращенность. Какое же право после этого имеем мы, взрослые люди, прививать эту нашу жизнь, все эти наши ложные идеалы каждому новому поколению? «Учить и воспитывать ребенка, – говорит Толстой, – нельзя, и бессмысленно, по той простой причине, что ребенок стоит ближе меня, ближе каждого взрослого, к тому идеалу гармонии правды, красоты и добра, до которого я в своей гордости хочу возвести его. Сознание этого идеала лежит в нем сильнее, чем во мне»³⁶⁷. Но в таком случае – зачем же, почему воспитывают все эти испорченные взрослые люди своих и чужих детей, раз они знают, что последние всегда лучше их? Как объяснить этот странный факт? «Я убежден, – отвечает Толстой, – что воспитатель только потому может с таким жаром заниматься воспитанием ребенка, что в основе этого стремления лежит зависть к чистоте ребенка и желание сделать его похожим на себя, т. е. больше испорченным»… Это – «стремление бедного отнять богатство у богатого, чувство зависти старого при взгляде на свежую и сильную молодость, – чувство зависти, возведенное в принцип и теорию»³⁶⁸.

Как видим, отрицательный путь пройден нашим педагогом-критиком до конца: дальше, кажется, идти некуда. Однако, в таком важном, глубоко жизненном вопросе, как воспитание, покончить все дело одним отрицанием никак нельзя. Воспитание есть факт, причины которого, по признанию самого Толстого, лежат в человеческой природе³⁶⁹. Естественно поэтому, что, отвергнув воспитание, как оно есть и как понимается обыкновенно, нужно решить и другую сторону вопроса: показать, каким должно быть заменено, это подлежащее устранению, воспитание. Толстой отвечает на этот вопрос так.

Нужно различать воспитание от образования. «Воспитание есть принудительное, насильственное воздействие одного лица на другое с целью образовать такого человека, который нам кажется хорошим; а образование есть свободное отношение людей, имеющее своим основанием потребность одного приобретать сведения, а другого – сообщать уже приобретенное им... Различие воспитания от образования только в насилии... Воспитание есть образование насильственное. Образование свободно»³⁷⁰. В широком смысле, образование «составляет совокупность всех тех влияний, которые развивают человека, дают ему более обширное миросозерцание, дают ему новые сведения. Детские игры, страдания, наказания родителей, книги, работы, ученье, насильственное и свободное, искусства, науки, жизнь – все образовывает. Итак, не воспитание – этот акт насилия взрослого человека над юною душою, а образование, как свободное приобретение этою душою знаний из всевозможных источников и свободное развитие ее, единственно законно и справедливо»³⁷¹. В основе его лежит, присущее человеку стремление к равенству знаний, – «стремление образовывающегося к равенству в знании с образовывающим»³⁷². Отсюда – задача последнего заключается лишь в том, чтобы передать знания, какие он имеет, молодому уму, ищущему их. Как только это сделано и, следовательно, в этом отношении равенство обеих сторон достигнуто, деятельность образовывающего прекращается.

Но какие же знания, и в какой форме, нужно передавать молодому поколению? По мнению Толстого, истинный критерий образования не найден, чему и как учить, мы не знаем. Поэтому все дело образования должно быть предоставлено своему свободному, естественному течению: «единственный критериум педагогии есть свобода, единственный метод есть опыт³⁷³. В этой свободе заключается наилучшее мерило всех методов; в ней же – единственно верный путь к правильной оценке и самого того учебного материала, какой предлагается учащимся. Поэтому, чем больше в деле образования свободы, тем лучше: тем скорее попадет оно на верный путь и достигнет своей цели. Нужно предоставить учащимся полную свободу: воспринять только то, что они хотят, и настолько, насколько хотят. «Школа не должна считать ни одну науку, ни целый свод наук – необходимыми, а должна передавать те знания, которыми владеет, предоставляя учащимся право воспринимать или не воспринимать их». Пытаться предвидеть последствия науки, результаты ее влияния на личность ученика – в задачу школы не должно входить. Ее дело только передача знаний, науки, а наука, сама по себе, по мнению Толстого, никакого воспитательного элемента в себе не заключает³⁷⁴.

