№ 1. Январь. Книжка 1

Ваше Святейшество, Богомудрые архипастыри и отцы.

Призываемый ныне избранием вашим и изволением Благочестивейшего Государя Императора и Самодержца Всероссийского, я всенародно заявил о том, что я готов пойти в тот путь, который мне указан. Конечно, я пришёл сюда не для того, чтобы отказаться, но чтобы отозваться на голос власть имеющих позвать меня, – однако, в настоящую минуту я чувствую нравственную потребность изъяснить тот смысл, в каком я понимаю свою речь: благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю.

Обычно в жизни так бывает, что благодарят друг друга люди за любезность, одолжение, за милость, за добро, благодеяние, за честь, за прославление, – но никогда никто не слышал благодарности от человека, которого послали на тяжёлую работу. Так, и пророки и апостолы не выражали благодарности за то, что посылал их Бог, Владыка неба и земли, в неведомые страны, к народам чуждым, как овец среди волков. Напротив, некоторые из них старались даже уклониться от посольства. Между тем – покинуть дорогую родину, чтобы идти в страну далёкую, притом почти уже чужую для России по её гражданскому устройству, языку, по нравам и обычаям, – расстаться со святынями Руси святой и нести христианскую проповедь к людям, поставляющим вместо единого, истинного Бога – кумиры, – забыть плоды культуры и цивилизации и поселиться там, где всякая культура и цивилизация отсутствуют, где дикие сыны природы – островитяне в простоте своей одеваются звериными кожами и живут в пещерах, – наконец, проститься с тихими обителями нашими и жить в стране, где даже иноческие одежды не всегда бывают удобоносимы, – всё это, мне кажется, бесспорно есть подвиг, и подвиг нелёгкий, подобный апостольскому.

Однако, ответствуя ныне на зов ваш, святители Божии, я не ограничился только согласием ума и послушанием воли, но присоединил к ним и сердце, полное радостного чувства благодарности, т. е. всем существом своим явил готовность идти на этот подвиг, который, кажется, способен устрашить людей гораздо более способных и могучих, чем я.

Итак, чему же ныне радуюсь и за какое благо благодарность изъявляю? Ведь, нельзя же подумать, что в далёкой Аляске я надеюсь найти дорогие сокровища, о которых в последние годы так много писали?

Впрочем, я действительно буду обязан искать там бесценных сокровищ, – и если найду хотя одну заблудшую душу и принесу её небесному Пастырю, или хотя только путь укажу, – то я буду считать себя счастливейшим из смертных, ибо в Божьих очах и единая душа ценится дороже всех сокровищ земных.

Или, быть может, там слава меня ожидает?

Да, ожидает и слава, если я буду достоин её и делами своими прославлю великое имя Господне, – да, ожидает и слава, но слава небесная, ею же прославит Господь прославляющих имя Его.

Но, может быть, мир и спокойствие будут уделом моим?

Сего же отнюдь не надеюсь достигнуть, ибо на собственном опыте видел, что нет ни покоя, ни мира среди непрерывных скитаний по мятежной стихии морей, среди бурь и волнения, когда полярный ветер ревёт и свищет в снастях корабля и малейшая неосторожность может стоить жизни человеку. Как доказательство этого, история американской миссии хранит на страницах своих печальные повести о двух миссионерах епископах – Иоасафе и Несторе и целом десятке сотрудников их, нашедших безвременную могилу в холодных волнах океана.

Теперь отвечу на вопрос, поставленный в начале этой речи. Действительно, далёкий путь мне предлежит, но этот путь – давно уже не новый: не первый я иду туда, притом и я уже не в первый раз. Страна, в которую иду, мне точно также хорошо знакома, ибо Америка – моя вторая родина. Миссионерское дело в далёкой Аляске приковало к себе мою волю и сердце ещё в тот период, когда они были особенно чутки ко всему идейному и возвышенному, и именно среди миссионерских трудов на Аляске и островах у меня зародилось желание отдать сему делу все мои силы тела и духа. Волны морские да звёзды небесные были свидетелями, как эта мысль возрастала и зрела во мне, пока, наконец, вспыхнула ярким пламенем и охватила всю мою душу. В пламени этом прежний мирской человек преобразился в черноризца, с новым именем и обновлённым сердцем, готового на всякое доброе дело и совершенно не связанного никакими житейскими узами. При этом духовный отец и восприемник мой по монашеству, преосвященный Николай, принимая обеты мои, назвал меня именем, которое окончательно, как всем было ясно тогда, связало меня с Алеутской епархией. Прежде всего это ясным казалось самому владыке, ибо после пострижения он сказал мне, между прочим, следующее: «В новую жизнь ты вступаешь и с именем новым. Имя Иннокентий я дал тебе в тех целях, чтобы ты, следуя во всём в жизни своей угоднику Божию Иннокентию Иркутскому, в то же время не забывал подражать в своей деятельности другому Иннокентию, хотя тоже Иркутскому – по происхождению, но известному более под именем Алеутского. Сей смиренный святитель да предносится всегда в сознании твоём, как пример, достойный подражания, и да будет твоё имя для Алеутской епархии так же достолюбезно, как достолюбезно остаётся для неё доселе имя этого святителя».

В другой раз владыка, вручая мне книгу о жизни и трудах этого почившего апостола Аляски, украсил её таким надписанием: душевно желаю, чтобы ты ревновал в служении своём сему святителю Божию и сам когда-либо сделался святителем в его наследии.

И это пророческое слово владыки Николая, сделавшись общим достоянием сознания пасомых и пастырей Алеутской епархии, с тех пор никогда не умирало, – и вот ныне оно исполняется. Таким образом, снова и смуглый араб с желтолицым китайцем, и серб и болгарин, и добрые русские люди, и пасынки русской земли, и грек и краян, и сыны Буковины и Черной Горы, алеут и колош с медно-красным кенайцем, и дети Берингова берега моря, – все они будут встречать меня, как знакомого им человека, каждый по-своему, – только иные совсем не по-русски: выйдут со знамёнами, флагами, украсятся яркими лентами, с музыкой и даже с ружейными выстрелами. И нашей разлуке настанет конец, и снова я буду в знакомых местах, увижу людей дорогих мне, которых я всею душой любил, – увижу их бедные храмы, которые сам украшал я когда-то цветами и зеленью, в которых малярной кистью окрашивал стены и двери, – в которых своими руками мыл пол и чистил церковную утварь, а затем освящал их престолы и приносил на них жертву бескровную.

Вот почему, богомудрые отцы и святители, вы не осудите меня, если я скажу, что в настоящий момент моё сердце спокойно: оно не трепещет, оно не смущается страхом пред величием и тяжестью мне предстоящего дела – ибо не напрасно сказано было, что «истинная любовь вон изгоняет страх» и что «там, где любовь, там нет страха»; я должен сказать даже более: моё сердце исполнено радости, и уста, говорящие от полноты и избытка его, с дерзновением готовы опять повторить это слово: «благодарю и приемлю и нимало вопреки глаголю».

Впрочем, к этому долгом своим почитаю прибавить, что сие дерзновение является отнюдь не из гордого сознания собственных сил и способностей – о, нет, я не стыжусь исповедовать скудость и немощность их – но я верую в то, что всесильный Господь чрез меня неискусного может всё совершить, что потребно для блага вверяемых здесь моему недостоинству словесных овец Его стада; сам же я ныне не ставлю себе никаких – ни великих, ни малых задач или целей, а буду трудиться по силам моим, во всём полагаясь на волю моего умудрённого опытом и богатого любовью начальника, ожидая от него отеческих указаний, испрашивая дружеских советов и умоляя о братской помощи.

Утвердив мою душу в таких размышлениях и всецело вручая себя милосердию Божию, я смиреннейше прошу и вас, богомудрые архипастыри, споспешествовать мне святыми молитвами вашими, да будет дальний путь мой мирен и делание благоуспешно во славу Господа Бога и Церкви Его, сущей в мори далече.

Преосвященнейший епископ Иннокентий, возлюбленный о Христе брат!

Как ближайший твой сослужитель и соработник на ниве Господней, вручаю тебе сей жезл, символ твоего нового высокого служения, и вседушно приветствую тебя с благодатью архиерейства.

В настоящем, поистине, великом событии в твоей жизни моя мысль невольно останавливается на том знаменательном обстоятельстве, что ты посвящён во епископа в том самом храме, в тот самый день и почти в то самое число, когда и где был посвящён 63 года тому назад³ во епископа Алеутского и приснопамятный Иннокентий, впоследствии митрополит Московский. При пострижении в монашество было дано тебе имя, общее с сим святителем. А ныне ты получаешь в удел Аляску, где был архипастырем Иннокентий, и будешь молиться в храме и жить в доме, которые сооружены его трудами и заботами. Конечно, всё это располагает тебя к тому, чтобы подражать сему великому святителю, и да поможет тебе Господь войти в труд его и иметь успех его в делании твоём там!

Тебе, возлюбленный брат, немало занимавшемуся вопросами о пастырстве, ведомо, что потребно с нашей стороны для успехов пастырского делания. Для сего, подобно Пастыреначальнику Христу, нужно милосердовать о людях, возлюбить пасомых. Жаль Мне людей сих, говорил Христос Спаситель, и Он учил людей, исцелял их недуги и чудесно насыщал их⁴. Любовью к пасомым, жалостью к «милым и добрым алеутам» был снедаем и святитель Иннокентий, наставлявший их в вере Христовой и благоустроявший и их внешний быт. И подлинно, жаль людей тех, и особенно ныне нуждаются они в любви и заботах о них: в вере они знают не многое, хотя и жаждут знать, иногда бывают заброшены и своими, и расхищаются инославными миссионерами; нередко терпят утеснения и обиды от торговых компаний и промышленников; зачастую голодают и наготуют... Как же не милосердовать о них?! Уповаю, возлюбленный брат, что и ты возлюбишь и пожалеешь их, что они будут близки и милы и твоему сердцу. В этом даёт мне уверенность то, что ты, хорошо зная нужды и тягости жития в Аляске, промениваешь, однако, на них теперешнее своё спокойное и обеспеченное положение. Не думаю, что при этом имеют большое значение почести высшего звания, которые ты получаешь ныне, ибо, если где, то в Америке по преимуществу архиерейство, по слову преподобного Исидора Пелусиота, есть труд, а не роскошь, – ответственное служение, а не безответственное господство, – отеческое попечение, а не подавляющее самовластие. Вот и жезл сей ты принимаешь не как только символ архиерейской власти, но и как страннический посох, на который не раз придётся тебе опираться в утомлении от неудобных путей по северным тундрам, – принимаешь, как пастырский посох, которым добрый пастырь оберегает стадо своё от хищных зверей и которым и тебе придётся защищать своё словесное стадо «от волков, губящих е», от нападений и захватов разных миссионеров, любящих «строить своё здание на чужом основании».

Но не смущайся сим, брат мой! С нами Бог, и тебе ныне дадеся благодать Божия. Иди же в путь твой, радуяся, что Господь снова приводит тебя в ту страну, в которой и ради которой ты воспринял монашеский постриг и дал обеты самоотвержения, – радуясь, что ныне ты идёшь туда облечённый и сугубой благодатью и властию и можешь больше пользы принести тем, которых давно уже знает и любит душа твоя.

Преподай ныне первое своё святительское благословение верным, окрест тебя стоящим, и мысленно призови его на далёких пространством, но близких твоему сердцу православных чад Аляски.

Приступая к изложению современного положения христианских миссий в Корее, мы должны сознаться, что осуществление этой задачи представляет немало очень важных затруднений. Дело в том, что об успехах, или неуспехах данной миссии в связи с ростом христианства в стране посторонние наблюдатели обычно судят по статистическим данным, которые заключаются в миссионерских отчётах. Так оно, кажется, и должно быть, потому что миссионерские отчёты представляют из себя самый существенный и едва ли в большинстве случаев не единственный материал для выводов лиц, интересующихся миссионерским делом.

Статистикой многие увлекаются, видя в ней фактический материал; на основании статистики делаются выводы, устанавливается суждение и изрекается приговор о тех или других деятелях, или явлениях жизни. Между тем может ли статистика иметь вполне решающее значение в миссионерском деле?

Если и везде цифры остаются цифрами, за которыми скрывается целая жизнь, неподдающаяся сухим арифметическим выкладкам, то в духовном деле, в деле спасения душ человеческих статистика ещё более теряет своё значение и увлечение цифрами всегда поведёт к ошибочным заключениям.

Не нужно забывать, что в миссионерстве приходится иметь дело с внутренним человеком, с душевными настроениями, каковые и очень изменчивы, и очень глубоки, ибо вытекают из тайников души и до бесконечности разнообразны, а это вместе взятое трудно взвешивать и выражать цифрой.

Едва ли кто будет оспаривать, что для благовестников всегда важно не количество, а качество их последователей и что статистика сильна лишь в первом, а вовсе не во втором отношении...

У нас под руками имеются отчёты всех Миссий, ныне действующих в Корее и, конечно, все эти миссии имеют различные цифровые данные относительно обращённых. Если, напр., взглянуть на статистику в отчётах Англикан и Методистов, то мы увидим, что Английская церковь почти за одинаковый период своего пребывания в стране с Методистами обнаружила в сравнении с ними до крайности разнообразные результаты: англикане считают своих последователей десятками (около 150 чел.), а методисты тысячами (свыше 6 тыс.). Но на основании только подобных данных говорить об успешности или неуспешности известных миссий, о приобретённых ими симпатиях или антипатиях и преждевременно и, думаем, совершенно неосновательно.

Очевидно, для надлежащего знакомства с постановкой миссионерского дела нужно смотреть на него не со стороны, а узнать его на месте, нужно обращать внимание не на одни мёртвые цифры, а познакомиться с живыми деятелями, по преимуществу же с их паствой и по ней, как по плодам, судить уже о самом плодоносящем древе, о той или другой миссии.

Установив такой взгляд на статистику в миссионерских отчётах, мы считаем нужным затронуть и посильно решить и другие вопросы принципиального характера, возникшие у нас при выполнении настоящей работы.

Прежде чем говорить о насаждении христианства в Корее различными Миссионерскими Обществами, нам кажется вполне уместным предложить полные интереса вопросы: религиозны ли корейцы и затем подготовлены ли они к христианству, сочувствуют ли ему?

Ведь единичный факт существования миссий в Кор сам по себе ещё не вполне решает данные вопросы. Из истории христианских церквей мы знаем, что хотя «Бог всем человеком хощет спастися», по тем не менее, как отдельные личности, так и целые народы могут быть призваны ко спасению в единодесятый час своего земного существования. Потому-то апостолам и другим проповедникам нередко приходилось потрясать прах ног своих пред жестоковыйными людьми и Дух Божий иногда возбранял проповедь спасения в тех местах, где приходилось бы апостолам бесплодно метать «драгоценный бисер»⁶. Потому-то успех проповеди в некоторых странах, как напр. Китае, так медлен и так незначителен, не смотря на затраченные столетия и великие усилия. С другой стороны, народ может быть религиозен и очень религиозен, но вместе с тем он же может не только не проявлять расположения, но ещё быть фанатически настроенным против христианства (магометане). Наконец, бывает, что народ в состоянии охотно принимать христианство и действительно принимает его даже массами, но без надлежащих христианских побуждений, принимает или в силу материальных соображений, или по соображениям только рассудочного характера, если он смотрит на христианство, допустим, как на культурную силу, полезную для практической жизни.

При всех перечисленных случаях возможно существование миссий, а в последнем случае деятельность неразборчивых миссионеров, конечно, будет успешной, но лишь с чисто цифровой стороны, где поистине статистика окажется менее всего зрячей.

Проповедовать же при указанных условиях значит или сеять на камне, или строить на песке, а потому, повторяем, для нас затронутые выше вопросы представляются существенно-важными, полными жизненного интереса.

Ещё до поездки своей в Корею мы интересовались вопросом о религиозности корейцев и о подготовленности их к принятию христианства. Мы спрашивали по этому поводу служебных лиц, которые близко стояли к корейцам в особенности Уссурийского края и получали почти единодушный ответ: Корейцы не религиозны, Корейцы не подготовлены к принятию христианства.

Не скроем, что такие отзывы опечаливали нас, но, к счастью, мы оказались жертвой и своей неопытности и неопытности лиц, которые так решительны были в суждении по очень сложным вопросам. Теперь, ознакомившись с положением дела на месте в Корее и из фактов, занесённых в печать, мы должны прийти к заключению, как трудно судить о религиозности отдельных лиц и особенно целого народа и как легко в данном случае может сложиться ошибочное мнение у людей быстрых в своих суждениях.

Трудно судить о религиозности, во 1-х, потому, что на характер и обнаружение религиозной жизни смотрят обычно со своей точки зрения, так сказать, меряют других своими духовными идеалами, что, разумеется, неправильно. Во 2-х, религиозные проявления часто скрываются от постороннего наблюдателя и, наконец, религиозные потребности могут лежать под самым тонким слоем равнодушия и затем проявиться с силой во всякий последующий благоприятный момент, пропущенный наблюдателем.

Во всяком случае упомянутый отзыв о безрелигиозности Корейцев представляется теперь нам в высшей степени беспочвенным. Вся замечательная история Корейской церкви, история в некоторых отношениях беспримерная, записана кровавыми буквами на всех своих страницах. История эта не тихо, а громко заявляет о том, какой массой крови, ужасных бедствий, гонений приобрели и отстаивали Корейцы свои христианские верования... И не отстаивали только, но и отстаивают, ибо пролитие крови христиан Корейцев и гонения не прекращаются до наших дней и ещё так недавно произошла резня христиан на о. Квельпарте и островах Юго-западного побережья Кореи.

Объяснять такие исторические факты увлечением, или расчётливым отношением к христианству, или стечением обстоятельств, заставлявших Корейцев волей-неволей пить мученическую чашу, никак нельзя: этого не допускают и многократность, и длительность событий, и самая широта и глубина исторических фактов. Если проследить, хотя сжато, историю Корейской церкви, то мы встретим непременно немало фактов, говорящих не только о религиозности Корейцев и о расположенности их к христианству, но и свидетельствующих о богатстве их религиозной натуры, о способности их к героизму, к лучшим проявлениям религиозного духа.

Появление христианства в Корее относят к 1784 году. Замечательно то, что первоначальное плодотворное семя христианства насаждается в Корее не христианами, а самими же язычниками, сочувствующими евангельскому учению.

Далее, христианство растёт и развивается до мученических венцов в первое полустолетие без европейских миссионеров и катехизаторов.

Во второй половине XVIII ст. начинают появляться в Корее христианские книги, изданные католической миссией в Пекине. Книги производят глубокое впечатление на читателей – образованных корейцев и между ними в особенности на конфуцианских учёных Коань и И-док-цзо. Христианские заповеди не скользят только в умах этих корейцев, что бывает при увлечении красивыми идеями, нет, корейцы переходят от мысли к делу, становятся первыми прозелитами, осуществляющими в жизни Христово учение. Как бы ни было мало число этих последователей новой религии, но именно из него суждено было разрастись христианской церкви в Корее.

Некто Сион-хунь-и, сын корейского посланника в Пекине, принимает в Китае крещение, по возвращении же его на родину начинают креститься лица высшего класса, подготовленные к христианству. Но крещение на первых же порах становится «огненным». Вера Христова, распространяясь из Сеула в соседнюю провинцию Чюнь-чён-до и далее в Чёлла-до, вместе с тем вызывает неприязненное отношение правительства за непоклонение христиан предкам, что разрешается официальным гонением и пытками.

Другой выдающийся факт. Существуя без священников и руководителей и не имея возможности получить их из Китая через зорко охраняемую границу, корейцы христиане сами создают свою иерархию, состоящую из епископа и священников. Члены иерархии в шёлковых одеждах отправляют богослужение в особом молитвенном доме и совершают требы.

Мы никак не можем назвать эту иерархию «самочинной» в полном смысле этого слова, ибо появление её не вытекает из злой еретической воли (что самое главное), а вызывается лишь понятным желанием приблизиться вполне к Пекинской христианской общине, служившей идеалом и вырастает на почве простодушия, невозможности получить откуда-либо священников, – на почве «греха неведения». Потому-то, когда через два года из Пекина пришло приказание от епископа не отправлять мнимым священнослужителям богослужения и не совершать треб кроме крещения, то корейцы подчинились этому безропотно, равно и требованию отказаться от жертвоприношения предкам.

Упомянутый факт важен не только как исключительное событие в христианской церкви, но и характерен в том отношении, что рисует корейцев, с одной стороны, христианами непреклонными, стремящимися к развитию своей общины, невзирая на бывшие и всегда возможные гонения и пытки, и с другой, – христианами смиренными и послушными пред волей далёкого, неизвестного епископа, который, в сущности говоря, ещё не сеял и не жал в Корее, где христиан в это время было уже до 4 тыс.

Непоклонение предкам вызывает новое двухлетнее гонение, пролившее, между прочим, кровь мучеников Павла и Якова Ким, решившихся лучше умереть, чем отречься от Христа.

В 1794 г. с великим трудом проник в Сеул из Пекина первый священник Яков Цю, который пробыл в Корее семь тревожных лет, разыскиваемый всюду корейскими шпионами, пока, наконец, сам не выдал себя правительству в отвращение опасности от скрывавших его христиан. После казни Якова Цю в год гонений⁷ корейцы опять в течение 35 лет остаются без священнослужителей. Лишение это усугубляется целым рядом гонений. В 1802 г. правительство хочет пытками и казнями искоренить христиан и действительно создаёт для них своими жестокостями тяжкие времена испытаний. В 1811 г. христиане корейцы пишут папе письмо, где выражают трогательное редкостное желание ради своей веры, преследуемой и гонимой, покинуть родину и переселиться в другое место.

Но Промыслу Божию было угодно, чтобы христиане именно на родине закрепляли свою веру мученичеством и путём гонений, воздвигаемых против них, разносили скитаясь по всей стране, то учение, которое было для них дороже родины и для которого они переносили пытки и кровавую смерть.

За сто с небольшим лет существования христианства в Корее, против христиан было воздвигнуто не менее восьми малых и больших гонений, как по своей продолжительности, так и по жестокости. В особенности отличаются свирепостью гонения 1839 и 1866 г.