Наилучшими образцами такого свободно-образовательного влияния могут служить публичные лекции и музеи, выучивание грамоты от товарищей и братьев, народные детские игры, публичные зрелища, райки, картины и книги, сказки и песни, работы³⁷⁵. В общем смысле, все это также может быть названо школой. Но та же свобода должна лечь в основу и всякой обыкновенной школы, конечно радикально изменить при этом весь нынешний строй ее. И как на доказательство, что это дело возможное, вполне осуществимое на практике, Толстой указывает на свой опыт в Ясной Поляне. Эта его школа была основана всецело на принципе свободы, понимаемой в самом широком смысле. Начала этой свободы проникали всю жизнь школы; печать ее лежала на всем, начиная с того, как располагались и вели себя ученики в классе, и оканчивая содержанием уроков, и приемами преподававших их учителей. Все здесь было предоставлено своему естественному течению…

В таком виде представляется нам эта своеобразная педагогия нашего писателя. Что сказать о ней: какую цену может иметь она?

(Окончание будет).

Н. Маккавейский

На пастырских дружественных собраниях первое и главное место должно занять все то, что может способствовать пастырскому самообразованию. Служение пастырей Церкви никогда легким не было, да и быть таковым не может. В наше же время оно в особенности сопряжено с большими трудностями и требует множества сведений и познаний от священнослужителей. На Церковь Божию ополчаются ныне со всех сторон люди разных классов и сословий, званий и состояний. А потому, каждый пастырь неустанно должен готовиться не только «дать ответ с кротостью и благоговением всякому, требующему отчета в нашем уповании» (1Пет.3:15), но и к тому, чтобы быть в состоянии вполне неустрашимо, твердо и основательно «угасить всех раскаленные стрелы лукавого» (Еф.6:16), направляемые им ныне тьмами тем на Церковь Христову и ее служителей.

О настоятельной и постоянной необходимости для пастырей самообразования, проф. В. Ф. Певницкий говорит: «как учитель и руководитель народа, священник должен сообщать другим от полноты своей веры и своего знания то, что им нужно для их научения. Школа могла дать достаточное содержание его душе из области богословия. Но и это содержание может иссякнуть, если он не будет стараться обновлять и оживлять его, и вместе с тем его может быть и недостаточно для удовлетворения тем потребностям, с какими обращаются к нему, ищущие религиозного назидания и просвещенного слова веры, если он будет пробавляться только тем, что вынес из школы. Время несет постоянно нечто новое, и иные вопросы, даваемые течением жизни, могли быть и не намечены в школе; а между тем на них требуется ответ от религиозного руководителя народа» («Священник», стр. 109).

К самообразованию, оживлению и восполнению своих знаний призываются пастыри и прямыми распоряжениями своих архипастырей (Киевск. еп. вед., 1902 г., № 1, ч. оф., стр. 25–26).

Как же пастыри во время своих дружественных собраний могут поспособствовать своему самообразованию? Нам кажется, что наилучшим способом к этому был бы следующий: пусть несколько соседей-священников наперед условятся, какой каждому из них духовный журнал выписать в текущем году. При нынешнем обилии и содержательности духовных журналов сделать выбор, при самом широком разнообразии, никакого затруднения представиться не может. Кроме журналов, те из священников, у которых найдутся средства, должны выписывать и лучшие сочинения по разным отраслям богословской науки, в особенности же, конечно, сообразно духу нашего времени, апологетико-миссионерские. Из выписываемых журналов и сочинений (а также и из имеющихся уже в библиотеках при церквах), каждый должен выбрать по своему усмотрению статью или отдел, вполне усвоить выбранное, всесторонне обдумать и обследовать его, и на пастырском собрании изложить пред собратьями в живой речи. Какое в этом случае широкое поле для самообразования откроется! Сколько сведений приобретет каждый участник собрания – и приобретет без особенного труда и с громаднейшею пользою! Разумеется, и самые собрания такие должны быть организованы правильно, т. е. должна быть установлена очередь, и назначено наперед время, когда и у кого устроить каждое новое собрание. Вполне понятно также, что на таких собраниях должен царить вполне братский, и к общей пользе направленный, тон: каждый собеседник должен отнестись с полным вниманием к сообщениям собратий, и с своей стороны приложить все усилия к тому, чтобы сообщать именно полезное для пастырства и Церкви, а не блистать лишь своею начитанностью и эффектами красноречия (1Кор.4:6).