В 1838 г. прибыл к радости корейцев первый католический епископ Имбер, а в следующем году регентша Ким издаёт указ, повелевающий до конца истребить христиан. И вот тюрьмы переполняются христианами; пытают и казнят всех, не различая ни пола, ни возраста. Жестокости гонений пугают, наконец, регентшу, но влиятельные ненавистники христианства раздувают кровавое преследование до небывалых размеров. У христиан требуют, чтобы они выдали католических миссионеров, но корейцы охотнее соглашаются умереть, чем обнаружить пребывание своих пастырей и учителей. Желая потушить гонение, Имбер с двумя священниками добровольно идёт на казнь, но геройская смерть пастырей не прекратила жестокостей.

На смену замученных миссионеров прибывают из Китая новые отважные веропроповедники через бурное море на утлой ладье при содействии не менее отважно-религиозного христианина Андрея Ким. Но паства, состоявшая к 1853 г. из 12 тысяч, вскоре лишается своих учителей: одни умирают от постоянных лишений, непосильных трудов, а Андрей Ким удостаивается мученической смерти.

Новые миссионеры по примеру предшествовавших проникают в Корею на джонке. Утешаясь успехами пропаганды, давшей за три года новые три тыс. последователей сами миссионеры под конец были сражены различными болезнями и должны были просить из Пекина новых благовестников, которые и прибыли в количестве четырёх человек в начале семидесятых годов. В этот период времени в Корее возвысился отец нынешнего императора, прозванный Тэ-уон-гун; последнего можно назвать корейским Нероном за его свирепость и кровожадность по отношению к христианам.

Гонение, начавшееся с 1866 г. смертью епископа и священников, добровольно выдавших себя ради прекращения кровавых бедствий, разразилось, как страшный ураган: христиан казнили, не щадя ни детей, ни жён, ни старцев. Одинаковой участи подверглись родственники христиан до 6 поколения и лица, заподозренные в сношениях с последователями ненавистной религии. Христиан схватывали и мучили уже без всякого предварительного суда. Не успевая казнить, палачи секли зараз головы нескольких человек изобретённой гильотиной и десятками закапывали живьём в вырытых ямах. Всего было совершено до 8 тыс. казней. В Корее не осталось ни одного миссионера. После такой бури надолго наступило затишье и с 1872 г. христианство признано терпимой религией, хотя ещё и доселе не дано официального права допускать в страну миссионеров.

Преследования и убийства христиан возможны и в наше время, и мы в своём месте словами Еп. Мутель скажем о резне христиан на о. Квельпарт и островах юго-западного побережья Кореи, что случилось в 1900 г.

Вот вкратце выдающаяся история Корейской церкви, заявляющая о несомненной религиозности лучших людей среди корейцев и о способности их быть прекрасными христианами, верными Христу даже до мученической смерти.

(Продолжение следует)

(К истории Алтайской миссии)

София Густавовна де-Вальмон, известная своим сотрудничеством основателю алтайской миссии, архимандриту Макарию Глухареву, в 1840–1843 гг., была дочь капитана русской службы, убитого в бородинском сражении, Густава де-Вальмон (Valmond), французского выходца. Мать её, родом из Польши, умерла ещё раньше. Круглая сирота, она, при содействии родственников, была определена в Смольный институт пансионеркой Императрицы Марии Феодоровны, которая при этом исхлопотала ей пенсию в размере жалованья отца, в 600 слишком рублей. По окончании института в 1818 г. она обучала детей в некоторых благородных домах и этим, при пенсии от правительства, составила себе некоторый капитал. По рождению она принадлежала к католической церкви, но уважала и греко-российскую веру, которую исповедовали некоторые её родственники. В Смольном институте она привыкла к православному богослужению и вообще к православной обрядности, так как приходилось посещать ей обедни в православном храме. Здесь её трогали до глубины души церковные молитвы, и она нередко жалела, что не принадлежит к господствующей вере. Проживая в Москве, она в 1837 г. обратилась к м. Филарету с просьбой принять её в православную церковь, побуждаемая к тому, между прочим, предстоявшим переездом на жительство в Смольный монастырь (в дома воспитательного общества благородных девиц). С начала 1840 г. мы её видим опять в Москве, где она и встретилась с архим. Макарием, который искал себе сотрудниц в алтайскую миссию.

Обладавший большим организаторским талантом и практическим умом, о. Макарий, ещё проживая в Тобольске, в ожидании отправления на проповедь христианства, пришёл к мысли о необходимости в составе миссии и женщин для оказания новокрещёным тех услуг, какие могут оказать только женщины. Оглашение инородок, помощь в момент крещения, приучение к разным отраслям женского хозяйства, ухаживание при родах и вообще болезнях, к чему сами татарки и калмычки, по наблюдению Макария, нелегко могут привыкнуть при своём инстинктивном ужасе пред смертью, трупами и больными, – всё это представлялось для самого архим. Макария таким «огромным камнем», возясь с которым, он чувствовал себя «как ребёнок малосильный». И вот он уже в 1833 г. в письме к Е.Ф. Непрахиной, своей тобольской духовной дочери и сотруднице, набрасывает впервые проект учреждения на Алтае женской общины миссионерского характера⁹. В том же 1833 или в 1834 г. он приглашал на Алтай для той же цели свою землячку Веру Ильиничну Верховскую, племянницу известного подвижника Зосимы (Верховского), жившую одно время в Сибири, где спасался и её дядя, а теперь бывшую сестрой Одигитриевской общины Московской губернии¹⁰. Неизвестно, что отвечала о. Макарию сестра Вера, но Непряхина настолько не прочь была последовать его зову, что в 1836 г. он возбудил официальное ходатайство об устройстве на Алтае женской общины.

Дело, однако, не получило дальнейшего движения, несмотря на сочувствие ему местного преосвященного.

Да и в настроении самой Непряхиной произошли перемены – под влиянием болезни и затем обязанностей по отношению к домашним.

Тем не менее мысль о. Макария не заглохла, – к 1839 году она развилась в стройную систему женского миссионерского института, вошедшую как органическая часть в его «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе», посланные в январе этого года в С.-Петербург¹¹.

Но ни основательность этого глубоко продуманного и стройно изложенного проекта, ни личная защита его автором весной 1839 г. не спасли его от равнодушия высшей духовной власти, и отцу Макарию пришлось взять на свой риск и страх осуществление некоторых его частей.

Такова была и его мысль о женском сотрудничестве на Алтае.

Что Макарий, проживая в Петербурге¹² и в Москве¹³, искал сотрудниц, видно из сохранившегося письма к нему казначеи Тверского Христорождественского монастыря Серафимы, предлагавшей свои услуги алтайской миссии¹⁴, и истории Софии Вальмон.

Когда София Вальмон познакомилась с о. Макарием, ей было около сорока лет и она уже отказалась от мысли о замужестве тем более, что обладала каким-то физическим недостатком.

24 янв. 1840 г. она подала м. Филарету заявление о своём «усердном желании посвятить остаток дней своих на служение Господу в деле спасения душ человеческих, искупленных Им Своею честной кровью, и способствовать при помощи Его новокрещёным женского пола, при Алтайской церковной миссии в познании И. Христа распятого и святых Его заповедей», на что и просила благословения и молитв святителя. Со своей стороны о том же писал Филарету и архим. Макарий. Но осторожный святитель отнёсся к намерению Софии Вальмон с неодобрением.

«Вы требуете от меня, – писал он Макарию 7 февр. 1840 г., – благословения на богоугодное дело девицы Вальмон. С утешением духа призываю благословение Божие душе её, желающей принести себя в жертву Богу, в служении вере и человеколюбию, откроется ли, не откроется ли путь предполагаемому ею делу... Совет же Вам от меня в настоящем случае состоит в том, чтобы Вы посмотрели на предприемлемое оком осторожности. Век сей лукав; чистому добру неохотно верит; случаи к нареканию и клевете ловит жадно; жалом насмешки, даже неосновательной, язвит иногда не без вреда успехам добрых предприятий».

Если бы особа с такими способностями и расположениями, как девица Вальмон, нашлась живущею в местах действия миссии, и стала принимать к себе иноверных женского пола для наставления в вере, или посещать их для сего, и принимала бы бедных детей женского пола для образования: это был бы добрый вспомогательный отряд для духовного воинствования миссии, для распространения побед Христовых над царством тьмы. Иное дело, если заведение сего рода присоединится к самой миссии, поместится в её жилищах, будет во всём от неё зависеть. Польза быть может: но могут встретиться и большие неудобства, и Вам трудно будет отбросить бремя, которое приняли на рамена свои, с обнадёжением принятых, и болезненно, если велят отбросить оное. По моему мнению, девица Вальмон не должна Вам сопутствовать, и Вы на случай её путешествия не должны ей ничего обещать, не сносясь с епархиальным преосвященным?

Вы говорите о диакониссах: но отчего сей чин прекратился в церкви? От того ли, что отцы наши меньше нас знали, что для церкви полезно, и что по времени «удобно или не удобно? Я не почитаю восстановление сего чина ни бесполезным, ни невозможным: но Вы видели, что Ваши мысли о диакониссах дошли до начальства, и встретили только молчание»¹⁵. Совет м. Филарета, мнением которого архим. Макарий вообще очень дорожил, шёл вразрез с его искренним убеждением, укреплявшимся в нем в течение целого десятилетия, и теперь Макарий не принял его. Он сделал только ту уступку, что выехал из Москвы не одновременно с Софией Вальмон (последняя несколькими часами позже), в Казани жил хотя в одном доме с нею, но в разных помещениях, и на Алтае поселил её в Майме, в 8 вёрстах от своего местопребывания – Улалы.

Насколько серьёзно отнеслась девица Вальмон к принятому ею на себя делу, видно из того, что в Казани, во время почти трёхмесячной остановки, она обучалась под руководством особой учительницы «знаниям, могущим, при Божием благословении, соделать полезнейшим и плодоноснейшим её служение женскому полу между новокрещёными миссии» (разумеется, повивальному искусству), причём бывала и на практике. А на Алтае, очень скоро по приезде туда, стала знакомиться с татарским языком. Печатаемый отрывок из её миссионерских записок даёт видеть часть тех занятий, в которых прошло почти три года её пребывания в миссии. Она сходилась с женщинами разных возрастов, беседовала с ними, учила молиться и трудиться, читала им по вечерам евангелие и другие религиозно-нравственные книги, раздавала им волну и лен для пряжи, вообще знакомила их с разными отраслями женского хозяйства; лечила больных, преимущественно гомеопатическими средствами, ухаживала за родильницами, занималась преподаванием в школе, наконец, вместе с прочими сотрудниками миссии переписывала макарьевские переводы библейских книг. Помощницей её была мачеха С.В. Ландышева, служившая в миссии с 1838 г.

К сожалению, деятельность Софии Вальмон в Миссии продолжалась недолго, что объясняется намерением самого о. Макария оставить миссию. Приглашая на службу в миссию Е.Ф. Непряхину, Макарий несколько раз предостерегал её от излишнего упования на него и представлял себя «гнилой опорой», которой ей если и можно пользоваться, то не долго. Вероятно, и София Вальмон чувствовала себя сильной только поддержкой, помощью, указаниями и руководством о. Макария, и как скоро он решил по нездоровью уйти из Сибири, поспешила и она удалиться. Архим. Макарий рекомендовал ей и место для убежищ?