По тем же причинам, и с теми же целями, т. е. в виду требований и запросов нашего времени и для отражения нападок на св. матерь нашу Церковь, на братских собраниях пастырей было бы весьма благовременно и целесообразно практиковать противосектантские собеседования, а в местах процветания раскола – и противораскольнические. Незабвенной памяти бывший о. ректор Киевской духовной семинарии, ныне преосв. Орловский и Севский Ириней, завел было такие собеседания в семинарии. Все воспитанники собирались в один общий зал (в свободное, конечно, от уроков время); один из учеников богословского класса выступал от лица сектантов-штундистов, и высказывал наиболее ходячие среди них возражения против того или другого догмата или обряда Православной Церкви. Эти возражения основательно разбирал и опровергал пред лицом всех присутствовавших другой ученик богословского же класса. Думается, что такая «практика» вполне была бы удобна и для пастырей Церкви. И сколько пользы было бы от этого для православия и его служителей! О пользе для пастырей, в приходах которых враг рода человеческого уже посеял плевелы, сектантство свило уже себе гнездо, нечего и говорить: она вполне очевидна. Но и каждый пастырь ныне должен быть готовым во всякое время умело, основательно, и толково разоблачить и опровергнуть те или иные лжеучения, так как они проникают теперь всюду. Да и помимо сектантов – как много есть, особенно среди мнящих себя «интеллигентами», таких, которые нередко даже в домах самих священнослужителей позволяют себе, в лучших случаях высказывать двусмысленности на счет Церкви и православия, а в худших – прямо-таки нагло и открыто глумиться над ними! Весьма печально было бы допустить, чтобы столкнувшийся где бы то ни было с сектантом или сектантствующим «интеллигентом» пастырь Церкви, на его хулы и лжеучения лишь отмалчивался. Нам думается, что такое отмалчивание возможно только в случае малой подготовленности пастыря к собеседованию с лжеучащими. А потому, для устранения даже малейшей возможности со стороны пастырей оказаться неготовыми к опровержению сектантских и иных лжеучений, на всяком месте, и во всякое время, и сослужили бы незаменимую службу, указываемые нами собеседования на собраниях пастырей.

Но и помимо своего нарочитого назначения – укреплять и расширять подготовку священников к полемике и апологетико-миссионерским собеседованиям, такие «упражнения» служили бы для пастырей прекрасным средством к практическому изучению Свят. Писания, изъяснению труднейших мест его и вообще развивали бы в пастырях способность собеседовать и проповедовать Слово Божие. – Само собою разумеется, что на пастырских собеседованиях надлежало бы нарочито и отдельно отвести видное место изъяснению вообще труднейших, не только выражений и стихов, но и целых глав и отделов Св. Писания; а также обсуждению церковно-богослужебных чинопоследований и порядков. Правда, каждый священник изучает в семинарии книги Св. Писания с соответствующим изъяснением. Но, во-первых, в учебниках изъяснения большею частью краткие и общие; во-вторых, усвоенное на школьной скамье скоро забывается; наконец, экзегесис Св. Писания, как и всякая наука, не стоит неподвижно на одном месте и уровне: многое из Библии, при свете новейших открытий и изысканий, получает совершенно новое освещение, другое толкование.

Относительно изучения на пастырских собраниях церковной уставности, прекрасный образец представляет духовенство Ярославской Епархии. Среди него, при покойном архиепископе Евгении (Казанцеве), не в редкость были знатоки исключительных, и весьма нечасто встречающихся указаний Церковного Устава, напр.: какой праздник имеет предпразднество, а попразднества не имеет? когда поется вечерня без прокимна? и т. п. И вообще, для духовенства Ярославской Епархии, при названном святителе, «особенности той или другой церковной службы были любимой темой бесед, интересным предметом было совопросничество» (Прилож. к Церк. Вед. за 1900 г., № 1, стр. 29–31). – Пример, вполне достойный подражания!

Занятия научного характера пастыри Церкви могут и должны разнообразить при своих взаимообщениях обсуждением вопросов и дел уже чисто житейского, практического свойства.

Приходская практика пастырей выдвигает нередко такие обстоятельства и потребности, к которым пастыри раньше совсем не были подготовлены; не найдут они зачастую соответствующих указаний и в церковно-канонических постановлениях. Для примера укажем на распространенные, к великому прискорбию, в наше время чуть ли не повсеместно незаконные сожительства среди прихожан. Правда, на счет блудодеющих есть вполне ясные, определенные и точные указания как в Св. Писании (напр.: Мф.5:32, 19:9; Мк.10:11; Лк.16:18; 1Кор.6:18, 7:11–14 и др.), так и в церковных канонах (напр.: Большой Требник, изд. 1864 г. Киево-Печ. л., гл. 12-я; там же «Законоправильник о блудех», прав. 28-е и др.). Но что делать, если прихожане знать и ведать не хотят приведенных указаний не только во всей их силе и строгости, а даже весьма и весьма значительно смягченных и ослабленных?! Налагает, напр., духовник на явного прелюбодея епитимию, состоящую всего лишь в том, чтобы он, прелюбодей, в Великий пост, пред исповедью, «поговел», походил бы неопустительно 4–5 дней в приходский храм (к прискорбию, и говенье практикуется лишь, как «епитимия»!); а он и «совсем к исповеди не является», наговоривши притом священнику предварительно дерзостей и оскорблений!.. Или: священник, для ослабления соблазна в глазах прихожан, обличает, после многократных увещаний наедине, явно прелюбодействующую – и притом неприлично ведущую себя в храме Божием, пред лицом всей Церкви. Что же? – Она, вместо сознания своей вины и принесения покаяния, жалуется на батюшку в суд за «публичное» будто бы оскорбление!..

Нельзя умолчать тут и о повсеместном, притом глумительно-беззастенчивом, нарушении помещиками (поляками-католиками, которые в этом случае превосходят и евреев) святости воскресных и праздничных дней. Сплошь и рядом в эти дни экономии производят разного рода работы, часто даже не дожидаясь окончания богослужения в местном православном храме. О таких работах, как перевозка разных предметов, нечего уже и говорить: слишком с ними все свыклись!.. Но бывает, что в воскресенье или праздник и «саможатки» «испытываются», и плуги «пробуются» и т. д. Правда, в законе есть на этот счет прямые и точные указания. Но, во-первых, практикуется множество способов обходить закон; во-вторых, хотя священнику вполне прилично и даже обязательно «защищать от поругания то, что должно быть предметом общего почитания и благоговения» («Священник», стр. 239), но наши представители закона нередко, должно сознаться, так индифферентны ко всему религиозному и церковному, что часто лучше и не вчинать такой защиты; наконец, не один поляк в таких случаях бросает в глаза справедливый укор: «а зачем, батюшка, ваши прихожане работают по праздникам и для себя, и к нам идут на работу»?

И множество еще таких и подобных «случаев» можно бы привести из пастырской практики. Все они заслуживают обсуждения – и непременно должны обсуждаться – на пастырских собраниях. И сопастыри, разумеется, не могут отнестись к обсуждению их иначе, как с самым серьезным вниманием и полным сочувствием, потому что от столкновения с подобными вопросами не застрахован ни один из сельских пастырей, и такое или иное решение их (вопросов) весьма важно для духовного благосостояния приходской жизни.