Арзамасскую Алексеевскую общину, с которой он познакомился ещё в 1825 г., по пути из Костромы в Киев, и которую считал одним из лучших в России общежитий монастырского характера. Уже 14 янв. 1841 г. о. Макарий послал Софии Вальмон описание этой общины. В следующих письмах¹⁶ о. Макарий возражает на заявление д. Софии, что ей будет трудно в этой общине. Но только 9 дек. 1842 г. София написала письмо настоятельнице общины Марфе с просьбой принять её туда, а 25 дек. и о. Макарий послал своё прошение об отставке, с приложением свидетельства врача Пелехина «о болезненном состоянии зрения и груди и вообще о слабости организма». Но в то время, как указ Св. Синода об увольнении архим. Макария от миссионерской службы последовал 16 июня 1843 г., а билет ему Томской консистории был подписан 14 июня 1844 г. (остановка произошла из-за невыясненности вопроса о преемнике о. Макария), – София Вальмон, получив благоприятный ответ из Арзамаса, уехала туда в средине мая 1843 г., к большому сожалению новокрещёных, у которых она с 1841 г. стала слыть под именем «матушки» и заслужила большую похвалу и благодарность. Один миссионер, проезжавший из Бийска в Улалу в 1852 г.¹⁷ свидетельствовал, что на всех станциях между этими пунктами народ твёрдо помнил её, и молил Бога о её здоровье и спасении за её добродетели.

В Арзамасской общине Вальмон жила только до июня 1844 г. Оттуда она ушла как по нездоровью и недоразумениям и неприятностям с сёстрами, так и ради вновь возникшего у неё желания ехать в Алтайскую миссию. Но м. Филарет нашёл, что «по теперешним обстоятельствам это больше прежнего сомнительно»^{18 19}. Со своей стороны архим. Макарий ещё 9 марта ответил Софии Вальмон неодобрением. Он рекомендовал ей обдумать своё положение и, если жить в Арзамасской общине не хочет, вступить в институт бедных девиц духовного звания, учреждённый в Москве Горихвостовым (после Филаретовское духовное училище), или в Царскосельское подобное заведение. Вместо того Вальмон поселилась в Москве, у своих знакомых Изъединовых. Осенью 1844 г. её больную навещал там о. Макарий, приехавший в Москву в сентябре и живший тут до ноября. С своей стороны она принимала участие в племянницах о. Макария, которых он вызвал в Москву для свидания с ними из Вяземского женского монастыря, где они жили на положении послушниц, и из которых одна захворала в Москве. Впоследствии архим. Макарий предлагал Софии Вальмон перейти на жительство в Смоленский женский монастырь, куда он перевёл из Вязьмы своих племянниц. Будучи в Москве осенью 1846 г., о. Макарий звал её в Болхов, чтобы она открыла тут женскую школу, но состояние её здоровья, особенно нервов, заставило её отклонить это предложение. После смерти о. Макария она посетила Болхов в 1848 г. и в 1852 г. собиралась переселиться туда на жительство²⁰. Последние известия о ней мы имеем от 1860–1861 годов, когда она просилась на житье и была принята в «дом призрения бедных девиц благородного звания» в Петербурге.

С Алтайской миссией она не прерывала сношений после 1843 г. Осенью этого года женился в Москве сотрудник о. Макария и его преемник Ст. Вас. Ландышев и – Вальмон одарила его невесту и жену многими вещами. С нею она затем переписывалась (сохранившиеся письма Агриппины Ионовны Ландышевой довольно любопытны) и посылала гостинцы ей и своим крестникам-инородцам, а также семена, врачебные записки; вообще она интересовалась ходом дел в миссии и помогала ей чем могла. 11 окт. 1851 г. сам о. Ландышев писал ей: «Господь да благословит и соделает плодоносным Ваше делание в пользу миссии. С первой же почтой посылаю Вам в переводе на татарский и русский язык Краткие молитвы, Молитву Господню, Символ веры, 10 заповедей и пр., Краткое учение для оглашаемых, Краткое учение для оглашенных и крещаемых, и для готовящихся к причащению, – всё, что мог вскорости пересмотреть и приготовить»?

О состоянии Алтайской миссии Вальмон получала известия и с другой стороны – от Е.Ф. Непряхиной. Зная от неё о недостатке сотрудников на Алтае, она убедила отправиться туда в качестве священника Александра Гусева, женившегося на её, по-видимому, питомице, который и прибыл туда в 1852 г.

17 число октября, пяток. Утром после обычных молитв я говорил поучение о том, что потребно со стороны человека, чтобы он не страшился смерти, и заключил проповедь свою словами Писания, что только смерть грешника люта, и честна пред Господом смерть преподобных Его. После проповеди отслужил молебен и отпел трех человек усопших. Исправление прочих треб просили меня отложить до декабря месяца, когда возвращусь я с реки Анабары, а они между тем приготовят себя постом и молитвою к принятию св. причастия. Часу в 10-м отправились в путь. Дорога пролегала по тундре и болотам, усеянным торфяными кочками, а в некоторых местах были небольшие перелески из тонких и корявых лиственничных деревьев. Часу в 6-м, прибыли на Галимар, где жительствует два семейства тунгусов. Вечером я читал на якутском языке притчу о семени и сеятеле, и объяснил значение сей притчи.

18 число, суббота. После утренней молитвы я отпел 8 человек покойников, и отслужил молебен. Часу в 10-м отправились с Галимару. Дорога опять пролегала по тундре и болотам. Вечером прибыли на Булункан, где жительствуют два семейства тунгусов. После нескольких обычных приветственных слов, я склонил вопрос свой сперва к их образу жизни, а потом спросил:

«Откуда приходят к ним дикие олени?»

«Бог посылает нам, – отвечали они единогласно, – и потому мы называем их тагара табота т. е. Божьими оленями».

Затем я предложил им поучение о Промысле Божием. Проповедь была совершенно согласна с их понятиями и образом жизни, а потому часто они прерывали меня приведением примеров из собственной жизни.

19 число, воскресенье. Утром, отслужив молебен с водоосвящением, я отпел 9 человек умерших от кори. Часу в 9-м отправились с Булункану. Дорога была не лучше прежних дней. Вечером прибыли на Толобку, где выстроена пустая юрта для кочевья; тут жил бедный и больной тунгус с семейством, претерпевая страшный голод. В числе сопутствовавших мне проводников был тунгусский старшина, который распорядился немедленно отправить голодающего бедняка в свой дом и там дать ему покой и приют. Я предложил больному о христианском напутствии, но он отозвался, что в настоящее время не готов к принятию столь великого таинства, и желает приготовиться к тому, когда я возвращусь с Анабары. Принуждать его к такому делу, исполнение которого для всякого и всегда нелишне, я почёл неуместным, но сказал: – доведёт ли Бог дожить нам до той поры.

20 число, понедельник. После обычной утренней молитвы я говорил поучение о неизвестности для нас смертного часа и необходимости быть готовым к тому на всяк час. Часу в 9-м отправились из юрты. В течение целого дня мы не видели следа человеческого. Настал вечер, а приюта для ночлега не было. Там и сям только видны были разваленные юрты без камина и дверей. Я предложил своим ямщикам остановиться ночевать на развалинах юрты, но они согласились скорее умереть от холода, чем ночевать в такой юрте, где живёт дьявол и морозит людей. Такой чудный ответ их изумил меня, и я потребовал объяснения; оказалось вот что: минувшею весной корь (по их названию бабушка) не оставила ни одного дома без опустошительного своего действия, после чего все эти дома брошены и считаются жилищем диавола. Проехали мы ещё около пяти вёрст и весьма обрадовались, когда увидели оленьи следы и санную дорогу; едем дальше, и что же видим?

Бедный тунгус сломал юрту и строит вместо неё новую на другом месте, потому что в старой умер семилетний сын его. Новая юрта не имела ни стен, ни очага, а старая разрушена. Наступила ночь, холод проникал у меня во все составы и кости, у меня катились слезы. Сугубая скорбь вымогала у меня слезы – холод и сожаление о суеверии. Старик тунгус вызывался довести до пустой юрты, и мы опять поплелись по оврагам и кочкам. Часу в 9-м ночи остановились в лесу, при устье речки Ное (80 вёрст). Перед нами стоял балаган без окон и дверей, стены обрушены. Делать было нечего, мы развели огонь и ночевали.

21 и 22 число. Ехали по тундре, по краю леса. Опять видели только пустые юрты, как бы оставшиеся разорёнными после войны. Вечером 23 числа вдали на тундре мы увидели туман, то были якуты, ехавшие с моря. Они взялись проводить нас до жителей. Часу в 10-м прибыли мы на местечко Арыныогорбут (120 вёрст), где 1 юрта и в ней до 30 якутов. Усталость от долговременного и тяжкого пути и холода вынудила нас пробыть здесь до 25 числа утра.

19 число, пяток. Утром, по желанию хозяина дома, отпет молебен с водоосвящением, после которого я говорил поучение о том, что постыдно христианину бояться диавола, власть которого уничтожена со времени пришествия в мир Господа нашего Исуса Христа. Проповедь моя направлена была вообще против суеверия якутов, по которому они оставляют свои дома́.

25 число, суббота. Отпев погребение над двумя усопшими, мы отправились в путь. В 5-м часу вечера прибыли на урочище Эльгямя (60 вёрст), где жительствует два семейства якутов. Вечером после вещественной трапезы я предложил духовную пищу, именно: говорил поучение о том, как должно приготовляться к святому причащению, и что такое причастие. Поводом к такой беседе послужило то, что здешние якуты все желают приобщиться святых Таин при возвращении моем с реки Анабары. По окончании предложенного мной учения, один якут возразил, что от меня потому все желают принять святое причастие, что якобы причащающиеся от меня имеют жить долго и будут здоровы, а причастие, преподаваемое их священником, полезно для одних только умирающих. Такое невежественное понятие их о столь великом таинстве омрачило скорбью моё сердце, и я доказал им, что Тело и Кровь Христовы, преподаваемые им от какого бы то ни было священника, одинаково святы и спасительны для всякого, и что всякий имеющий такое понятие о святой Евхаристии, смертно грешит.

26 число, воскресенье. После утренней молитвы я служил молебен в честь своего Ангела Великомученика Димитрия. Часу в 10-м отправились в путь, и через час остановились на урочище Желеп (20 вёрст). Для меня крайне было неприятно останавливаться в таком месте, где не было никакого дела, но я должен был уступить настоянию якутов, уверявших меня, что на завтрашний день предстоит далёкий и трудный путь, и что олени не могут довезти до предполагаемого места.

27 число, понедельник. Рано поутру приехали к нам два якута и просили отпеть покойных их родственников. Желание их в то же время было исполнено. Часу в 9-м отправились мы с ночлега. Дорога пролегала по тундре и лесу; в одном месте переехали речку Пур и, поднявшись на небольшую возвышенность, спустились в речку Ундру, текущую в Анабару. Часу в 6-м прибыли на Лайду, куда сегодня только перекочевало два семейства якутов, которые изъявили своё желание приобщиться Святых Таин при возвращении моем с Анабары. Вечером хозяин юрты просил меня отпеть погребение над двумя усопшими его родственниками. Я объявил ему, что желание его будет исполнено завтра, после утренней молитвы, а потом предложил беседу о состоянии человека после смерти. В этой беседе я говорил преимущественно о суде частном и всеобщем: на первый случай привёл пример из св. Писания – притчу о Лазаре и богатом.