Не следует также упускать из вида, что почти каждый сельский священник занимается хозяйством. Правда, сельское хозяйство должно служить отнюдь не главным, а лишь побочным и второстепенным занятием для пастыря; но тем не менее, раз священник ведет хозяйство, следует ему, как человеку образованному, на которого всегда и во всем обращены взоры прихожан, хозяйничать рационально, чтобы и в этом отношении быть руководителем своей паствы. Поэтому вопросы из области разумного ведения сельского хозяйства тоже должны иметь свое место на пастырских собраниях. В этом направлении, при нынешнем оскудении плодородия земли и сравнительной малоземельности, пастырям Церкви благовременно, в особенности, обсуждать на собраниях и осуществлять на деле, для научения своих прихожан, такие многополезные и приятные отрасли сельского хозяйства, как садоводство и пчеловодство, а также искусственное, путем удобрения, повышение земельной доходности, травосеяние (в виду почти повсеместного теперь уничтожения и сокращения «выпасов» для скота), улучшение местного скотоводства и т. п. Повторяем: следует лишь пастырям непрестанно памятовать, что сельское хозяйство – для них занятие побочное, и увлекаться им для пастыря далеко не безопасно.

Можно бы и еще указать несколько, вполне соответствующих пастырскому званию и необходимых, – а в то же время с характером приятных развлечений, – занятий на пастырских собраниях; напр., из области церковно-школьного дела и пр. Но и сказанного, сообразно намеченной нами цели, на наш взгляд вполне достаточно. Заканчивая настоящую заметку, для обоснования и подтверждения многого из высказанного в ней, мы находим необходимым – и не можем отказать себе в удовольствии – привести еще следующие слова В. Ф. Певницкого: «приятная непринужденная беседа, обмен мыслей, наблюдений, сведений, и чувств, свободное обсуждение вопросов, выдвигаемых временем, литературою, состоянием и направлением общества, жизнью церковной или политической – вот что должно наполнять часы, свободные от обязательных занятий, в которые священник может видеть себя среди кружка, сочувствующих себе лиц. В таком общении мысли и любви можно отвести душу и найти себе успокоение, приводящее в равновесие расстроенные или утомленные силы. Вместе с тем такое общение мысли может быть не только приятным, но и полезным времяпрепровождением: при нем мы можем увеличивать запас своих сведений; через него мы можем получать больше света и ясности в суждении о делах, нас интересующих; при нем могут зарождаться добрые замыслы, благотворные для нашего личного положения, или для исправления той или другой стороны приходской, или общественно-церковной жизни; через него, наконец, могут скрепляться связи, способствующие успешнейшему проведению в жизни того или другого предприятия» («Священник», изд. 1886 г., стр. 122).

Свящ. А. Т.

В стихирах погребального чина изображается прежде всего суета человеческой жизни. «Кая житейская сладость, – поет св. Церковь в стихирах самогласных, – пребывает печали непричастна; кая ли слава стоит на земли непреложна; вся сени немощнейша, вся соний прелестнейша: единым мгновением и вся сия смерть приемлет»³⁷⁸… «Яко живот наш есть цвет и дым и роса утренняя во истину. Приидите убо узрим на гробех ясно, где доброта телесная; где юность; где суть очеса и зрак плотский; вся увядоша, яко трава, вся потребишася»³⁷⁹.