28 число, вторник. Часу в 9-м отпел над двумя покойными погребение, а потом отправились в путь; дорога пролегала по лесу и тундре. Часу в пятом прибыли на Ундру, где жительствовало в одной юрте три семейства тунгусов. Вечером я говорил поучение о том, как должно почитать св. иконы, и преимущественно о том, что не должно оных боготворить. Проповедь моя удивила слушателей, когда я сказал, что обоготворение икон есть смертный грех.

29 число, среда. Утром, по желанию хозяина дома, я отслужил молебен с водоосвящением, и опять разъяснил вчерашнее поучение. Часу в 9-м отправились с Ундры и ехали по обоим берегам речки того же названия, до урочища Билир, где жительствовало в двух юртах до 40 человек тунгусов. По прибытии на Билир (30 вёрст), мы остановились в доме тунгусского старосты Корякина, который с нетерпением ожидал моего прибытия. Лишь только я взошёл в дом его и благословил домашних, хозяин стал просить меня посетить больного сына его, который с ног до головы поражён ранами и жил в особом уросе. Я, по долгу звания своего, изъявил своё согласие, и в то же время отправился к больному. Предо мной представилось ужасное зрелище: больной лежал в холодной и дымной уросе, прикрытый только оленьей кожей; зловонный запах от смердящих ран дополнял мучение страдальца и лишал его последнего утешения видеть вокруг себя сострадающие души. Он показался мне настоящим Иовом. Я спросил больного, как он себя чувствует, и он отвечал, что с охотой желает оставить свет сей, и при последнем издыхании просит от Бога одной милости – удостоить его причастия Св. Таин. Я позаботился в то же время исполнить желание страдальца – исповедал, приобщил Св. Таин и предложил в утешение ему несколько слов о том, для чего Бог посылает на нас болезни и несчастья, и с каким терпением должно переносить оные. По возвращении моем от больного, хозяин и все домашние его изъявили желание на принятие Св. Таин, когда я возвращусь с Анабары, и на сей конец просили наставления, как себя приготовить к сему великому делу, и я дал им правило, сообразное их образу жизни. Благословив всех, я отпустил их восвояси.

30 число, четверток. После утренней молитвы, хозяин просил отпеть в его доме молебен, что я в то же время и исполнил. Часу в 8-м отправились мы из юрты. Дорога пролегала то по той, то по другой стороне речки Унджи. Спуски на речку и подъёмы из оной беспрестанно мучили и проводников, и оленей. Проехав тридцать вёрст, мы хотели ночевать, но, к нашему сожалению, здесь не было жителей; мы решили ехать такое же расстояние. Часу в 6-м прибыли на урочище Мас-ыэла, но и тут нашли только одни пустые юрты без окон и дверей. Было поздно и темно, и мы по необходимости должны были ночевать в холодной юрте.

31 число, пяток. С полуночи поднялась сильная пурга, холод заставил нас пробудиться прежде времени. Часу в 7-м отправились с холодного ночлега. Дорога пролегала по речке Ундже и по открытым местам. Часу в 6-м прибыли на Чопо-ыэла, и тут не нашли ни одной души. С горем пополам решились мы здесь ночевать в пустой хате. Страшно было ночевать в холодной избе, но нам угрожала ещё большая неприятность: ямщики объявили, что они далее сего урочища не бывали и дороги не знают.

1 число, ноября, суббота. Часу в 8-м утра двинулись мы с холодного ночлега. Ямщики, как я сказал, дороги не знали и ехали по речке Ундже. Проехав вёрст 10 от ночлега, мы увидели свежий санный след, и не могу хорошо пересказать, как обрадовались тому. Ямщики посоветовались между собой, и решились до последней возможности ехать по следу. Часу в 12-м дорога свернула с речки, и, проехав вёрст 5, мы увидели в лесу дымок и несколько оленьих следов. Ямщик, заметивший прежде меня признаки жилища, с радостью поспешил сообщить мне это известие. Скоро достигли мы потом до жителей, которых было в двух юртах до 30 человек, а урочище сие называется Тюгах (20 вёрст). После холодного и трудного пути я решился пробыть здесь до завтрашнего дня. Вечером я объяснил VI и ХV главу Евангелия от Иоанна. По окончании беседы слушатели просили меня удостоить их св. причастия, и я посоветовал им приготовиться к тому постом и молитвою, а потом явиться на урочище Дороху, где есть часовня, в которой я намерен служить Литургию. Предложение моё принято было с полной готовностью.

2 число, воскресенье. Утром часу в 8-м отправились мы с Тюгяху; дорога пролегала сперва по тундре, а потом по реке Анабаре. Часу в 11-м поднялась сильная пурга, и мы кое-как к вечеру добрались до урочища Гаврига (40 вёрст), где в одной юрте живут два семейства тунгусов. Долго хозяев не было дома, а я малым детям преподавал на якутском языке молитву Господню.

3 число, понедельник. Часу в 9-м мы отправились с Гаврига. Дорога лежала вниз по реке Анабаре. Через несколько часов прибыли мы на урочище Дороху, где жительствуют в трех юртах до 50 человек тунгусов. Здесь есть часовня, в которой я намерен служить Литургию и приобщить св. Таин здешних и окольных жителей. После трудного и беспрестанного пути мне нужно было сделать себе отдых. Вечером того же дня собрались ко мне жители, и я читал на якутском языке III-ю главу Евангелиста Иоанна.

(Продолжение следует)

(Из воспоминаний учителя Киргизской школы)

В начале октября 189* года, после длинного и в высшей степени интересного для меня путешествия, подъезжал я к N волостной школе, заведовать которой я был определён прямо со школьной скамьи.

Среди необозримой степной равнины, жёлтой от выгоревшей за лето травы, по берегам пересохшей степной речки беспорядочно, длинной лентой, раскинулся большой киргизский аул, киргизская зимовка. Невзрачные, низенькие землянки скорее походили на кучи грязи, чем на жилище людское и только дымок над ними показывал, что эти кучи обитаемы.

Вблизи аула возвышались белые каменные здания моей школы, а около них большая мечеть с высокой башней-минаретом.

Встревоженные колокольцами, толпой выбежали из школы несколько смуглых киргизят, моих будущих учеников и с недоумением и любопытством глазели на приехавшего молодого «тюре» – господина.

Вслед за ними показался молодой киргиз в форменной учительской фуражке и длинном неуклюжем халате.

«Кто ви будешь? – вежливо обратился он ко мне, – уж не новый ли наш заведующий, которого мы так давно ждём?»

Я назвал себя, а киргиз отрекомендовался учителем Д... моим помощником и ввёл меня в мои новые владения.

Школа оказалась весьма благоустроенной, но сильно запущенной, так как, во время продолжительной болезни моего предместника, долго оставалась под управлением встретившего меня субъекта, оказавшегося, впоследствии, большим невеждой и препорядочным плутом, любящим только попить, поесть, пошляться по гостям, повеличаться своим учительским званием и похвастаться мнимыми своими познаниями.

Школа состояла из большого каменного корпуса, заключающего в себе помещение для классов, ученическую спальную и мою квартиру. Корпус этот соединялся тёплым коридором с каменным флигелем, в котором помещалась кухня, ученическая столовая и квартира моего помощника. На огромном дворе, обнесённом каменной стеной, находилась просторная баня и большой, заброшенный флигель, впоследствии отремонтированный мной для помещения в нём ученической спальни. Кроме этих зданий, на дворе имелись ещё деревянные постройки для конюшни, амбара и погреба.

Как школьные здания, так и соседка их богатая мечеть, похожая с первого взгляда скорее на церковь, были выстроены, как передавали мне, лет 30 тому назад одним знатным и богатым киргизом, имя которого и теперь носит мечеть.

Здания, занимаемые ныне школой, предназначались первоначально строителями для мухаммеданской медресе (школы) и, действительно, в них первое время обитало до 200 шакирдов (учеников) и целый десяток мулл-учителей. Но потом, когда степная администрация ввела в медресе русский класс, фанатики муллы сочли своё святилище осквернённым русским духом и шакирды, вслед за своими учителями, мало-помалу разбрелись. Освободившиеся таким мирным образом от фанатиков ислама здания, были вскоре уступлены киргизами, как совершенно им ненужные, Министерству Народного Просвещения и дали приют для русско-киргизской школы, которая в них прочно основалась и сделалась первым рассадником русского просвещения в полудикой степи.

Из дел школьных я узнал, что в ней, при одном заведующем, его помощнике и мухаммеданском вероучителе, имеется интернат на 25 учеников и на содержание школы, вместе с жалованием учителям, ежегодно отпускается по 1.750 рублей. Д... скоро посвятил меня во всю, дотоле неведомую мне, канцелярщину, ознакомил со всем, довольно сложным, школьным делопроизводством, с разными входящими и исходящими, рапортами и отношениями, авансами и транспортами и т. п. премудростью и при этом негодовал, что уездный начальник не внемлет неоднократным его, Д-а, требованиям и давным-давно прекратил высылку денег на содержание школы. И действительно, деньги из уездного управления, ввиду несоблюдения Д-м некоторых мелких формальностей в требованиях, давно уже не высылались, почему запасы провизии давно уже истощились и голодные ученики из школы разбегались; остались только некоторые из дальних аулов, да и те имели только ночлег в школе, днём же шлялись по аулу и питались Бог весть чем.

Просидев всю ночь за писанием разных рапортов и требований, на утро, по совету Д-а и в его сопровождении, я принуждён был отправиться вёрст за 50 к богатому волостному управителю, чтобы сделать, если удастся, заем на содержание школы, так как из уездного управления ранее двух недель аванса нельзя было ожидать. Ехать пришлось верхом, так как во всём ауле не нашлось тарантаса, а имелись одни только тяжёлые воловьи арбы (телеги). С трудом и не без посторонней помощи вскарабкался я на широкое киргизское седло, ибо до сего времени не имел даже случая и видеть седло, а не только ездить в нём. Небольшие киргизские лошадки бойко потрусили под нами по узенькой колеистой дорожке. От непривычки к верховой езде, меня скоро страшно растрясло и разломило, и я с трудом держался на лошади. К тому же и бессонные ночи, проведённые перед этим в длинной дороге, давали себя чувствовать и я не знаю, как мы добрались до ставки (хутора) управителя.

Д... всю дорогу описывал мне свои великие достоинства, выказывал глубокие свои «познания» в русской грамматике и хвалился своим знанием педагогики и дидактики и своим уменьем вести занятия с учениками.

При проездах же мимо аулов, особенно когда виднелись на плоских крышах землянок киргизские смуглолицые красавицы, он затягивал диким, противным голосом одну из многочисленных степных песенок о чернобровой и черноглазой красавице, краше которой нет ни в Тургае, ни в Оренбурге, ни в Ташкенте, ни в Самарканде. Пение каждого куплета начиналось хриплым и бесконечным «о...о...й», самые же слова куплета произносились наскоро, речитативом. Заслышав это артистическое пение, не в меру любознательные, неуклюжие верблюды лениво поднимали свои, проткнутые деревянным колышком²², овечьи морды, переставали жевать и с любопытством осматривали нас и провожали взглядами до тех пор, пока мы не скрывались вдали.

Ставка богатого управителя была расположена вблизи огромного аула. Большой, деревянный, крытый железом дом богача был окружён со всех сторон длинными скирдами сена, ворохами кизяка, т. е. измятого и спрессованного навоза, служащего единственным топливом в степи, целым десятком деревянных хлебных амбаров и несколькими скверными, полуразвалившимися землянками, в которых помещались работники, кухня и волостная канцелярия, с горькими пьяницами, бессовестными (но по нужде) взяточниками, отовсюду прогнанными за своё сомнительное поведение писарями. Вокруг этих построек бродили табуны богача: тысячи лошадей и сотни волов и верблюдов. Несметные же стада овец, как передавали, ещё не были пригнаны из степи, так как, за отсутствием морозов и снега, ещё не пришло время их бойни. Весь обширный двор был завален ничем неприкрытыми и потому ржавыми, сенокосилками, граблями, плугами, веялками и боронами, присланными попечительными властями для ознакомления кочевников с усовершенствованными сельскохозяйственными орудиями.

Толстый, обрюзглый управитель, с заплывшими мутными глазами, со всклокоченной бородой и давно нестриженной головой, облечённый в длинную белую рубаху, в широчайшие, полосатые штаны и в прегрязнейший засаленный ватный бухарский халат, восседал, с ханской важностью, среди массы подушек на широкой ореховой кровати. В большой светлой комнате, кроме упомянутой кровати, не было более никакой мебели и только в простенках стояли два громадных, от пола до потолка, зеркала. Весь пол был застлан богатыми коврами, на которых, в смиренных позах, восседали, поджав под себя ноги, несколько аксакалов, т. е. белобородых стариков-киргизов. Д... с важностью и со смешной церемонией представил меня степному полубогу и тот на некоторое время оживился. Аксакалы тоже приподнялись и ласково приветствовали меня, пожимая мою руку между своими ладонями.

«Милости просим, милости просим в наши края!» – чистейшим русским языком проговорил управитель.

Оказывается, он некогда где-то учился, но так и не доучился и затем долгое время служил при каком-то управлении переводчиком.

Пригласив меня присесть к нему на кровать, управитель начал расспрашивать меня, где я учился, какого происхождения и проч. и весьма обрадовался, что я не из крещёных татар.

«Напрасно их к нам присылают, – говорил он, – киргизы их не любят и нисколько не доверяют им, как изменникам веры и обыкновенно с большой неохотой и только по принуждению отдают детей к ним в школы».

Узнав о затруднительном положении школы, управитель весьма охотно дал мне заимообразно 100 руб., обещался и вперёд не отказывать в содействии школе. Во время нашей беседы в комнату вошла молодая и довольно миловидная киргизка, дочь управителя, одетая в длинную ситцевую, довольно грязную, рубаху и коротенький шёлковый бешмет. Управитель приказал ей подать чай и вскоре предо мной явился венский стул и небольшой круглый столик, покрытый залитой скатертью, бутылка коньяку и несколько яиц всмятку. Оказывается, для приёма русских гостей управитель имел достаточное количество вполне приличной мебели, которая по отъезде гостей убиралась в чулан, дабы не загромождать комнаты.

Был принесён огромный, никогда не чищенный самовар, большой поднос с небольшими фарфоровыми чашечками и одним стаканом для меня. Все присутствующие усердно занялись чаепитием. Чай разливала, сидя на корточках, хозяйская дочь. Сам же хозяин, утомлённый аудиенцией, вздумал вздремнуть, при чём предварительно справился, нет ли у меня покурить; чтобы не прослыть трубокуром, он век свой пробивался чужим табаком. Управитель весьма удивился, что я не курю и со вздохом заметил, что при всём своём желании, он не может отстать от курева и при этом угостил свой нос огромной щепотью нюхательного табаку, из предупредительно поданной ему услужливым аксакалом бутылочки. Примеру хозяина последовали и гости, так что бутылочка с табачным зельем обошла кругом. Оказывается, все киргизы – большие любители нюхать и «нособой», как они величают нюхательный табак, имеется почти у каждого совершеннолетнего киргиза. Курящих же между ними весьма мало, потому что курево преследуется стариками и любители куренья, обычно молодёжь, имеющая частые сношения с русскими, курят всегда тайком, боясь подпасть осуждению и обвинению в руссицизме.

(Продолжение следует)

350 лет тому назад водружён русский православный крест в мусульманско-татарской твердыне Казанского царства.

Казань, долго бывшая опорой зловерия магометанского, захватившего широкую область на северо-востоке России, стала теперь средоточием русско-христианского, духовно-просветительного воздействия на инородный и иноверный Восток, стала опорой великой России против натиска тёмного мусульманского Востока на христианский Запад, на Русь православную.

Мусульманское влияние в особенности испытывали на себе новопросвещённые св. верой, «инородные» племена, эти приёмные дети России, ещё не вполне сроднившиеся со своей матерью, в своей духовной жизни ещё не слившиеся в одно с её жизнью.

Великий, прославленный всей русской церковью, «первоначальник церкви Казанской» (св. Гурий, архиепископ Казанский) зажёг и утвердил здесь светоч веры Христовой, долженствующий постепенно рассеять мрак зловерия.

«Велики, славны, доброплодны были подвиги целого ряда христианских апостолов Казани, озарявших инородцев светом веры христианской, роднивших их с великой православной Россией»²³.

Но, «при всей свыше трёхсотлетней просветительной деятельности церкви Казанской, при всей ревности миссионеров Евангелия в церковной области Казанской, какое в ней ещё великое множество иноверцев-инородцев! Сколько здесь ещё язычников! Какая здесь сила ислама во многих местах занимающего даже положение преобладающее!»

Происходит это оттого, что здесь тьма слишком глубока и потребны время и труд, чтобы её разогнать: не свет Христов, который просвещает всякого человека, является здесь недостаточно ярким, чтобы разогнать окончательно тьму языческого неведения; но церковь в лице своих проповедников, здесь малосильна; но слишком густая мгла мусульманского зловерия облегает здешнее человечество.

«Нас, – говорил высокопреосвященный архиепископ Казанский Димитрий, – нас вызывает это только на более усиленную работу... И, Богу действующему чрез неослабную деятельность пастырей Церкви, чрез добрую жизнь пасомых, свет креста Христова, давно засиявший на холмах Казанских, будет блистать в области Казанской всё ярче и ярче, озаряя самые тёмные углы страны», пока на небе Казанском не засияет полным днём Свет незаходимого Солнца правды Христа²⁴.

Усиленная работа для распространения света Христова, в интересах просвещения самых тёмных уголков Казанской епархии ведётся в этой епархии не только пастырями церкви, но и добрыми пасомыми.

Усиление света во тьме Казанской страны приметно даже случайному и постороннему наблюдению.

Пред нашими глазами стоит один факт, который красноречиво подтверждает веру, что «Бог действует чрез добрую жизнь пасомых».

Об этом факте-событии нам хочется поделиться сведениями с людьми, которым дороги успехи христианства.

...Разделив свои каникулы на две половины между севером и югом, мы отправились погостить в прохладную дачную местность, лежащую в пределах Казанской губернии, выше Казани, вверх по Волге, на 180–200 вёрст, в с. Ильинку, отличающуюся своим живописным положением.

Красоты природы, выпавшие на долю этого сельца, привлекали внимание даже царственных путешественников по Волге, которые не раз выходили здесь на берег. Посещал это сельцо и о. Иоанн Кронштадтский, когда ему приводилось ездить по Волге.

Здесь, где стоит с. Ильинка, когда-то существовал большой монастырь, которому принадлежали большие земельные угодья по сю и по ту сторону реки Волги.

Несомненно, монастырь немало пользы сделал для русского и святого дела, пока не был разорён (предание прибавляет Пугачёвым).

Потребность в монастыре очевидно чувствовалась, и он воссоздался вблизи этого села, но вдали от Волги, под покровом тенистого леса.

Когда мы приехали в с. Ильинку на дачу к «своим», приехавшим из г. Казани и поселившимся здесь в пяти домах, то нам наперерыв один пред другим «наши» рассказывали о новом чувашском монастыре. Давно нам хотелось посмотреть монастырь, только ещё начинающий свою жизнь.

И вот представлялся удобный случай видеть новый монастырь.

В июльский воскресный день на деревенских лошадках я отправился на богомолье в новый монастырь.

В стороне от дороги виднелось множество чувашских посёлков, приютившихся по течению ручейков около горок в маленьких рощицах, сохранившихся от старинных дремучих лесов.

Через 8–9 вёрст от с. Ильинки мы очутились на большой, столбовой дороге, лентой, тянущейся от города Чебоксар к Нижнему Новгороду. Старинный путь! Многое он видел на своём веку!

В стороне от этого большого «тракта» в роще и приютился новый монастырь.

Домики-кельи монастырские разбросаны по лесочку, как ульи на пасеке.

Выделяются из них два видных здания:

1) деревянная церковь и

2) монастырская гостиница с кельей игумена.

Церковь по виду представляет обыкновенный крестьянский продолговатый дом с возвышеньем над храмом.

На площадке пред церковью толпились богомольцы: их было очень много и в самых разнообразных костюмах. Русские и чуваши, горожане и сельчане пришли помолиться в монастырь и подышать воздухом прекрасного леса.

До обедни оставалось ещё время. Игумена в монастыре не оказалось: он уехал в отпуск.

Мы нашли «строителя» монастыря, брата Косьму: его-то нам и нужно было видеть, – видеть того чувашенина, который, подобно преп. Сергию Радонежскому, собрал в пустыню братию на молитву и свободный труд.

Брат Косьма, оставшийся простым монахом, и не подозревает, что он совершил великое дело, основав чувашский монастырь! По его словам, устроилось всё дело очень просто.

«Я, – говорил нам Косьма, – ушёл из своей деревни вот сюда на этот холмик. Здесь выстроил избушку и стал молиться Богу. Вот, из этого ручья я пил воду. Вот, с той мельницы мне приносили хлеб... Вот, видишь, дальше стоит красивая гора в лесу: сюда чуваши ездили молиться шайтану-иреку. Я отговаривал их и звал молиться к себе в келью... Стали приходить. Некоторые остались навсегда... Мы общими силами разводили пчельник, огород, сад. Бог помогал нам во всём. Народ (чувашский) требовал, чтобы я строил церковь. Дали денег. Устроили церковь и все дома. Сам видишь, как устроено: всё есть. Общество дало нам 70 десятин земли в вечное владение... Всего у нас довольно!»

Довольство это ограничивается тем, что братия ежедневно варит картофельный суп и ест досыта чёрный хлеб. Право, что-то особенно сладкое есть в куске хлеба, полученного от свободного труда!

Город Томск, 22 дек. 1903 г.

Пятнадцать месяцев прожил я за восточной границей России, за это время я имел возможность познакомиться, насколько хватило моей наблюдательности, с обеими неравными частями нашей смешанной, разноплемённой паствы. Китайскую паству видел я в лице новокрещёных и оглашаемых учеников Шанхайской школы, а русскую – в лице Ханькоуских колонистов и состоящих на службе в Маньчжурии. Сравнивать эти две несоизмеримые величины, т. е. юную Шанхайскую общину и рассеянную русскую паству, конечно, невозможно, – одно скажу, что среди китайцев чувствовалось как-то свободнее и естественнее, чем среди русских. У китайцев, во-первых, более общинности. По крайней мере, на первый-то взгляд обращения целых китайских селений с просьбой прислать им миссионера и с предложением земли и денег для постройки храма носят характер совершенно противоположный порядку устроения церковного дела в Маньчжурии.