Слава человеческая, молва народная, знатность, богатство, красота – все это суета и ничтожество потому, что все это остается здесь на земле, и не следует за умершим по ту сторону нашей жизни, и все это никого не избавляет от общей человеческой участи – смерти, подкрадывающейся неожиданно. «Странное смерти таинство: надходит бо всем в безгодии, естество растлевается нуждею, старцы взимает, игумены, книжники, учители мудрствующая тлить»³⁸⁰…

Ввиду ничтожества и кратковременности человеческой жизни и неожиданности смерти, которая не щадит ни пола, ни возраста, св. Церковь приглашает всех верующих, смотря на гроб усопшего, перестать думать о привременном. «Приидите и видите вси странное и грозное видение всем познаваемое, образ ныне видимый, и никтому мудрствуйте привременная. Днесь душа от тела разлучается, ко вечному преставляему миру: во путь бо идет, имже никогдаже шествова, и к судии нелицеприемному, идеже предстоят ангелов чины. Страшно бо, братие мои, судище оно, идеже вси предстанем нази: овии убо венчаваеми, овии убо посрамляеми. Темже возопиим к безсмертному царю: егда имаши испытати сокровенная человеческая, пощади раба твоего, егоже приял еси, Господи человеколюбче»³⁸¹.

Для большего усиления впечатления на предстоящих у гроба почившего, поэт христианский в песнопениях церковных говорит от лица умершего к ним. «Зряще мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачите о мне, братие и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день беседовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный: но приидите вси, любящии мя, и целуйте мя последним целованием: не ктому бо с вами похожду, или собеседую прочее. К судии бо отхожду, идеже несть лицеприятия: раб бо и владыка вкупе предстоят; царь и воин, богатый и убогий в равнем достоинстве: кийждо бо от своих дел, или прославится или постыдится. Но прошу всех и молю, непрестанно о мне молитеся Христу Богу, да не низведен буду по грехом моим на место мучения, но да вчинит мя, идеже свет животный»³⁸².

Среди погребальных стихир мы слышим нередко самые теплые утешения к плачущим, окружающим гроб почившего, утешения, исходящие опять от лица умершего. «Почто мене рыдаете люто, о человецы: почто всуе мятетеся; преставленный всем провещевает: смерть бо есть всем упокоение: отнюдуже глас Иова услышим, глаголюща: смерть мужу покой есть»³⁸³.

Все стихиры чинов погребений полны самых возвышенных христианских мыслей и глубоких человеческих чувствований, но наибольшею нежностью чувства, проникнуты стихиры и песнопения в чине погребения младенческого. Потеря нежного любимого дитяти обыкновенно болезненно отзывается в сердце родителей, и св. Церковь в своих песнопениях стремится выразить самое горячее соболезнование, безутешно плачущим родителям.