В этих массовых, ещё тёмных для нас движениях китайцев к православной церкви чувствуется что-то родное, что-то надёжное. Несомненно, конечно, рассуждают-то они по-язычески и в православии чают, быть может, найти материальные выгоды, однако, в основе их движения к нам лежит то, чем прочно православие в России, но чем русские теперь перестают дорожить, – это: смирение, покорность и терпеливость. Такого драгоценного фундамента трудно найти у нас в Маньчжурии. Жаль только, что делателей мало.

Церквей в Маньчжурии у нас 15 (не считая военных), из них одна – Дальнинская – предоставлена в наше распоряжение, особого священника при ней нет, 8 церквей-школ, одна настоящая церковь – в Харбине, три помещаются во временных зданиях (одна из них вскоре заменится церковью-школой) и две наших – миссийских (на ст. Маньчжурии – временное помещение – и в Харбине). Священников на всей линии, исключая наших миссийских, 8 штатных и 1 на псаломщическом окладе. Для миссии отведены участки по одной десятине – в Харбине, в Хайларе и на ст. Маньчжурия.

В Шанхае церковь воздвигнута уже до крыши. Пожертвованы для Шанхайской церкви уже и колокола. В школе Шанхайской в настоящее время обучается 24 китайца, в числе их несколько взрослых.

В Пекине теперь только о. архимандрит Авраамий с о. Николаем Шастиным и несколько послушников. Впрочем, там живёт ещё монахиня с четырьмя послушницами, – для них в одном углу отделено стеной особое место.

Постройки в Пекине более уже, чем наполовину, закончены, – выстроена ограда, колокольня, братский корпус, церковь и проч.; остаётся ещё построить две церкви (на кладбище и на месте разрушенной церкви), корпус для женского монастыря... В месте – Пэйтахо, где есть церковь и школа для китайцев, тоже, как и в Шанхае теперь, нет иеромонаха²⁵.

– Годичное поминовение членов и благотворителей Миссионерского Общества.

– Крещение магометанина в г. Омске.

– Кирилло-Сергиевское Братство для содействия православной Урмийской миссии.

– 30 прошедшего декабря в Князе-Владимирской церкви Епархиального дома совершено было обычное годичное поминовение скончавшихся деятелей, членов и благотворителей Православного Миссионерского Общества. Литургию совершал Помощник Председателя Общества Преосвященный Трифон, епископ Дмитровский, а панихиду сам Председатель Высокопреосвященнейший Владимир, Митрополит Московский, в сослужении Членов Совета Общества. Пел Чудовский хор певчих.

– В городе Омске, 6 января, в церкви Военного госпиталя совершено крещение магометанина из башкир ефрейтора госпитальной команды Ахмедьяна Асмаганова, с наречением имени Василия.

Асмаганов служит при паровой прачечной госпиталя и восприемниками его были машинист и кастелянша этой прачечной.

Асмаганов почти всю свою службу состоял при прачечной; ныне он увольняется в запас и некоторые из госпитальных служащих обещали ему оказать содействие для приискания места.

У новопросвещённого Василия остаётся сослуживец по прачечной тоже магометанин из тяптерей. Он, узнав о намерении Асмаганова креститься, сначала погоревал, но вскоре утешился и высказал, что и он давно уже хотел креститься.

«Около нас, – рассказывал он, – в Уфимской губ. есть село Царское. Тамошние жители были сначала некрещёные черемисы язычники, но потом обратились в христианскую веру и крестились. Я тоже тогда хотел было креститься, да татары отговорили: „не крестись, говорят, вода холодная“».

Вот чем иногда успевают фанатичные татары отвлекать от крещения простодушных инородцев.

Сослуживцы Асмаганова – солдаты из магометан всеми силами старались отклонить его от задуманного им крещения. Были пущены в ход и угрозы, и ласки. Наконец видя, что всё бесполезно магометане, встречаясь с Асмагановым, прикладывали руки к глазам и делали вид, что плачут... о его погибели.

Н. С.

– Пять лет назад, в 1898 г., торжественно совершено было в Петербурге воссоединение с православной церковью представителей сиро-халдейского народа, с преосвященным епископом Супурганским Ионой во главе. Тогда же для устроения сиро-халдейской церкви на началах православия отправлена была Св. Синодом в Урмию духовная миссия. За время своего непродолжительного существования Урмийская миссия успела сделать не мало для распространения и утверждения православия среди сиро-халдеев и для устроения новой Урмийской епархии.

В настоящее время Св. Синодом утверждён проект устава Кирилло-Сергиевского братства, учреждаемого для содействия православной Урмийской миссии в деле обращения несториан в православную веру. В частности, братство имеет целью доставление способов к надлежащему приготовлению желающих принять православную веру и облегчение самого дела присоединения; заботится об устроении присоединяемых в новой среде и, если встретится надобность, о доставлении им материальной поддержки и помощи, – о постройке новых церквей, а также зданий для причтов, о поддержании и благолепии существующих храмов, снабжению их утварью, богослужебными и иными принадлежностями, – об открытии и содержании народных школ для местного православного населения, об устройстве или найме для них удобных помещений, подыскании и содержании надёжных учителей, хорошо знакомых с русским языком и местным наречием, о снабжении школ книгами и другими школьными принадлежностями, об устройстве при школах приютов для сирот и бедных детей, о введении в школах обучения полезным для местного населения ремёслам, – о подготовке из среды местного населения для местных школ учителей и о предоставлении наиболее способным ученикам возможности получить образование в средних и высших учебных заведениях, – о переводе на местные наречия полезных книг религиозного, в духе православия, содержания, – об издании и распространении этих переводов, об устройстве при школах и церквах библиотек из пригодных для местного православного населения книг, – об устройстве больниц и лечебных пунктов в пределах Урмии. Наконец – братство ставит своею задачею основание в Урмии православного монастыря. Для ознакомления с состоянием и деятельностью миссии, братство имеет в виду распространять в русском обществе подробные и точные сведения о положении сиро-халдеев в их прошлом и настоящем, – а также берет на себя задачу содействовать изданию сочинений, посвящённых описанию Урмии и её обитателей.

Братство состоит под покровительством митрополита С.-Петербургского. Члены братства могут быть: почётными, если они оказали особенно полезное содействие целям братства личной своею деятельностью или пожертвованиями в сумме не менее 300 рублей; пожизненными, если они внесли в пользу братства единовременно не менее 200 рублей; действительными, если они внесли в пользу братства не менее 5 рублей и соревнователями, если внести менее этой суммы. Делами братства заведует совет, находящийся в С.-Петербурге и состоящий из 12 членов, по избранию общего собрания братства.

(XXXII год его существования)

Благовещенский Комитет Православного Миссионерского Общества, ныне вступающий в 33 годину своего существования, в отчётном году составляли: председатель Комитета, его преосвященство, преосвященнейший Никодим, епископ Приамурский и Благовещенский, товарищ председателя Благовещенский 1-й гильдии купец Николай Васильевич Ельцов, члены: директор гимназии действительный статский советник Флорентий Иосифович Васильев, городской голова статский советник Александр Васильевич Коноплев, секретарь консистории Сергей Гаврилович Павловский, Благовещенский 1-й гильдии купец Василий Андреевич Левашев и купец Андрей Михайлович Клосс, казначеем Комитета до 1 июля месяца состоял священник о. Иоанн Каюков, а с 1 июля месяца противо-сектантский миссионер, кандидат богословия Василий Аркадьевич Тронин, делопроизводителем секретарь при епархиальном архиерее Александр Михайлович Брагин. Из состава Комитета в июле истекшего года выбыл секретарь консистории Сергей Гаврилович Павловский за переходом его на службу в Таврическую епархию.

Всех членов Миссионерского Общества по епархии было 112 человек обоего пола.

Членами ревизионной Комиссии в отчётном году состояли благовещенские купцы В.А. Левашев, И.В. Ельцов и А.М. Клосс.

Деятельность Благовещенского Комитета как органа Православного Миссионерского Общества была неуклонно направлена к всестороннему содействию успехам и удовлетворению нужд, так называемой внешней инородческой миссии, поставляющей своею задачею обращение в христианство язычников и утверждение новообращённых из них в истинах православной веры и правилах христианской нравственности, и в настоящем отчётном году, как и в предыдущие, главный предмет забот Комитета составляла существующая в пределах епархии Благовещенская духовная миссия. Посему и деятельность свою в её частных проявлениях Комитет имеет рассматривать в тесной и неразрывной связи с деятельностью самой этой миссии.

Благовещенская духовная миссия имеет в районе своих действий следующих инородцев, обитающих в пределах Благовещенской епархии: гольдов, гиляков, орочон, тунгусов, негидальцев и самагирцев, коих насчитывается несколько тысяч. Обозначить точно определённое количество их не представляется никакой возможности, так как они ведут кочевую жизнь и только не многие из них живут оседло, (хотя и есть на это некоторые разноречивые сведения, а именно: некоторые, как например, наши оо. миссионеры исчисляют их до десяти тысяч, светская же статистика определяет их численность в пять или даже немного менее тысяч. Большая половина этих инородцев уже просвещена св. крещением, другая же ещё и по сию пору блуждает во тьме язычества. Религиозно-нравственное состояние инородцев Благовещенской епархии, по отзывам начальника миссии и миссионеров, представляется в общем в таком виде:

Язычествующие инородцы особенно в лице своих старших членов семейств (стариков и старух) крепко держатся своей веры, считая перемену веры изменой своим отцам и народности; они рассуждают, что у каждого народа должна быть своя вера, что всякая вера угодна Богу, что всякий спасётся, если пребудет верен своей вере, но погибнет на том свете, если изменит прародительской вере. Поэтому они имеют в своих жилищах и лесах маленьких идолов: «Эндурь», «Чняй» и продолжают общественные моления им, с жертвоприношениями. Представляя загробную жизнь, как продолжение земной, в могилы своих усопших кладут необходимые для них при жизни вещи: одежду, табак, ганзу (трубку), стрелы и копья. Каждому умершему делают (особенно гольды) изображение человека (память умерших), почему в каждой юрте подобных изображений содержится и хранится по числу умерших родственников. Впрочем язычествующие Амурские инородцы не отличаются нетерпимостью и фанатизмом к христианской религии, которую они считают хорошей и сознают даже превосходство её пред их языческой, особенно при более близком ознакомлении с учением евангелия и красотой богослужения, и молитв и нередко, видя и слыша общественные христианские моления, как напр., во время крестных ходов, с глубоким вниманием и унынием слушают христианские молитвы и песнопения, а иногда и сами посещают храм Божий.

Что же касается крещёных инородцев Благовещенской епархии, то они, за исключением тунгусов, стремящихся к усвоению христианства на началах православной веры, далеко ещё не оставили прежних своих языческих верований и обрядов и живут двоеверно. Так, они даже в таких селениях, где они живут вместе с русскими и где нет в ближайшем соседстве некрещёных их соплеменников, до сих пор ещё не оставили своих языческих суеверий: многобожия, поклонения «Эндурю» и «Чняю» и т. п. божкам, представления о загробной жизни, похоронных и других обрядов и обычаев, которые у них остались в целости и исполняются неопустительно. Но наряду с этим они исполняют требования и христианского закона и так как этот закон воспринят ими поверхностно, то в религиозных их представлениях вообще получается такая путаница понятий, в которой они бывают не в силах разобраться, что особенно замечается в поселениях смешанных приходов инородцев с русскими, где священники из русских, не зная инородческих языков своего прихода, совершенно почти оставляют их без духовно-нравственного просвещения. Неудивительно поэтому, что среди тех крещёных инородцев встречаются и теперь такие, которые, как свидетельствует начальник Миссии, не носят на себе креста и не умеют ни осенить себя крестным знамением для молитвы, ни принять благословение от священника, а в домах не имеют св. икон, или же содержат их в полном небрежении.

Уже из этих данных об инородцах Благовещенской епархии можно усматривать, что условия миссионерства среди этих инородцев епархии не могут быть признаны благоприятными. Действительно как сам начальник, так и миссионерствующие священники в отчётах своих свидетельствуют, что желательный успех их миссионерской деятельности затрудняет следующее:

а) полное почти незнание миссионерами инородческих языков миссии,

б) разбросанность поселений инородцев,

в) обособленность их жизни,

г) религиозный фанатизм одних и инертность других,

д) недружелюбное отношение русских к инородцам,

е) жизнь последних, часто несогласная с законом Божиим, на что прежде всего указывают инородцы и

ж) наконец пропаганда среди инородцев их шаманов и шаманов-китайцев. При этом недружелюбное отношение русских, жизнь последних мало согласная с законом Божиим и пропаганда шаманов инородцев и шаманов китайцев отмечаются миссионерами, как самые главные препятствия для их миссионерства. Русские, по их сообщениям, думают и говорят об инородцах безразлично – крещены они или нет и при всяком удобном случае смеются над ними и гнушаются входить с ними в близкие сношения. А при таких отношениях русских к инородцам, тем большую силу получает среди последних пропаганда шаманов-инородцев и особенно шаманов-китайцев. И эта пропаганда ещё тем большую силу получает от того, что шаманы, являясь в своём роде врачами среди инородцев, лишённых правильной медицинской помощи, внушают к себе, вследствие сего относительное доверие и уважение, а оказывая инородцам в критическую минуту материальную поддержку за скуп у них же всей их добычи, являются в глазах инородцев даже в некотором отношении благодетелями, почему инородцы и относятся к ним с особенным почётом и охотно внимают их убеждениям против христианской веры вообще и миссионеров в частности.

Средства, какими располагает Благовещенский Миссионерский Комитет для своего миссионерского дела среди инородцев получаются от ежегодных членских взносов, единовременных пожертвований, пожертвований по подписным листам, выдаваемым причтам церквей, сбора посредством кружек и тарелочного сбора в церквах епархии в неделю православия. Но этих, так называемых, местных средств Комитета собирается весьма немного, так, например, в отчётный год таковых поступлений было всего лишь 655 руб. 08 коп. Самые же главные средства, на которых, собственно, зиждется миссионерское дело епархии, – это ежегодное ассигнование Совета Православного Миссионерского Общества, какового обыкновенно отпускается для Благовещенской епархии до 20.000 руб. По-видимому таковая сумма представлялась бы довольно достаточной на нашу сравнительно небольшую по количеству инородцев миссию, но если принять во внимание местные условия жизни на Амуре, дороговизну предметов жизненного потребления, отсутствие способных и готовых с любовью посвятить себя миссионерскому делу лиц, полное в большинстве случаев убожество миссионерских учреждений, то таковая сумма окажется весьма и весьма недостаточной для того, чтобы Комитет мог организовать на неё миссионерское дело в тех размерах, какие требуются его условиями. И только благодаря пособиям и содействию учреждений и лиц, близко стоящих к этому делу этот недостаток более или менее восполнялся. Так, местный Епархиальный Училищный Совет, в ведении коего с 1900 года состоят миссионерские школы оказывает значительное пособие в виде прибавок к скудному жалованью учащих в этих школах получающих от Комитета всего лишь по 120 руб. в год на каждую; такового пособия отпущено было Советом за отчётный год до 3.000 руб.

Деятельность Благовещенской Миссии и в настоящем году, как и в предыдущем, совершалась под неослабным содействием и просвещённейшим руководством преосвященнейшего Никодима. В отчётном году деятельность преосвященнейшего выразилась:

1) в привлечении в миссию достойных кандидатов на должности миссионеров;

2) в увеличении числа катехизаторов из инородцев епархии;

3) в неослабных побуждениях миссионеров к ревностной миссионерской деятельности в своих приходах и наконец,

4) в миссионерских поездках самого владыки в инородческие селения для подъёма миссионерского дела епархии. Дело обращения в христианство и утверждения в истинах святой православной веры и нравственности язычествующих инородцев Благовещенской епархии совершалось в отчётном году, как и в предшествовавших посредством:

а) устной проповеди и совершения богослужений;

б) содержания в инородческих селениях церковных школ;

в) подготовлении учителей для инородческих школ содержанием стипендиатов в Черемховской второклассной школе. При этом

г) новопросвещённым инородцам, крайне нуждающимся в средствах к своему существованию, оказывались Комитетом через начальника Миссии денежные пособия, и

д) нуждающимся в медицинской помощи, оказывалась таковая как чрез начальника Миссии, так и некоторых оо. миссионеров.

В деле устной проповеди и совершении богослужения у инородцев в отчётном году трудились, под ближайшим руководством преосвященнейшего архипастыря, начальник Благовещенской Духовной Миссии иеромонах Палладий, 14 миссионеров-священников, 10 псаломщиков и 4 катехизатора. К сожалению, за неполнотой представленных в Комитет от начальника Миссии подробных сведений касательно порядка и образа действий миссионеров и катехизаторов каждого в отдельности, Комитет в состоянии только представить здесь общий обзор их деятельности и на основании её сделать указания о всех тех затруднениях и недочётах, какие встречались и обыкновенно, встречаются для миссионеров и Комитета в упрочении и более надёжном обеспечении правильной и желательной постановки миссионерского дела в епархии. Каждый, как видно из отчёта начальника Миссии, – миссионер, находящиеся в его ведении инородческие поселения и стойбища, посетил в отчётный год не менее двух раз. При объездах своих миссионеры, некрещёным инородцам проповедовали истины спасения, убеждая их, для избежания вечного осуждения, оставить своё гибельное суеверие и, для наследования вечного блаженства на небе, искать спасения в Христе, просвещённых же крещением миссионеры, при каждом своём посещении обучали молитвам, объясняли заповеди и всеми вообще мерами старались утвердить их в христианском благочестии. Для богослужений в каждом стойбище миссионеры избирали самую поместительную и чистую юрту и там совершали таковое, после которого обходили все юрты крещёных инородцев и окропляли их святой водой. Вовремя св. четыредесятницы, в этой же юрте миссионеры служили вечернее богослужение, а утром на другой день часы и обедницу, за которой приобщали инородцев. Катехизаторы же из самих инородцев являлись для миссионеров деятельными пособниками для проповеди слова Божия. Они или сами вели свои беседы с инородцами самостоятельно, или постоянно присутствовали при таковых, когда оные вёл миссионер и его слова переводили на язык тех инородцев, с кем у миссионера шла речь. Сами же миссионеры, положительно, даже отчасти не знакомы с инородческим наречием, что, конечно, не мало тормозит успехи миссионерского дела епархии. Для успешного дела миссии знание инородческого языка безусловно необходимо. Заговорите с инородцем на его наречии, и он становится к вам более доверчивым, словоохотливым и откровенным, в противном случае он молчит и своё молчание объясняет непониманием русского языка, хотя быть может он его и знает. На незнание миссионерами инородческих языков его преосвященство обратил своё тщательное внимание ещё в прошедшем году. Осведомившись, что миссионеры не знают инородческих языков и совершают богослужения и требы для инородцев на славянском языке, – совершенно для них не понятном, владыка тогда же вменил всем миссионерам в непременную обязанность заняться изучением инородческих языков, для чего и преподал им свои архипастырские в этом отношении указания. А чтобы положить этому делу прочное основание преосвященнейший тогда же задался мыслью организовать при своей кафедре особую переводческую Комиссию, которая бы тщательно проверила собранные его преосвященством переводы богослужения, треб и песнопений на некоторые инородческие языки нашей миссии опытного миссионера священника о. П. Протодиаконова для введения их в употребление, а вместе с тем и начала бы свою самостоятельную деятельность по переводам богослужения на инородческие языки нашей миссии. Но этому благому начинанию его преосвященства не суждено было осуществиться в отчётном году. Миссионер о. Прокопий Протодиаконов, который предполагался быть главным действующим лицом в этой Комиссии, как единственный почти знаток инородческих языков нашей миссии, на которого владыка возлагал в этом деле большие надежды, а равно и брат его военный священник, также долго бывший миссионером и отлично знавший инородческие языки, в октябре сего года волей Божией умерли и теперь осуществление этого предположения его преосвященства в силу необходимости должно будет затянуться на некоторое время впредь до приискания сведущих и опытных переводчиков инородческих языков нашей миссии, которым бы можно было поручить это дело. Пока же его преосвященство в неустанно-ревностной деятельности своей по оживлению и развитию миссионерского дела епархии всячески располагал миссионерствующих священников серьёзнее заниматься изучением инородческих языков миссии, и во время своих поездок по оной подавать им в этом отношении пример. Так почти в каждом инородческом селении в беседах с инородцами владыка знакомился с языком инородцев и тут же на месте, преподавая им советы, вразумления и наставления, вставлял в свою речь инородческие слова, что производило на инородцев весьма отрадное впечатление. Кроме сего, по приезде своём летом отчётного года из обозрения епархии, владыка написал листок: «Святая вера Христова» (повествование для Амурских инородцев), в котором очень кратко и просто изложил сущность христианского вероучения. Это – своего рода исповедание веры, изложенное в повествовательной форме. Означенная брошюра на средства Комитета была отпечатана и направлена начальнику миссии для перевода её катехизаторами и другими сведущими лицами на все инородческие языки миссии, для рассылки оной в руководство миссионерам, в инородческие школы и для распространения между самими инородцами. Сознавая громадную пользу от сей брошюры для успехов миссии при переводе её на инородческие языки миссии, Комитет озабочен распространением оной среди инородцев в возможно большем количестве. Переводы эти в настоящее время получены и в скором времени будут отправлены для цензурирования в восточный институт в Владивостоке.

При содействии священников инородческих приходов епархии в деле просвещения инородцев светом Христова учения и утверждения их в правилах христианской жизни посредством совершения богослужения и бесед в инородческих селениях, Комитету представлялась возможность в отчётном году, как и в предшествовавшие сосредоточить своё внимание и деятельность на воспитании молодого поколения инородцев Благовещенской епархии в христианских верованиях и жизни посредством содержания, поддержания и устройства в их селениях церковных школ. И в этом направлении сделано Комитетом в отчётном году сравнительно очень многое. В этом 1902 году на средства Миссионерского Общества, согласно сметному назначению, Комитет

а) содержал 15 инородческих школ, с пансионами при некоторых из них,

б) содержал два стипендиата в Черемховской второклассной школе и два при Благовещенской духовной семинарии,

в) стремился к увеличению жалованья учащих в миссионерских школах, получающих весьма скудное вознаграждение,

г) вводил пре...

За ноябрь