Но исчерпать всего богатства мыслей, высокого поэтического вдохновения, и чистого христианского миросозерцания, какое представляют нам обряды, молитвословия, и песнопения чинов христианского погребения, а равно чины других таинств и молитвословий по различным случаям нашей жизни, нет никакой возможности. Желательно верить, что и на основании представленного материала, извлеченного нами непосредственно из Требника, у людей непредубежденных и ищущих истины, едва ли найдется смелость утверждать, что эти произведения великого богословствующего ума и чистой христианской поэзии имеют хоть какое-нибудь сходство, с вышеприведенными образцами народного творчества, известными под именем отреченных молитв, заговоров, заклинаний и т. п. Просвещенному уму совести предоставляем решить вопрос: есть ли во всем, что мы сказали доселе об обрядах, чинопоследованиях и молитвословиях, содержимых в нашем Требнике, что-нибудь такое, что действительно было бы «грубо, низменно», полно «грубых суеверий» и напоминало бы народные «приемы колдовства, приспособленные ко всем возможным случаям в жизни»³⁸⁴. Напротив, делать сопоставления молитв, чинопоследований, и обрядов, с памятниками народного творчества, созданного людьми невежественными с целью эксплуатировать народную детскую веру и слабо развитое религиозное миросозерцание, при полном непонимании сил природы и суеверном пред нею страхе, не значит ли со стороны нашего писателя поступать «произвольно, неосновательно» взводить на наш Требник заведомую клевету, скажем более даже, «подстрекать к дурным чувствам и поступкам»³⁸⁵ (пользуемся словами нашего писателя, обращенными к св. Синоду) людей, мало знакомых с этою книгою, слабых и неустойчивых в вере православной, слепо верующих в авторитет художника русского слова, когда-то умевшего будить «лучшие чувства» в среде своих почитателей. В частности, по отношению к чину православного христианского погребения, в опровержение крайне грубого издевательства над ним со стороны нашего маститого писателя, восстали неожиданно на защиту самые близкие лица к нему. В известном письме к высокопреосвященному митрополиту петербургскому Антонию, супруга нашего писателя прямо сознается, что «горестному ее негодованию нет пределов» и, главным образом, потому, что она узнала «о секретном распоряжении Синода, священникам не отпевать в церкви Льва Николаевича в случае его смерти»³⁸⁶. Хорошо понимая, какого великого утешения она, и прочие члены ее семьи, лишаются в христианском погребении, она под впечатлением «острого порыва своего огорчения» в виде угрозы св. Синоду намеревается незаконным образом, даже через «непорядочного священника», путем подкупа «за большие деньги»³⁸⁷, добиться отпевания своего мужа, и молитв Церкви, в чем никогда не отказывает наша мать – Церковь никому из своих истинных чад, и предлагает все это всегда охотно и туне, даром. В этом случае, совершением христианского погребения над неверующим мужем, она, как выяснил ей в ответе, исполненном достоинства и такта, первосвятитель русской Церкви, высокопреосвященный митрополит Антоний, в порыве своего негодования, готова даже «допустить преступную профанацию священного обряда»³⁸⁸, потому что «без веры не полезна молитва». Молитва учреждена в Церкви, – как объясняет приснопамятный святитель московский Филарет, – не как благовидный обряд, но как духовная помощь и орудие к привлечению благодати Божией милующей и спасающей», которой наш писатель «не требует», и, существования которой в Церкви, он «не признает»³⁸⁹. Но, решаясь на преступную профанацию священного обряда, супруга нашего писателя, как известно ныне из последней исповеди, идет, и вопреки, «написанного им в завещании своим близким», а, следовательно, и ей, распоряжения – «не допускать к нему церковных служителей и мертвое тело убрать поскорее», «как убирают всякую противную и ненужную вещь»³⁹⁰. Так велика в человеке, воспитанном в духе веры православной, и не порывающем связи с Церковью православною, хотя и своеобразно понимающем эту Церковь, потребность в христианской молитве и обрядах нашей православной Церкви! Нужно ли говорить о людях, истинно верующих и глубоко-религиозных, для которых отсутствие всего этого в нашей Церкви, казалось бы непроглядною тьмою, веяло бы в душу человека ужасным холодом.

Все мы, истинные чада нашей Матери-Церкви, живем в лучшем из миров, но все мы – странники и пришельцы в нем. На долю нашу выпадают отрадные минуты блаженной радости, но большею частью жизнь наша проходит среди искушений, бед, и скорбей, и иногда тяжелых настолько, что мы падаем и изнемогаем. Как в светлые минуты радостей, так особенно в тяжелые дни скорбей и неудач, все мы нуждаемся в укрепляющей и спасающей нас благодати Божией, которая низводится в нашу душу по молитвам св. Церкви, при помощи нашего Требника или великого Молитвослова. Труждающийся в поте лица, обремененный тяжелыми невзгодами жизни, удрученный скорбями, переживающий светлые минуты семейного счастья и чистых радостей – каждый найдет для себя ответ в этой книге, соответственно данному своему положению, и даже настроению. Пусть же эта книга, обнимающая жизнь христианина во всех ее разнообразных проявлениях, перестанет быть книгой только библиотек – церковной и приходского пастыря, а сделается настольной книгой в доме каждого православного христианина и займет место рядом с Библией. При близком и всестороннем знакомстве с содержанием этой книги, глумления над нею будут невозможны, мы лучше и сознательнее будем относиться к христианским обрядам, а вместе с этим научимся и глубже, и горячее любить нашу святую православную Церковь – нашу мать кормилицу, поилицу, защитницу, покровительницу, и молитвенницу до скончания мира.

Проф. А. Дмитриевский